ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

Впервые собранные,

с дополнениями из неопубликованных рукописей.

Под редакцией, с предисловием, примечаниями и иллюстрациями,

преподобного Александра Б. Гросарта, Сент-Джордж, Блэкберн, Ланкашир.

В трех томах.

Том I.

Политические и этические сочинения.

Лондон: Эдвард Моксон, сын и Ко. 1 Амен Корнер, Патерностер Роу.

1876.

AMS Press, Inc. Нью-Йорк 10003 1967

Изготовлено в Соединенных Штатах Америки

Содержание трех томов

Содержание тома I.

Содержание тома II.

Содержание тома III.

Указатель.

Содержание тома I.

*** Звездочкой [*] отмечены публикации, представленные здесь впервые. Г.

Посвящение Королеве

*Стихотворение, адресованное ее Величеству вместе с подарочным экземпляром сборника стихотворений

Предисловие

I. POLITICAL

*I. Apology
 for the French Revolution, 1793

Приложение к проповеди епископа Уотсона

II. Конвенция Синтры

Приложение Де Квинси

III. Оправдание мнений, высказанных в трактате о «Конвенции Синтры»

(a) Письмо генерал-майору сэру Чарльзу У. Пасли, кавалеру ордена Бани, о его труде «Военная политика и институты Британской империи», 1811 г.

*(b) Письмо, содержащее вышеупомянутое послание неназванному другу

IV.
 Two Addresses to the Freeholders of Westmoreland, 1818

*V. Of the Catholic
 Relief Bill, 1829

II. ЭТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ.

I. Of Legistration for the Poor, the Working Classes and the
 Clergy: Appendix to Poems, 1835

II. Советы молодым:

(a) Письмо редактору «Друга», подписанное «Mathetes»

(b) Ответ на письмо «Mathetes», 1809 г.

III. Об образовании:

(a) On the Education
 of the Young: Letter to a Friend, 1806

(b) Of the People, their Ways
 and Needs: Letter to Archdeacon Wrangham, 1808

(c) Образование: два письма преподобному Хью Джеймсу Роузу, Хоршем, Сассекс

(d) Education of Duty:
 Letter to Rev. Dr. Wordsworth, 1839

*(e) Speech on Laying the
 Foundation-stone of the New School in the Village of Bowness,
 Windermere, 1836

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ

Сноски

КОРОЛЕВЕ.

ГОСУДАРЫНЯ,

Имею честь представить Вашему Величеству доселе не собранные и не опубликованные прозаические сочинения

УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА

— имя, чья простота сама по себе способна украсить любую страницу.

Получив просьбу собрать и отредактировать его прозаические труды от тех, кто владеет его рукописями и является его ближайшими наследниками, я обнаружил среди этих бумаг нечто, подсказавшее мне, что именно Ваше Величество — та особа, которой прославленный автор предпочел бы посвятить эти сочинения, а именно: черновой набросок стихотворения, которое он вписал на форзац подарочного экземпляра полного собрания своих стихотворений, отправленного в Королевскую библиотеку Виндзорского замка. Это весьма нежное, прекрасное и трогательное стихотворение вы найдете на обороте этого посвящения. Оно должно «на все времена» занять свое место рядом с бессмертным поэтическим приношением ныне здравствующего поэта-лауреата Вашему Величеству.

Я осмеливаюсь поблагодарить Ваше Величество за двойное разрешение, данное с такой признательностью — на само это посвящение и на публикацию (впервые) данного стихотворения. Милостивое разрешение, выраженное столь любезно и проницательно, является лишь одним из многих доказательств того, что Ваше Величество осознает: среди непреходящих имен викторианской эпохи имя Вордсворта как поэта и мыслителя стоит выше всех.

С благодарностью и преданностью, АЛЕКСАНДР Б. ГРОСАРТ.

Deign,
 Sovereign Mistress! to accept a lay,

 No
 Laureate offering of elaborate art;

 But salutation
 taking its glad way

 From deep recesses of a
 loyal heart.

Queen, Wife, and Mother! may All-judging Heaven

 Shower with a bounteous hand on Thee and Thine

Felicity that only can be given

 On
 earth to goodness blest by grace divine.

Lady! devoutly honoured and beloved

 Through
 every realm confided to thy sway;

 Mayst Thou pursue
 thy course by God approved,

 And He will
 teach thy people to obey.

As Thou art wont, thy sovereignty adorn

 With woman's gentleness, yet firm and staid;

So shall that earthly crown thy brows have worn

 Be changed for one whose glory cannot fade.

And now, by duty urged, I lay this Book

 Before thy Majesty, in humble trust

 That on
 its simplest pages Thou wilt look

 With a
 benign indulgence more than just.

Nor wilt Thou blame an aged Poet's prayer,

 That issuing hence may steal into thy mind

 Some
 solace under weight of royal care,

 Or grief—the
 inheritance of humankind.

For know we not that from celestial spheres,

 When Time was young, an inspiration came

 (Oh,
 were it mine!) to hallow saddest tears,

 And
 help life onward in its noblest aim?

У. В.

9 января 1846 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

В ответ на просьбу, выраженную самым лестным образом ближайшими наследниками ВОРДСВОРТА, редактор подготовил это собрание его прозаических сочинений. Тот факт, что это делается впервые, кажется несколько примечательным, особенно если учесть, какое постоянное значение прославленный автор придавал своей прозе, и что он неоднократно выражал желание и ожидание, что она будет собрана и опубликована таким образом; например, в «Мемуарах», говоря о своих прозаических сочинениях, он заметил, что, если бы не непоследовательность КОЛЬРИДЖА, он, вероятно, оставил бы после себя гораздо больше в этом роде. Когда КОЛЬРИДЖ собирался публиковать своего «Друга», он (ВОРДСВОРТ) предложил свои статьи. КОЛЬРИДЖ выразил удовлетворение этим предложением, но сказал: «Я должен привести в систему свои принципы для этой работы, и когда это будет сделано, я буду рад твоей помощи». Но это «приведение принципов в систему» так и не состоялось. ВОРДСВОРТ добавил: «Я думаю, мой племянник, доктор Вордсворт, после моей смерти соберет и опубликует все, что я написал в прозе...». «По другому случаю, полагаю, он выразил желание, чтобы его прозаические сочинения были отредактированы его зятем, мистером Квиллинаном» [1]. Аналогично он писал профессору РИДУ в 1840 году: «Я очень доволен тем, что вы говорите в своем письме от 18 мая прошлого года о трактате о «Конвенции Синтры», и я с некоторым интересом думаю о том, что он будет переиздан в будущем вместе с другими моими сочинениями [в прозе]. Но уважение, которое я, наравне со всей остальной разумной частью мира, питаю к ГЕРЦОГУ ВЕЛЛИНГТОНУ, не позволит мне переиздать этот памфлет при его жизни. У меня не было возможности прочитать тома его депеш, о которых я слышал так много лестных отзывов; но я убежден, что ничто из того, что в них содержится, не могло бы изменить мое мнение о пагубной направленности этой или любой другой Конвенции, проводимой на таких принципах. Повторяю, мне было приятно, что вы отозвались об этой работе именно так, и особенно то, что вы рассмотрели ее в связи с моими стихотворениями, в некотором роде так же, как вы это сделали в отношении моей небольшой книги об Озерах» [2].

Вероятно, объем прозы ВОРДСВОРТА станет сюрпризом — безусловно, приятным — даже для его почитателей и исследователей. Его собственное использование слова «трактат» для описания солидного тома в восьмую долю листа, и называние своего «Путеводителя» «небольшим томом», в то время как он довольно значителен, наряду с тем, что некоторые из его самых содержательных и весомых произведений были спрятаны в местных и эфемерных публикациях, а также в предисловиях и приложениях к стихотворениям, во многом объясняют царящую неосведомленность даже об объеме, не говоря уже о важности его прозы, и то легкое довольство, с которым ей так долго позволяли оставаться (сравнительно) вне поля зрения. То, что взаимосвязь стихотворений с прозой и прозы со стихотворениями — о чем он сам писал выше — делает сбор и публикацию прозы долгом для всех, кто считает УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА одним из величайших умов века — столь же несомненно славой георгианской и викторианской эпох, как ШЕКСПИР и РЭЛИ были славой елизаветинской и якобинской, — сегодня не подлежит сомнению.

Нынешний редактор может лишь выразить удовлетворение тем, что был призван выполнить задачу, которая в силу различных обстоятельств была слишком долго отложена; но именно отложена, поскольку члены семьи поэта всегда считали это священным обязательством, возложенным на них, с дополнительным подтверждением того, что старый и уважаемый друг ВОРДСВОРТА, ГЕНРИ КРАББ РОБИНСОН, эсквайр, выразил в своем последнем завещании (1868 г.) пожелание, чтобы прозаические сочинения его друга были однажды собраны; и это пожелание само по себе, исходящее от столь проницательного и великодушного человека — даже если бы не было других оснований для этого — семья ВОРДСВОРТА не могла не счесть обязательным. Он радуется, что эта задержка — в остальном достойная сожаления — позволила редактору представить гораздо более полное и завершенное собрание, чем это, возможно, было бы возможно ранее. Теперь он кратко рассмотрит последовательные части этих томов:

ТОМ I.

I. ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ.

 (a) Apology for the French Revolution, 1793.

Это взято из собственной рукописи автора и публикуется впервые. Каждый читатель «Отшельника», «Прогулки» и «Строк о Французской революции, как она виделась энтузиастам в ее начале» — чтобы упомянуть только их — знает, что ВОРДСВОРТ, наряду с САУТИ и более великим КОЛЬРИДЖЕМ, сочувствовал восстанию Франции против своих тиранов. Но только теперь, благодаря публикации этой рукописи, бережно им сохраненной, но никогда не представленной миру, мы получаем возможность полностью раскрыть его юношеские убеждения и чувства. Заголовок на форзаце — «Апология» и т. д. (наше название) — написанный рукой самого автора, гласит:

 A
 LETTER
 TO THE
 BISHOP OF LANDAFF
 ON THE EXTRAORDINARY
 AVOWAL OF HIS
 POLITICAL PRINCIPLES,
 CONTAINED IN THE

 APPENDIX TO HIS LATE SERMON:
 BY A
 REPUBLICAN.

Он нигде не датирован, но, поскольку проповедь епископа УОТСОНА с приложением появилась в начале 1793 года, к этому году, безусловно, относится написание «Письма». Титульный лист проповеди и приложения может быть приведен здесь:

 A
 SERMON
 PREACHED BEFORE THE
 STEWARDS
 OF THE

 WESTMINSTER DISPENSARY,
 AT THEIR
 ANNIVERSARY MEETING,

 CHARLOTTE STREET CHAPEL, APRIL 1785.
 WITH AN APPENDIX, BY R. WATSON,
 D.D.
 LORD BISHOP OF LANDAFF.
 LONDON:
 PRINTED FOR T. CADELL
 IN THE STRAND; AND T. EVANS
 IN PATERNOSTER ROW.
 1793 [8vo].

В том же году было опубликовано «второе издание», а также отдельно приложение, следующим образом:

 STRICTURES
 ON THE
 FRENCH REVOLUTION
 AND THE
 BRITISH
 CONSTITUTION,
 AS WRITTEN IN 1793
 IN AN
 APPENDIX TO A SERMON

 PREACHED BEFORE THE
 STEWARDS OF THE WESTMINSTER DISPENSARY,
 AT
 THEIR
 ANNIVERSARY MEETING,
 CHARLOTTE STREET CHAPEL, APRIL 1785,

 BY R. WATSON, D.D.
 LORD BISHOP OF LANDAFF.
 Reprinted at
 Loughborough,
 (With his Lordship's permission) by Adams, Jun.

 and
 Recommended by the Loughborough Association
 For the Support
 of the Constitution to
 The Serious Attention of the Public.

 Price Twopence, being one third of the original price,
 1793 [small
 8vo],

Проповедь представляет собой довольно заурядную диссертацию на тему «Мудрость и благость Божья в создании как богатых, так и бедных» по Притчам 22:2: «Богатый и бедный встречаются друг с другом: того и другого создал Господь». Она не могла не вызвать крайнего раздражения у такого человека, как молодой ВОРДСВОРТ — которому тогда было двадцать три года, — который страстно чувствовал как вместе с бедными своей родной страны, так и за них, причем благодаря близости знания, общения и сочувствия, что резко контрастировало с безмятежным оптимизмом проповедника, — что было тем более вопиющим, что сам епископ Уотсон вышел из самых низших слоев общества. Но именно на приложение это «Письмо» обрушивает всю свою силу, и, если не считать БЕРКА на противоположной стороне, в английском языке не найти ничего более мощного, более эффективно аргументированного или проникнутого более благородным патриотизмом. Если в нем и нет той зажигательной красноречивости, что свойственна Демосфену, и того аксиоматического изложения принципов, что присуще Бэкону, как в «Конвенции», каждое предложение и эпитет пульсируют — как сама кровь — мужественным презрением к ложному, низкому, продажному, к тем, кто лишь по титулу считается выдающимся. Нельзя предположить, что даже в старости УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ отрекся бы хоть от слога этой «Апологии». Технически он, возможно, и не придерживался имени «республиканец», но до конца его сердце было с угнетенными, страждущими, бедными, безмолвными. Мистер Г. КРАББ РОБИНСОН рассказывает нам в своем Дневнике (т. II, стр. 290, 3-е изд.): «Я помню, как однажды слышал, как мистер ВОРДСВОРТ сказал, полушутя, полусерьезно: «Я не питаю никакого уважения к вигам, но во мне много от чартиста»; и его друг добавляет: «Конечно, так оно и есть. Его ранние поэмы полны той глубокой любви к народу как таковому, которая становится чартизмом, когда предпринимается формальная попытка сделать их интересы особой целью законодательства, как имеющие более глубокое значение, чем позитивные права, до сих пор предоставляемые привилегированным сословиям». В другом месте тот же автор дневника говорит о том, что «мозги благороднейших юношей Англии» были «повреждены» (т. I, стр. 31, 32), включая ВОРДСВОРТА. У него не было такого «повреждения» мозга. Он был рассудителен, здравомыслен, находясь при этом в состоянии накала негодования. Чтобы измерить качество различия, интеллектуально и морально, между ВОРДСВОРТОМ и другим примечательным человеком, вступившим в полемику с епископом УОТСОНОМ, достаточно сравнить данное «Письмо» с «Ответом на некоторые части обращения епископа Ландаффского к народу Великобритании» (1798) ГИЛБЕРТА УЭЙКФИЛДА.

Рукопись полностью написана рукой ее автора и выполнена с нехарактерным усердием; ибо позже письмо было для него болезненным и утомительным, и даже его письма по большей части неразборчивы. Один лист отсутствует, но, вероятно, он содержал лишь дополнительное предложение или два, так как разбор приложения завершен. После нашего окончания следуют слова: «Помимо имен, которые я».

Чтобы читатель мог увидеть, насколько исчерпывающим является ответ ВОРДСВОРТА епископу УОТСОНУ, «Приложение» перепечатано полностью. Будучи сравнительно кратким, было сочтено целесообразным не заставлять студента заниматься тщетным поиском давно забытой проповеди. О биографической ценности этого «Письма» и неизбежности его включения в собрание прозаических сочинений нет нужды говорить ни слова. Оно упомянуто — и не более того — в «Мемуарах» (гл. IX, т. I, стр. 78-80). В его письмах (т. III) можно найти случайные упоминания и оправдания принципов, отстаиваемых в «Апологии».

(b) Concerning the Relations of Great Britain, Spain, and Portugal, to
 each other and the common Enemy, at this Crisis; and specifically as
 affected by the Convention of Cintra: the whole brought to the test of
 those Principles, by which alone the Independence and Freedom of Nations
 can be Preserved or Recovered. 1809.

Как указано в «Объявлении», две части этого трактата (скорее, чем «памфлета»), «простирающиеся до стр. 25» завершенного тома, были первоначально напечатаны в декабре и январе (1808-9 гг.) в газете «Курьер». В таком виде он привлек внимание не кого иного, как сэра УОЛЬТЕРА СКОТТА, который писал о нем так: «Я прочитал размышления ВОРДСВОРТА [3] в «Курьере» и во многом согласен с ним. Увы! нам не хватает всего, кроме мужества и добродетели в этой отчаянной борьбе. Мастерство, знание человечества, невыразимое, не знающее колебаний злодейство, сочетание движения и сочетание средств — все это на стороне нашего противника. Мы можем сражаться только как мастифы — смело, слепо и верно. Я почти доведен до состояния ковенантеров, когда они говорили Всевышнему в своих молитвах, что Он больше не будет их Богом; и я действительно верю, что еще несколько правительственных вестников заставят меня стать турком или неверным» [4].

Каковы были собственные чувства и побуждения ВОРДСВОРТА при написании «Конвенции Синтры», раскрываются с необычайной тонкой страстью в его «Письмах и беседах» (т. III, стр. 256-261 и др.), куда читателю будет полезно обратиться, поскольку он возвращается и возвращается в них к своей позиции в этой весьма замечательной и бессмертной книге. Длинные письма к (впоследствии) сэру ЧАРЛЬЗУ У. ПАСЛИ и другому — никогда ранее не печатавшиеся — которые следуют за самой «Конвенцией Синтры», представляют особый интерес. Приложение примечаний, «часть работы, которую ВОРДСВОРТ считал выполненной мастерски, было составлено Де Квинси, который вычитал корректуру всего произведения» («Мемуары», I, 384). О «Конвенции Синтры» (нынешний) епископ Линкольнский (ВОРДСВОРТ) красноречиво пишет следующее: «Значительная часть жизни ВОРДСВОРТА прошла в сравнительном уединении, и большая часть его поэзии касается естественных и тихих предметов. Но было бы большой ошибкой полагать, что он не был внимательным наблюдателем общественных событий. Он был пламенным любителем своей страны и человечества. Он следил за ходом гражданских дел в Англии бдительным оком и подвергал действия общественных деятелей проверке великими и непреходящими принципами справедливости и истины. Он расширил круг своего зрения до событий в иностранных частях, особенно на континенте Европы. Немногие люди, даже будучи вовлеченными в великую борьбу того периода, чувствовали глубже, чем ВОРДСВОРТ в своем мирном уединении, за бедствия европейских народов, страдающих в то время от немощности своих правительств и от иссушающего гнета процветающего деспотизма. Его сердце горело внутри него, когда он смотрел на борьбу, и страстные слова исходили от него как в поэзии, так и в прозе. Созерцательное спокойствие его положения, а также глубина и интенсивность его чувств соединились, чтобы придать достоинство и ясность, силу и блеск, а следовательно, и непреходящую ценность его сочинениям о мерах внутренней и внешней политики — качества, которые редко присущи современным политическим излияниям, созданным теми, кто вовлечен в жар и шум битвы. Это замечание особенно применимо к его трактату о Конвенции Синтры... Какое бы различие мнений ни преобладало относительно уместности великих принципов, изложенных в нем, к обсуждаемым вопросам, может существовать только одно суждение относительно важности этих принципов и энергичного и пылкого красноречия, с которым они насаждаются. Если бы ВОРДСВОРТ никогда не написал ни одного стиха, одного этого эссе было бы достаточно, чтобы поставить его в высший ранг английских поэтов... Достаточно было процитировать, чтобы показать, что эссе о Конвенции Синтры не было эфемерным произведением, предназначенным исчезнуть вместе со случаем, который дал ему жизнь. Если бы это было так, труд, затраченный на него, был почти напрасным. Автор сочинил работу при исполнении того, что он считал священным долгом, и для постоянной пользы общества, а не с целью каких-либо немедленных результатов» [5]. Епископ добавляет далее следующие детали: «Он предвидел и предсказал, что его слова будут для общественного слуха тем, чем полночные бури являются для спящих людей:

"I dropp'd my pen, and listen'd to the wind,

That sang of trees uptorn and vessels tost—

A midnight harmony, and wholly lost

 To the
 general sense of men, by chains confined

 Of business,
 care, or pleasure, or resign'd

 To timely sleep.
 Thought I, the impassion'd strain,

 Which without aid
 of numbers I sustain,

 Like acceptation from the world
 will find.

 Yet some with apprehensive ear shall drink

A dirge devoutly breath'd o'er sorrows past;

 And
 to the attendant promise will give heed—

 The
 prophecy—like that of this wild blast,

 Which,
 while it makes the heart with, sadness shrink,

 Tells
 also of bright calms that shall succeed."[6]

Правда, у него было несколько читателей при первом появлении; и записано свидетелем, что Каннинг сказал об этом памфлете, что он считает его самым красноречивым произведением со времен Берка [7]; но из-за некоторых неудачных задержек в печати он не был опубликован до тех пор, пока интерес к обсуждаемому вопросу почти не угас. Несомненно то, что издание, состоящее всего из пятисот экземпляров, не было распродано; что многие экземпляры были реализованы издателями как макулатура и отправились к сундучникам; и теперь в этой стране едва ли найдется том, который было бы так трудно встретить, как трактат о Конвенции Синтры; и если бы он был переиздан сейчас, он предстал бы перед публикой почти с нетронутой свежестью новой работы» [8]. В согласии с заключительным утверждением, на распродаже библиотеки сэра Джеймса Макинтоша экземпляр был продан (как сообщалось) за десять гиней. Как ни странно, ни одного экземпляра не сохранилось у самого автора. Сопутствующий сонет к вышесказанному, «сочиненный, когда автор был занят написанием трактата, вызванного Конвенцией Синтры, 1808 г.», также должен найти здесь место:

'Not 'mid the world's vain objects that enslave

 The
 free-born soul—that world whose vaunted skill

 In
 selfish interest perverts the will,

 Whose factions
 lead astray the wise and brave—

 Not there; but
 in dark wood and rocky cave,

 And hollow vale which
 foaming torrents fill

 With omnipresent murmur as they
 rave

 Down their steep beds, that never shall be still,

Here, mighty Nature, in this school sublime

 I
 weigh the hopes and fears of suffering Spain;

 For her
 consult the auguries of time,

 And through the human
 heart explore my way,

 And look and listen—gathering
 where I may

 Triumph, and thoughts no bondage can
 restrain.'[9]

(c) Letter to Major-General Sir Charles W. Pasley, K.C.B., on his
 'Military Policy and Institutions of the British Empire,' with another—now
 first printed—transmitting it.

Первое взято из «Мемуаров» (т. I, стр. 405-20). Пересылая его (нынешнему) епископу Линкольнскому, сэр ЧАРЛЬЗ так писал о нем: «Письмо о моей «Военной политике» особенно интересно... Хотя ВОРДСВОРТ соглашался, что мы должны выступить со всей нашей военной силой в качестве главных участников войны, он возражал против любого увеличения нашей собственной мощи и ресурсов путем континентальных завоеваний, в чем я теперь считаю его совершенно правым. Я, однако, никоим образом не поколеблен в мнении, высказанном тогда, что мир с Наполеоном приведет к потере нашего военно-морского превосходства и нашей национальной независимости... и я полностью верю, что кампании герцога Веллингтона на Испанском полуострове спасли нацию, хотя не меньшая заслуга принадлежит министерству того дня за то, что оно не отчаивалось в конечном успехе, но поддерживало его во всех трудностях, несмотря на временные неудачи, и в оппозиции к мощной партии и влиятельным писателям». Письмо, передающее другое, было обнаружено только недавно при повторном изучении рукописей Вордсворта. Оба письма имеют шекспировско-патриотический оттенок относительно «Этой Англии». Вдохновляет читать в ретроспективе фактов столь высокомудрое письмо, как в этих посланиях.

(d) Two Addresses to the Freeholders of Westmoreland, 1818.

«Мистер БРОМ» из этих «Двух обращений» был, как знает весь мир, (впоследствии) знаменитый и многогранный ГЕНРИ, лорд БРОМ и ВО. В своей автобиографии он очень добродушно упоминает о своих трех поражениях при оспаривании представительства Уэстморленда; но нет никакого упоминания о ВОРДСВОРТЕ. В отношении своей последней попытки он сообщает нам: «Парламент был распущен в 1826 году, когда я в третий раз баллотировался от Уэстморленда; и после упорной борьбы снова потерпел поражение. У меня нет желания вдаваться в местную политику этого графства, но я не могу удержаться от цитирования отрывка из письма моего уважаемого друга епископа БАТЕРСТА мистеру ГОВАРДУ из Корби, благодаря любезности которого я могу его привести: «Мистер БРОМ благородно боролся за гражданскую и религиозную свободу; и полностью заслуживает знаменитой похвалы, возданной Луканом Катону —

'Victrix causa Diis placuit, sed victa Catoni.'

Как чувствуют другие, я не знаю, но что касается меня самого, я бы гораздо лучше предпочел быть в его ситуации, чем в ситуации двух победоносных противников; несмотря на холодную обескураживающую максиму Эпиктета, которая рассчитана на то, чтобы сдерживать каждое добродетельное усилие —

[=Вы можете быть непобедимы, если никогда не выходите на арену, когда не уверены в победе: Энхиридион, cxxv.]. Он не пострадает, надеюсь, от своих усилий, экстраординарных во всех отношениях. Я чрезвычайно уважаю его прекрасные способности и цель, которой он их применяет» (Норидж, 10 июля 1826 г.). Поскольку Катон был обязан панегириком Лукана твердости, которую он проявил, придерживаясь проигрышного дела, и своей стойкости к принципам, которые он принял, так я считал применение епископом этих строк ко мне в высшей степени лестным» («Жизнь и времена», т. II, стр. 437-8). Казалось, только справедливо по отношению к объекту инвектив и оппозиции ВОРДСВОРТА привести его взгляд на борьбу и другой, достойный всякого уважения. Если автора не дезинформировали, ВОРДСВОРТ и БРОМ узнали и достойно оценили друг друга, когда обострения и крики провинциальной политики давно прошли, и когда, кроме «старой седой головы» ВЕЛЛИНГТОНА, никто не получал большего почтения от нации, чем голова ГЕНРИ БРОМА. В только что вышедших «Мемуарах правления Георга IV и Вильгельма IV» ГРЕВИЛЛЯ БРОМ и ВОРДСВОРТ сведены вместе очень приятно. (См. эти работы, т. III, стр. 504.)

Личные отношения автора с Лоутерами полубессознательно окрашивали его мнения, усиливали его партийность и прославляли обыденность. Но при всех скидках эти «Два обращения» дают много материала для правильной и высокой оценки ВОРДСВОРТА как человека и мыслителя. Как всегда, он спускается к корням вещей и почти облагораживает даже свои предрассудки, тревоги и чрезмерную осторожность. В этих «Двух обращениях» тот же лаконичный, сжатый, едкий стиль, что и в его общей прозе. Библиографически «Два обращения» даже более редки и дороги, чем «Конвенция Синтры».

(e) Of the Catholic Relief Bill, 1829.

К великим именам ЭДМУНДА СПЕНСЕРА и сэра ДЖОНА ДЭВИСА, как англичан, которые имели дело с проблемой управления Ирландией и находили ее, как и более поздние государственные деятели, бесконечными путями «трудностью Англии», теперь нужно добавить одно не менее великое — УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА. Если в этот более поздний день — ибо даже 1829 год кажется теперь далеким — большая часть настоящего письма епископу Лондонскому (БЛОМФИЛДУ) в основном исторически примечательна, как раскрывающая, как «католическая эмансипация» выглядела для одного из передовых умов своего века, существуют, тем не менее, выражения личного мнения — например, против Афанасьевского символа веры в его «проклинающих» пунктах, и изложения папства, рассматриваемого политически и церковно в его господстве над Ирландией, которые имеют послание для сегодняшнего дня, странно согласующееся с посланием великолепной филиппики «О декретах Ватикана», которая гремит по всей Европе, пока пишутся эти слова. Как произведение энергичного, мужественного и порой красноречивого английского языка, это письмо может занять свое место — ни на дюйм ниже — рядом с «Видом на состояние Ирландии» и «Открытием истинных причин, почему Ирландия никогда не была полностью покорена или приведена к повиновению Короне Англии до начала счастливого правления Его Величества»; в то время как конфликт с ультрамонтанством в Германии и других местах и трактат мистера Гладстона придают новое значение его прогнозам и предзнаменованиям.

Рукопись, в отличие от большинства его, в значительной степени написана почерком самого ВОРДСВОРТА — более ранняя часть (как полагают) частично мисс ВОРДСВОРТ и частично миссис ВОРДСВОРТ. В «Мемуарах» это письмо цитируется широко (т. II, стр. 136-140). Теперь оно приведено полностью из самой рукописи, не без значительного преимущества. Неясно, было ли это письмо действительно отправлено епископу Лондонскому. В «Жизни» епископа Бломфилда нет упоминания о нем; и, следовательно, вероятно, оно никогда не было ему отправлено. В его письмах есть много ссылок на текущие темы (ср. т. III, стр. 258-9, 263-4 и др.).

II. ЭТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ.

 I. Of Legislation for the Poor, the Working Classes, and the Clergy:

 Appendix to Poems, 1835.

Это сформировало одно из самых обдуманных и мощных приложений ВОРДСВОРТА к его стихотворениям (1835 г.) и с тех пор считается имеющим непреходящую ценность. Оно обладает всеми характеристиками автора: глубоким мышлением, образной иллюстрацией, интенсивным убеждением и реальностью. Опять же, принимаете ли вы или не соглашаетесь, этот государственный документ (так сказать) является особенно вордсвортовским.

Кажется, только справедливо по отношению к ВОРДСВОРТУ помнить, что здесь и в других местах он указал путь к КООПЕРАЦИИ как средству от дефектов и конфликтов в отношениях между нашими капиталистами и их рабочими, или капиталом и трудом (см. второй раздел Послесловия и помните его дату — 1835 г.).

II. Советы молодым.

 (a) Letter to the Editor of 'The Friend,' signed Mathetes.
 (b)
 Answer to the Letter of Mathetes, 1809.

«Mathetes» оказался профессором ДЖОНОМ УИЛСОНОМ, «выдающимся в различных областях поэзии, философии и критики» («Мемуары», I, 423), и здесь, вероятно, было начало долгой дружбы между ним и ВОРДСВОРТОМ. Как студент УИЛСОНА, редактор живо помнит, как «старый красноречивый человек» зажигал энтузиазмом весь класс, когда он вплетал в свои необычайные лекции цитаты из «Прогулки», «Сонетов» и «Стихотворений воображения». Среди писем (т. III, стр. 263) есть интересное, относящееся к «Советам молодым»; и другое профессору УИЛСОНУ (т. II, стр. 208-14).

III. ОБ ОБРАЗОВАНИИ.

 (a) On the Education of the Young: Letter to a Friend, 1806.
 (b)
 Of the People, their Ways and Needs: Letter to Archdeacon
 Wrangham,
 1808.
 (c) Education: Two Letters to the Rev. H.J. Rose, 1828.

 (d) Education of Duty: Letter to Rev. Dr. Wordsworth, 1830.
 (e)
 Speech on laying the Foundation-stone of the New School in the Village of
 Bowness, Windermere, 1836.

В этих письмах и речи содержатся самые ранние, самые поздние и самые окончательные мнения и чувства ВОРДСВОРТА об образовании. Соглашайтесь или расходитесь во мнениях, исследователь ВОРДСВОРТА имеет в этих дискуссиях — ибо отчасти они имеют основательность и тщательность таковых — то, что составляло суть его убеждений. Их биографическую важность — интеллектуально и духовно — трудно переоценить. (a), (b), (c), (d) взяты из «Мемуаров»; (e) взято из местной газеты (Кендал), будучи впервые полностью перепечатанным.

ТОМ II.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ СОЧИНЕНИЯ.

I. О литературной биографии и памятниках.

 (a) A Letter to a Friend of Robert Burns, 1816.
 (b)
 Letter to a Friend on Monuments to Literary Men, 1819.
 (c)
 Letter to John Peace, Esq., of Bristol, 1844.

Они естественно группируются вместе. О первом (a), возможно, едва ли стоит, а возможно, и стоит напомнить, что УИЛЬЯМ ХЭЗЛИТТ в своих «Лекциях об английских поэтах» атаковал ВОРДСВОРТА по поводу этого письма с характерной наглостью, некритической поверхностностью и поспешностью. Под датой 24 февраля 1818 г. мистер Г. КРАББ РОБИНСОН так ссылается на это: «Слышал часть лекции ХЭЗЛИТТА в Суррейском институте. Он был так презрителен по отношению к ВОРДСВОРТУ, говоря о его письме о Бернсе, что я потерял самообладание. Он приписал ВОРДСВОРТУ желание представить себя как превосходящего человека» (т. I, стр. 311, 3-е изд.). Лекция включена в опубликованные лекции ХЭЗЛИТТА во всем своем невежестве и упрямстве; но было бы жаль терять самообладание из-за такого мусора. Его глаза были очками, а не «видящими глазами», и желтушно-желтыми. (b) и (c) являются продолжениями (a) и как таковые сопровождают его.

II. ОБ ЭПИТАФИЯХ.

 (a) From 'The Friend.' (b and c) From the Author's
 MSS., for the first time.

О (a) ЧАРЛЬЗ ЛЭМ писал: «Ваше эссе об эпитафиях — единственная разумная вещь, которая была написана на эту тему, и она доходит до сути» («Последние мемуары» Талфорда, т. I, стр. 180). Две дополнительные статьи — лишь кратко процитированные в «Мемуарах» (гл. XXX, т. I) — также предназначались для «Друга», если бы КОЛЬРИДЖ преуспел в своем объявленном расположении принципов. Эти дополнительные статьи во всех отношениях равны первой, с вордсвортовскими штрихами и поворотами в его самой искусной манере. Они верно переданы из рукописей.

III. ЭССЕ, ПИСЬМА И ПРИМЕЧАНИЯ, ПОЯСНЯЮЩИЕ И ПОДТВЕРЖДАЮЩИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ, 1798-1835.

 (a) Of the Principles of Poetry and the 'Lyrical Ballads'
 (1798-1802.)
 (b) Of Poetic Diction.
 (c) Poetry as
 a Study (1815).
 (d) Of Poetry as Observation and Description,
 and Dedication of 1815.
 (e) Of 'The Excursion:' Preface.

 (f) Letters to Sir George and Lady Beaumont and others on the Poems
 and related Subjects.
 (g) Letter to Charles Fox with the
 'Lyrical Ballads,' and his Answer, &c.
 (h) Letter on the
 Principles of Poetry and his own Poems to (afterwards) Professor John
 Wilson.

(a) - (e) образуют приложения к ранним и поздним изданиям стихотворений и создали эпоху в литературной критике. КОЛЬРИДЖ приложил все свои силы к критическому анализу их, забыв, что он сам побудил, если не сказать заставил, своего друга написать эти предисловия, как указывает ВОРДСВОРТ. Это не означает, что КОЛЬРИДЖ был тем самым лишен возможности критиковать определения и утверждения, которым он возражал.

IV. ОПИСАТЕЛЬНЫЕ СОЧИНЕНИЯ.

 (a) A Guide through the District of the Lakes, 1835.
 (b)
 Kendal and Windermere Railway: two Letters, &c.

Они во многом объясняют сами себя; но о первом может быть библиографически интересно заявить, что оно первоначально сформировало текст и Введение к «Избранным видам Камберленда, Уэстморленда и Ланкашира» преподобного ДЖОЗЕФА УИЛКИНСОНА, ректора Ист-Вротема, Норфолк, 1810 г. (фолио). Оно было перепечатано в томе сонетов о реке Даддон. Пятое издание (1835 г.) было выбрано как окончательный текст самого автора. В примечаниях и иллюстрациях на месте указывается и цитируется странно упущенный ранний отчет об Озерном крае. «Два письма» не нуждаются в оправдании в этот поздний день. Раскин красноречиво повторяет их аргументы и чувства, пока эти страницы проходят через печать. Помимо более глубоких причин, пусть хулитель осознает для себя разницу между общим одобрением железных дорог и железной дорогой, проложенной через «старое кладбище», где покоится могила его матери, или сад его юности. Это было чисто корыстное дело со стороны промоутеров. Их заявления о заботе о бедных и интересе к низшим классам, добирающимся до Озер, имели в себе элемент Иуды, ничего более высокого или чистого.

ТОМ III.

КРИТИЧЕСКИЕ И ЭТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ.

I. Примечания и иллюстрации к стихотворениям, включающие:

 (a) The Notes originally added to the first and successive
 editions.
 (b) The whole of the I.F. MSS.

Этот раздел прозы стоил редактору больше труда и размышлений, чем любой другой, из-за разрозненной и доселе неклассифицированной полупубликации этих примечаний. Те, что названы «оригинальными», взяты из первых и последующих изданий стихотворений, будучи найденными в одних и отсутствующими в других собраниях. Была предпринята попытка включить все, даже самое краткое; ибо, судя по себе, редактор верит, что для благоговейного и вдумчивого исследователя ВОРДСВОРТА даже самая незначительная вещь представляет интерес; например, обращаешься к самой заурядной книге по топографии или современной поэзии, хоть как-то замеченной им, просто потому, что это ВОРДСВОРТ, который заметил ее, в то время как старая баллада, легенда, кусочек сельского обычая принимают свет славы со страницы, на которой они найдены. Следовательно, как алмазная пыль или опилки золота, опубликованные примечания собраны здесь. Добавлены, и значительно превосходящие по количеству и качеству, привилегия редактора — напечатать полностью и в целостности рукописи I.F., записанные под диктовку ВОРДСВОРТА мисс ФЕНВИК. Они до сих пор давались с дразнящей и почти провоцирующей фрагментарностью в «Мемуарах» и в столетнем издании стихотворений — снова изъяты в недавнем издании Россетти. В этих примечаниях — многие из которых в обоих смыслах являются сложными и полными — есть некоторые из самых глубоких и изящно сформулированных вещей от ВОРДСВОРТА. Рукописи I.F. восхитительно болтливы и неформальны, и спустя века будут цениться и изучаться в связи со стихотворениями мириадами миллионов англоговорящих рас.

Мисс ФЕНВИК, которой мир обязан этими рукописями, увековечена в двух сонетах ВОРДСВОРТА, которые, безусловно, давно должны были быть включены в поэтические сочинения; и они могут уместно появиться здесь (из «Мемуаров»):

'On a Portrait of I.F., painted by Margaret Gillies.

We gaze—nor grieve to think that we must die,

But that the precious love this friend hath sown

 Within
 our hearts, the love whose flower hath blown

 Bright as
 if heaven were ever in its eye,

 Will pass so soon from
 human memory;

 And not by strangers to our blood alone,

But by our best descendants be unknown,

 Unthought
 of—this may surely claim a sigh.

 Yet, blessed
 Art, we yield not to dejection;

 Thou against Time so
 feelingly dost strive:

 Where'er, preserved in this
 most true reflection,

 An image of her soul is kept
 alive,

 Some lingering fragrance of the pure affection,

Whose flower with us will vanish, must survive.

WILLIAM WORDSWORTH.

Rydal Mount, New Year's Day, 1840.'

'To I.F.

The star which comes at close of day to shine

 More
 heavenly bright than when it leads the morn

 Is
 Friendship's emblem, whether the forlorn

 She visiteth,
 or shedding light benign

 Through shades that solemnise
 Life's calm decline,

 Doth make the happy happier. This
 have we

 Learnt, Isabel, from thy society,

Which now we too unwillingly resign

 Though for
 brief absence. But farewell! the page

 Glimmers before
 my sight through thankful tears,

 Such as start forth,
 not seldom, to approve

 Our truth, when we, old yet
 unchill'd by age,

 Call thee, though known but for a
 few fleet years,

 The heart-affianced sister of our
 love!

WILLIAM WORDSWORTH.

Rydal Mount, Feb. 1840.'

В дополнение к этим сонетам прекрасная память о мисс ФЕНВИК была вновь освещена в «Мемуарах и письмах Сары Кольридж» (2 тома, 1873 г.); например: «Я получаю огромное удовольствие от мисс Фенвик и от ее разговоров. Я бы очень хотела, чтобы она постоянно была в гостиной, чтобы приходить и уходить из моего маленького кабинета наверху — ее ум — это такое благородное соединение сердца и интеллекта, духовного чувства и моральной силы, и самого совершенного женственного начала. Она интеллектуальна, но — что является большим достоинством — никогда не говорит ради эффекта, никогда не завладевает вниманием, как умные женщины так склонны делать. Она беседует для обмена мыслями и чувствами, неважно как, лишь бы она добралась до вашего ума и позволила вам проникнуть в ее. Более щедрого и нежного сердца я не знала. Я расхожусь с ней во многих пунктах религиозной веры, но в целом предпочитаю ее взгляды взглядам большинства других, кто расходится с ней» (II, 5). Снова: «Мисс ФЕНВИК для меня — ангел на земле. Ее близость ко мне сейчас кажется особым провидением. Да благословит ее Бог и пощадит ее для нас и ее многих друзей. Она — благородное создание, вся нежность и сила. Когда я впервые познакомилась с ней, я сразу увидела, что ее сердце самого тонкого, богатейшего качества, а ее мудрость и проницательность, как всегда должно быть в таком случае, точно соответствуют» (там же, стр. 397). Такие слова от человека столь проницательного, столь неспособного к обману, столь великого в полном смысле, какой была дочь КОЛЬРИДЖА, заставляют каждого желать, чтобы та же услуга была оказана мисс ФЕНВИК, как была оказана САРЕ КОЛЬРИДЖ и мисс ХЭР, а в последние недели — миссис ФЛЕТЧЕР. Ее дневники и переписка были бы бесценны для любителей ВОРДСВОРТА; ибо немногие или никто не приближался к нему так близко или не входил так магнетически в его мышление. Заголовки и нумерация последовательных примечаний — меньших и больших — будут направлять к соответствующим стихотворениям и местам. Нумерация соответствует удобному однотомному изданию стихотворений РОССЕТТИ, но, как правило, не вызовет трудностей ни в одном. Рукописи I.F. отмечены звездочкой [*]: они впервые представлены в полном объеме и точно.

II. Письма и отрывки из писем.

Они расположены как можно ближе хронологически из «Мемуаров» и т. д., с преимуществом, как и прежде, сверки во многих случаях оригинальных рукописей, особенно в письмах сэра У. Р. ГАМИЛЬТОНА, а ряд из них напечатан впервые. Редактору совсем не нравятся «Отрывки», и он должен позволить себе выразить сожаление, что то, что по его суждению было устаревшей и ошибочной идеей биографии, привело превосходного, как и ученого, епископа Линкольнского к сокращению и изуродованию столь многих — места не всегда отмечены. Об этом и о принципе и мотиве, которые одобряют и оправдывают публикацию писем каждого действительно потенциального интеллекта, такого как ВОРДСВОРТ, талантливая дочь САРЫ КОЛЬРИДЖ заметила: «Книга, составленная из эпистолярных отрывков, никогда не может быть полностью удовлетворительной, потому что ее содержание не только относительно и фрагментарно, но неавторизованно и не отредактировано. Остановить мимолетные высказывания часа и раскрыть миру то, что было сказано либо в самом внутреннем кругу домашней привязанности, либо во внешнем (но все еще охраняемом) кругу социального или дружеского общения, кажется почти предательством доверия, и это шаг, который не может быть предпринят выжившими без некоторых чувств колебания и нежелания. Это нежелание может быть преодолено только чувством, что, как бы оно ни было естественно, оно частично основано на заблуждении — заблуждении, которое заставляет нас олицетворять «мир» в нашем воображении как тупого и несколько враждебного индивида, который обязательно возьмет вещи не за ту ручку и которому нельзя доверять, чтобы сделать необходимые допущения и восполнить неизбежные упущения. В то время как это более разумное и более комфортное убеждение, что единственная часть мира, которая хоть сколько-нибудь вероятно будет интересоваться такими томами, как эти, состоит из ряда просвещенных и сочувствующих лиц» (как прежде, Предисловие, vii. viii.). Заключительное соображение должно перевесить все сомнения и сдержанность [10].

Существует избранный круг любителей ВОРДСВОРТА — ежегодно расширяющийся — и есть далекие множества будущего, для которых УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ будет великим именем XVIII-XIX века, и всем тем, чем ШЕКСПИР и МИЛЬТОН являются сейчас; и, следовательно, письма того, кто так скуп на написание писем, должны быть поставлены вне рисков потери и отданы литературе в целостности и истинности. ВОРДСВОРТ имел болезненную неприязнь к написанию писем, его слабые глаза на протяжении всей жизни делали всякое письмо болезненным; но нынешний редактор, признавая, что его письма лишены очарования стиля писем КОУПЕРА и яркости и страсти писем БАЙРОНА, находит в них, даже самых поспешных, материал редчайшей биографической и интерпретационной ценности. Он не был великим составителем предложений; в некотором роде гордился тем, что его письма были настолько (намеренно) плохими, что их наверняка сочтут недостойными публикации; и в целом имел предрассудки более раннего дня против предания писем миру; но тем не менее его письма наполнены его интеллектом, медитативной вдумчивостью и изысканностью чувств. Искренне хочется надеяться, что кто-то из семьи, кто удивительно квалифицирован для задачи любви, возьмется написать адекватно и доверительно жизнь своего бессмертного родственника; и к этому каждый, кто обладает чем-либо, написанным рукой или исходящим от ума ВОРДСВОРТА, может быть призван к сотрудничеству. «Мемуары» (нынешнего) епископа Линкольнского в своих пределах были великим даром; но это заведомо не «Жизнь», и миру нужна Жизнь. Сверка оригиналов этих писем восстановила предложения, слова и вещи самого характерного рода. Очень грубые ошибки также были исправлены [11].

III. Беседы и личные воспоминания о Вордсворте.

 From 'Satyrane's Letters;' Klopstock.
 Personal Reminiscences of the
 Hon. Mr. Justice Coleridge.
 Recollections of a Tour in Italy with
 Wordsworth. By H.C. Robinson.
 Reminiscences of Lady Richardson and
 Mrs. Davy.
 Conversations recorded by the Bishop of Lincoln.

 Reminiscences by the Rev. R. P. Graves, M.A., Dublin; on the Death of
 Coleridge; and further (hitherto unpublished) Reminiscences.
 An
 American's Reminiscences.
 Recollections of Aubrey de Vere, Esq., now
 first published.[12]
 From 'Recollections
 of the Last Days of Shelley and Byron,' by E.J.
 Trelawny, Esq.

 From Letters of Professor Tayler (1872).
 Anecdote of Crabbe and
 Wordsworth.
 Wordsworth's Later Opinion of Lord Brougham.

Они неизбежно включены в прозу, поскольку сохраняют мнения и чувства, критику и высказывания, фактически произнесенные ВОРДСВОРТОМ, именно того типа, о котором лорд КОЛЬРИДЖ, среди прочего, писал редактору: «Надеюсь, у нас будет от вас транскрипт мыслей и мнений той великой и благородной личности, о которой (насколько я их знаю) совершенно верно, что «сама пыль его сочинений — золото». Любое серьезное и обдуманное мнение его заслуживает веса; и если мы вообще имеем его мнения, мы должны иметь их целиком и полностью».

Редактор стремился представить собственные беседы и высказывания ВОРДСВОРТА — а не чужие о нем. Поэтому такое красноречивое псевдо-энтузиазм, как тот, что встречается в «Воспоминаниях об Озерах» Де Квинси (Сочинения, т. II), исключен. Он осмеливается назвать это псевдо-энтузиазмом; ибо эта книга маленького, бдительного, самосознающего существа с удивительным мозгом и более удивительным языком — обезьяны с душой человека, каким-то образом переселившейся в нее — открывается и закрывается, не сохранив ни одного высказывания человека, которого он претендует чтить. Это мера его восхищения, как и его проницательности или отсутствия таковой. Существуют, кроме того, личные дерзости, свидетельствующие о существенной вульгарности [13]. Люди поменьше напечатали свои «Воспоминания», или, скорее, пересказали свои сплетни; но они сами занимают передний план, во многом как ваш трубочист представляет себя заметно перед своей вывеской, изображающей какой-нибудь «благородный дом» со многими дымоходами. Даже «Английские черты» Эмерсона (самая неанглийская книга) принадлежат к той же невоспитанной категории. Новые «Воспоминания» ОРИ ДЕ ВЕРА, эсквайра, — привилегия опубликовать — полные почтения и любви, и так изящно и музыкально сформулированные, каковы они есть.

Таков отчет о содержании этих томов; и редактору, возможно, будет позволено выразить свою искреннюю благодарность сыновьям поэта — Уильяму Вордсворту, эсквайру, из Карлайла, и недавно скончавшемуся преподобному Джону Вордсворту, магистру искусств, из Бригама, — а также его племяннику, профессору Вордсворту из Бомбея, за столь лестное доверие, оказанное ему; и особенно последнему за его сочувственные и ободряющие советы на протяжении всей работы — что, будем надеяться, является предзнаменованием еще больших свершений в будущем. Подобная благодарность причитается и соисполнителю завещания Уильяма Вордсворта, эсквайра, — Стрикленду Куксону, эсквайру. Он не может в достаточной мере отблагодарить Обри де Вера, эсквайра, за его блестящий вклад в «Личные воспоминания». Преподобный Роберт Персиваль Грейвс, магистр искусств, из Дублина (ранее из Уиндермира), значительно повысил интерес к этим томам, прислав свои дополнительные воспоминания о «Вордсворте и письмах Гамильтона». Пятнадцать из этих еще не опубликованных писем Вордсворта будут приведены в биографии великого ирландского математика сэра У. Р. Гамильтона, к которому Вордсворт питал самую теплую дружбу и чьим многогранным гением он восхищался безгранично. Мистер Грейвс, следуя по стопам Фулька Гревилла, лорда Брука, который хотел, чтобы на его надгробии было высечено «Друг сэра Филипа Сидни» (хотя он скромно и отверг бы столь высокое сравнение), считает своим правом на память то, что Вордсворт называл его «моим глубокоуважаемым другом» (том III, стр. 27). Поэт питал большое уважение к семейству Грейвсов, и это чувство было взаимным. Сонет, адресованный Вордсворту (ныне) епископом Лимерика, так высоко ценился им, что доставляет удовольствие иметь возможность прочесть его, а именно:

'To Wordsworth.

The Sages of old time have pass'd away,

A throng of mighty names. But little power

Have ancient names to rule the present hour:

No Plato to the learners of our day

 In grove of Academe reveals the way,

 The law, the soul of Nature. Yet a light

 Of living wisdom, beaming calm and bright,

 Forbids our youth 'mid error's maze to stray.

To thee, with gratitude and reverent love,

O Poet and Philosopher! we turn;

 For in thy truth-inspirèd song we learn

Passion and pride to quell—erect to move,

From doubts and fears deliver'd—and conceiving

Pure hopes of heaven, live happy in believing.

Август 1833 г. К. Г.

Леди Ричардсон также дополнила свои прежние «Воспоминания» для этого издания. Особая благодарность причитается мисс Куиллинан из Лафригга, Райдал, за предоставление рукописи заметок мисс Фенвик — одна половина которой написана почерком их отца, а другая половина (или около того) — почерком миссис Куиллинан («Доры»), которая в конце написала:

«Мы обязаны этими заметками дражайшей мисс Фенвик, каждое слово которых было записано ее добрым пером под диктовку моего отца. Первая часть была переписана в Райдале мистером Куиллинаном, последняя — мною, и закончена в викариате, Бригам, сего двадцать пятого дня августа 1843 года. — Д. К.»

Рукопись, повторим, теперь напечатана полностью, и не в последнюю очередь будут приняты вставки, сделанные самой «Дорой» карандашом. Мисс Куксон из Грасмира были любезны подарить редактору экземпляр «Двух писем к фригольдерам Уэстморленда», когда он уже почти отчаялся найти эту брошюру. Благодарность причитается нескольким литературным друзьям за помощь в составлении примечаний и иллюстраций. Должны быть названы профессор Дауден и преподобный Э. П. Грейвс, магистр искусств, Дублин; Ф. У. Козенс, эсквайр, и Г. А. Симкокс, эсквайр, Лондон; У. Алдис Райт, эсквайр, магистр искусств, Тринити-колледж, Кембридж.

Остается заметить лишь одно. Каждый, кто знаком с нашей величайшей поэтической литературой, знает «Потерянного лидера» Роберта Браунинга, эсквайра. Много было догадок, предположений, утверждений и опровержений относительно того, кто был этим «Потерянным лидером». Вердикт одного из бессмертных о своем собрате-бессмертном касается всех нас. Поэтому редактор прозы Вордсворта с необычайной признательностью пользуется этой возможностью, чтобы окончательно разрешить спор, представив письмо, которое мистер Браунинг удостоил его чести написать для публикации. Оно гласит:

«Уорик-Кресент, 19, W. 24 февраля 75 г.

ДОРОГОЙ МИСТЕР ГРОСАРТ,

Мне уже задавали вопрос, с которым вы сейчас обращаетесь ко мне, и я отвечал на него, не помню сколько раз: нет никаких возражений против еще одного заверения, или, скорее, признания с моей стороны, что в своей поспешной юности я действительно осмелился использовать великую и почитаемую личность Вордсворта в качестве своего рода натурщика; того, у кого можно выбрать ту или иную характерную черту и использовать ее: если бы я намеревался большего, прежде всего, такой дерзости, как изображение человека целиком, я бы не стал говорить о "горстях серебра и кусочках лент". Они никогда не влияли на смену политических взглядов великого поэта; чей отход, тем не менее, сопровождавшийся полным поворотом его особой партии, был, по моему юношескому разумению, и даже по зрелому размышлению, событием, достойным сожаления. Но точно так же, как на гобелене на моей стене я могу узнать фигуры, которые иногда наводили на мысль, что, хотя они действительно так возникли, было бы нелепо считать их копией, так и я, не смея отрицать оригинал моего маленького стихотворения, полностью отказываюсь считать его "точным портретом" такого морального и интеллектуального превосходства.

Искренне ваш, РОБЕРТ БРАУНИНГ».

Редактор не может закончить это предисловие, не выразив своего осознания величия доверенной ему задачи и той личной пользы, которую он извлек, приблизившись к Уильяму Вордсворту в процессе работы над этим собранием его прозы. Он чувствовал почти благоговейный трепет, прикасаясь к рукописям великого и доброго человека, и обнаружил себя (как бы) за кулисами, видя то, что видел он, касаясь того, к чему прикасался он, зная то, что знал он, чувствуя то, что чувствовал он. Почтение, даже преклонение — это пустые слова, чтобы выразить эмоцию, вызванную таким общением; это, конечно, так, но в голове и сердце было нечто более нежное и человечное. Это был величественный, высокодумный, чисто прожитый, уникальный путь, пройденный в тех уединенных долинах. Чем ближе подходишь к человеку, тем более великим, более истинным, более простым он оказывается; и это благословение для рода человеческого, среди стольких фрагментарных, неровных и несовершенных жизней, иметь одну столь цельную и завершенную, столь величественную и подлинную:

'Summon Detraction to object the worst

 That may
 be told, and utter all it can;

 It cannot find a
 blemish to be enforced

 Against him, other than he was
 a man,

 And built of flesh and blood, and did live
 here,

 Within the region of infirmity;

Where all perfections never did appear

 To meet
 in any one so really,

 But that his frailty ever did
 bewray

 Unto the world that he was set in clay.'

(Погребальный панегирик графу Девонширскому, Сэмюэл Дэниел.)

АЛЕКСАНДР Б. ГРОСАРТ.

Парк Вью, Блэкберн, Ланкашир.

 NOTE.—It is perhaps right to mention, for Editor and present
 Printers' sake, that WORDSWORTH'S own capitals, italics, punctuation, and
 other somewhat antique characteristics, have been faithfully reproduced.
 At the dates, capitals, italics, and punctuation were more abundant than
 at present. G.

I. ПОЛИТИЧЕСКИЕ.

I. АПОЛОГИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. 1793.

 NOTE.For an account of the manuscript of this 'Apology,' and details on
 other points, see Preface in the present volume. G.

МИЛОРД,

Репутацию можно не без оснований назвать моральной жизнью человека. Говоря о нашем естественном существовании, Аддисон в возвышенной аллегории, хорошо известной Вашей светлости, представил нас переходящими через огромный мост, с поверхности которого по разным причинам мы исчезаем один за другим и больше не появляемся. Каждый, кто вступает в общественную жизнь, должен пройти такой мост. Некоторые проскальзывают сквозь него в самом начале своего пути из-за легкомыслия, другие продолжают свой путь немного дольше, пока, введенные в заблуждение призраками алчности и честолюбия, не становятся жертвами своего заблуждения. Вашу светлость видели, или предполагали, что видели, долгое время продолжающим свой путь несоблазненным и неустрашимым; но те, кто ищет вас сейчас, будут искать напрасно, и есть опасение, что вы наконец упали через один из многочисленных люков в поток презрения, чтобы быть унесенным в океан забвения.

В мои намерения не входит быть нелиберальным; эти последние выражения были вырваны у меня негодованием. Ваша светлость доказали, что даже религиозные споры могут вестись без резкости; надеюсь, я извлеку пользу из вашего примера. В то же время, с духом, который вы, возможно, не одобрите — ибо это республиканский дух, — я не стану лишать себя права высказывать любые истины, какими бы суровыми они ни были, которые я сочту полезными для дела, которое я взялся защищать. Вы не удивитесь, когда я сообщу вам, что только имя автора побудило меня обратить внимание на Приложение к проповеди, которую вы недавно представили миру, с надеждой, что она может оказать некоторое влияние на успокоение волнения, которое, как вы говорите, было возбуждено в умах низших слоев общества. В то время как с раболепием, которое настроило многих людей против самой религии, служители Церкви Англии выступали как авторы по общественным мерам лишь для того, чтобы быть защитниками гражданского и религиозного рабства, Ваша светлость стояли почти в одиночестве как защитник истины и политического милосердия. Имена уравнителя-прелата, епископа диссентеров, которые предназначались как бесчестие для вашего характера, рассматривались вашими друзьями — возможно, и вами самими — как признание того, что вы обладаете широким и философским умом; и, подобно генералам в соседней стране, если бы это было столь же подобающим вашему сану, вы могли бы принять как почетный титул наименование, предназначенное как клеймо.

Открывая ваше Приложение, ваши поклонники будут естественно ожидать найти беспристрастное изложение обид, которые терзают эту Нацию, и проницательное исследование надлежащих способов исправления. Они будут разочарованы. Зная, как большая часть человечества принимает мнения на веру, я опасаюсь, что доктрины, которые они там найдут, могут приобрести вес благодаря вашему имени, на который они отнюдь не имеют права по существу. Поэтому я рассмотрю то, что вы выдвинули, в надежде, что смогу развеять любое впечатление, оставшееся в умах тех, кто может быть склонен смешивать с аргументами сильную предрасположенность к талантам, опыту и добродетелям Вашей светлости.

Прежде чем я обращу внимание на то, что вы, по-видимому, изложили в качестве принципов, было бы не лишним упомянуть некоторые случайные мнения, найденные в начале вашего политического исповедания веры.

В период, чреватый судьбой человеческого рода, мне жаль, что вы придаете такое большое значение личным страданиям покойного королевского мученика, и что беспокойство об исходе нынешних потрясений не удержало вас от присоединения к праздным крикам модных сетований, которые раздавались от двора до хижины. Вы хотите, чтобы предполагали, что вы один из тех, кто не убежден в виновности Людовика XVI. Если бы вы следили за историей Французской революции так внимательно, как того требует ее важность, то, вместо того чтобы останавливаться, чтобы оплакивать его смерть, вы бы скорее пожалели, что слепая привязанность его народа поставила человеческое существо в ту чудовищную ситуацию, которая сделала его безответственным перед человеческим судом. Епископ, человек философии и гуманности, столь же выдающийся, как Ваша светлость, заявил на открытии Национального конвента — и двадцать пять миллионов человек были убеждены в истинности этого утверждения, — что не было гражданина десятого августа, который, если бы мог протащить перед глазами Людовика труп одного из своих убитых братьев, не воскликнул бы ему: 'Тиран, вот твое дело'. Подумайте об этом, и вам не потребуется утешение при любой депрессии, которую могут вызвать ваши чувства при контрасте, представленном Людовиком на самом великолепном троне вселенной, и Людовиком в одиночестве в башне Тампль или на эшафоте. Но есть класс людей, которые восприняли известие о недавней казни с гораздо более сердечной скорбью, чем та, которую вы, среди такого множества, столь навязчиво выражаете. Страсть жалости — это та, в которой, превыше всего, христианский учитель должен остерегаться поощрять злоупотребление, когда под влиянием разума она регулируется несоразмерностью перенесенной боли к понесенной вине. Именно из страсти, направленной таким образом, люди, о которых я только что говорил, опечалены катастрофой павшего монарха. Им жаль, что предрассудки и слабость человечества сделали необходимым принуждение индивида к неестественной ситуации, которая требует больше, чем человеческих талантов и человеческих добродетелей, и в то же время лишает его возможности достичь даже умеренного знания обычной жизни и почувствовать особую долю в интересах человечества. Но, прежде всего, эти люди скорбят о том, что любое стечение обстоятельств сделало необходимым или целесообразным на мгновение скрыть статуи законов, и что из-за такой чрезвычайной ситуации дело двадцати пяти миллионов людей, я могу сказать всего человеческого рода, было столь существенно повреждено. Любая другая скорбь о смерти Людовика иррациональна и слаба.

Во Франции королевская власть больше не существует. Личность последнего помазанника также больше не существует; и я льщу себя надеждой, что я не одинок, даже в этом королевстве, когда желаю, чтобы Всевышнему не было угодно ни руками Его священников, ни Его дворян (я намекаю на поразительный отрывок из Расина) возвысить его потомство до ранга его предков и вновь зажечь факел угасшего Давида.

Вы говорите: 'Я бегу с ужасом и отвращением даже от алтаря Свободы, когда вижу его запятнанным кровью стариков, невинных, беззащитного пола, служителей религии и верных приверженцев павшего монарха'. Что! Неужели у вас так мало знаний о природе человека, чтобы не знать, что время революции — это не сезон истинной Свободы? Увы, упрямство и извращенность человека таковы, что она слишком часто вынуждена заимствовать само оружие Деспотизма, чтобы свергнуть его, и, чтобы царствовать в мире, должна утвердить себя насилием. Она оплакивает такую суровую необходимость, но безопасность народа, ее высший закон, является ее утешением. Это кажущееся противоречие между принципами свободы и ходом революций; этот дух ревности, строгости, беспокойства, досады, неотделимый от состояния войны между угнетателями и угнетенными, должен по необходимости спутать идеи морали и сократить благотворное проявление лучших привязанностей человеческого сердца. Политические добродетели развиваются за счет моральных; и сладкие эмоции сострадания, явно опасные, когда предатели должны быть наказаны, слишком часто полностью подавляются. Но является ли это достаточной причиной для осуждения потрясения, из которого должно возникнуть более справедливый порядок вещей? В компетенции образования исправлять ошибочные представления, которые привычка к угнетению и даже к сопротивлению могла создать, и смягчать эту свирепость характера, происходящую от необходимой приостановки мягких и социальных добродетелей; ему принадлежит создать расу людей, которые, будучи истинно свободными, будут смотреть на своих отцов лишь как на освобожденных.

Я перехожу к скорби, которую вы выражаете по поводу судьбы французского духовенства. Мера, посредством которой этот орган был немедленно лишен части своих владений и предписано более равное распределение остального, не встречает одобрения Вашей светлости. Вы не ставите под сомнение право Нации на церковное богатство; вы добровольно оставили почву, которая, как вы сознавали, была совершенно несостоятельной. Признав это право, можете ли вы сомневаться в уместности его осуществления в тот конкретный период? Неотложные нужды Государства были таковы, что требовали немедленного применения средства. Даже духовенство осознавало такую необходимость; и, зная об иммунитетах, которыми они долгое время пользовались, что народ будет настаивать на том, чтобы они несли некоторую долю бремени, сами предложили значительную часть своих излишков. Ассамблея была верна справедливости и отказалась идти на компромисс с интересами Нации, принимая в качестве удовлетворения коварные подношения принудительной благотворительности. Они настояли на своем праве. Они отобрали у духовенства большую часть их богатства и применили ее для облегчения национального бедствия. Опыт ежедневно показывает мудрое использование того обширного обеспечения, которое еще остается у них. В то время как вы размышляете об огромном уменьшении, которое должны были претерпеть состояния некоторых людей, ваша скорбь об этих индивидах уменьшится, если вы вспомните недостойные мотивы, которые побудили большинство из них принять эту должность, и скандальные искусства, которые позволили столь многим достичь ранга и огромного богатства, которое казалось необходимым приложить к обязанностям христианского пастора. Вы скорее посмотрите на это как на решительный акт справедливости, что они должны быть так неожиданно лишены наград за свои пороки и свои преступления. Если вы будете оплакивать печальный поворот, посредством которого герой ожерелья был лишен около 1 300 000 ливров годового дохода, вы можете найти некоторое утешение в том, что часть этой колоссальной массы богатства пошла на спасение от голода тысяч кюре, которые чахли в деревнях, не замеченные Дворами.

Теперь я перехожу к принципам. Ваша светлость очень правильно утверждает, что 'свобода человека в состоянии общества состоит в том, что он не подчиняется никакому закону, кроме закона, принятого общей волей общества, к которому он принадлежит'. Вы одобряли цель, которую преследовали французы, когда в младенчестве Революции они пытались уничтожить произвольную власть и воздвигнуть храм Свободы на ее руинах. С удивлением, поэтому, я обнаруживаю, что вы впоследствии осмеливаетесь диктовать миру раболепное принятие британской конституции. С негодованием я воспринимаю, что вы 'осуждаете' народ за то, что он вообразил, что счастье и свобода скорее процветут на открытом поле Республики, чем под сенью Монархии. Вы, следовательно, виновны в самом вопиющем противоречии. Двадцать пять миллионов французов почувствовали, что они не могут иметь никакой безопасности для своих свобод при любой модификации монархической власти. Они, как следствие, единодушно выбрали Республику. Вы не можете не заметить, что они лишь осуществили то право, в котором, по вашему собственному признанию, по существу заключается свобода.

Что касается ваших аргументов, которыми вы претендуете оправдать свои анафемы Республики — если их можно назвать аргументами, — они настолько кратки, что я не могу не переписать их. 'Мне не нравится Республика по той причине, что из всех форм правления, едва ли исключая самые деспотические, я считаю Республику наиболее угнетающей для основной массы народа; в ней их обманывают видимостью свободы, но они живут в ней под самой ненавистной из всех тираний — тиранией своих равных'.

Этот отрывок является исключительным доказательством той фатальности, с которой защитники заблуждения предоставляют оружие для своего собственного уничтожения: в то время как это лишь утверждение в отношении оправдания вашей неприязни к республиканизму, сильный аргумент может быть извлечен из него в его пользу. Мистер Берк, в философском сетовании об исчезновении рыцарства, сказал нам, что в те времена порок терял половину своего зла, теряя всю свою грубость. Одурманенный моралист! Ваша светлость вызывает сострадание, страдая от того же заблуждения. Рабство — это горький и ядовитый напиток. У нас есть только одно утешение под ним, что Нация может разбить чашу о землю, когда пожелает. Не воображайте, что, убирая из нее горечь, вы ослабляете ее смертоносное качество; нет, делая ее более приятной, вы способствуете ее силе разрушения. Мы подчиняемся без ропота наказаниям Провидения, осознавая, что мы создания, что сопротивление тщетно и протест невозможен. Но когда исправление в нашей собственной власти и сопротивление рационально, мы страдаем с тем же смирением от существ, подобных нам самим, потому что нас с младенчества учат, что мы родились в состоянии неполноценности по отношению к нашим угнетателям, что они были посланы в мир, чтобы карать, а мы — чтобы быть наказанными. Соответственно, мы видим, что основная масса человечества, движимая этими фатальными предрассудками, даже более готова лечь под ноги великих, чем великие готовы попирать их. Теперь, принимая как должное, что в Республиках люди живут под тиранией того, что вы называете их равными, обстоятельство того, что это самая ненавистная из всех тираний, — это то, чем республиканец гордился бы; как только тирания становится ненавистной, делается главный шаг к ее уничтожению. Размышляя о деградировавшем состоянии массы человечества, философ будет сетовать, что угнетение не ненавистно им, что железо, пока оно ест душу, не чувствуется входящим в нее. 'Tout homme né dans l'esclavage nâit pour l'esclavage, rien n'est plus certain; les esclaves perdent tout dans leurs fers, jusqu'au désir d'en sortir; ils aiment leur servitude, comme les compagnons d'Ulysse aimaient leur abrutissement'.

Я возвращаюсь к цитате, в которой вы осуждаете республиканизм. Полагаясь на темперамент времен, вы, конечно, посчитали, что не нужно много аргументов, чтобы удовлетворить то, что немногие будут достаточно тверды, чтобы поддержать; сильнейший из вспомогательных средств, тюремное заключение и позорный столб, оставил вашей руке мало что делать. Но счастье человечества так тесно связано с этим предметом, что я не могу позволить таким соображениям удержать меня от того, чтобы высказать несколько намеков, которые могут привести к выводу, что Республика, законно построенная, содержит меньше угнетающего принципа, чем любая другая форма правления.

Ваша светлость вряд ли усомнится, что большая часть человеческих страданий, что великие беды, которые опустошают Государства, происходят от того, что у правителей есть интерес, отличный от интереса управляемых. Казалось бы естественным выводом, что все, что имеет тенденцию идентифицировать их двоих, должно также в той же степени способствовать общему благосостоянию. Поскольку величина почти всех Государств предотвращает возможность наслаждения чистой демократией, философы — из желания, насколько это в их силах, сделать правителей и управляемых единым целым — обратят свои мысли к системе всеобщего представительства и придадут равное значение голосу каждого индивида. Ревностно относясь к тому, чтобы не отдавать больше власти народа, чем необходимо, они будут стремиться найти какой-то метод, с помощью которого обязанности их делегатов могут быть ограничены, насколько это практически возможно, предложением и обсуждением законов, а не их принятием; оставляя народу право окончательно вписывать их в национальный кодекс. Если на это не обращать внимания, как только народ выбрал представителей, он больше не имеет политического существования, за исключением того, что понимается, что он сохраняет привилегию аннулировать доверие, когда сочтет нужным, и возобновить свою первоначальную власть. Чувствуя, что в момент выборов создается интерес, отличный от интереса общего тела, просвещенный законодатель будет стремиться всеми возможными методами уменьшить действие такого интереса. Первый и самый естественный способ, который представляется, — это сокращение регулярной продолжительности этого доверия, чтобы человек, который предал его, мог вскоре быть заменен более достойным преемником. Но этого недостаточно; осознавая возможность навязывания и естественную тенденцию власти развращать сердце человека, разумный республиканец сочтет существенным, чтобы должность законодателя не доверялась одному и тому же человеку в течение ряда лет. Он также будет побужден к этому мудрому ограничению великим принципом идентификации; он будет более уверен в добродетели законодателя, зная, что в качестве частного гражданина завтра он должен будет либо страдать от угнетения, либо благословлять справедливость закона, который он принял сегодня.

Возможно, в самом начале этого исследования принцип, на котором я действую, будет поставлен под сомнение, и мне скажут, что народ не является надлежащим судьей своего собственного благосостояния. Но поскольку при любом правительстве современных времен, до основания Американской Республики, основная масса человечества казалась неспособной распознать свои истинные интересы, никакого вывода нельзя сделать против моего принципа. В этот момент разве у нас нет ежедневно самых сильных доказательств успеха, с которым, в том, что вы называете лучшим из всех монархических правительств, популярный ум может быть развращен? Оставленные на спокойное осуществление своего собственного суждения, думаете ли вы, что народ счел бы необходимым поджечь дом философа Пристли и охотиться за его жизнью, как за жизнью предателя или отцеубийцы? что, лишенные почти предметов первой необходимости существования из-за бремени своих налогов, они кричали бы, как в один голос, за войну, от которой ни один луч утешения не может посетить их, чтобы компенсировать дополнительную остроту, с которой они собираются страдать под бичом труда, холода и голода?

Появляясь, как я это делаю, адвокатом республиканизма, пусть меня не поймут неправильно. Я хорошо осознаю, из злоупотребления исполнительной властью в Государствах, что нет ни одной европейской нации, которая не давала бы меланхолического доказательства того, что если бы в этот момент первоначальная власть народа была восстановлена, все, что можно было бы ожидать от такого восстановления, было бы в начале лишь сменой тирании. Рассматривая природу Республики в отношении нынешнего состояния Европы, Ваша светлость останавливается здесь; но философ расширит свои взгляды гораздо дальше: осушив источник, из которого течет коррупция общественного мнения, он поймет, что поток будет постепенно очищаться сам собой. Я должен добавить также, что принудительная власть по необходимости настолько сильна во всех старых правительствах, что народ не мог бы сначала злоупотребить той свободой, которую предполагает законная Республика. Животное, только что выпущенное из стойла, исчерпает избыток своих сил в круге необузданных причуд; но оно вскоре вернется к себе и будет наслаждаться своей свободой в умеренном и регулярном удовольствии.

Но, чтобы возобновить тему всеобщего представительства, я должен был упомянуть ранее, что при выборе своих представителей народ не будет безнравственно выставлять богатство как критерий честности, ни устанавливать как фундаментальное правило, что для квалификации на трудные обязанности законодательства гражданин должен обладать определенной фиксированной собственностью. Добродетели, таланты и приобретения — это все, что он будет искать.

Уничтожив каждый внешний объект заблуждения, давайте теперь посмотрим, что делает необходимым предположение, что народ будет вводить себя в заблуждение. Ваша светлость уважает 'крестьян и механиков, когда они не вторгаются в дела, для которых их образование не подготовило их'.

Откладывая в сторону идею о том, что крестьянин или механик является законодателем, какое огромное образование требуется, чтобы позволить ему судить среди своих соседей, кто наиболее квалифицирован своим трудолюбием и честностью, чтобы быть доверенным заботой об интересах себя и своих сограждан? Но оставляя эту почву, поскольку правительства, сформированные по такому плану, действуют простым и открытым образом, их администрация потребовала бы гораздо меньше того, что обычно называют талантами и опытом, то есть дисциплинированного предательства и седого макиавеллизма; и в то же время, поскольку больше не было бы в их интересах держать массу нации в невежестве, умеренная часть полезных знаний была бы повсеместно распространена. Если Ваша светлость путешествовали в демократических кантонах Швейцарии, вы должны были видеть пастуха с посохом в одной руке и книгой в другой. В учредительном Собрании Франции был найден крестьянин, чья проницательность была столь же выдающейся, как его честность, чья прямолинейная честность внушала трепет и сбивала с толку ухищрения лицемерных патриотов. Народ Парижа следовал за ним с возгласами, и имя Пер Жерара будет долго упоминаться с восхищением и уважением в восьмидесяти трех департаментах.

Из этих намеков, если их преследовать дальше, можно было бы продемонстрировать целесообразность того, чтобы весь народ 'вторгался' в должность законодательства, и мудрость приведения в действие того, что они могут требовать как право. Но правительство делится на две части — законодательную и исполнительную. Исполнительную власть вы бы поместили в руки индивида. Прежде чем мы исследуем уместность этой меры, необходимо будет изложить надлежащие объекты исполнительной власти в правительствах, где признается принцип всеобщего представительства. Что касается той части этой власти, которая осуществляется в применении законов, можно заметить, что большая ее часть была бы заменена. Поскольку законы, будучи лишь выражением общей воли, принимались бы только из почти всеобщего убеждения в их полезности, любое сопротивление таким законам, любое желание уклониться от них должно исходить от немногих непокорных индивидов. Насколько, следовательно, это относится к внутренней администрации страны, Республика имеет явное преимущество перед Монархией, поскольку требуется меньше силы, чтобы принудить к повиновению ее законам.

Из судебных трибуналов нашей собственной страны, хотя мы страдаем под множеством частичных и угнетающих законов, у нас есть очевидное доказательство ничтожности королевского вмешательства, поскольку имя короля, по общему признанию, является лишь фикцией, и известно, что правосудие осуществляется наиболее справедливо, когда судьи наименее зависят от короны.

Я говорил о законах частичных и угнетающих; наш уголовный кодекс настолько переполнен несоразмерными наказаниями и неразборчивой строгостью, что добросовестный человек во многих случаях пожертвовал бы своим уважением к законам ради общих чувств человечности; и должен быть странный порок в том законодательстве, из которого могут исходить законы, в исполнении которых человек не может быть инструментом, не теряя самоуважения и не навлекая на себя презрение своих сограждан.

Но чтобы вернуться от этого отступления: что касается других ветвей исполнительной власти, которые относятся скорее к первоначальным мерам, чем к отправлению закона, можно заметить, что власть, осуществляемая при их проведении, отличается почти незаметными оттенками от законодательной, и что все те, которые допускают открытое обсуждение и задержку, сопутствующую общественным обсуждениям, являются должным образом провинцией представительного собрания. Если на это наблюдение будет обращено должное внимание, окажется, что эта часть исполнительной власти будет крайне ограничена, будет лишена почти полностью совещательной способности и будет сведена к простой руке или инструменту. Поскольку республиканское правительство оставило бы эту власть избранному органу, лишенному средств коррупции, и которого народ, постоянно внося вклад, мог бы во все времена призвать к ответу или уволить, не последует ли обязательно, что орган, так избранный и поддерживаемый, выполнял бы свои простые функции с большей эффективностью и верностью, чем сложные дела королевской власти могут ожидать встретить в советах принцев; людей, которые благодаря своему богатству и интересам пробились к доверию; и государственных деятелей, чья постоянная цель — возвысить себя, расставляя ловушки для своих коллег и для своей страны.

Я не буду продолжать эту тему дальше; но, приняв метод аргументации Вашей светлости, вместо того чтобы продолжать демонстрировать превосходство республиканского исполнительного правительства, я повторю некоторые из возражений, которые часто делались монархии и на которые не было дано ответа.

Мое первое возражение против королевского правления — это его нестабильность, происходящая из множества причин. Там, где монархия находится в своей наибольшей интенсивности, как в Марокко и Турции, это наблюдение иллюстрируется очень остро, и, действительно, оно более или менее поразительно, поскольку правительства более или менее деспотичны. Причина очевидна: поскольку монарх является выбирающим своих министров, и поскольку его собственные страсти и капризы в целом являются единственными проводниками его поведения, эти министры, вместо того чтобы преследовать непосредственно одну великую цель национального благосостояния, сделают своим главным изучением изменение своих мер в соответствии с его настроениями. Но министр может быть непокорным: его преемник естественно бросится в планы, совершенно противоположные прежней системе; ибо если он идет по тому же пути, он хорошо знает, что подобная судьба постигнет его. Это наблюдение будет применяться к каждой смене королей, которые, из тщеславия и желания отличиться, в целом будут старательно избегать любого шага, который может привести к подозрению, что они настолько бездушны, что подражают своему предшественнику. Что подобная нестабильность не свойственна Республикам, очевидно из самого их устройства.

Поскольку из природы монархии, особенно наследственной монархии, всегда должно быть огромное несоответствие между обязанностями, которые должны быть выполнены, и силами, которые должны их выполнить; и поскольку меры правительства, далеко не приобретая дополнительной силы, напротив, ослабляются тем, что доверены одной руке, какие аргументы могут быть использованы для предоставления воле одного существа веса, который, как показывает история, подорвет вес всего политического тела? И это приводит меня к моему главному возражению против монархии, которое извлечено из (ВЕЧНОЙ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕКА). Должность короля — это испытание, к которому человеческая добродетель не готова. Чистое и всеобщее представительство, посредством которого только может быть обеспечена свобода, не может, я думаю, существовать вместе с монархией. Кажется безумием ожидать проявления общей воли в то же время, когда мы позволяем частной воле тот вес, который она должна получить во всех правительствах, которые могут с какой-либо уместностью называться монархическими. Они должны воевать друг с другом, пока одна из них не будет уничтожена. Так было во Франции и....

Я не буду продолжать эту тему дальше, но, поскольку вы являетесь учителем чистоты нравов, я не могу не напомнить вам об той атмосфере коррупции, без которой, казалось бы, дворы не могут существовать.

Вы, кажется, стремитесь объяснить, что следует понимать под равенством людей в состоянии гражданского общества; но успех Вашей светлости не оправдал ваших усилий. Если бы вы заглянули в статьи Прав Человека, вы бы обнаружили, что ваши усилия были заменены: 'Равенство, без которого свобода не может существовать, можно встретить в совершенстве в том Государстве, в котором не допускаются никакие различия, кроме тех, которые явно имеют своей целью общее благо'; 'Цель правительства не может быть достигнута без уполномочивания некоторых членов общества командовать, и, конечно, без наложения на остальных необходимости повиновения'.

Здесь, следовательно, есть неизбежное неравенство, которое можно назвать неравенством власти. Чтобы сделать его как можно меньшим, законодатель будет осторожен, чтобы не придавать такой власти большей силы, чем необходимо для ее надлежащего исполнения. Правительство в лучшем случае — лишь необходимое зло. Вынужденные поставить себя в состояние подчинения, люди будут очевидно стремиться предотвратить злоупотребление тем превосходством, которому они подчиняются; соответственно, они будут осторожно избегать всего, что может привести тех, в ком оно признается, к предположению, что они владеют им как правом. Ничто не будет более эффективно способствовать этому, чем то, чтобы лицо, которому была доверена власть, время от времени опускалось до уровня частного гражданина; он извлечет из этого полезный урок, и народ будет менее склонен смешивать лицо с властью. На этом принципе наследственная власть будет запрещена; и на другом также — что в такой системе, как система наследственной власти, нельзя получить никакой гарантии талантов, адекватных исполнению должности, и, следовательно, народ может только чувствовать унижение от того, что его принизили, не защитив себя.

Другое различие возникнет среди человечества, которое, хотя оно может быть легко модифицировано правительством, существует независимо от него; я имею в виду различие богатства, которое всегда будет сопровождать превосходные таланты и трудолюбие. Нельзя отрицать, что безопасность индивидуальной собственности является одним из самых сильных и естественных мотивов, побуждающих людей склонить свои шеи под ярмо гражданского правительства. Чтобы достичь этой цели безопасности собственности, законодатель будет действовать беспристрастно. Он не должен предполагать, что, когда он обеспечил владельцам владение землями и движимым имуществом против грабежа нуждающихся, ничего не остается делать. История всех веков продемонстрировала, что богатство не только может обеспечить себя, но включает даже угнетающий принцип. Осознавая это, и то, что крайности бедности и богатства имеют необходимую тенденцию развращать человеческое сердце, он изгонит из своего кодекса все законы, такие как неестественный монстр первородства, такие как поощрение ассоциаций против труда в форме корпоративных тел, и, действительно, всю ту монополизирующую систему законодательства, чье пагубное влияние показано в депопуляции страны и в необходимости, которая вынуждает печальные остатки обязаны своим существованием показной щедрости своих угнетателей. Если это верно в обычной жизни, это еще более верно в правительствах, что мы должны быть справедливыми, прежде чем быть щедрыми; но наши законодатели, кажется, забыли или презирали эту простую максиму. Они несправедливо оставили незащищенной ту самую важную часть собственности, не менее реальную, потому что она не имеет материального существования, ту, которая должна позволить рабочему обеспечить пищу для себя и своей семьи. Я апеллирую к бесчисленным статутам, чья постоянная и заявленная цель — снизить цену труда, принудить рабочего быть довольным произвольной заработной платой, очевидно слишком маленькой из-за необходимости законного принуждения к принятию ее. Даже из удивительной суммы сумм, собранных для поддержки одного описания бедных, можно заключить о степени и величии того угнетения, чьи эффекты сделали возможным для немногих позволить себе так много, и показали нам, что такое множество наших братьев существует даже в беспомощной нищете. Ваша светлость говорит нам, что наука гражданского правительства получила все совершенство, на которое она способна. Со своей стороны, я более энтузиастичен. Скорбь, которую я чувствую от созерцания этой меланхолической картины, не лишена утешения комфортной надеждой, что класс несчастных, называемых нищими, не будет долго шокировать чувства человечества; что страдания, навлеченные на брак тех, кто не богат, больше не будут искушать основную массу человечества прибегать к тому беспорядочному общению, к которому они побуждаются инстинктами природы, и ужасному удовлетворению избежать перспективы младенцев, печального плода такого общения, которых они не в состоянии содержать. Если эти лестные перспективы когда-либо будут реализованы, это должно быть обязано некоторым мудрым и спасительным правилам, противодействующим тому неравенству среди человечества, которое происходит от нынешней фиксированной несоразмерности их владений.

Я не являюсь адвокатом аграрного закона или сумочных правил, но я утверждаю, что народ, среди которого существует закон первородства и среди которого поощряются корпоративные тела, и огромные зарплаты приложены к бесполезным и, действительно, наследственным должностям, угнетен неравенством в распределении богатства, которое не обязательно сопровождает людей в состоянии гражданского общества.

Таким образом, мы рассмотрели неравенства, неотделимые от гражданского общества. Но другие произвольные различия существуют среди человечества, либо по выбору, либо по узурпации. Я имею в виду титулы, звезды, ленты и подвязки и другие знаки фиктивного превосходства. Ваша светлость не поставит под сомнение великий принцип, на котором началось это исследование; я смотрю на это, следовательно, как на свой долг — испытать уместность этих различий по этому критерию, и думаю, что будет нетрудной задачей доказать, что эти разделения среди человечества абсурдны, неразумны и аморальны. Рассматривая наследственное дворянство как награду за услуги, оказанные Государству — и именно моему милосердию вы обязаны разрешением поднять вопрос на этой почве, — какие услуги может человек оказать Государству, адекватные такой компенсации, чтобы принятие законов, от которых должно зависеть счастье миллионов, было возложено на него и его потомство, какими бы развращенными ни были их принципы, какими бы презренными ни были их понимания?

Но здесь меня могут обвинить в софистике; я должен вычесть каждую идею власти из такого различия, хотя из слабости человечества невозможно разъединить их. Какие услуги, следовательно, может человек оказать обществу, чтобы компенсировать оскорбление, нанесенное достоинству нашей природы, когда мы обязуемся обращаться к нему и его потомству с унизительными околичностями, называя его благороднейшим, почтеннейшим, высочайшим, августейшим, безмятежным, превосходным, выдающимся и так далее; когда более чем вероятно, что такая неестественная лесть лишь породит пороки, которые должны обречь его на пренебрежение и одиночество, или сделать его вечным объектом пальца презрения? И разве опыт не оправдывает наблюдение, что там, где титулы — вещь очень редкая — были присвоены как награды за заслуги, те, к кому они перешли, далеко не будучи этим воодушевленными подражать своему предку, полагались на тот блеск, который, как они предполагали, был брошен вокруг них, и, расточительно полагаясь на такие ресурсы, растрачивали то, что было только их собственным, их личную репутацию?

Было бы счастливо, если бы это заблуждение ограничивалось ими самими; но, увы, мир достаточно слаб, чтобы предоставить снисхождение, которое они принимают. Порок, который прощается в одном характере, вскоре перестанет встречать строгость упрека, когда будет найден в других. Даже сначала она будет просить прощения с уверенностью, будучи уверенной, что вскоре она будет благотворительно предполагаться не нуждающейся в нем.

Но позвольте мне спросить вас серьезно, из способа, которым эти различия первоначально присваиваются, не является ли почти необходимым, что, далеко не будучи наградами за услуги, оказанные Государству, они обычно должны быть вознаграждением за прилежную жертву общего благосостояния ради частного возвеличения той власти, которой они даруются? Давайте даже изменим их источник и рассмотрим их как происходящие от самой Нации и лишенные этого наследственного качества; даже здесь я запретил бы их, и по самой очевидной причине — что прошлые услуги человека не являются достаточной гарантией его будущего характера; тот, кто сегодня заслуживает гражданский венок, может завтра заслужить Тарпейскую скалу. Кроме того, там, где уважение не извращено, где мир не научен почитать людей, не обращая внимания на их поведение, уважение человечества будет иметь очень разную ценность, и, когда обеспечена надлежащая независимость, будет рассматриваться как достаточное вознаграждение за услуги, какими бы важными они ни были, и будет гораздо более верной гарантией продолжения таких добродетелей, которые могут заслужить это.

У меня есть другое сильное возражение против дворянства, которое заключается в том, что оно имеет необходимую тенденцию обесчестить труд, предрассудок, который распространяется далеко за пределы своего собственного круга; что оно связывает целые ранги людей в безделье, в то время как оно дает наслаждение наградой, которая превышает надежды самых активных усилий человеческого трудолюбия. Вялая скука этого благородного покоя должна быть рассеяна, и азартные игры, с хитрыми маневрами скачек, дают занятие часам, которые было бы счастливо для человечества, если бы они были полностью не заняты.

Размышляя о коррупции общественных нравов, содрогается ли Ваша светлость от проституции, которая жалко заливает наши улицы? Вы можете найти причину в наших аристократических предрассудках. Вы отвращены лицемерием и сикофанством нашего общения в частной жизни? Вы можете найти причину в необходимости притворства, которую мы установили правилами, которые обязывают нас обращаться как к нашим начальникам, действительно как к нашим хозяевам, к людям, которых мы не можем не презирать внутренне. Вы сетуете, что такие большие части человечества должны склоняться к занятиям, недостойным достоинства их природы? Вы можете найти в гордости и роскоши, считающихся необходимыми для дворянства, как такие раболепные искусства поощряются. Кроме того, там, где самые почетные люди Земли не краснеют принимать такие должности, как камердинер спальни, мастер гончих, лорды в ожидании, капитан почетного отряда джентльменов-пенсионеров, удивительно ли, что основная масса народа не спрашивает об занятии, что это? но что может быть получено этим?

Если длинная вереница карет и экипажей заставляет Вашу Светлость вздыхать о бедняках, изнывающих от голода, то вы обнаружите, что мало кто задумывается о том, чтобы вырвать хлеб у них изо рта ради поддержания «необходимого блеска» знати.

У меня нет времени развивать эту тему дальше, но я настолько глубоко впечатлен пагубным влиянием аристократии и знати на человеческое счастье и добродетель, что если, как я убежден, монархия не может существовать без таких опор, то считаю это достаточным основанием для предпочтения, которое я отдал республиканской системе.

Я с неохотой оставляю темы, которых только что коснулся, но характер этого обращения не позволяет мне продолжать дискуссию. Я перехожу к тому, что более непосредственно относится к этому Королевству в нынешний кризисный момент.

Вы с торжествующей уверенностью спрашиваете, каким иным законам подвластен народ Англии, кроме общей воли общества, к которому он принадлежит? Неужели Вашей Светлости нужно объяснять, что согласие — это не выбор, а повиновение — не свобода? Если в Великобритании найдется хотя бы один человек, не имеющий права голоса при избрании представителя, то воля общества, членом которого он является, не выражена в полной мере; он — илот в этом обществе. Вы отвечаете на этот вопрос, столь самоуверенно поставленный, в такой странной манере: «Король, в чем мы все справедливо убеждены, не имеет склонности — и мы все знаем, что если бы он имел такую склонность, у него нет власти — подменять закон своей волей. Палата лордов не обладает такой властью. Палата общин не обладает такой властью». Этот пассаж, столь искусно и антиконституционно составленный, чтобы соответствовать заблуждениям момента, не может обмануть мыслящего читателя. Выражение вашей полной уверенности в честных намерениях Короля может быть лишь языком лести. Вам не нужно напоминать, что конституционной максимой является не приписывать особе Короля меры и проступки правительства. Если бы вы предпочли говорить, как следовало бы, открыто и прямо, вы должны были бы выразить свою справедливую убежденность и полное доверие к честности, умеренности и мудрости министров Его Величества. Вы забыли общеизвестную министерскую максиму сэра Роберта Уолпола? Вы не знаете о подавляющей коррупции нынешнего дня?

Вы, по-видимому, не осознаете абсурдности разделения того, что неотделимо даже в воображении. Было бы хоть каким-то утешением для несчастных римлян при втором триумвирате, если бы их оскорбительно спрашивали: Октавий ли, Антоний ли или Лепид стал причиной этой горечи страданий? И когда ответ не мог быть дан с уверенностью, упрекать их в том, что их страдания воображаемы? Дело в том, что Король, Лорды и Общины, посредством того, что называется всемогуществом Парламента, конституционно имеют право принимать любые законы, какие пожелают, вопреки петициям или протестам нации. Они имеют власть удвоить наш огромный долг в 240 миллионов и могут проводить меры, которые никогда не могли бы считаться порождением общей воли, не признав народ лишенным разума, чувств и даже того первого инстинкта, который побуждает их сохранять свое существование.

Я поздравляю Вашу Светлость с вашей восторженной привязанностью к судебным процессам этой страны. Я счастлив обнаружить, что вы прошли через жизнь, не позволив содрать с себя шкуру в тернистом лабиринте тяжб. Но вы не всегда жили в колледжах и, должно быть, проходили мимо некоторых жертв, о которых, если не бросать тень на ваше сердце, нельзя предположить, что вы забыли. Здесь мне вспоминается то, что я сказал по вопросу о представительстве: чтобы быть квалифицированным для отправления законодательной власти, вы должны были чувствовать себя как основная масса человечества; их печали должны быть вам знакомы, а если вы о них не знаете, как вы можете их исправить? Как член собрания, которое, исходя из доверия к его опыту, проницательности и мудрости, конституция наделила высшей апелляционной юрисдикцией для решения самых сомнительных вопросов запутанной юриспруденции, Ваша Светлость, полагаю, не можете не знать об истощающих расходах нашего бесконечного процесса, многословии непонятных статутов и постоянных противоречиях в наших судебных решениях.

«Величайшая свобода, которой может наслаждаться человек в состоянии гражданского общества, величайшая безопасность, которая может быть дана в отношении защиты его чести, собственности, личной свободы, телесной неприкосновенности и жизни, предоставляется каждому индивиду нашей нынешней конституцией».

«Пусть никогда не будет забыто нами, и пусть мы запечатлеем это наблюдение в сердцах наших детей, что мы обладаем обоими (свободой и равенством), в той мере, в какой это может быть совместимо с целью, ради которой гражданское общество было введено среди человечества».

Многие из моих читателей вряд ли поверят мне, когда я сообщу им, что эти отрывки скопированы дословно из вашего Приложения. Г-н Берк вызвал негодование всех слоев общества, когда, с помощью изощренной жестокости, превосходящей ту, что на Востоке привязывает живых к мертвым, он пытался убедить нас, что мы и наше потомство до скончания времен прикованы к конституции нерасторжимым договором — мертвым пергаментом, и обязаны лелеять труп у своей груди, когда разум может громко взывать к тому, чтобы он был погребен. Ваша Светлость преследует ту же отвратительную цель средствами более преступными, потому что более опасными и коварными. Пытаясь усыпить народ Англии верой в то, что любые исследования, направленные на природу свободы и равенства, не могут привести к их счастью иначе, как убедив их в том, что они уже достигли совершенства в науке управления, какова ваша цель, если не исключить их навсегда из самой плодотворной области человеческого знания? Кроме того, это еще одна причина проклинать это учение, поскольку следствием такого рокового заблуждения было бы то, что они должны были бы полностью отвлечь свое внимание не только от правительства, но и от своих правителей; что поток общественной бдительности, вместо того чтобы очищать и обогащать перспективу общества, своим застоем обрек бы его на бесплодие, а гниением заразил бы смертью. Вы направили стрелу в свободу и философию, глаза человеческого рода; почему, подобно заклятому врагу Филиппа, ставя свое имя на древке, вы не объявили открыто о ее цели?

Как учитель религии, Ваша Светлость не можете не знать о классе нарушений долга, которые можно назвать ошибками упущения. Вы беретесь высказывать свои мнения о нынешнем бурном кризисе, выражая пожелание, чтобы они оказали некоторое влияние на успокоение умов народа. Откуда же тогда берется то, что две главные причины этого брожения народных умов обходятся молчанием? Поведение Вашей Светлости может напомнить историю о труппе странствующих комедиантов, которые объявили пьесу «Гамлет» в качестве вечернего представления. Зрители были немало удивлены, когда при поднятии занавеса им сказали, что по обстоятельствам особого удобства они надеются, что те простят отсутствие персонажа — Гамлета! Но если говорить серьезно — ибо предмет крайне серьезен — из вашего молчания относительно общего призыва к ПАРЛАМЕНТСКОЙ РЕФОРМЕ, подкрепленного вашим утверждением, что мы в настоящее время пользуемся такой долей свободы и равенства, какая совместима с гражданским обществом, что можно предположить, кроме того, что вы являетесь решительным врагом исправления того, что народ Англии называет и чувствует как несправедливость?

Из вашего упущения говорить о войне и вашего общего неодобрения французских мер и французских принципов, выраженного особенно в этот момент, мы неизбежно приходим также к выводу, что у вас нет желания развеять ослепление, которое сейчас отдает мечу столь значительную часть бедняков, а остальных обрекает на более медленное и мучительное истощение от нужды. Я мог бы извинить ваше молчание по этому пункту, так как английскому епископу в конце восемнадцатого века не подобало бы превращать кафедру в средство для увещеваний, которые опозорили бы подстрекателя Крестовых походов, отшельника Петра. Но вы лишили себя оправдания приличиями, не высказав никакого мнения о РЕФОРМЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ. Поскольку, несомненно, у вас есть какая-то тайная причина для сдержанности ваших мнений по этому последнему пункту, я не могу не применить ту же причину к первому. На каком принципе объясняется ваше поведение? В некоторых частях Англии причудливо говорят, когда видят пьяного человека, шатающегося по дороге домой, что у него дела по обе стороны дороги. Наблюдая за извилистым путем Вашей Светлости, зрители будут далеки от того, чтобы намекать, что вы отведали опьяняющей чаши г-на Берка; они удовлетворятся тем, что, качая головами, пока вы шатаетесь, заметят, что у вас дела по обе стороны дороги.

Друзья Свободы поздравляют себя с тем позором, под которым они в настоящее время находятся, поскольку причины, вызвавшие его, заставили столь многих ее ложных приверженцев с назойливым рвением отречься от любого желания содействовать ее интересам; они не обескуражены тем уменьшением, которое, как предполагается, уже претерпели их ряды. Сознавая, что враг, скрывающийся в наших рядах, в десять раз опаснее, чем когда он выступает против нас, что бесстыдная аристократия Мори или Казалеса гораздо менее опасна, чем коварная маска патриотизма, принятая Лафайетом или Мирабо, мы благодарим вас за ваше дезертирство. Говорили, что политические потрясения особенно вызывают к жизни скрытые способности, но редко замечали, как огромно их потребление. Размышляя о судьбе большей части членов учредительного и законодательного собраний, мы неизбежно должны быть поражены колоссальным уничтожением человеческих талантов. Осознавая, что эта необходимость присуща борьбе за Свободу, мы тем менее сожалеем, что не можем ожидать никакой выгоды от умственных дарований Вашей Светлости.

ПРИЛОЖЕНИЕ к проповеди епископа Уотсона.

[Считается целесообразным перепечатать здесь Приложение к проповеди епископа Уотсона, которое подвергается критике в предыдущем Апологии. Г.]

Проповедь, которая публикуется сейчас впервые, была написана много лет назад; возможно, по этой причине она более достойна внимания тех, для чьей пользы она предназначена. Если она окажет хоть какое-то влияние на успокоение возмущения, которое было недавно возбуждено и которое все еще сохраняется в умах низших классов общества, я не буду стыдиться того, что представил миру сочинение, в остальном неинтересное. Я воспользуюсь этой возможностью, чтобы добавить, с тем же намерением, несколько размышлений о нынешних обстоятельствах нашей собственной и соседней страны.

Что касается Франции — я без колебаний заявляю, что цель, которую французы, казалось, имели в виду в начале своей революции, имела мое сердечное одобрение. Целью было освободить себя и свое потомство от произвольной власти. Я надеюсь, что в Великобритании нет человека, столь мало чувствительного к благам той свободной конституции, под которой он имеет счастье жить, столь совершенно мертвого к интересам общего человечества, чтобы не желать, чтобы конституция, подобная нашей, была установлена не только во Франции, но и в каждом деспотическом государстве Европы; не только в Европе, но и в каждой части земного шара.

Одно дело одобрять цель, другое — одобрять средства, которыми цель достигается. Я не одобрял средства, которыми была осуществлена первая революция во Франции. Я думал, что было бы более мудрой мерой ограничить угнетающие привилегии и уменьшить огромное число дворянства, чем упразднить сословие. Я думал, что Государство не должно было по справедливости захватывать какую-либо часть собственности Церкви, пока она не вернулась, так сказать, к обществу со смертью ее непосредственных владельцев. Я думал, что с королем обращались не только с незаслуженным унижением, но и что ему оставили слишком мало власти, чтобы позволить ему, как главному исполнительному магистрату, быть полезным Государству. Это были некоторые из моих причин для неодобрения средств, которыми была осуществлена первая революция во Франции. Что касается других зол, которые имели место по этому случаю, я считал их, конечно, важными, но в то же время как злами, неотделимыми от состояния гражданских беспорядков, и которые, как я полагал, были бы более чем компенсированы установлением ограниченной монархии.

Французы отказались от конституции, которую они установили сначала, и заменили ее другой. Никто не может осуждать с большей правдой, чем я, как средства, так и цель этой перемены. Целью стало установление республики. Теперь республика — это форма правления, которую из всех других я больше всего не люблю — и я не люблю ее по этой причине; потому что из всех форм правления, едва ли исключая самые деспотические, я считаю республику наиболее угнетающей для основной массы народа: в ней их обманывают видимостью свободы; но они живут в ней под самой ненавистной из всех тираний, тиранией своих равных. Что касается средств, которыми эта новая республика была воздвигнута во Франции, они были кровавыми, дикими, более чем жестокими. Они не просто наполняют сердце каждого индивида состраданием к несчастным жертвам, но представляют взору созерцания унизительную картину человеческой природы, когда ее страсти не регулируются религией и не контролируются законом. Я бегу с ужасом и отвращением даже от алтаря Свободы, когда вижу его запятнанным кровью стариков, невинных, беззащитных женщин, служителей религии и верных приверженцев павшего монарха. Мое сердце замирает, когда я вижу его струящимся кровью самого монарха. Милосердный Боже! порази скорее, мы молим Тебя, глубоким сокрушением и искренним раскаянием ожесточенные сердца безжалостных виновников и проектировщиков этих ужасных деяний, чтобы они внезапно не погрузились в вечную и крайнюю погибель, обремененные невыразимым весом нераскаянного и, кроме как через кровь Того, чью религию они отвергают, неискупимого греха.

Монарх, скажете вы мне, был виновен в вероломстве и клятвопреступлении. Я не знаю, был ли он виновен в том или другом; но допуская, что он был виновен в обоих, кто, увы, из сынов человеческих столь уверен в силе своей собственной добродетели, столь уверен в своей собственной честности и бесстрашии характера, чтобы быть уверенным, что при подобных искушениях он не был бы виновен в подобных преступлениях? Конечно, это не было бы умалением суровости новой республиканской добродетели, не было бы позором для великодушия великой нации, если бы она простила вероломство, которое вызвало ее собственное угнетение, если бы она передала наказание за клятвопреступление короля суду Того, Кем цари царствуют и князья узаконивают правду.

И есть ли в этом королевстве какие-либо люди, кроме тех, кто находит свою выгоду в общественной неразберихе, которые рискнули бы введением таких сцен грабежа, варварства и кровопролития, которые опозорили Францию и оскорбили человечество, ради получения — чего? — Свободы и Равенства. Я подозреваю, что значение этих терминов не ясно и не общепонятно: может быть полезно объяснить их.

Свобода человека в естественном состоянии состоит в том, что он не подвластен никакому закону, кроме закона природы; а свобода человека в состоянии общества состоит в том, что он не подвластен никакому закону, кроме закона, принятого общей волей общества, к которому он принадлежит. И какому иному закону подвластен любой человек в Великобритании? Король, в чем мы все справедливо убеждены, не имеет склонности, и мы все знаем, что если бы он имел склонность, у него нет власти, подменять свою волю законом. Палата лордов не обладает такой властью; Палата общин не обладает такой властью; Церковь не обладает такой властью; богатые люди страны не обладают такой властью. Самый бедный человек среди нас, нищий у наших дверей, управляется — не неопределенной, страстной, произвольной волей индивида — не эгоистичной наглостью аристократической фракции — не безумием демократического насилия — а твердым, беспристрастным, взвешенным голосом закона, принятого всеобщим голосованием свободного народа. Ваша собственность повреждена? Закон, конечно, не дает вам собственности; но он удостоверяет ее. Собственность приобретается трудом и честностью; упражнением талантов и изобретательности; и владение ею обеспечивается законами сообщества. Против кого, думаете вы, она обеспечена? Она обеспечена против воров и грабителей; против праздных и распутных людей, которые, как бы низко ни было ваше положение, были бы рады лишить вас того малого, чем вы обладаете. Она обеспечена не только против таких нарушителей общественного спокойствия, но и против угнетения знати, хищничества сильных и алчности богатых. Суды британского правосудия беспристрастны и неподкупны; они не взирают на лица людей; ягненок бедняка в их оценке так же священен, как корона монарха; с непреклонной честностью они присуждают каждому человеку его собственное. Ваша собственность под их защитой в безопасности. Если ваша личная свобода несправедливо ограничена, пусть даже на час, и это высшими слугами короны, корона не может их прикрыть; трон не может их скрыть; закон, с неустрашимой рукой, хватает их и тащит с непреодолимой силой к суду кого? — ваших равных — двенадцати ваших соседей. В такой конституции, как эта, на что жаловаться в отношении свободы?

Величайшая свобода, которой может наслаждаться человек в состоянии гражданского общества, величайшая безопасность, которая может быть дана ему в отношении защиты его чести, собственности, личной свободы, телесной неприкосновенности и жизни, предоставляется каждому индивиду нашей нынешней конституцией.

Равенство людей в естественном состоянии состоит не в равенстве физической силы или интеллектуальных способностей, а в том, что они одинаково свободны от господства друг над другом. Равенство людей в состоянии гражданского общества состоит не в равенстве мудрости, честности, изобретательности, трудолюбия, ни в равенстве собственности, вытекающем из должного проявления этих талантов; а в том, чтобы быть одинаково подвластными, одинаково защищенными одними и теми же законами. И кто не знает, что каждый индивид в этой великой нации в этом отношении равен любому другому? Нет одного закона для дворян, другого для общин страны — одного для духовенства, другого для мирян — одного для богатых, другого для бедных. Дворянство, правда, имеет некоторые привилегии, связанные с их рождением; судьи и другие магистраты имеют некоторые, связанные с их должностью; а профессиональные люди имеют некоторые, связанные с их профессиями: — но эти привилегии не наносят ущерба свободе или собственности других людей. И вы могли бы с таким же основанием утверждать, что терновник должен быть равен дубу, ягненок — льву, как и то, что между членами одного общества не должно быть никаких различий. Бремя Государства распределяется по всему сообществу с такой беспристрастностью, какую допускает сложный характер налогообложения; каждый человек несет часть пропорционально своим силам; ни одно сословие не освобождено от уплаты налогов. И ни одно сословие людей не имеет исключительного права на пользование прибыльными должностями Государства. Не все могут пользоваться ими, но все обладают способностью их приобрести. Сын самого ничтожного человека в нации может стать генералом или адмиралом, лорд-канцлером или архиепископом. Если какие-либо лица были настолько простодушны, чтобы предположить, что даже французы когда-либо подразумевали под термином равенство равенство собственности, они были совершенно неправы в своих идеях. Французы никогда не понимали под этим ничего существенно отличного от того, чем мы и наши предки владели в полной мере на протяжении многих веков.

Другие нации могут заливать свою землю кровью в борьбе за свободу и равенство; но пусть никогда не будет забыто нами, и пусть мы запечатлеем это наблюдение в сердцах наших детей, что мы обладаем обоими, в той мере, в какой это может быть совместимо с целью, ради которой гражданское общество было введено среди человечества.

Обеспечение, которое предоставляется бедным в этом королевстве, настолько либерально, что, по мнению некоторых, препятствует трудолюбию. Арендная плата за земли в Англии и Уэльсе, как я полагаю, составляет не более восемнадцати миллионов в год; а налоги на бедных составляют два миллиона. Бедные, таким образом, в настоящее время владеют девятой частью земельной ренты страны; и, считая десять фунтов на ежегодное содержание каждого нищего, можно сделать вывод, что те, кто содержится сообществом, не составляют сороковой части народа. Равный раздел земли был бы для бедных большим несчастьем; они владели бы гораздо меньшим, чем по законам страны они имеют право на данный момент. Когда мы добавляем к этому соображению отчет об огромных суммах, ежегодно собираемых богатыми на поддержку больниц, лазаретов, диспансеров — на помощь пострадавшим от пожаров, бурь, голода, потери скота, сильных болезней и других несчастий, все из которых должны были бы прекратиться, если бы все люди были на одном уровне, ибо все люди тогда были бы одинаково бедны, — не может не вызвать изумление, что столь глупая система была когда-либо даже упомянута кем-либо из здравомыслящих людей. Это система не практичная; и если бы она была практичной, она не была бы полезной; и если бы она была полезной, она не была бы справедливой.

Но кто-то может подумать, и, действительно, это старательно внушалось в умы множества, что монархия, даже ограниченная, является гораздо более дорогим способом гражданского управления, чем республика; что цивильный лист в миллион в год — это огромная сумма, которую можно было бы сэкономить для нации. Предполагая, что каждый шиллинг этой суммы мог бы быть сэкономлен, и что каждый шиллинг из нее был потрачен на поддержание достоинства короны — оба эти предположения совершенно ложны — все же я считал бы свободу, процветание, спокойствие, счастье этой великой нации дешево купленными за такую сумму; все же я считал бы безумцем в политике того, кто, изменив конституцию, рискнул бы этими благами (а Франция дает нам доказательство того, что был бы предпринят бесконечный риск) ради ничтожной экономии расходов. Я не являюсь и никогда не был покровителем коррупции. Поскольку цивильный лист имеет тенденцию развращать суждение любого члена любой из палат парламента, он имеет дурную тенденцию, которой я хотел бы, чтобы не было; но я не могу желать видеть блеск короны сведенным к нулю, чтобы ее надлежащий вес на весах конституции не был тем самым уничтожен. Большая часть этого миллиона расходуется на выплату жалованья судьям, толкователям нашего закона, стражам наших жизней и собственности; другая часть расходуется на содержание послов при различных дворах, чтобы защищать общие интересы нации от иностранной агрессии; другая часть расходуется на пенсии и пожертвования людям литературы и изобретательности; людям, которые имеют, благодаря морской, военной или гражданской службе, справедливые претензии на внимание своей страны; лицам из уважаемых семей и связей, которые были унижены и сломлены несчастьями. Я не говорю с точностью, да и по такому предмету точность не требуется; но я не сильно далек от истины, говоря, что пятая часть миллиона более чем достаточна для покрытия расходов королевского двора. Какое великое дело жаловаться на то, что каждый индивид вносит менее шести пенсов в год на поддержку монархии!

То, что конституция этой страны настолько совершенна, что не требует и не допускает никакого улучшения, — это положение, с которым я никогда не соглашался и никогда не смогу согласиться; но я считаю ее слишком превосходной, чтобы ее исправляли крестьяне и механики. Я не намерен говорить о крестьянах и механиках с какой-либо степенью неуважения; я не настолько невежествен в важности либо естественной, либо социальной цепи, которой соединены все индивиды человеческого рода, чтобы думать неуважительно о любом ее звене. Крестьяне и механики так же полезны Государству, как и любое другое сословие людей; но их полезность состоит в том, что они хорошо выполняют обязанности своих соответствующих станций; она прекращается, когда они претендуют на то, чтобы стать законодателями; когда они вторгаются в дела, для которых их образование их не подготовило. Свобода печати является главной опорой свободы нации; это благо, которое мы обязаны передать потомству; но иногда ею пользуются плохо: и ее использование никогда не бывает более пагубным, чем когда оно применяется для внушения умам низших слоев общества уничижительных идей относительно конституции их страны. Никакой опасности не следует опасаться от откровенного изучения нашей собственной конституции или от демонстрации преимуществ любой другой; она выдержит сравнение с лучшими: но не все люди квалифицированы для того, чтобы сделать это сравнение; и в каждом сообществе так много людей, которые не хотят иметь никакого правительства вообще, что обращение к ним по такому пункту никогда не должно делаться.

Вероятно, в каждом правительстве на земле есть обстоятельства, которые человек, привыкший к абстрактному исследованию истины, может легко доказать как отклонения от жесткого правила строгой политической справедливости; но пока эти отклонения либо вообще не известны, либо, хотя и известны, в целом принимаются как вопросы малого значения для общего счастья, я не могу считать, что это роль либо хорошего человека, либо хорошего гражданина — быть ревностным в рекомендации таких вопросов к обсуждению невежественных и необразованных людей.

Я далек от того, чтобы намекать, что наука политики окутана тайной; или что людям с простым пониманием должно быть запрещено изучать принципы правительства, которому они подчиняются. Все, за что я выступаю, — это то, что основы нашего правительства не должны быть опрокинуты, а воздвигнутое на них здание — превращено в руины, потому что проницательный политик может притвориться, что обнаружил изъян в здании или что он мог бы заложить фундамент по лучшей модели.

Что бы вы сказали незнакомцу, который пожелал бы, чтобы вы снесли свой дом, потому что, право, он построил один во Франции или Америке по плану, который он считал лучшим? Вы бы сказали ему: Нет, сэр — мои предки жили в этом особняке комфортно и достойно на протяжении многих поколений; все его стены прочны, и все его балки надежны: если я замечу распад в какой-либо из его частей, я знаю, как произвести ремонт без помощи незнакомцев; и я знаю также, что ремонт, когда он сделан мной самим, может быть произведен без ущерба ни для прочности, ни для красоты здания. Он был бит в течение веков тысячей бурь; но все же он стоит непоколебимо, как скала, чудо для всех моих соседей, каждый из которых вздыхает о доме подобной конструкции. Ваш дом может быть приспособлен к вашему климату и темпераменту, этот приспособлен к моему. Позвольте мне, однако, заметить вам, что вы еще не жили достаточно долго в своем новом доме, чтобы осознать все неудобства, которым он может быть подвержен, и у вас еще нет никакого опыта его прочности; он еще не выдержал никаких потрясений; первый вихрь может разбросать его составные части в воздухе; первое землетрясение может потрясти его фундамент; первое наводнение может смести надстройку с поверхности земли. Я надеюсь, что с вашим домом не случится никакой аварии, но я доволен своим собственным.

Великие бедствия всякого рода сопровождают разрушение установленных правительств: — однако есть некоторые формы правления, особенно когда они случаются плохо управляемыми, настолько чрезвычайно разрушительными для счастья человечества, что их перемена не опрометчиво покупается ценой зла, сопровождающего их ниспровержение. Наше правительство не такого рода; оглянитесь вокруг земного шара и посмотрите, сможете ли вы обнаружить хотя бы одну нацию на всей его поверхности, столь мощную, столь богатую, столь благодетельную, столь свободную и счастливую, как наша собственная. Да отвратит Небо от умов моих соотечественников малейшее желание упразднить свою конституцию!

«Королевства, — отмечает г-н Локк, — были опрокинуты гордостью, амбициями и беспокойством частных лиц; распущенностью народа и желанием сбросить законную власть своих правителей, так же как и наглостью правителей и стремлениями получить и осуществлять произвольную власть над народом». Недавняя опасность для нашей конституции была, по моему мнению, невелика; ибо я считал ее превосходство настолько очевидным для людей даже с самым неразвитым пониманием, что я смотрел на это как на праздную и бесплодную попытку, как иностранных, так и внутренних подстрекателей, пытаться убедить основную массу народа согласиться на ее изменение в пользу республики. Я знал, конечно, что в каждой стране позорная подонка нации всегда готова к революциям; но я осознавал в то же время, что в интересах не только богатых и могущественных, не только торговых и средних классов жизни, но даже честных рабочих и мануфактурщиков, каждого трезвого и трудолюбивого человека, сопротивляться распутным принципам таких пагубных членов, назову ли я их, или изгоев общества. Люди, более информированные и мудрые, чем я, думали, что конституция находится в большой опасности. Была ли на самом деле опасность велика или мала, сейчас нет необходимости исследовать; может быть более полезным заявить, что, по моему скромному мнению, опасность, какой бы величины она ни была, не проистекала из каких-либо посягательств законодательной или исполнительной власти на свободы или собственность народа; но из диких фантазий и бурных темпераментов недовольных или плохо информированных индивидов. Я искренне радуюсь, что благодаря бдительности администрации эта бурность получила отпор. Надежды плохих людей были обмануты, а понимание заблуждающихся людей было просвещено общим и недвусмысленным суждением целой нации; нации, не более известной своей храбростью и человечностью, хотя справедливо прославленной и тем, и другим, чем своей лояльностью к своим принцам, и, что совершенно совместимо с лояльностью, своей любовью к свободе и привязанностью к конституции. Мудрые люди сформировали ее, храбрые люди проливали за нее кровь; наша часть — сохранить ее.

Р. ЛАНДАФФ.

London, Jan. 25, 1793.

II. КОНВЕНЦИЯ СИНТРЫ 1809.

 NOTE.

 On the 'Convention of Cintra' see Preface in the present volume. G.

 CONCERNING
 THE RELATIONS
 OF
 GREAT BRITAIN,

 SPAIN, AND PORTUGAL,
 TO EACH OTHER, AND TO THE COMMON ENEMY,
 AT
 THIS CRISIS;
 AND SPECIFICALLY AS AFFECTED BY
 THE
 CONVENTION
 OF CINTRA:
 The whole brought to the test of those Principles, by
 which
 alone the Independence and Freedom of Nations
 can be
 Preserved or Recovered.

Qui didicit patriae quid debeat;————

Quod sit conscripti, quod judicis officium; quae

 Partes
 in bellum missi ducis.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

 London:
 PRINTED FOR LONGMAN, HURST, REES, AND ORME,

 PATERNOSTER-ROW.

 1809.

Горькое и серьезное письмо не должно поспешно осуждаться; ибо люди не могут спорить холодно и без привязанности о вещах, которые они считают дорогими и ценными. Политический человек может писать своим мозгом, без прикосновения и чувства своего сердца; как в спекуляции, которая не относится к нему; — но чувствующий христианин выразит в своих словах характер рвения или любви. Лорд Бэкон.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Следующие страницы возникли в результате оппозиции, которая была оказана министрами Его Величества выражению, на публичных собраниях и иным образом, мнений и чувств народа относительно Конвенции Синтры. Ради немедленного и общего распространения я решил (когда я значительно продвинулся в рукописи) напечатать ее разными частями в одной из ежедневных газет. Соответственно, две части ее (простирающиеся до страницы 25) были напечатаны в декабре и январе в «Курьере» — как в одном из самых беспристрастных и широко распространенных журналов того времени. Читателя просят иметь в виду эту предыдущую публикацию: иначе он будет в затруднении объяснить расположение материала в одном случае в ранней части работы. Случайная потеря нескольких листов рукописи задержала продолжение публикации таким образом до конца рождественских праздников; и — давление общественных дел, делающее тогда маловероятным, что можно было бы найти место в колонках газеты для регулярной вставки материала, простирающегося до такой длины, — этот план публикации был оставлен.

Может быть уместным заявить, что в выдержках, которые были сделаны из испанских прокламаций, я был вынужден довольствоваться переводами, которые появились в публичных журналах; имея только в одном случае доступ к оригиналу. Это, в некоторых случаях, вызывает сожаление — где язык падает ниже достоинства предмета: но в целом это не так; и чувство подсказало соответствующие выражения переводчикам; поспешно, как, без сомнения, они должны были выполнить свою работу.

Я должен умолять читателя иметь в виду, что я начал писать на эту тему в ноябре прошлого года; и продолжал, не доводя свою работу до завершения раньше, частично из-за случайности, а частично из-за желания обладать дополнительными документами и фактами. Проходящие события внесли изменения в ситуацию определенных объектов, о которых говорится; но я не счел необходимым приспосабливать то, что я написал ранее, к этим изменениям: все стоит без изменений; за исключением случаев, где были сделаны дополнения или исправлены ошибки.

Поскольку я говорил без оговорок о вещах (и о лицах, насколько это было необходимо для иллюстрации вещей, но не более); и поскольку это было единообразно сделано в соответствии со светом моей совести; я счел правильным поставить свое имя на этих страницах, чтобы это последнее свидетельство искреннего ума не отсутствовало.

20 мая 1809 г.

ОТНОСИТЕЛЬНО КОНВЕНЦИИ СИНТРЫ

Конвенция, недавно заключенная генералами во главе британской армии в Португалии, является одним из самых важных событий нашего времени. Это было бы сочтено таковым во Франции, если бы Правитель этой страны осмелился сделать это достоянием гласности с теми лишь известными ее аспектами и зависимостями, с которыми знаком английский народ; это было сочтено таковым в Испании и Португалии, насколько народу этих стран было позволено получить, или он получил, знание об этом; и то, что эта нация чувствовала и продолжает чувствовать по этому предмету, достаточно очевидно. Где бы ни сообщались вести, они несли с собой волнение — конфликт ощущений, в котором, хотя печаль была преобладающей, все же, через силу презрения, нетерпения, надежды и негодования, и через всеобщее участие в страстях столь сложных, и чувство власти, которое это неизбежно включало, — все это приобщалось к энергии и активности поздравления и радости. Не было улицы, не было публичного зала, не было очага на острове, который не был бы встревожен, как местной или частной бедой; люди всех сословий, условий и темпераментов были затронуты, по-видимому, в равной степени. И все же событие никем не было воспринято как открытое и измеримое бедствие: оно действительно имело черты смелые и понятные каждому; но было подтекстовое выражение, которое было странным, темным и таинственным — и, в зависимости от того, какие преобладали представления, или объект рассматривался в разных точках зрения, мы были поражены, как люди, которые подавлены без предупреждения, — испуганы, как люди, которые чувствуют себя беспомощными, и возмущены и разгневаны, как люди, которые преданы. Одним словом, было бы не слишком много сказать, что вести об этом событии распространялись не с волнением бури, которая зримо проносится над нашими головами, но как землетрясение, которое сотрясает землю под нашими ногами.

Как было возможно, чтобы это было иначе? Ибо та армия была отправлена на службу, которая так сильно взывала ко всему человеческому в сердце этой нации — что едва ли нашелся бы галантный отец семейства, у которого не было моментов сожаления, что он не солдат по профессии, что могло бы сделать его долгом сопровождать ее; каждый высокомыслящий юноша скорбел, что его первые импульсы, которые отправили бы его с тем же поручением, не были уступлены, и что раздумье не санкционировало и не подтвердило мгновенные диктаты или повторяющиеся убеждения героического духа. Армия отправилась в путь с молитвами и благословениями, которые были столь же широко распространены, сколь и пламенны и интенсивны. Ибо не сомневались, что по этому случаю каждый человек, из которого она состояла, от генерала до рядового солдата, понесет как в свои конфликты с врагом в поле, так и в свои отношения мирного общения с жителями, не только добродетели, которые можно было ожидать от него как от солдата, но антипатии и симпатии, любви и ненависти гражданина — человеческого существа — действующего, образом доселе беспрецедентным, под обязательством своей человеческой и социальной природы. Если поведение хищного и безжалостного противника делало не легким и не мудрым — делало, я мог бы сказать, невозможным поддаться тому безоговорочному восхищению мужеством и мастерством, делало невозможным в отношении него быть возвышенным теми триумфами любезных привязанностей и быть очищенным теми утонченностями цивилизованности, которые более чем что-либо примиряют человека вдумчивого ума и гуманных наклонностей с ужасами обычной войны; чувствовалось, что за такую потерю доброжелательный и образованный солдат будет на этой миссии обильно вознагражден энтузиазмом братской любви, с которой его Союзник, угнетенный народ, которому он собирался помочь в спасении самих себя, примет его; и что это, и добродетели, которые он засвидетельствует в них, снабдят его сердце никогда не иссякающими и гораздо более благородными объектами удовлетворения и восхищения. Дисциплина армии была хорошо известна; и как машина, или жизненно организованное тело, Нация была уверена, что она не может не быть грозной; но таким образом к постоянному превосходству механической или органической силы, казалось, была добавлена, в это время, и для этой службы, сила вдохновения: могло ли что-либо, следовательно, ожидаться, кроме славного результата? Армия доказала свою доблесть в поле; и то, каков был результат, засвидетельствовано, и долго будет засвидетельствовано, опущенными взглядами — тишиной — страстными восклицаниями — вздохами и стыдом каждого человека, который достоин дышать воздухом или смотреть на зеленые поля Свободы на этом благословенном и высокоблагоприятном Острове, который мы населяем.

Если бы я говорил о вещах, пусть даже весомых, которые были давно в прошлом и уменьшились в памяти, я едва ли рискнул бы использовать этот язык; но чувства — вчерашнего дня — они сегодняшнего дня; цветок, меланхоличный цветок, это есть! все еще в цвету, и не будут, я верю, его лепестки сброшены в течение месяцев, которые должны прийти: ибо я повторяю, что сердце нации в этой борьбе. Эта справедливая и необходимая война, как мы привыкли слышать, как ее называли с самого начала состязания в 1793 году, начала, некоторое время до Амьенского договора, а именно после подчинения Швейцарии, и не раньше, рассматриваться основной массой народа как действительно и справедливая, и необходимая; и эта справедливость и необходимость никем не воспринимались более ясно, или более чувственно оплакивались, чем теми, кто наиболее рьяно противился войне в ее начале, и кто продолжал наиболее горько сожалеть, что эта нация когда-либо принимала в ней участие. Их поведение было здесь последовательным: они доказали, что держали свои глаза твердо зафиксированными на принципах; ибо, хотя было смещение или перенос враждебности в их умах, насколько это касалось лиц, они только боролись с тем же врагом, противостоящим им в другой форме; и этим врагом был дух эгоистичной тирании и беззаконных амбиций. Этот дух, класс лиц, о которых я говорил (и я хотел бы сейчас быть понятым как ассоциирующий их с огромным большинством народа Великобритании, чьи привязанности, несмотря на все заблуждения, которые практиковались над ними, были, в первой части состязания, долгое время на стороне их номинальных врагов), этот дух, когда он стал неоспоримо воплощенным во французском правительстве, они желали, вопреки всем опасностям, чтобы ему противостояли войной; ибо мир не мог быть получен без подчинения, которое не могло не сопровождаться общением, словом приветствия которого было бы, с одной стороны, оскорбление, — а с другой, деградация. Народ теперь желал войны, как их правители делали раньше, ибо открытая война между нациями — это определенный и эффективный раздел, и меч, в руках добрых и добродетельных, является наиболее понятным символом отвращения. Именно для того, чтобы быть сохраненными от ломающих дух подчинений — от вины кажущегося одобрения того, что они не имели власти предотвратить, и из осознания опасности, что такая вина в противном случае действительно прокралась бы к ним, и что таким образом, через злые общения и участия, были бы ослаблены и окончательно уничтожены те моральные чувствительности и энергии, в силу которых одних их свободы, и даже их жизни, могли быть сохранены, — народ Великобритании решил встретить все опасности, которые могли последовать в поезде открытого сопротивления. — Были некоторые, и те заслуженно высокого характера в стране, которые приложили свое максимальное влияние, чтобы противодействовать этому решению; и они не дали ему столь нежного названия, как недостаток благоразумия, но они смело назвали это слепотой и упрямством. Пусть их судят с милосердием! Но есть побуждения мудрости из святилищ человеческой природы, которые народ может слышать, хотя мудрейшие из их практических Государственных деятелей глухи к ним. Этот подлинный голос, народ Англии слышал и повиновался: и, в оппозиции к французской тирании, становящейся ежедневно более ненасытной и непримиримой, они выстроились ревностно под своим Правительством; хотя они ни забыли, ни простили его прегрешения, в том, что сначала вовлекли их в войну с народом, тогда борющимся за свои собственные свободы под двойным наказанием — сбитым с толку врожденной фракцией и осажденным жестоким и властным внешним врагом. Но эти воспоминания не выливались в упреки, ни мешали нам примириться с нашими Правителями, когда перемена или, скорее, революция в обстоятельствах наложила новые обязанности: и, вопреки местному и личному шуму, можно безопасно сказать, что нация объединилась сердцем и рукой с Правительством в его решимости встретить худшее, чем склонить свою голову, чтобы принять то, что, как чувствовалось, было бы не гирляндой, а ярмом мира. И все же это была мучительная альтернатива; и нельзя отрицать, что усилие, если оно имело решимость, нуждалось в веселости долга. Наше состояние отдавало слишком много изнуряющим ограничением — слишком много вассальством необходимости; — оно имело слишком много страха, и поэтому эгоизма, чтобы не быть созерцаемым в основном с горестным волнением. Мы падали духом, хотя мы не отчаивались. Фактически, взвешенная и подготовительная стойкость — спокойная и суровая меланхолия, которая не имела солнечного света и была оживлена только молниями негодования — это было высшее и лучшее состояние морального чувства, которого самые благородные среди нас могли достичь.

Но с того момента, как восстал народ Пиренейского полуострова, произошло великое изменение; мы мгновенно оживились; и с той минуты борьба обрела то достоинство, которое способна даровать лишь надежда: и, если я осмелюсь перенести язык, продиктованный откровением о состоянии бытия, не знающего тлена или перемен, на заботы и интересы нашей преходящей планеты, то с того момента «тленное сие облеклось в нетление, и смертное сие облеклось в бессмертие». Это внезапное возвышение ничем не было столь же желанно — ничто не делало его столь дорогим, как возвратившееся вместе с ним чувство внутренней свободы и выбора, которое удовлетворило наши нравственные стремления, поскольку отныне оно придавало нашим действиям как народа происхождение и направление, несомненно, нравственные — ибо они были свободны, — ибо они явно пребывали в сочувствии к роду человеческому, — ибо они допускали, следовательно, колебания благородного чувства, одобрения и удовлетворения. Мы также интеллектуализировались в соответствующей мере; мы с гордостью оглядывались на летописи человеческого рода и, вместо того чтобы страшиться, с восторгом взирали в будущее. Воображалось, что этот новорожденный дух сопротивления, восходящий из самых священных чувств человеческого сердца, распространится по многим странам; и не только на далекое будущее, но и на настоящее возлагались надежды, столь же смелые, сколь бескорыстные и благородные.

Воистину, никогда еще братство нашей чувствующей природы не ощущалось более глубоко — никогда еще непреодолимая сила справедливости не проявлялась более славно, чем когда британская и испанская нации, с порывом, подобным порыву двух древних героев, отбросивших оружие и примирившихся на поле брани, разом отбросили свои неприязнь и вражду и взаимно обняли друг друга, чтобы ознаменовать это обращение в любовь не празднествами мира, а совместной борьбой сквозь опасности и невзгоды в преданности совершенного братства. Это было единение, которое пробудило надежду, столь же пламенную, сколь и разумную. С одной стороны была нация, которая принесла с собой санкцию и авторитет, поскольку она испытала и одобрила те блага, ради которых поднялась на борьбу другая: одна была народом, который с помощью окружающего океана и собственных добродетелей сохранил для себя на протяжении веков свою свободу, чистую и нетронутую иностранным захватчиком; другая — высокомысленная нация, которую тиран, полагаясь на ее дряхлость, вероломно поработил через подлинную дряхлость ее правительства. Что может быть восхитительнее, чем думать о союзе, начинающемся таким образом? Со стороны испанцев их любовь к нам была энтузиазмом и обожанием; недостатки нашего национального характера были скрыты от них завесой блеска; они не видели вокруг нас ничего, кроме славы и света; а мы, со своей стороны, оценивали их характер с пристрастной и снисходительной нежностью, — думая об их былом величии не как о подрытом фундаменте великолепного здания, а как о корне величественного дерева, оправившегося от долгой болезни и начинающего снова процветать с обещанием более широких ветвей и более глубокой тени, чем те, которыми оно хвалилось в полноте своей силы. Если в чувствах, с которыми испанцы повергались перед религией своей страны, мы не поспевали за ними — если даже их преданность была такова, что в силу нашего смешанного государственного устройства и по другим причинам мы не могли полностью сочувствовать ей, — и если, наконец, их преданность особе своего государя казалась нам слишком смешанной с заблуждением, — во всем этом мы судили их мягко: и, наученные превратностями Французской революции, мы рассматривали эти склонности как более человечные, более социальные, а следовательно, как более мудрые и предвещающие лучшее, чем если бы они выступили фанатиками отвлеченных принципов, извлеченных из лаборатории бесчувственных философов. Наконец, в этом почтении к прошлому и настоящему мы нашли залог того, что они готовы бороться до смерти за ту меру свободы, которую их привычки и знания позволяли им принять. Чтобы помочь им и их соседям португальцам в достижении этой цели, мы послали им в любви и дружбе могучую армию, чтобы помочь, укрепить и покарать: они высадились; и первым доказательством того, что они достойны быть посланными на такую службу, — первым залогом дружбы, данным ими, была победа при Вимейро; вторым залогом (и это было из рук их генералов) стала Конвенция Синтры.

Читатель к этому времени уже понял, какие мысли были главными в моем уме, когда я начал с утверждения, что эта Конвенция является одним из важнейших событий нашего времени: утверждение, которое было сделано обдуманно и с должной поправкой на ту немощь, которая склоняет нас преувеличивать вещи настоящие и преходящие за счет тех, что остались в прошлом. Моя цель — доказать, в чем заключается подлинная важность этого события: и, как необходимое приготовление для формирования правильного суждения о нем, я уже представил изображение чувств, с которыми народы Великобритании и Испании взирали друг на друга. Я, правда, говорил скорее об испанцах, чем о португальцах; но сказанное будет понято как относящееся в основном ко всему полуострову. Обиды двух наций были равны, и дело их одно: они должны устоять или пасть вместе. Каковы были их обиды, в какой степени они считали себя едиными и каковы были их надежды и решимость, мы узнали из официальных документов, изданных ими самими и их врагами. Они были прочитаны народом этой страны в то время, когда они были опубликованы, с должным впечатлением. Жаль, что эти впечатления не могли быть сохранены так же верно, как они были глубоко восприняты поначалу! Несомненно, нет человека на этих островах, который не был бы убежден, что дело Испании — самое правое дело, ради которого когда-либо обнажался меч со времен противостояния греческих республик персидскому захватчику при Фермопилах и Марафоне! Но этого недостаточно. Мы — участники борьбы; и для того, чтобы у нас были твердые ПРИНЦИПЫ, которые могли бы контролировать и направлять нас (без которых мы можем причинить много вреда и не можем сделать никакого добра), мы должны поставить себе в обязанность воскресить в памяти те слова и факты, которые впервые принесли убеждение в наши сердца: чтобы, насколько это возможно, мы могли видеть, как видели тогда, и чувствовать, как чувствовали тогда. Позвольте мне поэтому умолять читателя серьезно прочесть еще раз те части этих деклараций, которые я извлеку из них. Я чувствую, поистине с печалью, что события мчат нас вперед, как вниз по порогам американской реки, и что впереди слишком много опасности, чтобы позволить уму легко обратиться назад к пройденному курсу. Это действительно трудно. Но мне не нужно говорить, что уступить этой трудности было бы унизительно для разумных существ. К тому же, если из ретроспективы мы можем либо обрести силу, с помощью которой сможем преодолеть, либо извлечь благоразумие, с помощью которого сможем избежать, то такая покорность не только унизительна, но и пагубна. Я обращаю эти слова к тем, у кого есть чувства, но чье суждение подавлено их чувствами: те же, у кого их нет и кто являются лишь рабами любопытства, постоянно требуя чего-то нового и будучи не в состоянии создать ничего нового для себя из старых материалов, могут быть оставлены блуждать под игом своего собственного бесполезного аппетита. Но нет! Даже их я хотел бы включить в свою просьбу: и заклинаю их, как людей, не проявлять нетерпения, пока я помещаю перед их глазами композицию, составленную из фрагментов тех деклараций из различных частей полуострова, которая, расположенная, так сказать, в виде мозаичного пола, изложит историю, которая может быть легко понята; которая тронет и научит, и будет утешительна для того, кто взирает на нее. Я говорю: утешительна: и пусть читатель не отшатывается от этого слова. Я хорошо осознаю бремя, которое предстоит нести, неприязнь, вызванную недавним бедствием, с которой будет встречено все, что говорит о надежде для испанского народа и через них для человечества. Но это, отнюдь не отпугивая, должно служить поощрением; это делает долг более повелительным. Тем не менее, какой бы уверенностью ни обладал любой человек медитативного склада в этих представлениях о принципах и чувствах народа Испании, как в отношении их святости и истины, так и в отношении их компетентности в обычных обстоятельствах сделать их признанными, было бы несправедливо напоминать о них общественному сознанию, пораженному нынешним бедствием, не пытаясь смягчить тот ошеломляющий ужас, который сопровождает эти события и который вызван в равной степени их близостью к глазу, как и чем-либо в их собственной природе. Я, однако, в настоящее время ограничусь тем, что предложу несколько соображений, некоторые из которых будут развиты позже, когда я возобновлю эту тему.

По-видимому, испанские армии потерпели великие поражения и были вынуждены оставить свои позиции, и эти неудачи были вызваны армией, значительно превосходящей испанские силы по численности и далеко превосходящей их в искусстве и практике войны. Такова сумма тех известий, которые естественно было встретить с печалью, но которые слишком многие встретили с трепетом и отчаянием, хотя, конечно, никакие события не могли быть более в русле разумных ожиданий. И каков размер зла? Очевидно, что, хотя великая армия может легко разгромить или рассеять другую армию, меньшую или большую, она не в равной степени грозна для решительного народа, и не в равной степени эффективна, чтобы покорить их или держать в подчинении — тем более, если этот народ, как в данном случае испанцы, многочислен и, подобно им, населяет территорию, обширную и сильную по своей природе. Ибо великая армия, и даже несколько великих армий, не могут достичь этого, маршируя по стране, не разделяясь, но каждая должна разделиться на множество частей, и отдельные отряды соответственно слабеют не только потому, что они малы по размеру, но и потому, что солдаты, действуя таким образом, неизбежно отказываются от большей части того своего превосходства, которое заключается в том, что можно назвать военной техникой; и еще больше потому, что они теряют, по мере того как они раздроблены, способность извлекать выгоду из военного мастерства командиров или из своих собственных военных привычек. Опытный солдат таким образом приближается к простому уровню неопытного, человек к уровню человека: и именно тогда поднимается поистине храбрый человек, человек добрых надежд и целей; и превосходство в моральном духе влечет за собой превосходство в физической силе. Следовательно, если испанские армии были разбиты или даже рассеяны, то делать вывод, что дело поэтому проиграно, свидетельствует не только о недостатке великодушия, но и о недостатке здравого смысла. Предполагая, что дух народа не сломлен, война теперь возвращается к тому плану ее ведения, который был рекомендован Хунтой Севильи в той бесценной бумаге, озаглавленной «ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ», от которого никогда не следовало отступать, кроме как по принуждению или при моральной уверенности в успехе; и который испанцы теперь будут вынуждены принять вновь, с тем преимуществом, что полученный урок исключит возможность когда-либо совершить ту же ошибку. В этой бумаге сказано: «пусть первой целью будет избегать всех генеральных сражений и убедить себя в очень больших опасностях без какой-либо выгоды или надежды на нее, которым они нас подвергли бы». Затем в бумаге даются указания, как следует вести войну как партизанскую, и показывается особая пригодность страны для этого. И все же, полагаясь исключительно на этот неамбициозный способ ведения войны, авторы бумаги, которая во всех своих частях отличается мудростью, говорят с уверенными мыслями об успехе. К этому способу ведения войны, после опыта бедствия от того, что не доверились ему; к этому, и к народу, в котором зародилась борьба и который является ее надлежащим хранителем, эта борьба теперь отсылается.

Во-вторых, если дух испанцев не сломлен поражением, что невозможно, если публично выраженные чувства справедливо характеризуют нацию и не принадлежат только отдельным местам или нескольким лицам с превосходящим умом — сомнение, которое внутренние свидетельства этих публикаций, санкционированные уже оказанным сопротивлением и подтвержденные всеобщим согласием, с которым определенные качества приписывались испанцам во все века, побуждают нас отвергнуть, — то в стране есть могучие ресурсы, которые еще не были задействованы. Ибо все до сих пор делалось спонтанными усилиями народа, действующего под небольшим или вовсе без принуждения правительства, но с его советами и увещеваниями. Ошибочно полагать, что по мере того, как народ силен и действует в значительной степени самостоятельно, правительство должно быть слабым. Это не является необходимым следствием даже в пылу революции, а только тогда, когда народ беззаконен из-за отсутствия среди них твердой и благородной цели для своей любви или в присутствии иностранного врага для своей ненависти. В начале Французской революции, действительно, пока было очевидно, что целью является общее спасение, Национальное собрание имело власть направлять народ на любой путь, принуждать его к любой задаче, в то время как их добровольные усилия, насколько они могли осуществляться, не ослабевали вследствие этого. То, что Национальное собрание сделало для Франции, власть испанского государя, действующая через тех, кого сам народ уполномочил представлять его, сделала бы в их нынешнем энтузиазме преданности и состоянии их общих чувств осуществимым и легким для Испании. Испанцы, правда, с вдумчивостью, наиболее обнадеживающей для дела, которое они предприняли, неохотно отступали от установленных законов, форм и практик. Это достойное чувство самоограничения им было бы хорошо лелеять настолько, чтобы никогда не отступать от него без некоторого нежелания; но когда старые и привычные средства не соответствуют необходимости, к новым нужно прибегать без робости, хотя многим они могут показаться суровыми и неприятными. Ничего, кроме добра, не проистекло бы из такого поведения. Благонамеренные более уверенно полагались бы на правительство, которое таким образом доказало, что оно уверено в себе. Люди менее ревностные и с менее широким умом вскоре примирились бы с мерами, от которых поначалу они отшатнулись; нерадивые и эгоистичные могли бы стать слугами своей страны через влияние тех же страстей, которые подготовили их стать рабами захватчика; или, если бы это было невозможно, они предстали бы в своем истинном характере, и главная опасность, которую можно было бы ожидать от них, была бы предотвращена. Курс, которому следует следовать, ясен. Либо дело потеряло любовь народа, либо нет. Если потеряло, пусть борьба будет оставлена. Если нет, пусть правительство, в какой бы форме оно ни существовало и какими бы великими ни были бедствия, под которыми оно может страдать, действует в полной мере своих прав, не сомневаясь, что народ поддержит его в полной мере своей власти. Если, следовательно, вожди испанской нации — люди мудрого и сильного ума, они приведут обе силы, правительства и народа, в их предельное действие; закаляя их таким образом, чтобы ни одна не ослабляла и не препятствовала другой, но скорее чтобы они укрепляли и направляли друг друга для всех спасительных целей.

В-третьих, ни один мыслящий человек никогда не мечтал, что испанцы должны преуспеть своей армией; если под их армией понимается что-либо, кроме народа. Весь народ — это их армия, и их истинная армия — это народ, и ничего больше. Пятьсот человек, которые в начале борьбы были взяты в плен, — я думаю, это было в битве при Рио-Секо, — были возвращены французским генералом под названием «галисийские крестьяне», название, которое испанский генерал Блейк отверг и настаивал в своем ответе, что они — подлинные солдаты, имея в виду регулярные войска. Поведение француза было политичным, а поведение испанца было бы более в духе его дела и его собственного благородного характера, если бы, отбросив в этом случае оправдание какой-либо подчиненной и формальной комиссии, которую могли иметь эти люди, он обосновал их притязание на звание солдат на его истинном основании и подтвердил, что это не что иное, как права дела, которое они поддерживали, по которым каждый испанец был солдатом, который мог появиться с оружием, и был уполномочен занять то место, в котором, по мнению тех, под чьим началом он действовал, и во многих случаях по его собственному мнению, он мог наиболее досадить врагу. Но эти патриоты Галисии не были одеты одинаково, и, возможно, не были вооружены одинаково, и не имели внешнего вида тех тел, которые называются регулярными войсками; и француз воспользовался этим предлогом, чтобы применить к ним тот дерзкий язык, который, я думаю, мог быть более благородно отражен на более всеобъемлющем принципе. Ибо так люди самого серьезного ума вводятся в заблуждение самонадеянными; и через эти влияния происходит так, что сила тирана заключается в мнении — не только в мнении тех, кто поддерживает его, но, увы! даже тех, кто добровольно сопротивляется и кто сопротивлялся бы эффективно, если бы не то, что их собственное понимание предает их, будучи уже наполовину порабощенными видимостями и формами. Весь испанский народ должен быть поощрен считать себя армией, воплощенной под властью своей страны и человеческой природы. Военный дух должен быть там, и военное действие, не ограниченное, как обычная река, в одном русле, а распространяющееся, как Нил, по всей поверхности земли. Возможно ли это? Я верю, что да: если среди них есть умы, достойные вести, и если эти ведущие умы лелеют гражданский дух всеми оправданными средствами и приспособлениями, и, прежде всего, другими средствами, сочетая почтительную память о своих старших предках с отчетливыми надеждами на твердую выгоду от привилегий свободы для себя и своего потомства — к чему история и прошлое состояние Испании предоставляют такие завидные возможности; и если они заботятся о поддержании этого духа, организуя его в его первичных источниках, не будучи робко ревнивыми к народу, чьи труды и жертвы доказали, что они достойны всякой любви и доверия, и чья ошибка излишества, если таковая существует, безусловно, на стороне преданности своему государю и пристрастия ко всем установленным институтам. Мы утверждаем, следовательно, что всеобщий военный дух может быть произведен; и не только это, но и то, что гораздо более редкий и более удивительный феномен может быть реализован — гражданский и военный дух, объединенные в одном народе и в прочной гармонии друг с другом. Народ Испании с оружием в руках уже находится в возвышенном настроении, к которому он был поднят негодующими страстями и острым чувством невыносимой обиды и оскорбления со стороны врага и его позорных инструментов. Но их нужно научить не полагаться слишком исключительно на насильственные страсти, которые уже выполнили большую часть своей особой задачи и службы. Они должны искать дополнительной помощи от привязанностей, которые менее властно исключают все личные интересы, в то же время освящая их для общественного блага. Но враг в сердце их земли! Мы не забыли этого. Мы хотели бы поощрить их военное рвение и все качества, особенно военные, всеми наградами почетного честолюбия, а также рангом и достоинством, даруемыми поистине достойным, независимо от их рождения или положения, возвышающее влияние которых распространилось бы от отдельного обладателя на класс, из которого он мог произойти. За необходимость такого поднятия и поддержания военного духа мы выступаем: но все же профессиональные достоинства солдата должны рассматриваться в соответствии с их надлежащим местом и отношением. Ничего не сделано, или хуже чем ничего, если не преподается что-то более высокое, как более высокое, что-то более фундаментальное, как более фундаментальное. В моральных добродетелях и качествах страсти, которые принадлежат народу, должно искать окончательное спасение народа. Моральные качества высокого порядка и яростные страсти, и добродетельные, как и яростные, испанцы уже проявили; и не следует ожидать, что поведение их врагов позволит жару и пылу утихнуть и ослабеть. На них можно положиться в них самих и на провокации безжалостного захватчика. Их теперь нужно научить, что их сила главным образом заключается в моральных качествах, более молчаливых в своем действии, более постоянных по своей природе; в добродетелях настойчивости, постоянства, стойкости и бдительности, в долгой памяти и быстром чувстве, чтобы подняться по благоприятному призыву, текстура жизни, которая, хотя и разрезанная (как было выдумано о телах ангелов), соединяется снова — это те добродетели и качества, на которые испанский народ должен быть научен главным образом полагаться. Их не в силах создать их вожди; но они могут сохранить и доставить им возможности раскрыться, охраняя нацию от невоздержанного доверия к другим качествам и другим способам деятельности, к которым она никогда не могла бы прибегнуть в той степени, в какой она, по-видимому, прибегла к ним, не находясь в противоречии с самой собой, отдавая в то же время косвенную дань уважения своему врагу. Тем не менее, рискуя этим условным порицанием, мы все еще склонны полагать, что, несмотря на наши вычеты из-за преувеличения, мы все еще слишком легко поверили отчетам, представленным врагом, о безрассудстве, с которым испанцы вступали в генеральные сражения, и об их смятении после поражения. Ибо испанцы неоднократно провозглашали, и они внутренне чувствовали, что их сила была от их дела — конечно, что она была моральной. Почему же тогда они должны оставить это и пытаться преобладать средствами, в которых их противники, по общему признанию, так намного превосходят? Моральная сила — их; но физическая сила для целей немедленного или быстрого разрушения на стороне их врагов. Это для них не позор, но, как только они поймут себя, они увидят, что они опозорены, не доверяя своей надлежащей опоре и бросаясь на силу, которая для них должна быть слабой. И тогда им не покажется достаточным оправданием, что они были соблазнены этим блестящими качествами мужества и энтузиазма, которые, будучи частыми спутниками и, в данных обстоятельствах, необходимыми агентами добродетели, слишком часто сами приветствуются как добродетели под своим собственным названием. Но мужество и энтузиазм в равной степени характеризовали лучших и худших существ, сатану, наравне с АБДИЭЛЕМ — БОНАПАРТА, наравне с ЛЕОНИДОМ. Они, действительно, необходимы испанским солдатам, чтобы человек с человеком они не были ниже своих врагов на поле битвы. Но ниже они есть и долго должны быть в военном мастерстве и хладнокровии; ниже в собранных числах и в слепой мобильности к заранее задуманным целям их лидера. Если, следовательно, испанцы не превосходят в каком-то превосходящем качестве, их падение может быть предсказано с уверенностью математического расчета. Более того, правильно признать, как бы ни было подавляюще для ложной надежды это размышление, что от народа, склонного и расположенного к войне, как французы, через само отсутствие тех достоинств, которые придают контрастирующее достоинство испанскому характеру; что, от армии людей, самонадеянных по природе, чьей самонадеянности опыт постоянного успеха дал уверенность и упрямую силу разума, и которые уравновешивают преданность патриотизма суеверию, так естественно привязанному чувственными и беспорядочными к странным судьбам и постоянному счастью их императора; что, от армий такого народа можно ожидать более управляемого энтузиазма, мужества, менее находящегося под влиянием случайностей, в путанице немедленного конфликта, чем от сил, подобных испанцам, объединенных, действительно, преданностью общему делу, но не в равной степени объединенных равной уверенностью друг в друге, проистекающей из долгого товарищества и братства во всех мыслимых инцидентах войны и битвы. Поэтому я не колеблясь утверждаю, что даже случайное бегство испанских ополченцев от внезапной паники в неиспытанных обстоятельствах не было бы столь вредным для испанского дела; нет, и не столь позорным для испанского характера, и не столь зловещим для окончательного провала, как первостепенное доверие к превосходящей доблести, вместо принципиального упования на превосходящее постоянство и неизменную решимость. Лучше пусть они бежали один раз и другой, чем направлять свое главное восхищение на пламя и взрыв животного мужества, в пренебрежение жизненным и поддерживающим теплом стойкости; в пренебрежение тем моральным презрением к смерти и лишениям, которое не нуждается в волнении и крике битвы, чтобы вызвать его или поддержать, которое может улыбаться в терпении над жесткой и холодной раной, так же как бросаться вперед, не обращая внимания, потому что наполовину бесчувственно к свежей и кровоточащей. Почему мы отдали свои сердца нынешнему делу Испании с пылом и возвышенностью, неизвестными нам в начале недавнего австрийского или прусского сопротивления Франции? Потому что мы приписывали первым героический темперамент, который сделал бы их переход к такому господству злом для самой человеческой природы и пугающим недоумением в провидении Провидения. Но если в забвении пророческой мудрости их собственных первых лидеров в этом деле они удивлены сверх способности сплотиться, полностью повержены и скованы страшными мыслями от первой грозы поражения в поле, чем они отличаются от пруссаков и австрийцев? Чем они являются народом, а не просто армией или набором армий? Если это действительно так, о чем нам скорбеть, кроме нашей собственной почетной порывистости, надеясь там, где не существовало справедливого основания для надежды? Нация, без добродетелей, необходимых для достижения независимости, не смогла достичь ее. Это все. Ибо мало тот человек понял величие истинной национальной свободы, кто верит, что население, подобное испанскому, в стране, подобной Испании, может нуждаться в качествах, необходимых, чтобы вырвать свою независимость, и все же обладать достоинствами, которые делают людей восприимчивыми к истинной свободе. Голландцы, американцы, обладали первыми; но я боюсь, что более чем сомнительно, проявляли ли одни или проявят ли другие более благородную мораль, необходимую для последней.

Не входило в мои намерения, чтобы тема была в настоящее время преследована так далеко. Но я был унесен вперед сильным желанием быть полезным в поднятии и укреплении умов моих соотечественников, цели, которой все, что я скажу в дальнейшем (при условии, что это правда), будет способствовать. Ибо всякое знание человеческой природы ведет в конечном итоге к покою; и я буду писать с малой целью, если не помогу некоторой части моих читателей сформировать оценку оснований надежды и страха в нынешнем усилии свободы против угнетения, в нынешней или любой будущей борьбе, которую справедливость должна будет поддерживать против силы. Фактически, это моя главная цель, «морской знак моего предельного паруса»: чтобы, понимая источники силы и места слабости, как у тирана, так и у тех, кто хотел бы спасти или спасти себя из его хватки, мы могли действовать, как подобает людям, которые хотели бы охранять свои собственные свободы и извлекли бы пользу из желания, которое они чувствуют, и усилий, которые они предпринимают, чтобы принести пользу менее благоприятствованной части семьи человечества. С этими в качестве моих конечных целей я предпринял исследование Конвенции Синтры; и, как необходимое приготовление для формирования правильного суждения об этом событии, я уже верно представил чувства народов Великобритании и Испании друг к другу и показал, какими священными узами они были объединены. С тем же видом я далее перейду к тому, чтобы показать, каким барьером отвращения, едва ли менее священным, народы полуострова были отделены от своих врагов, — их чувства к ним и их надежды на себя; доверяя, что я уже смягчил омертвляющие влияния недавнего бедствия и что представление, которое я составлю, образом, который был обещан, будет говорить в своих истинных цветах и жизни глазу и сердцу зрителя.

Правительство Астурии, которое первым восстало против своих угнетателей, так выражается в начале своего обращения к народу этой провинции: «Верные астурийцы! возлюбленные соотечественники! ваши желания уже исполнены. Княжество, выполняя те обязанности, которые наиболее священны для людей, уже объявило войну Франции. Вы, возможно, страшитесь этой решительной резолюции. Но какую иную меру могли или должны были мы принять? Найдется ли среди нас хоть один человек, который предпочтет подлую и позорную смерть рабов славе умереть на поле чести с оружием в руках, защищая нашего несчастного монарха; наши дома, наших детей и наших жен? Если в самый момент, когда эти банды разбойников принимали любезнейшие услуги и милости от жителей нашей столицы, они хладнокровно убили более двух тысяч человек, не по иной причине, кроме как за то, что они защищали своих оскорбленных братьев, чего мы могли ожидать от них, если бы подчинились их господству? Их вероломное поведение по отношению к нашему королю и всей его семье, которых они обманули и заманили во Францию под обещанием вечного перемирия, чтобы заковать их всех, не имеет прецедента в истории. Их поведение по отношению ко всей нации более несправедливо, чем мы имели право ожидать от орды готтентотов. Они осквернили наши храмы; они оскорбили нашу религию; они напали на наших жен; в конце концов, они нарушили все свои обещания, и не существует права, которое они не нарушили бы. К оружию, астурийцы! к оружию!» Верховная правительственная хунта, заседающая в Севилье, вводит свою декларацию войны словами того же смысла: «Франция, под правительством императора Наполеона Первого, нарушила по отношению к Испании самые священные договоры — арестовала ее монархов — обязала их к принудительному и явно недействительному отречению и отказу; вела себя с тем же насилием по отношению к испанским дворянам, которых он держит в своей власти — объявила, что выберет короля Испании, самую ужасную попытку, которая записана в истории — послала свои войска в Испанию, захватила ее крепости и ее столицу и рассеяла свои войска по всей стране — совершила против Испании все виды убийств, грабежей и неслыханных жестокостей; и это он сделал с самой огромной неблагодарностью к услугам, которые испанская нация оказала Франции, к дружбе, которую она проявила к ней, таким образом обращаясь с ней с самым ужасным вероломством, обманом и предательством, каких никогда не совершал против какой-либо нации или монарха самый варварский или амбициозный король или народ. Он, в конце концов, объявил, что растопчет нашу монархию, наши фундаментальные законы и приведет к краху нашей святой католической религии. Единственное средство, следовательно, от таких тяжких бед, которые так очевидны для всей Европы, заключается в войне, которую мы объявляем против него». Обиды, нанесенные португальской нации и правительству до объявления войны императору французов, изложены подробно в манифесте двора Португалии, датированном Рио-де-Жанейро, 1 мая 1808 года; и к этому читатель может быть отсылан: но по этому предмету я попрошу позволения представить ему следующую выдержку из обращения Верховной хунты Севильи к португальской нации, датированного 30 мая 1808 года: «ПОРТУГАЛЬЦЫ, — Ваша доля, возможно, самая тяжелая, когда-либо перенесенная каким-либо народом на земле. Ваши принцы были вынуждены бежать от вас, и события в Испании предоставили неопровержимое доказательство абсолютной необходимости этой меры. — Вам было приказано не защищаться, и вы не защищались. Жюно предложил сделать вас счастливыми, и ваше счастье состояло в том, что с вами обращались с большей жестокостью, чем самые свирепые завоеватели причиняют народу, который они покорили силой оружия и после самого упорного сопротивления. Вы были лишены своих принцев, своих законов, своих обычаев, своих нравов, своей собственности, своей свободы, даже своих жизней и своей святой религии, которую ваши враги никогда не уважали, как бы они ни обещали, согласно своему обычаю, защищать ее, и как бы они ни притворялись и ни делали вид, что имеют какое-либо чувство к ней сами. Ваше дворянство было уничтожено — его собственность конфискована в наказание за его верность и преданность. Вы были подло затащены в чужие страны и вынуждены повергнуться к ногам человека, который является автором всех ваших бедствий и который, посредством самого ужасного вероломства, узурпировал ваше правительство и правит вами железным скипетром. Даже сейчас ваши войска покинули ваши границы и путешествуют в цепях, чтобы умереть в защите того, кто угнетал вас; посредством чего его глубокая злоба может достичь своей цели — уничтожая тех, кто должен составлять вашу силу, и делая их жизни подчиненными его триумфам и дикой славе, к которой он стремится. — Испания взирала на ваше рабство и ужасные бедствия, которые последовали за ним, со смешанными чувствами горя и отчаяния. Вы ее брат, и она жаждала лететь к вам на помощь. Но некоторые вожди и правительство, либо слабое, либо коррумпированное, держали ее в цепях и готовили средства, посредством которых крах нашего короля, наших законов, нашей независимости, нашей свободы, наших жизней и даже святой религии, в которой мы объединены, мог сопровождать вашу — посредством чего варварский народ мог завершить свой собственный триумф и совершить рабство каждой нации в Европе: — наша преданность, наша честь, наша справедливость не могли подчиниться такой вопиющей жестокости! Мы разорвали наши цепи — давайте же к действию». Но историю португальских страданий расскажет сам Жюно; который в своей прокламации к народу Португалии (датированной дворцом Лиссабона, 26 июня) так говорит им: «Вы искренне умоляли у него короля, который, поддерживаемый всемогуществом того великого монарха, мог бы поднять снова вашу несчастную страну и заменить ее в ранге, который принадлежит ей. Несомненно, в этот момент ваш новый монарх находится на грани посещения вас. — Он ожидает найти верных подданных — найдет ли он только мятежников? Я ожидал передать ему мирное королевство и процветающие города — должен ли я буду показать ему только руины и груды пепла и мертвых тел? — Заслужите прощение быстрым подчинением и быстрым повиновением моим приказам; если нет, подумайте о наказании, которое ожидает вас. — Каждый город, поселок или деревня, которые возьмутся за оружие против моих сил и чьи жители восстанут против французских войск, будут преданы грабежу и полностью уничтожены, а жители будут преданы мечу — каждый индивид, взятый с оружием, будет мгновенно расстрелян». Что это были не пустые угрозы, мы узнаем из бюллетеней, опубликованных властью того же Жюно, которые сразу показывают его жестокость и жестокость лиц, которых он нанимал, и благородное сопротивление португальцев. «Мы вошли в Бейю», — говорит одна из этих мрачных хроник, — «посреди великой резни. Мятежники оставили 1200 мертвых на поле битвы; все взятые с оружием в руках были преданы мечу, и все дома, из которых по нам стреляли, были сожжены». Снова в другом: «Дух безумия, который сбил с пути жителей Бейи и сделал необходимым ужасное наказание, которое они получили, был также проявлен на севере Португалии». Описывая другое столкновение, сказано: «линии пытались оказать сопротивление, но они были прорваны; резня была ужасной — более тысячи мертвых тел остались на поле битвы, и генерал Луазон, преследуя остатки этих несчастных, вошел в Гуэрду с примкнутыми штыками». При приближении к Альпедринье они нашли мятежников, расположенных в своего рода редуте — «он был прорван, город Альпедринья взят и предан пламени»: вся эта трагедия суммируется так: «В сражениях, проведенных в этих различных маршах, мы потеряли двадцать человек убитыми и 30 или 40 ранеными. Мятежники оставили по меньшей мере 13000 мертвых на поле, печальное последствие безумия, которое ничто не может оправдать, которое заставляет нас умножать жертвы, которых мы оплакиваем и о которых сожалеем, но которых ужасная необходимость обязывает нас принести в жертву». «Именно так», — продолжает автор, — «заблуждающиеся люди, неблагодарные дети, а также виновные граждане, обменивают все свои притязания на благосклонность и защиту правительства на несчастье и нищету; разоряют свои семьи; несут в свои жилища опустошение, пожары и смерть; превращают процветающие города в груды пепла — в огромные гробницы; и навлекают на всю свою страну бедствия, которые они заслуживают и от которых (слабые жертвы!) они не могут убежать. В конце концов, именно так, покрывая себя позором и насмешкой в то же время, когда они завершают свое разрушение, они не имеют иного ресурса, кроме жалости тех, кого они хотели убить — жалости, которую они никогда не умоляли напрасно, когда, признавая свое преступление, они просили прощения у французов, которые, неспособные отступить от своего благородного характера, всегда столь же великодушны, сколь и храбры». — По приказу Монсеньора герцога д'Абрантеса, главнокомандующего. — Сравните это с обращением Массаредо к бискайцам, в котором есть такое же признание, что с испанцами следует обращаться как с мятежниками. Он говорит им, что ему приказано его господином, Жозефом Бонапартом, заверить их — «что, в случае если они не одобрят восстание в городе Бильбао, его величество предаст забвению ошибку и заблуждение мятежников и что он накажет только глав и зачинщиков восстания, в отношении которых закон должен взять свое».

Быть жертвой такой кровожадности — печальная доля для нации; и мучение должно было быть сделано еще более острым насмешками и оскорблениями, и тем гнусным презрением к самым ужасным истинам, с которыми виновник этих жестокостей провозгласил их. — Безжалостная свирепость — зло, знакомое нашим мыслям; но эти комбинации злобы историки еще не были призваны записать; и писатели художественной литературы, если они когда-либо осмеливались создавать страсти, подобные им, ограничивали, из почтения к признанному устройству человеческой природы, эти страсти отверженными духами. Такая тирания в строжайшем смысле невыносима; не потому, что она направлена на уничтожение жизни, а всего, что придает жизни ее ценность — добродетели, разума, покоя в Боге или в истине. С каким сердцем мы можем предположить, что подлинный испанец прочитал бы следующее нечестивое обращение от депутации, как их ложно называли, его отступнических соотечественников в Байонне, соблазненных или принужденных собраться под оком тирана и говорящих, как он диктовал? «Дорогие испанцы, возлюбленные соотечественники! — Ваши жилища, ваши города, ваша власть и ваша собственность столь же дороги нам, как и наши собственные; и мы хотим держать всех вас в поле зрения, чтобы мы могли обеспечить вашу безопасность. — Мы, как и вы, связаны верностью старой династии — ей, которой был положен конец тем богоподобным Провидением, которое правит всеми тронами и скипетрами. Мы видели, как величайшие государства падали под руководством этого правила, и наша земля одна до сих пор избегала той же участи. Неизбежная судьба теперь настигла нашу страну и привела нас под защиту непобедимого императора Франции. — Мы знаем, что вы будете рассматривать нашу нынешнюю ситуацию с величайшим вниманием; и мы, соответственно, в этом убеждении, единообразно примиряли дружбу, к которой мы связаны столькими обязательствами. С каким восхищением мы должны видеть, как благожелательность и человечность его императорского и королевского величества опережают наши желания — качества, которыми даже более следует восхищаться, чем его великой силой! Он не желал ничего иного, кроме как того, чтобы мы были обязаны ему своим благополучием. Всякий раз, когда он даст нам суверена, чтобы править нами в лице своего великодушного брата Жозефа, он завершит наше процветание. — Поскольку ему было угодно изменить нашу старую систему законов, нам подобает подчиняться и жить в спокойствии: поскольку он также обещал реорганизовать нашу финансовую систему, мы можем надеяться, что тогда наша военно-морская и военная мощь станет ужасной для наших врагов и т.д.» — Что кастильцы были охвачены ужасом этими богохульствами, которые являются привычным языком французского сената и министров своему императору, очевидно из обращения, датированного Вальядолидом: — «Он (Бонапарт) доводит свою дерзость до того, что предлагает нам счастье и мир, в то время как он опустошает нашу страну, разрушает наши церкви и убивает наших братьев. Его гордость, лелеемая бандой злодеев, которые постоянно стремятся предложить фимиам на его алтаре, и терпимая бесчисленными жертвами, которые томятся в его цепях, заставила его задуматься о фантастической идее провозгласить себя лордом и правителем всего мира. Нет такой жестокости, которую он не совершил бы, чтобы достичь этой цели.... Должны ли эти насилия, эти беззакония остаться безнаказанными, пока испанцы — и кастильские испанцы — еще существуют?»

Многие отрывки могут быть приведены, чтобы доказать, что резня и опустошение, распространившиеся по их земле, не огорчили этот благородный народ так глубоко, как эта более глубокая война против совести и разума. Они стонут меньше над пролитой кровью, чем над высокомерными предположениями о благодеянии, сделанными тем, из чьего приказа эта кровь текла. Все еще говорить о даровании и наделении, и быть счастливым при виде ничего, кроме того, что он думает, что он даровал или наделил, это, в человеке, которому слабость его собратьев дала великую силу, есть безумие гордости, более отвратительное, чем сама жестокость. Мы слышали об Аттиле и Тамерлане, которые называли себя бичами Божьими и радовались, олицетворяя ужасы Провидения; но такие монстры наносят меньшее оскорбление разуму, чем тот, кто присваивает себе нежные и милостивые атрибуты Божества: ибо один действует открыто из умеренности разума, другой — открыто в порывах страсти. Через ужасы Верховного Правителя вещей, как они изложены делами разрушения и разорения, мы видим лишь смутно; мы можем почитать наказание, можем бояться его с трепетом, но не естественно склоняться к нему в любви: более того, опустошение проходит — погибающая сила среди вещей, которые погибают: тогда как основывать и строить, создавать и учреждать, благословлять через благословение, это имеет дело с объектами, где мы верим, что можем видеть ясно, — это напоминает нам о том, что мы любим, — это стремится к постоянству, — и печаль в том (как в данном случае чувствует народ Испании), что это может длиться; что, если головокружительное и опьяненное существо, которое провозглашает, что он делает эти вещи оком и через силу Провидения, не будет свергнуто, это будет длиться; что это должно длиться: — и поэтому они ненавидели бы и презирали бы его и его гордость, даже если бы он не был жестоким; если бы он был просто образом смертного самомнения, втиснутым между ними и благочестием, которое естественно для сердца человека; между ними и тем религиозным поклонением, которое, столь же авторитетно, как его разум запрещает идолопоклонство, тот же самый разум повелевает. Соответственно, страдая под этими нарушениями, нанесенными их моральной природе, они описывают себя в муках своих душ, с которыми обращаются как с народом, одновременно трусливым и бесчувственным. В том же духе они делают даже предметом жалобы, как сравнительно гораздо большее зло, то, что они пали не от грубого насилия открытой войны, а от обмана и вероломства, от тонкого подрыва или презрительного свержения тех принципов доброй веры, через преобладание которых, в некоторой степени или при той или иной модификации, семьи, сообщества, народ или любая структура человеческого общества, даже разрушающие армии сами по себе, могут существовать.

Но довольно об их бедах; давайте теперь посмотрим, в чем заключались их утешение, их решимость и их надежды. Во-первых, они не ропщут и не сетуют; но с подлинной религиозностью и философией они признают в этих страшных испытаниях пути благого Провидения и находят в них повод для благодарности. Совет Кастилии призывает народ Мадрида «отбросить летаргию, очистить свои нравы и признать бедствия, которые претерпели королевство и эта великая столица, как наказание, необходимое для их исправления». Генерал Морла в своем обращении к гражданам Кадиса говорит им так: «Потрясение, более или менее сильное, которое произошло на всем полуострове Испания, сослужило нам огромную службу, выведя нас из состояния летаргии, в котором мы пребывали, и заставив нас осознать наши права, нашу славу и нерушимый долг, который мы обязаны исполнять перед нашей святой религией и нашим монархом. Нам нужен был электрический разряд, чтобы вывести нас из паралитического состояния бездействия; нам нужен был ураган, чтобы очистить атмосферу от нездоровых испарений, которыми она была наполнена». Единодушие, охватившее весь народ, они справедливо считают признаком мудрости, авторитетом и санкцией — и возводят его к высшему источнику. «Защита нашей страны и нашего короля, — говорится в манифесте Севильской хунты, — защита наших законов, нашей религии и всех прав человека, попранных и нарушенных беспрецедентным образом императором французов Наполеоном I и его войсками в Испании, заставила всю нацию взяться за оружие и выбрать себе форму правления; и в тех трудностях и опасностях, в которые французы ввергли ее, все или почти все провинции, словно по вдохновению свыше и почти чудесным образом, создали Верховные хунты, вверили себя их руководству и передали в их руки права и конечную судьбу Испании. Результаты до сих пор самым счастливым образом соответствовали замыслам тех, кто их сформировал».

С этой общей уверенностью в том, что величайшее благо может быть извлечено из худших бедствий, они соединили утешение, которое даруется только тем народам, что могут вспомнить славные деяния своих предков. Имена Пелайо и Сида — пароли в обращении к народу Леона; и им говорят, что именно этим двум избавителям своей страны и тем чувствам энтузиазма, которые они пробудили в каждой груди, Испания обязана славой и счастьем, которыми она так долго наслаждалась. Бискайцев призывают обратить взоры на века минувшие, и они увидят своих предков: то отражающими карфагенян, то уничтожающими орды Рима; в один период им было даровано отличие служить в авангарде армии, в другой — привилегия граждан. «Подражайте, — гласит обращение, — славному примеру ваших достойных праотцев». Астурийцев, галисийцев и жителей города Кордова призывают к тому же. И, конечно, народу, столь объединенному в своих помыслах с героизмом давно ушедших лет и живущему под таким обязательством благодарности перед своими предками, нетрудно, более того, естественно взять на себя высочайшие обязательства долга перед потомками; наслаждаться в святости воображения счастьем нерожденных веков, в которое они внесли выдающийся вклад; и чтобы каждый человек, укрепленный этими мыслями, приветствовал отчаяние для себя, ибо оно — верная мать надежды для его страны. «Жизнь или смерть, — говорится в прокламации, расклеенной в самых людных местах Севильи, — в этот кризис безразличны; те, кто вернется, получат награду в виде благодарности в объятиях своей страны, которая провозгласит вас своими избавителями; те, кого небо предназначило запечатлеть своей кровью независимость вашей нации, честь ваших женщин и чистоту религии, которую вы исповедуете, не страшитесь мук последних мгновений; помните в эти минуты, что в наших сердцах есть неисчерпаемые слезы нежности, чтобы пролить их над вашими могилами, и пламенные молитвы, к которым Всемогущий Отец милосердия приклонит ухо, чтобы даровать вам славу, превосходящую ту, которой будут наслаждаться те, кто переживет вас». И, по правде говоря, никогда не следует забывать, что испанцы не ослепляли себя намеренно, но твердо устремляли взоры не только на опасность и смерть, но и на прискорбный исход борьбы. Они рассматривали свое порабощение как нечто возможное. Следующий отрывок из документа под названием «Меры предосторожности» (и тот же язык используют многие другие) покажет, каким единственным образом они примиряются с этим. «Поэтому необходимо пожертвовать нашими жизнями и имуществом в защиту короля и страны; и хотя наш жребий (который, как мы надеемся, никогда не выпадет) должен обречь нас на рабство, давайте станем рабами, сражаясь и умирая как доблестные мужи, а не отдаваясь подло под ярмо, подобно овцам, как сделало бы прежнее позорное правительство, навлекая на Испанию и ее рабство вечный позор и бесчестие».

Но давайте теперь услышим, как они, подобающим людям с такими чувствами образом, выражают более радостные и смелые надежды, проистекающие из веры в верховенство справедливости — надежды, которые, как бы Тиран из железных крепостей своей политики ни насмехался над ними и над теми, кто их питал, сделают их память дорогой всем добрым людям, когда его имя будут произносить с всеобщим отвращением.

«Вся Европа, — говорит Севильская хунта, — будет аплодировать нашим усилиям и поспешит нам на помощь: Италия, Германия и весь Север, страдающие под деспотизмом французской нации, с готовностью воспользуются благоприятной возможностью, предоставленной им Испанией, чтобы сбросить ярмо и вернуть свою свободу, свои законы, своих монархов и все, что было у них отнято этой нацией. Сама Франция поспешит смыть пятно позора, которое должно покрыть орудия и инструменты столь предательских и гнусных деяний. Она не прольет свою кровь за столь низкое дело. Она уже слишком много пострадала под праздным предлогом мира и счастья, которые так и не наступили и не могут быть достигнуты иначе, как под властью разума, мира, религии и законов, и в государстве, где права других наций уважаются и сохраняются». К этому можно добавить надежду, исполнение которой в большей степени зависит от них самих и находится в их собственной власти, а именно надежду на то, что они смогут в своем движении к свободе нанести заслуженное наказание своим жестоким и вероломным врагам. Севильская хунта в обращении к народу Мадрида выражается так: «Народ Мадрида! Севилья с содроганием и удивлением узнала о вашей страшной катастрофе второго мая; о слабости правительства, которое ничего не сделало в нашу пользу — которое приказало направить оружие против вас; и о ваших героических жертвах. Благословенны будьте вы, и память о вас будет сиять бессмертно в анналах нашей нации! Она с ужасом увидела, что виновник всех ваших и наших несчастий опубликовал прокламацию, в которой исказил каждый факт и притворился, что вы дали первый повод, в то время как именно он спровоцировал вас. Правительство было достаточно слабо, чтобы санкционировать и приказать распространить эту прокламацию; и с полным спокойствием наблюдало, как многих из вас предавали смерти за мнимое нарушение законов, которых не существовало. Французам в той прокламации говорили, что пролитая в изобилии французская кровь взывает к отмщению! А испанская кровь, разве она не взывает к отмщению? Та испанская кровь, пролитая армией, которая не колеблясь напала на безоружный и беззащитный народ, живущий по своим законам и под властью своего короля, и против которого были совершены жестокости, от которых содрогается человеческое естество. Мы, вся Испания, восклицаем — испанская кровь, пролитая в Мадриде, взывает к отмщению! Утешьтесь, мы ваши братья: мы будем сражаться, как вы, пока не погибнем, защищая нашего короля и страну. Помогите нам своими добрыми пожеланиями и своими непрестанными молитвами, возносимыми Всевышнему, Которого мы обожаем и Который не может оставить нас, потому что Он никогда не оставляет правое дело». Далее, в заключении их обращения к народу Португалии, процитированного ранее: «Всеобщий призыв Испании таков: мы умрем, защищая нашу страну, но мы позаботимся о том, чтобы эти позорные враги умерли вместе с нами. Придите же, великодушные португальцы, и объединитесь с нами. У вас среди вас есть объекты вашего отмщения — не повинуйтесь виновникам ваших несчастий — атакуйте их — они лишь горстка жалких, охваченных паникой людей, униженных и побежденных уже самим вероломством и жестокостями, которые они совершили и которые покрыли их позором в глазах Европы и всего мира! Восстаньте же все как один, но избегайте пятнать свои благородные руки преступлениями, ибо ваш замысел — сопротивляться им и уничтожить их — наши объединенные усилия покончат с этой вероломной нацией; и Португалия, Испания, да и вся Европа, будут дышать или умрут свободными, как подобает людям». Таковы их надежды; и снова посмотрите на этот предмет в документе под названием «Меры предосторожности»; какой контраст с нечестивым насмехательством над Провидением, проявленным Тираном в некоторых процитированных ранее отрывках! «Будет позаботиться о том, чтобы объяснить нации и убедить ее в том, что, когда мы освободимся, как мы надеемся, от этой гражданской войны, к которой нас принудили французы, и когда наступит состояние спокойствия, наш Господин и Король Фердинанд VII будет восстановлен на престоле Испании, под его началом и им самим будут созваны Кортесы, злоупотребления реформированы, и будут приняты такие законы, какие обстоятельства времени и опыт могут продиктовать для общественного блага и счастья. Вещи, которые мы, испанцы, умеем делать, которые мы делали так же хорошо, как и другие нации, без всякой необходимости, чтобы подлые французы приходили учить нас и, по своему обыкновению, под маской дружбы лишали нас нашей свободы, наших законов и т. д.»

Еще один отрывок, и я закончу. Он из прокламации, датированной Овьедо, 17 июля. «Да — Испания с энергией Свободы должна бороться с Францией, ослабленной рабством. Если она останется твердой и постоянной, Испания победит. Весь народ могущественнее дисциплинированных армий. Те, кто объединяется для поддержания независимости своей страны, должны победить тиранию. Испания неизбежно победит в деле, самом справедливом из всех, когда-либо поднимавших смертоносное оружие войны; ибо она сражается не за дела одного дня, а за безопасность и счастье веков; не за изолированную привилегию, а за права человеческой природы; не за земные блага, а за вечное счастье; не ради выгоды одной нации, а ради всего человечества и даже ради самой Франции».

Теперь я попрошу своего читателя сделать паузу на мгновение и пересмотреть в своем уме все, что было представлено его вниманию. Он видел, какого рода и насколько велики были обиды, перенесенные этими двумя народами; что они претерпели и чего им следует опасаться; он видел, что они чувствовали с тем единодушием, которое может создать только свет истины, пролитый на сокровенные интересы человеческой природы; с той одновременностью, которая побуждала философов в подобных случаях утверждать, что глас народа — глас Божий. Он видел, что они подчинялись, насколько это могло вынести человеческое естество; и что, наконец, эти миллионы страдающих людей восстали почти как один человек, с одной надеждой; ибо смотрят ли они на триумф или поражение, на победу или смерть, они полны надежды — отчаяние не приближается к ним — они умрут, говорят они — каждый индивид знает об опасности и, будучи силен в ее величии, жадно хватается за мысль о том, что он сам должен погибнуть; и еще более жадно, и с высшей уверенностью, он принимает к сердцу веру в то, что нация выживет и будет победоносной; или, в худшем случае, пусть борьба закончится как угодно в отношении превосходства внешней силы, но стойкость и мученичество, справедливость и благословение принадлежат им и не могут быть отняты. И не только они движимы этими возвышенными чувствами всеобщей морали и прямой и всеобщей заботы о человечестве, которые побудили их сопротивляться злу и стремиться наказать злодея, но также они нисходят (ибо даже это, сколь бы великим оно ни было само по себе, здесь можно рассматривать как нисхождение) к выражению разумной надежды на реформирование внутренних злоупотреблений и на переустройство, из материалов их древних институтов, обычаев и законов, лучшего строя гражданского управления, того же самого в главных очертаниях его архитектуры, но демонстрирующего знания, гений и потребности нынешнего поколения, гармонично смешанные с потребностями их предков. Горе тогда недостойным, которые вторгаются со своей помощью, чтобы поддерживать это священнейшее дело! Оно взывает к помощи интеллекта, знаний и любви и отвергает все остальное. Тщетно посылать армии, если они не вдохновляют и не направляют их. Поток так же чист, как и могуч, питаемый десятью тысячами источников в щедрости незапятнанной природы; любое пополнение из сточных канав и нечистот вины и низости может засорить, но не может усилить его. Не из мысли о том, что я сообщаю новую информацию, я так долго останавливался на этом предмете, но чтобы напомнить читателю его собственное знание и вновь вдохнуть в это знание дыхание и жизнь подобающего чувства; ибо голое ощущение мудрости — ничто без ее сил, и только в этих чувствах существуют силы мудрости. Если же мы не забудем, что испанская и португальская нации стоят на высочайшей почве принципов и страсти, и не позволим с нашей стороны угаснуть тем симпатиям, которые несколько месяцев назад были столь сильны, и не будем небрежно или робко спускаться с тех высот великодушия, на которые мы как нация были вознесены, когда они впервые представили нам свои обиды и умоляли о нашей помощи, и мы посвятили себя искренне и серьезно их служению, делая с ними общее дело под общей надеждой; если мы будем верны во всем этом им и самим себе, мы не будем в затруднении понять, какие действия заслуживают нашей похвалы как соответствующие духу дружбы, столь благородно начатой, и направленные, несомненно, на содействие общему благополучию; и какие являются низкими, предательскими и пагубными, а потому подлежат осуждению и отвращению. Является ли тогда, могу я теперь спросить, Конвенция Синтры актом этого последнего рода? Доказали ли генералы, которые подписали и ратифицировали это соглашение, тем самым, что они являются недостойными соратниками в таком деле? И взяло ли на себя Министерство, по назначению которого эти люди смогли действовать таким образом и которое санкционировало Конвенцию, позволив им привести ее в исполнение, тем самым груз вины, в котором нация должна чувствовать свое участие, пока эта сделка не будет торжественно осуждена Правительством, а отдаленные и непосредственные авторы ее не будут преданы заслуженному наказанию? Ответ на каждый из этих вопросов будет подразумеваться в доказательстве, которое будет дано того, что осуждение, которое народ в один голос вынес этой Конвенции, когда она впервые стала известна, было справедливым; что природа преступления тех, кто ее подписал, была такова и установлена доказательствами такого рода, создающими столь властное исключение из обычного хода действий, что не было нужды ждать здесь решения суда, но что народ был принужден необходимостью, заключенной в самой конституции человека как морального существа, вынести им приговор. И это я докажу, испытав этот их акт принципами справедливости, которые являются обязательными для всех, и ссылкой на те моральные чувства, которые возникают из того ретроспективного взгляда на вещи, который был дан.

Теперь я перейду к фактам. Депеши сэра Артура Уэлсли, содержащие отчет о том, что он разгромил врага в двух отдельных сражениях, распространили радость по всей нации. Последнее действие, по-видимому, было решающим, и результат можно кратко изложить в незабываемом предложении из второго письма сэра Артура. «В этом бою, — говорит он, — в котором были задействованы все французские силы в Португалии под командованием ДУКА Д'АБРАНТЕСА лично, в котором враг был, безусловно, превосходящим в кавалерии и артиллерии, и в котором было задействовано не более половины британской армии, он потерпел решительное поражение и потерял тринадцать пушек и т. д.» В официальном сообщении, сделанном для публики об этих депешах, было добавлено, что «генерал прибыл в британскую штаб-квартиру для переговоров об условиях». Это было радостное известие! Во-первых, уверенно ожидалось немедленное, эффективное и почетное освобождение Португалии: во-вторых, унижение и пленение большой французской армии и справедливое наказание со стороны португальского правительства самых чудовищных преступников в этой армии и среди тех, кто, занимая гражданские должности при ней (особенно если португальцы), в презрении ко всем законам, гражданским и военным, пресловуто злоупотреблял властью, которую они предательски приняли: в-третьих, в этой предполагаемой сдаче армии ожидалось уменьшение военной силы врага, что после потерь, которые он уже понес в Испании, весьма ощутимо ослабило бы ее: и, наконец, и превыше всего этого, было предвкушение удара по его власти там, где эта власть наиболее сильна — в воображении людей, которые неизбежно подпадают под рабство долгого успеха. Рассудительная часть нации сосредоточила свое внимание главным образом на этих результатах, и у них были веские причины радоваться. Они также с удовольствием восприняли это дополнительное доказательство (которое, впрочем, для немыслящего большинства, как и после победы при Майде, весило слишком много) превосходства в мужестве и дисциплине британских солдат над французскими и уверенности в успехе всякий раз, когда наша армия велась людьми, обладающими хотя бы уважаемыми военными талантами, против любого равного или не слишком несоразмерного числа врагов. Но удовольствие было омрачено в умах мыслящих людей несколькими причинами. Вызывало сожаление и недоумение то, что они не слышали больше о португальцах. Они знали, что этот народ перенес и как он восстал; помнили язык прокламации, адресованной им, датированной 4 августа и подписанной ЧАРЛЬЗОМ КОТТОНОМ и АРТУРОМ УЭЛСЛИ, в которой им (португальцам) говорили, что «Британская армия была послана вследствие горячих мольб со всех частей Португалии; что славная борьба, в которой они участвуют, ведется за все, что дорого человеку; что благородная борьба против тирании и узурпации Франции будет совместно поддерживаться Португалией, Испанией и Англией». Почему же тогда, спрашивалось, мы не слышим больше о тех, кто является по крайней мере соравными нам, если не главными участниками в этом состязании? Казалось, что они почти не участвовали ни в одном из сражений; (См. Приложение А.) и, хотя французов обильно хвалили, не нашлось ни слова похвалы для них. Заслуживали ли они того, чтобы ими так пренебрегали? Основная масса народа всеобщим восстанием доказала свое рвение и мужество, свою враждебность к своим врагам, свою ненависть к ним. Поэтому опасались, исходя из этого молчания относительно португальцев, что их вожди могли быть либо раздираемы фракциями, либо ослеплены эгоистичными интересами, либо что они не доверяли своим союзникам. Находясь в том положении, в котором тогда была Португалия, было бы проявлением грубого невежества в человеческой природе ожидать, что единодушие будет преобладать среди всех различных властей или ведущих лиц относительно средств, которые должны быть использованы: было достаточно того, что они смотрели с одним чувством на цель, а именно на почетное освобождение своей страны и обеспечение ее независимости в сочетании с освобождением и независимостью Испании. Поэтому было абсолютно необходимо сделать скидку на некоторое разделение в действиях из-за разницы во мнениях. Вместо того чтобы смириться с первыми чувствами разочарования, наши командующие должны были использовать лучшие средства, чтобы завоевать доверие португальских вождей и побудить их рассматривать британцев как беспристрастных арбитров; они должны были попытаться пробудить подлинный патриотический дух там, где он казался отсутствующим, и помочь создать для него орган, посредством которого он мог бы действовать. Были ли сделаны эти вещи? Или, если такие пороки существовали среди португальцев, было ли предпринято какое-либо средство или облегчение? Сэр Артур Уэлсли сказал нам перед Советом по расследованию, что он обращался к португальскому генералу ФРЕРУ за помощью, на что генерал ФРЕР согласился только на таких условиях, которые заставили сэра Артура счесть более целесообразным отказать, чем принять его сотрудничество: и утверждается, что в своих общих ожиданиях помощи он был сильно разочарован. Мы не склонны отрицать, что такая причина для жалоб могла существовать; но то, что она действительно была, и без всякой провокации с нашей стороны, требует подтверждения другими свидетельствами. И, конечно, португальцы имеют право быть выслушанными в ответ на это обвинение, прежде чем они будут осуждены. Ибо они не предоставили ни одного факта из своих собственных рук, который свидетельствовал бы о том, что они были вялыми в этом деле, или что у них были необоснованные ревности к британской армии или нации, или расположения к ним, которые были иными, чем дружеские. Теперь есть факт, предоставленный самим сэром Артуром Уэлсли, который может показаться в высшей степени вероятным, что до любого зафиксированного или явного акта пренебрежения или неуважения к положению и чувствам португальцев, общий тон его отношения к ним мог быть таким, что они не могли смотреть на него благосклонно; что он не был человеком, созданным для того, чтобы примирить их, уладить их разногласия или пробудить или укрепить их рвение. Я имею в виду отрывок в его письме, процитированный выше, где, имея случай говорить о французском генерале, он не нашел иного имени, чтобы обозначить его, кроме как ДУК Д'АБРАНТЕС — слова, обязательно подразумевающие, что Бонапарт, который взял на себя смелость присвоить генералу Жюно этот португальский титул с португальскими владениями для его поддержки, был законным сувереном этой страны, и что, следовательно, португальская нация была мятежниками, а британская армия, и он сам во главе ее, — пособниками этого мятежа. Было бы абсурдно предполагать, что сэр Артур Уэлсли в то время, когда он использовал эти слова, осознавал смысл, действительно заключенный в них: пусть они будут сочтены оговоркой. Но способность к такой оговорке дает слишком сильное подозрение в омертвении к моральным интересам дела, в котором он участвовал, и в таком отсутствии сочувствия к справедливым чувствам его обиженного союзника, которое могло существовать только в уме, суженном исключительным и чрезмерным вниманием к военному характеру, сбитом с пути тщеславием или ожесточенном общими привычками презрительности. Эти слова, «ГЕРЦОГ АБРАНТЕС лично», были действительно словами дурного предзнаменования: и мыслящие люди дрожали за последствия. Они ясно видели, что, по мнению возвышенных испанцев — тех, безусловно, кто составил, и всех, кто прочувствовал ту волнующую прокламацию, адресованную Севильской хунтой португальскому народу, он должен казаться совершенно недостойным того положения, в которое он был поставлен. Он был послан как избавитель — как защитник и мститель прав человеческой природы. Но эти слова несли бы с собой повсюду убеждение, что Португалия и Испания, да, все, что было хорошего в Англии, или порочного во Франции или во французах, было забыто, и его голова была полна только им самим, жалко воображая, что он раздувает важность своего побежденного антагониста звучными титулами и фразами, откуда бы они ни исходили; и что по мере того, как это делалось, он возвеличивал себя и свои достижения. Было ясно, что здесь был человек, который, не имея никакого сочувствия к людям, которым ему было поручено помочь, не мог знать, в чем заключается их сила, и поэтому не мог обратить ее на пользу, ни своим примером вызвать ее или лелеять; но что, если его будущее поведение будет в том же духе, он должен быть губительным ветром, куда бы ни распространялось его влияние: ибо он не чувствовал обид своих союзников и не был побужден обычным мирским благоразумием притвориться, что чувствует их, или, по крайней мере, скрыть свою бесчувственность; и поэтому что могло последовать, кроме, вопреки победе и внешним проявлениям радости, внутреннего отвращения и подавленности? Эти размышления прервали удовлетворение многих; но больше из страха перед будущими последствиями, чем из-за непосредственного предприятия, ибо здесь успех казался неизбежным; и счастливому и славному завершению уверенно ожидали, хотя и не без той примеси опасения, которая была одновременно признанием общего состояния человечества и доказательством глубокого интереса, привязанного к предстоящему событию.

Депеши сэра Артура Уэлсли появились в «Газетт» 2 сентября, а 16-го числа того же месяца неопределенности был положен конец публикацией письма сэра Хью Далримпла, сопровождаемого перемирием и Конвенцией. Накануне вечером по приказу министров была предпринята попытка празднования, и пушки Парка и Тауэра стреляли в знак добрых новостей. Дай Бог, чтобы уши этого великого города были избавлены от такого еще одного возмущения! Как только правда стала известна, никогда еще не было такого взрыва ярости и негодования — такого ошеломления и скорби. Но я не буду, я не могу останавливаться на этом — достаточно сказать, что сэр Хью Далримпл и сэр Артур Уэлсли должны быть смелыми людьми, если они могут думать о том, что должно было быть доложено им, без трепета и дрожи; сердце их страны обратилось против них, и их проклинали в горечи.

Ибо они превратили все вещи в их противоположности: надежду — в отчаяние; триумф — в поражение; доверие — в предательство, которое не оставило места, на котором можно стоять; справедливость — в острейшую обиду. Кого они освободили, кроме Тирана в плену? Чьи руки они связали, кроме рук своих союзников, которые были способны сами выполнить свои собственные цели? Кого они наказали, кроме невинного страдальца? Кого вознаградили, кроме самых виновных из угнетателей? Они перевернули все: благосклонность и честь для своих врагов — оскорбление для своих друзей — и грабеж (они защитили личность грабителя и обеспечили ему его добычу) и позор для самих себя; тем, над кем они были господами, кто склонился перед ними открытым актом подчинения, они сделали себя слугами, превратив британского Льва в вьючное животное, чтобы нести побежденного врага, с его грузом беззаконий, когда и куда ему было угодно.

Такой исход был бы тяжелым бедствием в любое время; но теперь, когда мы должны были подняться над самими собой и, если возможно, быть первыми в борьбе чести и великодушия; теперь, когда новая сила была выставлена против Тирана, единственная, которая когда-либо предлагала проблеск надежды здравому уму, сила народного сопротивления, исходящая из всеобщего разума и из сердца человеческой природы — и особым провидением избавленная от слабоумия, трусости и интриг изношенного правительства — что в это время мы, самая облагодетельствованная нация на земле, должны были действовать так, как если бы нашей целью было сровнять с землей одним ударом этот долгожданный дух, рождение которого мы так радостно приветствовали и которым даже наша собственная слава, наша безопасность, наше существование должны были поддерживаться; это было поистине превосходящим огорчением для каждого человека, который имел чувство жизни за пределами своих самых низменных интересов!

Как только люди оправились от шока и смогли смотреть несколько устойчиво на эти документы, выяснилось, что грубая суть сделки, рассматриваемой как военная сделка, заключалась в следующем: русский флот из девяти линейных кораблей, за которым так долго наблюдали и который не мог сбежать, должен был быть передан нам; корабли должны были быть задержаны до шести месяцев после окончания войны, а моряки отправлены домой нами, и защищены нами в их плавании через шведский флот, и быть свободными сражаться немедленно против нашего союзника, короля Швеции. Во-вторых, французская армия численностью более двадцати тысяч человек, уже побежденная и более не способная появиться на поле боя, отрезанная от всякой возможности получения подкреплений или припасов, и посреди враждебной страны, питающей к ней отвращение и ненависть, должна была быть перевезена со своим оружием, боеприпасами и награбленным добром за счет Великобритании, на британских судах, и высажена в нескольких днях марша от испанской границы — там, чтобы быть свободной начать военные действия немедленно!

Опуская каждую характеристику, которая отличает нынешнее состязание от других, и глядя на этот исход просто как на дело между двумя армиями, какая глупость ума — провоцировать обвинение не просто в уклонении от будущих трудов и опасностей, но в подлом перекладывании бремени на плечи союзника, уже перегруженного! Какое безумие — перевозить заключенного врага к самому месту, куда, если бы у него были крылья, он бы полетел! Это последнее было абсурдом, столь же вопиющим, как если бы французы высадились на нашем собственном острове, а мы бы повезли их из Йоркшира, чтобы высадить на берег в Сассексе; но в десять тысяч раз хуже! из места, где без нашего вмешательства они были фактически заблокированы, где они были отрезаны, безнадежны, бесполезны и опозорены, чтобы стать эффективной частью могучего воинства, неся силу своей численности, и увы! силу своей славы, (не говоря уже о виде их награбленного добра), чтобы оживить это воинство; в то время как британская армия, более многочисленная в пропорции три к двум, со всем населением и ресурсами полуострова для помощи ей, в десяти днях плавания от своей собственной страны, и с морем, покрытым дружественными судами за спиной, должна была совершить долгий марш, чтобы встретить этого же врага, (британцы теряли вместо того, чтобы выигрывать от договора в отношении превосходства в численности, ибо то, что это будет так, было ясно предвидено) встретить, в новом состоянии силы и гордости, тех, кого своим преднамеренным актом она возвеличила — отняв у себя, тем временем, все, что она даровала, и неся в присутствие своего благородного союзника инфекцию уныния и позора. Мотивом, назначенным для всего этого, была большая важность выигрыша времени; страх перед открытым пляжем и равноденственными штормами для судоходства; страх, что подкрепления не могут быть высажены; страх перед голодом — страх перед всем, кроме бесчестия! (См. Приложение B.)

Нация ожидала, что французы немедленно сдадутся на милость победителя; и, полагая, что сэр Артур Уэлсли сказал им всю правду, они имели право сформировать это ожидание. С тех пор выяснилось, из показаний, данных перед Советом по расследованию, что сэр Артур Уэлсли настоятельно призывал своего преемника в командовании (сэра Гарри Беррарда) преследовать побежденного врага в битве при Вимейру; и что, если бы это было сделано, дело, по мнению сэра Артура Уэлсли, имело бы гораздо более удовлетворительное завершение. Но, отбрасывая любые соображения об этом совете или о вине, которая могла быть совершена в невыполнении его; и начиная дело с того времени, когда сэр Хью Далримпл вступил в командование, и когда две противоборствующие армии были в том состоянии, относительно друг друга, что никто из генералов не высказал никакого расхождения во мнениях относительно их способности наступать против врага, я спрошу, какое подтверждение появилось перед Советом по расследованию разумности причин, указанных сэром Хью Далримплом в его письме для признания Конвенции целесообразной. Нехватка кавалерии (за что те, кто ее вызвал, тяжело осуждаемы) была действительно доказана; и определенные невыполнения долга в департаменте комиссариата в отношении лошадей и т. д.; но эти недостатки, хотя и давали причины против наступления на врага в открытом поле, перестали иметь значение, когда дело заключалось в том, чтобы изгнать его из фортов, к которым он мог иметь возможность отступить. Доказано, что, хотя существуют трудности при высадке на том побережье (а какая военная или морская операция может быть проведена без трудностей?), не было ни малейшей причины опасаться, что армия, которая тогда была обильно снабжена, пострадает впоследствии от нехватки провизии; доказано также, что тяжелая артиллерия для целей атаки фортов была готова на борту корабля, чтобы быть высаженной, когда и где она могла понадобиться. Поэтому, так далеко от того, чтобы быть оправданными фактами, которые были представлены перед Советом по расследованию, сэр Хью Далримпл и другие генералы, которые сочли любую Конвенцию необходимой или целесообразной на основаниях, изложенных в его письме, более глубоко обвинены. Но допустим (ради того, чтобы взглянуть на другую часть предмета), допустим случай бесконечно более сильный, чем тот, на который даже намекал сэр Хью Далримпл — почему вкус некоторых из тех зол, в опасении столь ужасных, не был фактически испытан? Это был бы не первый раз, когда британцы сталкивались с голодом и бурями, переносили худшее из такой вражды, и по призыву, под обязательством, сколь слабым и немощным, по сравнению с тем, которое храбрые люди той армии должны были чувствовать по настоящему случаю! В прокламации, процитированной ранее, адресованной португальцам и подписанной Чарльзом Коттоном и Артуром Уэлсли, им говорили, что цели, за которые они боролись, «могли быть достигнуты только выдающимися примерами стойкости и постоянства». Где были стойкость и постоянство учителей? Когда сэр Хью Далримпл был так занят измерением собственной слабости и питанием собственных страхов, как случилось, что от него ускользнуло, что генерал Жюно также должен был иметь свои слабости и свои страхи? Было ли ничем то, что он был побежден в открытом поле, где он сам был нападающим? Было ли ничем то, что столь гордый человек, слуга столь гордого человека, склонился к тому, чтобы послать генерала для переговоров об эвакуации страны? Была ли ненависть и отвращение португальской и испанской наций ничем? люди большого мегаполиса под его взором — ненавидящие его и ужаленные почти до безумия, ничем? Состав его собственной армии, состоящий из людей разных наций и языков, и принужденных к службе — не было ли здесь причины для недоверия? И, наконец, среди многих слабых мест, которые, если бы его ум был так же активен в этом роде исследования, как ум сэра Хью Далримпла, он должен был найти в своей конституции, можно ли было пропустить плохое дело — худшее дело, чем когда-либо смущало ум солдата, когда на него смело давили, или придавало мужество и оживление праведному нападающему? Но увы! в сэре Хью Далримпле и его братьях у нас были генералы, которые имели силу зрения только для силы своих врагов и собственной слабости.

Пусть меня не поймут превратно. В то время как я вынужден повторять вещи, которые были высказаны или подуманы об этих людях в отношении их военного поведения как глав той армии, излишне добавлять, что их личное мужество никоим образом не замешано в обвинении, выдвинутом против них. Но именем моих соотечественников я повторяю эти обвинения и обвиняю их в полном отсутствии интеллектуального мужества — того высшего качества, которое никогда не встречается без одного или другого из трех сопровождений: талантов, гения или принципа; талантов, созревших с опытом, без которых оно не может существовать вовсе; или быстрого прозрения особого гения, посредством которого пригодность акта может быть мгновенно определена, и которое предоставит более высокие мотивы, чем простые таланты могут предоставить для встречи с трудностями и опасностью, и предложит лучшие ресурсы для уменьшения или преодоления их. Таким образом, благодаря силе гения, это качество интеллектуального мужества может существовать в выдающейся степени, хотя моральный характер сильно извращен; как у тех персонажей, которые столь заметны в истории, завоевателей и узурпаторов, Александров, Цезарей и Кромвелей; и в том другом классе, еще более извращенном, безжалостных и энергичных умах, Катилинах и Борджиа, которых поэты назвали «смелыми, плохими людьми». Но, хотя курс порочности не предотвратит и не уничтожит это качество, более того, в определенных обстоятельствах придаст ему особую быстроту и смелость решения, не менее верно от этого, что для завершения этого вида мужества и для того, чтобы сделать его равным всем случаям (особенно когда человек действует не для себя, но имеет дополнительное требование к своей решимости из обстоятельства ответственности перед высшим), Принцип является необходимым условием. Я имею в виду тот твердый и привычный принцип, который подразумевает отсутствие всех эгоистичных ожиданий, будь то надежда или страх, и внутреннее отречение от любого трибунала, более высокого и более страшного, чем собственное суждение ума о своем собственном акте. Существование такого принципа не может не возвысить самый командующий гений, добавить быстроту самому быстрому взгляду, более широкий диапазон самому обширному пониманию; но без этого принципа человек обычных способностей должен, в час испытания, оказаться совершенно недостаточным. Также, без него, человек выдающихся способностей не может быть заслуживающим доверия или иметь во все времена спокойный и уверенный покой в себе. Но тот, в ком таланты, гений и принцип объединены, будет иметь твердый ум, в каком бы затруднении он ни оказался; будет смотреть устойчиво на самые неопределенные формы трудности и опасности, возможной ошибки или неудачи; и они не покажутся ему более грозными, чем они есть на самом деле. Ибо ЕГО внимание не отвлечено — у него есть только одно дело, и это с объектом перед ним. Ни в общем поведении, ни в особых чрезвычайных ситуациях ЕГО планы не подчинены соображениям наград, имущества или титула: они не должны иметь приоритета в его мыслях, управлять его действиями, но следовать в поезде его долга. Такими людьми в древние времена были Фокион, Эпаминонд и Филопемен; и таким человеком был сэр Филипп Сидни, о котором было сказано, что он первым научил эту страну величию честного обращения. С ними могут быть названы честь нашего собственного века, Вашингтон, избавитель Американского континента; с ними, хотя во многом непохожий, лорд Нельсон, которого мы недавно потеряли. Лорд Питерборо, который сражался в Испании сто лет назад, имел то же превосходство; с чувством возвышенной чести и оттенком романтического энтузиазма, хорошо подходящим стране, которая была сценой его подвигов. Хотелось бы, чтобы у нас был человек, подобный Питерборо или Нельсону, во главе нашей армии в Испании в этот момент! Я высказываю это желание с большей серьезностью, потому что ходят слухи, что некоторые из тех, кто уже вызвал столь суровое порицание от своих соотечественников, должны возобновить командование, которое должно вверить им часть тех священных надежд, в которых не только мы, и народ Испании и Португалии, но и весь человеческий род так глубоко заинтересованы. (См. Приложение C.)

Я утверждаю тогда, что, просто из-за отсутствия этого интеллектуального мужества, мужества как генералов или вождей (ибо я не буду говорить в настоящее время об отсутствии других качеств, столь же необходимых на этой службе), тяжкие ошибки были совершены сэром Хью Далримпла и его коллегами при оценке относительного состояния двух армий. Драгоценный момент, наиболее вероятно, был потерян после битвы при Вимейру; однако все еще неполноценность врага была доказана; они сами признали это — не просто отступив с поля, но предложив условия: — чудовищные условия! и как они должны были быть приняты? Отвергнуты, несомненно, с презрением, как оскорбление. Если бы наши генералы были людьми, способными измерить свою реальную силу, существующую либо в их собственной армии, либо в тех принципах свободы и справедливости, которые им было поручено защищать, они должны были бы по необходимости действовать таким образом; если бы они были людьми обычной проницательности для бизнеса, они должны были бы действовать таким образом; — более того, если бы они были на уровне с обычным торговцем на ярмарке или рынке, они не могли бы действовать иначе. — Странно, что они должны были так далеко забыть природу своего призвания! Они были солдатами, и их делом было сражаться. Сэр Артур Уэлсли сражался, и галантно; не подобало его высокому положению, или положению его преемников, торговаться, то есть сбивать цену, торговаться, или со своей стороны предлагать: не подобает любому генералу во главе победоносной армии делать это.

Они должны были принять — и, если предложенные условия были вопиюще самонадеянными, наши командующие должны были отвергнуть их с достойным презрением и направить предложившего к мечу за уроком приличия и смирения. Это общее правило всех высокомыслящих людей в таких случаях; и более низкие умы копируют их, делая в благоразумии то, что они делают из принципа. Но перед Советом по расследованию было заявлено, что поведение французских армий в подобных случаях и их известный характер делали вероятным, что решительное сопротивление будет в настоящем случае поддержано. Нам не нужно бояться сказать, что этот вывод, по причинам, которые были упомянуты, был ошибочным. Но в уме того, кто допустил его на каком бы то ни было основании, ложном или истинном, конечно, первой мыслью, которая последовала, должно было быть не то, что мы должны склониться перед врагом, но что, если они решительны в защите, мы должны учиться на этом примере быть мужественными в атаке. Нежные чувства, однако, приводятся в оправдание против этой решимости; и говорится, что одним из мотивов для прекращения военных действий было предотвращение дальнейшего пролития человеческой крови. — Когда или как? Враг был передан нам; нельзя было надеяться, что, отрезанные от всякой помощи, как они были, эти, или равное число людей, могли когда-либо быть доведены до таких крайностей, которые обеспечили бы их уничтожение как врага, с такой малой жертвой жизни с их стороны, или с нашей. Что тогда должно было быть получено этой нежностью? Пролитие нескольких капель крови не должно быть рискованным в Португалии сегодня, а потоки крови должны вскоре течь из тех же вен на полях Испании! И, даже если бы это не было обеспеченным следствием, пусть соображение, хотя оно и является тем, которое ни один гуманный человек никогда не может упустить из виду, не имеет большего веса, чем оно заслуживает. Ибо национальная независимость и свобода, и та честь, посредством которой эти и другие блага должны быть сохранены, честь — которая есть не что иное, как самое возвышенное и чистое представление о справедливости, которое может быть сформировано, они более драгоценны, чем жизнь: иначе почему мы уже потеряли так много храбрых людей в этой борьбе? Почему не подчиниться сразу и не позволить Тирану взойти на его трон всеобщего господства, в то время как мир лежит простертым у его ног в безразличии и апатии, которые он провозгласит ему как мир и счастье? Но мир и счастье могут существовать только благодаря знанию и добродетели; рабство не имеет прочной связи со спокойствием или безопасностью — она не может заключить союз ни с чем, что является желательным — у нее нет хартии даже для ее собственной благородной легкости и дорогой лени. Тем не менее, к этому низкому состоянию человечество, преданное неверно судящей нежностью, было бы, несомненно, приведено; и перед лицом неизбежного противоречия! Ибо ни в этом состоянии вещей пролитие крови не было бы предотвращено, ни война не прекратилась бы. Единственная разница заключалась бы в том, что вместо войн, подобных тем, которые преобладают в этот момент, представляющих зрелище такого характера, что, по крайней мере, с одной стороны, высшее Существо могло бы смотреть вниз с благосклонностью и благословением, последовали бы бесконечные потрясения и ссоры без присутствия справедливости где-либо — в которых чередования успеха не вызвали бы желания или сожаления; в которых молитва не могла бы быть произнесена за решение ни в ту, ни в другую сторону — войны без импульса ни у одного из комбатантов, но соперничающие подстрекательства демонической страсти. Если, следовательно, способностью разума мы можем пророчествовать относительно форм, которые будущее может принять — если мы связаны каким-либо долгом перед последующими поколениями, есть высокая причина остерегаться показной чувствительности, которая может поощрять накопление жизни ради нее самой, соблазняя нас от тех соображений, посредством которых мы могли бы узнать, когда она должна быть отдана. Более того, игнорируя будущие века и ограничиваясь нынешним состоянием человечества, можно с уверенностью утверждать, что тот, кто наиболее бдителен в отношении чести своей страны, наиболее решителен сохранить ее доброе имя при любых опасностях, будет найден, в любом взгляде на вещи, который смотрит за пределы проходящего часа, лучшим управителем жизней своих соотечественников. Ибо, доказывая, что она твердого характера, что она будет только подчиняться или уступать до точки своего собственного установления, и что все за пределами — неизменная решимость, он спасет ее от того, чтобы быть бездумно атакованной; и, если атакованной, заставит агрессора быстрее отказаться от несправедливой и безнадежной попытки. Таким образом, он сохранит не только то, что придает жизни ее ценность, но и саму жизнь; и не только для своей собственной страны, но и для страны своих врагов, которым он предложит пример великодушия, который обеспечит им подобные выгоды; пример, реакция на который будет ощущаться его собственными соотечественниками и предотвратит их от того, чтобы стать нападающими несправедливо или опрометчиво. Нации будут таким образом научены уважать друг друга и взаимно воздерживаться от обид. И отсюда, по благому установлению нашей природы, подлинная честь является служанкой человечности; сопровождающей и поддерживающей — как более суровых качеств, которые составляют подобающее превосходство мужского характера, так и нежных и мягких добродетелей, которые принадлежат более особенно материнству и женственности. Эти общие законы, посредством которых человечество очищается и возвышается, и посредством которых нации сохраняются, предполагают также лучшие правила для сохранения отдельных армий и для выполнения всей справедливой службы, на которую они могут быть посланы.

Не по легкомыслию и не из отсутствия чувств, а по велению вдумчивой человечности я сказал, что дело наших генералов — сражаться и упорствовать в сражении; и что они не держали этот долг в должной мере в уме — этот почти единственный долг, о котором профессиональные солдаты до нашего времени (к счастью для человечества) привыкли думать. Но победы французов повсюду сопровождались ниспровержением правительств; и их генералы, соответственно, соединяли политические функции с военными: и о том, с каким успехом это ими делалось, нынешнее состояние Европы дает печальное свидетельство. Но разве они когда-либо из-за этого пренебрегали расчетом преимуществ, которые можно было справедливо ожидать от будущих военных действий? Или в договоре сегодняшнего дня они когда-либо забывали о победе вчерашнего? Стремясь ухватиться за двойную честь полководца и переговорщика, жертвовали ли они когда-либо одним ради другого или в слепом усилии теряли и то, и другое? Прежде всего, в своей готовности блистать пером, не упускали ли они из виду меч — символ своей власти и подобающее орудие своего успеха и славы? Я отмечаю это принятие двойного характера со стороны французов не для того, чтобы оплакивать его и его последствия, а чтобы сделать несколько более понятным поведение наших собственных генералов; и объяснить, до какой степени люди, которых у нас нет оснований считать кем-либо, кроме как храбрецами, под влиянием такого примера упустили из виду свои первостепенные обязанности, обезьянничая вместо того, чтобы подражать, и следуя лишь для того, чтобы быть введенными в заблуждение.

Действительно прискорбно, что наши генералы из-за этой слабости или по какой-либо иной причине не приняли того возвышенного облика, который им позволяли принять характер и относительная сила двух армий, и который им предписывала принять природа службы, на которую они были посланы, — что они так спешили вести переговоры, — что с таким врагом (позвольте мне сказать сразу) и в таких обстоятельствах они вообще должны были вести переговоры. Возможно ли, чтобы они когда-либо спрашивали себя, кто этот враг, как он попал в эту страну и что он там сделал? Из манифеста португальского правительства, изданного в Рио-де-Жанейро, и из других официальных бумаг они могли бы узнать, что было известно всей Европе, что этот отряд людей, уполномоченный Бонапартом в мирное время, без объявления войны, вторгся в Португалию под командованием Жюно, который вероломно вошел в страну как генерал дружественной и союзной державы, уверяя народ по мере своего продвижения, что он пришел защитить их суверена от вторжения англичан; и что, когда он таким образом вошел в мирное королевство, которое не оказало сопротивления, и изгнал его законного суверена, он вырвал из него неслыханные контрибуции, разорил его, проклял его домашним грабежом и открытым святотатством; и что, когда этот невинный народ, не в силах больше терпеть, восстал против тирана, он предал их города и деревни огню и подверг всю страну, оказавшую таким образом сопротивление, военной экзекуции. Отбросив всякое естественное сочувствие к португальской и испанской нациям и все соображения благоразумия относительно их чувств к этим людям и их ожиданий относительно того, как с ними следует поступать, ясно, что французы своими преступлениями утратили всякое право на те привилегии или на те способы общения, которых одна армия может требовать от другой согласно законам войны. Они не были солдатами ни в чем, кроме силы солдат и внешнего облика армии. Во время их оккупации Португалии законы и обычаи войны никогда не упоминались ими, кроме как в качестве оправдания какого-либо злодеяния, к усугублению угнетения этой несчастной страны! Грабеж, святотатство и убийство — массовые убийства и индивидуальные покушения — были доказаны против них голосами со всех сторон. Они своими преступлениями поставили себя вне закона, вне членства в сообществе войны и вне всякого вида сообщества, признаваемого разумом. Но даже если кто-то будет настолько нечувствителен, чтобы оспаривать это, он во всяком случае не станет отрицать, что с французами следовало обращаться как с людьми, принявшими двойной характер. Ибо, конечно, они никогда не считали себя просто армией. Они распустили установленные власти Португалии и узурпировали гражданскую власть правительства; и именно в этом совокупном качестве, под этим двуликим чудовищным обликом они осуществляли над религией и собственностью страны самые тяжкие притеснения. Что же тогда оставалось для их защиты, кроме их силы? Прав у них не было, а сила! Это унизительное соображение, но я спрошу, если бы Бонапарт (и я не имею в виду в этом вопросе подразумевать что-либо в его честь) был на месте сэра Хью Далримпля, что бы он подумал об их силе? И все же перед этой тенью твердая субстанция справедливости растаяла.

И это ведет меня от созерцания их ошибок в оценке и применении средств к созерцанию их более тяжких ошибок и худшей слепоты в отношении целей. Британские генералы действовали так, как будто у них не было иной цели, кроме как удалить врага из страны, в которой они находились, на любых условиях. Теперь эвакуация Португалии не была главной целью, а был способ, которым это событие должно было быть достигнуто; это должно было считаться первым как по порядку, так и по важности; французы должны были быть покорены, их свирепая война и гнусная политика — посрамлены; и таким образом, и никаким иным, должно было быть достигнуто освобождение этой страны. Не ради почвы, или ради городов и крепостей Португалия ценилась, а ради человеческого чувства, которое там было; ради прав человеческой природы, которые могли быть там заметно утверждены; ради триумфа над несправедливостью и угнетением, который там должен был быть достигнут, который нельзя было ни скрыть, ни замаскировать, и который должен был проникнуть в самый темный уголок темного континента Европы своим блеском. Мы сражались за победу в империи разума, за твердыни в воображении. Лиссабон и Португалия, как город и почва, ценились нами главным образом как язык; но наши генералы приняли фишки игры за ставку, на которую играли. Нация требовала, чтобы французы сдались на милость победителя; — допустим, что победа при Вимейру вызвала некоторое неразумное нетерпение — мы не были настолько высокомерны, чтобы требовать, чтобы враг сдался в течение определенного времени, но чтобы они сдались. Все, что было меньше этого, ощущалось как нечто ниже обязанностей момента; не только не услуга, но тяжкий вред. Только в той мере, в какой была перспектива принуждения врага к безоговорочной капитуляции, британская нация считала, что имеет право вмешиваться; — если эта перспектива проваливалась, они ожидали, что их армия будет знать, что ей подобает отступить и позаботиться о себе. Но наши генералы сказали нам, что Конвенция не была бы допущена, если бы они не сочли правильным осуществить, даже на этих условиях, эвакуацию Португалии — как вспомогательную для их будущих служб в Испании. Если бы это была обычная война между двумя установленными правительствами, измеряющими друг с другом свои регулярные ресурсы, в этом оправдании могло бы быть некоторое подобие силы. Но кто не воскликнет сразу, что привязанности и мнения, то есть души народов Испании и Португалии, должны быть вдохновением и силой, если этот труд должен быть доведен до счастливого конца? Поэтому было хуже, чем безумие, думать о поддержке Испании физической силой за счет моральной. К тому же она была сильна людьми; она никогда серьезно не просила у нас войск; некоторые из провинций даже отказывались от них, когда их предлагали, — и все были равнодушны к их принятию. Испанцы не могли в конечном итоге получить выгоду, кроме как от союзников, действующих под теми же импульсами чести, пробужденных чувством своих обид и разделяющих их любовь и ненависть — прежде всего их страсть к справедливости. Они сами дали пример при Байлене, провозгласив всему миру, к чему должны стремиться те, кто хочет поддержать их дело и быть связанным с ними оружием. И должен ли был закон справедливости, который испанцы, испанское крестьянство, я почти могу сказать, не смягчили бы в пользу Дюпона, быть смягчен британской армией в пользу Жюно? Оказался ли французский командующий в Лиссабоне или его армия менее вероломными, менее жестокими или менее алчными, чем другие? Напротив, не взывали ли гордость и преступления Жюно к унижению и наказанию гораздо более настоятельно, поскольку его сила причинять вред, а следовательно, и его воля, идущая в ногу с ней, были больше? И все же в благородном письме губернатора Кадиса Дюпону он прямо говорит ему, что его поведение и поведение его армии были таковы, что они обязаны своей жизнью только той чести, которая запрещала испанской армии стать палачами. Португальцы также, как видно из различных писем, представленных Совету по расследованию, показали нашим генералам так смело, как только их уважение к британской нации позволяло им сделать, чего они ожидали. Португальский генерал, который также был членом регентства, назначенного принцем-регентом, говорит в протесте, адресованном сэру Хью Далримплю, что он смог изгнать французов из провинций Алгарве и Алентежу; и поэтому он не мог быть убежден, что такая Конвенция была необходима. Что это было, как не намек на то, что она позорна, и что она сорвет усилия, которые предпринимала его страна, и разрушит надежды, которые она возлагала на свою собственную силу? Другое письмо от магистрата выступает против Конвенции как оставляющей преступления французов в Португалии безнаказанными; как не дающей возмещения за все убийства, грабежи и злодеяния, которые были ими совершены. Но я чувствую, что мне не хватит уважения к моим соотечественникам, если я продолжу этот аргумент дальше. Я краснею от того, что вообще необходимо говорить на эту тему. И это люди и вещи, за осуждение которых нас упрекали, потому что не хватало доказательств как по факту, так и по лицу! Если когда-либо был случай, который нельзя было в каком-либо рациональном смысле слова предрешить, то это один из них. Что касается факта — он проявляется и излучает из своего собственного тела, как солнце на небе, свет, которым он виден; что касается лица — каждый написал своей собственной рукой: «Я тот человек». Осуждение действий и людей, подобных этим, не является в умах народа (спасибо божественному существу и человеческой природе!) вопросом выбора; это подобно физической необходимости, как рука должна быть обожжена, если ее сунуть в печь, — тело озябнет, если стоит обнаженным на ледяном северном ветру. Я имею право сделать это утверждение здесь, когда моральная порочность Конвенции, о которой мне придется говорить позже, даже не была затронута. И пусть не будет виноват ни один человек, хотя его положение в частной жизни, что по этому случаю он говорит публично и дает решительное мнение относительно той части этого публичного события и тех мер, которые являются особенно военными. Все имеют право говорить и заставлять слышать свои голоса, насколько у них есть сила. Ибо это времена, в которых поведение военных касается нас, возможно, более интимно, чем поведение любого другого класса; когда дело оружия приходит, к несчастью, слишком близко к очагу; когда характер и обязанности солдата должны быть поняты каждым, кто ценит свою свободу и помнит, как скоро ему, возможно, придется сражаться за нее. Люди будут и должны говорить о вещах, в которых они так глубоко заинтересованы; как иначе правильные понятия распространятся или ошибка будет уничтожена? Это также времена, в которых, если судить по разбирательству и результатам Следственного суда, главы армии, более чем в любой другой период, нуждаются в том, чтобы их научил мудрости голос народа. В их собственных интересах, как людей и как солдат, чтобы народ говорил горячо и бесстрашно об их действиях: — ни из какого другого источника они не могут быть так мощно напомнены об обязанностях, которые они должны самим себе, своей стране и человеческой природе. Пусть кто-нибудь прочитает показания, данные перед этим судом, и он увидит там, как сильно интеллектуальное и моральное устройство многих наших военных офицеров пострадало от профессии, которая, если ей не противодействуют увещевания, выслушиваемые добровольно, и привычки к размышлению, делает, более чем любая другая, денатурализацию — и, следовательно, деградацию человеческого существа; — он отметит с печалью, как слабы их симпатии к лучшим чувствам и как туманно их понимание некоторых из самых ужасных истин, касающихся счастья и достоинства человека в обществе. Но на этом я не намерен настаивать в настоящее время; это слишком весомая тема, чтобы ее рассматривать попутно: и моя цель — не обесценить авторитет военных людей, позитивно рассматриваемый, по военному вопросу, а сравнительно; — поддержать, что существуют военные сделки, по которым народ имеет право быть услышанным и по которым их авторитет имеет право на гораздо большее уважение, чем любой человек или число людей могут претендовать, которые говорят просто с обычными профессиональными взглядами на солдатство; — что существуют такие военные сделки; — и что это одна из них.

Осуждение, которое народ этих островов вынес Конвенции Синтры, рассматриваемой с точки зрения ее основных военных результатов, то есть как договора, по которому было установлено, что русский флот должен быть сдан на указанных условиях; и по которому не только обязательство принуждения французской армии к безоговорочной капитуляции было оставлено, но и ее возвращение в свободе и триумфе в свою собственную страну было обеспечено; — осуждение, вынесенное народом договору, в силу которого эти вещи должны были быть сделаны, я записал — объяснил — и тем самым оправдал. — Я теперь перейду к другому разделу предмета, о котором я чувствую еще более искреннее желание говорить; потому что, хотя сам по себе он имеет высочайшую важность, он был сравнительно проигнорирован; — я имею в виду политическую несправедливость и моральную порочность, которые запечатлены на лице этого соглашения и пронизывают каждое положение, которое оно содержит. Я покажу, что наши генералы (и вместе с ними наши министры, насколько они могли либо дать указания на этот счет, либо одобрить то, что было сделано) — когда их первостепенным долгом было поддерживать любой ценой благороднейшие принципы в несомненной целостности; потому что по призыву этих принципов и в их защиту их союзники восстали, и только ими могли стоять — не только не выполнили этот долг, но опустились настолько ниже уровня обычных принципов, насколько должны были подняться выше него; — подражая не величию дуба, с которым он поднимает свои ветви к небесам, а силе, с которой, по выражению поэта, он пускает свои корни вниз к аду:

Radice in Tartara tendit.

Перемирие является основой Конвенции; и в первой статье мы находим соглашение: «Что должно быть прекращение военных действий между силами его британского величества и силами его императорского и королевского величества Наполеона I». Я спрошу, является ли практикой военных офицеров в документах такого рода признавать в лице главы правительства, с которым они находятся в состоянии войны, титулы, которые их собственное правительство — от имени которого они действуют — не признало. Если это практика, что я не буду останавливаться определять, то она грубо неуместна; и должна быть отменена. Наши генералы, однако, вошли в Португалию как союзники правительства, которым этот титул был признан; и они могли бы привести это обстоятельство в смягчение своей вины; но, конечно, не в документе, где мы не только тщетно ищем имя португальского суверена, или правительства, которое он назначил, или каких-либо глав или представителей португальских армий или народа в качестве стороны в контракте, — но где оговорено (в 4-й статье), что британский генерал обязуется включить португальские армии в эту Конвенцию. Какое возмущение! — Мы входим на португальскую территорию как союзники; и без их согласия — или даже консультации с ними, мы приступаем к формированию основы соглашения, относящегося — не к безопасности или интересам нашей собственной армии — а к португальской территории, португальским лицам, свободам и правам, — и обязуемся, по своей собственной воле и власти, включить португальскую армию, хотят они или их правительство того или нет, в обязательство этого соглашения. Я ставлю эти вещи в контраст, а именно: признание Бонапарта императором и королем и полное пренебрежение португальским сувереном и португальскими властями, чтобы показать, в каком духе и настроении эти соглашения были заключены. Я не буду здесь настаивать на том, что было нашим долгом в этом случае по отношению к португальцам — как продиктовано теми возвышенными предписаниями справедливости, которые, как было доказано, они и испанцы восстали защищать, — и без ощущения силы и святости которых они ни восстать не могли, ни могут противопоставить своему врагу сопротивление, в котором есть хоть какая-то надежда; но я спрошу любого человека, который не мертв для общих чувств своей социальной природы — и одурманен в понимании, не является ли это жестокой насмешкой, и которая должна была быть ощущена, если бы она не была отвергнута с ненавистью и презрением, как душераздирающее оскорбление. Более того, это поведение признает, по подразумеванию, тот принцип, который своими действиями враг долгое время скрытно поддерживал, а теперь открыто и нагло заявляет в своих словах — что сила есть мера права; — и именно в твердом приверженности этой отвратительной доктрине заключается его сила. Я утверждаю тогда, что, поскольку поведение наших генералов в составлении этих документов склоняет людей к этому курсу действий и санкционирует этот принцип, они фактически являются его союзниками: их оружие может быть против него, но он будет смеяться над их оружием — ибо он знает, хотя они сами этого не знают, что их души за него. Посмотрите на преамбулу к перемирию! В том, что опущено и что вставлено, французский правитель не мог бы составить его более для своей собственной цели, если бы он начертал его своей собственной рукой. Мы тогда растоптали фундаментальный принцип справедливости и одобрили главную максиму беззакония; тем самым добавив, в беспрецедентной степени, глупость неблагоразумия к гнусности вины. Поведение, столь грубо несправедливое и неблагоразумное, не имея ненависти, которую оно внушает, нейтрализованной презрением, делается презренным из-за полного отсутствия того цвета права, который авторитет и сила, проявленные в защиту наших союзников — в утверждении их справедливых требований и отмщении за их обиды, могли бы дать. Но мы, вместо того чтобы триумфально демонстрировать нашу силу по отношению к нашим врагам, показным образом упражняли ее на наших друзьях; меняя здесь, как и везде, практику здравого смысла и разума; — примирительные даже до низкого подчинения там, где мы должны были быть высокомерными и властными, — и отталкивающие и тиранические там, где мы должны были быть любезными и добрыми. Даже обычный закон хорошего воспитания послужил бы нам здесь, если бы мы знали, как его применить. Мы должны были попытаться поднять португальцев в их собственной оценке, скрывая нашу силу по сравнению с их; общаясь с ними в духе тех мягких и гуманных иллюзий, которые распространяют такую благодатную грацию над общением и добавляют так много к влиянию любви в делах частной жизни. Есть общая поговорка: предположите, что человек нечестен, и это самый быстрый способ сделать его таковым: подобным образом можно сказать, предположите, что нация слаба, и это самый верный курс, чтобы привести ее к слабости — если она не будет разбужена, чтобы доказать свою силу, применив ее к унижению вашей гордости. Португальцы были слабы; и в связи со своими союзниками испанцами они были готовы стать сильными. Поэтому нам было вдвойне необходимо лелеять и поощрять их — смотреть благосклонно на их усилия — щедро доверять им на их обещания — надеяться вместе с ними и за них; и, таким образом предвосхищая и предвидя, мы бы, естественным действием любви, способствовали созданию достоинств, которые были предвосхищены и предвидены. Я применяю эти правила, взятые из общения между индивидуумами, к поведению больших групп людей или наций по отношению друг к другу, потому что они — не что иное, как совокупности индивидуумов; и потому что максимы всякого справедливого закона и меры всякой здравой практики являются лишь расширенным или модифицированным применением тех предрасположенностей любви и тех принципов разума, которыми благополучие индивидуумов в их связи друг с другом продвигается. Здесь также был еще более насущный призыв к этим вежливым и гуманным принципам как руководствам поведения; потому что в точном соответствии с физической слабостью правительств и с отвлечением и путаницей, которые не могут не преобладать, когда народ борется за независимость и свободу, благонамеренные и мудрые среди них отсылаются для своей поддержки к тем доброкачественным элементарным чувствам общества, для сохранения и лелеяния которых, среди других важных целей, правительство было с самого начала установлено.

Поэтому, в силу сильнейших обязательств, мы были обязаны быть внимательными к деликатному и уважительному отношению к тем несчастным нациям, нашим союзникам: и, следовательно, если правительство португальцев, хотя и слабое в силе, обладало их привязанностями и было сильным в праве, нам было необходимо обратить наши первые мысли к этому правительству — искать его, если оно было скрыто — призвать его — и, нашей силой, объединенной с силой народа, утвердить его права. Или, если правительство было распущено и не имело существования, нашим долгом в такой чрезвычайной ситуации было обратиться к нации, выражающей свою волю через наиболее уважаемую и заметную власть, через ту, которая, казалось, имела лучшее право выступить в качестве ее представителя. В каких бы обстоятельствах ни оказалась Португалия, первостепенное право португальской нации или правительства выступать не просто как сторона, а как принципал, должно было быть установлено как первичная позиция, без признания которой все предложения вести переговоры были бы категорически отвергнуты. Но у португальцев было правительство; у них был законный принц в Бразилии; и регентство, назначенное им, дома; и генералы во главе значительных отрядов войск, назначенные также регентством или принцем. Что ж, тогда один из этих генералов мог бы подать формальный протест против договора из-за того, что он «полностью лишен того почтения, которое причитается принцу-регенту или правительству, которое его представляет; как враждебный суверенной власти и независимости этого правительства; и как направленный против чести, безопасности и независимости нации». Я уже напомнил читателю о благотворных и счастливых влияниях, которые могли бы сопровождать иное поведение; сколько добра мы могли бы добавить к тому, что уже существовало; как далеко мы могли бы помочь в укреплении среди наших союзников тех сил и в развитии тех добродетелей, которые проявлялись естественным процессом и для которых эти дыхания оскорбления должны были стать смертельным препятствием и прерыванием. И зло не было бы просто негативным; ибо вмешательство профессиональных друзей, действующих таким образом, должно было вызвать предрасположенности и страсти, которые были чужды состоянию португальцев; — разбросанные сорняки, которые не могли быть найдены на почве, если бы наши невежественные руки не посеяли их. Об этом я сейчас не буду говорить, ибо я уже слишком долго задержал читателя на пороге; — но я вложил мастер-ключ в его владение; и каждая комната, которую он откроет, будет найдена отвратительной, как та, которую он только что покинул. Давайте тогда продолжим.

Первой статьей Конвенции установлено, что все места и крепости в королевстве Португалия, занятые французскими войсками, должны быть переданы британской армии. Статьи IV и XII имеют тот же эффект — определяя сдачу португальских укрепленных мест, складов и кораблей английским силам; но ни слова о том, что они должны удерживаться в доверительном управлении для принца-регента или его правительства, которым они принадлежали! То же пренебрежение или презрение к справедливости и приличию показано здесь, как и в преамбуле к этим документам. Это было далее показано впоследствии актом поднятия британского флага вместо португальского над этими крепостями, когда они были впервые заняты британскими силами. Это не оправдание — сказать, что это не было преднамеренным. Такие невнимательности являются одними из самых тяжких ошибок, которые могут быть совершены; и невозможны, когда привязанности и понимания людей того качества и в том состоянии, которые требуются для службы, в которой есть что-то благородное или добродетельное. Опять же, предположим, что целью генералов, которые подписали и ратифицировали Конвенцию, содержащую рассматриваемые статьи, было то, что крепости и корабли и т. д. должны быть переданы немедленно португальскому правительству, — стерла бы передача их оскорбление? Не показалось бы это скорее, после упущения признать право, что мы показным образом взяли на себя обязанность даровать — как благодеяние — то, что они чувствовали своим собственным?

Пропуская, как уже обдуманные и решенные, те условия (статьи II и III), по которым оговорено, что французская армия не должна считаться военнопленными, должна быть перевезена с оружием и т. д. в какой-либо порт между Рошфором и Л'Орианом и быть свободной служить; я перехожу к тому памятному условию (статья V), «что французская армия должна нести с собой все свое снаряжение, то есть свои военные сундуки и экипажи, прикрепленные к полевому комиссариату и полевым госпиталям, или ей будет позволено распорядиться такой частью, которую главнокомандующий сочтет ненужным грузить. Подобным образом все лица армии будут свободны распоряжаться своей частной собственностью любого описания с полной безопасностью в будущем для покупателей». Это выражено еще более остро в перемирии, хотя смысл, подразумеваемый в двух статьях, точно такой же. Ибо в пятой статье перемирия оговорено предварительно, «что все те, из которых состоит французская армия, должны быть перевезены во Францию с оружием и багажом и всей их частной собственностью любого описания, никакая часть которой не должна быть вырвана у них». В Конвенции только выражено, что они должны быть свободны отбыть (статья II) с оружием и багажом и (статья V) распорядиться своей частной собственностью любого описания. Но если бы они имели право распорядиться ею, это включало бы право унести ее, что, несомненно, понималось французским генералом. И в перемирии прямо сказано, что их частная собственность любого описания должна быть перевезена во Францию вместе с их лицами. Что же тогда мы должны понимать под словами «их частная собственность любого описания»? Снаряжение армии в целом и багаж лиц были оговорены ранее: теперь мы все знаем, что законные профессиональные доходы и заработки солдата должны быть малы; что он не имеет привычки носить с собой во время реальной войны какое-либо накопление этих или другой собственности; и что обычная частная собственность, на которую он может считаться имеющим законное право, включена под названием «его багаж»; — поэтому это было нечто большее; и что это было — очевидно. Никакая часть их собственности, говорит перемирие, не должна быть «вырвана у них». Кто не видит в этих словах сознания вины, косвенного саморазоблачающего признания того, что у них в руках были сокровища, которые могли быть законно отобраны у них, и беспокойства предотвратить этот акт справедливости положительным условием? Кто не видит, на какой сорт собственности француз положил глаз; что это была не собственность по праву, а их владения — их добыча — все, что бы ни было приобретено, чем французская армия или любое лицо в ней обладало? Но было высказано мнение, что чудовищность такого предположения исключает эту интерпретацию, делает невозможным, чтобы это могло быть либо намерено одной стороной, либо так понято другой. Какое право те, кто подписал, и тот, кто ратифицировал эту Конвенцию, имеют укрыться под этим оправданием — будет видно из 16-й и 17-й статей. В них оговорено, «что все подданные Франции или держав в союзе с Францией, проживающие в Португалии или случайно находящиеся в стране, должны иметь свою собственность любого рода — движимую и недвижимую — гарантированную им, с правом удерживать или распоряжаться ею и передавать выручку во Францию»: то же самое оговорено (статья XVII) для таких уроженцев Португалии, которые встали на сторону французов или занимали должности при французском правительстве. Здесь тогда прямое признание, еще более чудовищное, что каждый француз или уроженец страны в союзе с Францией, как бы ненавистны ни сделали его его преступления, и каждый предательский португалец должен иметь свою собственность гарантированной ему (как до, так и после восстановления португальского правительства) британской армией! Теперь давайте спросим, какой смысл слово «собственность» должно было иметь прикрепленным к нему в этих случаях. Не должно ли оно было обязательно включать все награды, которые француз получил за свое беззаконие, и предательский португалец за свою измену? (ибо никто не стал бы участвовать в таких притеснениях или был бы предателем ни за что; и, более того, все награды, которые французы могли даровать, должны были быть взяты у португальцев, вырваны у честных и лояльных, чтобы быть данными злым и нелояльным.) Эти награды беззакония должны были обязательно быть включены; ибо с нашей стороны не делается попытки различия; и со стороны французов слово «недвижимая» явно предназначено исключить такое различие, где только оно могло быть эффективным. Собственность, тогда, здесь означает — владения, таким образом позорно приобретенные; и в случае португальцев фундаментальное понятие слова опрокинуто; ибо предатель не может иметь никакой собственности, пока правительство его собственной страны не простило наказание, причитающееся за его преступления. И эта плата за вину, которую хозяин такими вымогательствами мог платить и которую слуга таким образом заработал, должна быть гарантирована ему британской армией! Где существует сила на земле, которая могла бы даровать это право? Если бы португальское правительство само действовало таким образом, оно было бы виновно в преднамеренном самоубийстве; и нация, если бы она действовала так, в государственной измене против самой себя. Пусть тогда не говорят, что чудовищность соглашения о перевозке вместе с лицами французов их добычи защищает статью от интерпретации, которую народ Великобритании дал и которую, я теперь доказал, они были обязаны дать ей. — Но, уступая на момент, что не было намерено, чтобы слова несли этот смысл, и что ни в справедливой грамматической конструкции, ни как проиллюстрировано другими отрывками или общим содержанием документа, они фактически не несли его, разве не провозгласили несомненные голоса жестокость и алчность — акты святотатства, убийства и грабежа, которыми эти сокровища были накоплены? Разве вероломство французской армии и ее презрение к моральному обязательству, как как тела, так и как лиц, которые составляли его, не было позорным по всей Европе? — Поэтому уступка ничего бы не значила: ибо наши генералы, позволив армии такого характера отбыть со своим снаряжением, фургонами, военным сундуком и багажом, предоставили обильные средства, чтобы позволить ей унести все, что она желала, и тем самым избежать и сорвать любые условия, которые могли быть сделаны для принуждения ее вернуть то, что было так беззаконно захвачено. И здесь мы возвращены к источнику всей этой низости; к той апатии и мертвенности к принципу справедливости, под влиянием которой этой армии, поставленной вне закона своими преступлениями, было позволено отбыть из земли, над которой она так долго тиранствовала — иначе как банде разоруженных пленных. — Я утверждаю, поэтому, что разрешение унести добычу было отчетливо выражено; и, если бы это не было так, что принцип справедливости не мог бы здесь быть сохранен; так как нарушение его должно было обязательно последовать из других условий договора. Сэр Хью Далримпль сам перед Следственным судом сказал нам в двух письмах (генералам Бересфорду и Фриру), что «такую часть добычи, которая была в деньгах, было бы трудно, если не невозможно, идентифицировать»; и, следовательно, французам нельзя было помешать унести ее с собой. Из тех же писем мы узнаем, что «французы намеревались унести значительную часть своей добычи, называя ее государственными деньгами и говоря, что она принадлежит военному сундуку; и что их уклонения от статьи были самыми позорными и свидетельствовали об отсутствии честности и чести, что было самым постыдным для них». Если бы французы не дали других доказательств своего отсутствия таких добродетелей, кроме тех, что были предоставлены этим случаем, ни португальская, ни испанская, ни британская нации не осуждали бы их, ни ненавидели бы их, как они сейчас делают; ни эта статья Конвенции не вызвала бы такого негодования. Ибо французы, действуя так, не могли считать себя нарушающими обязательство; без сомнения, они смотрели на себя как на обиженных, — что неудача в доброй вере была со стороны британцев; и что именно в беззаконии силы и просто придиркой это толкование было впоследствии наложено на рассматриваемую статью.

Широко отличающимся от поведения британцев было поведение испанцев в подобном случае: — с высоким чувством они, не убавляя ни йоты, ни титлы, принуждали принцип справедливости. «Как», — говорит губернатор Кадиса генералу Дюпону в том же благородном письме, о котором упоминалось ранее, — «как», — говорит он, после перечисления страданий, которые его армия и тиран, который послал ее, несправедливо принесли испанской нации (ибо об этом в их сделках с французами они ни на момент не теряли из виду), — «как», — спрашивает он, — «могли вы ожидать, что ваша армия унесет из Испании плод своей алчности, жестокости и нечестия? как могли вы представить это возможным, или что мы должны быть настолько глупыми или бессмысленными?» И это поведение так же мудро в разуме, как оно верно природе. Испанский народ не мог бы иметь никакого доверия к своему правительству, если бы оно не действовало так. Это те симпатии, которые доказывают, что правительство отеческое, — что оно составляет одну семью с народом: кроме того, только таким приверженностью справедливости в времена подобных потрясений народные эксцессы могут быть либо смягчены, либо предотвращены. Если мы хотим быть эффективными союзниками Испании, более того, если мы не хотим рисковать причинением бесконечного вреда, эти чувства должны не только быть нашими как нации, но они должны пронизывать сердца наших министров и наших генералов — наших агентов и наших послов. Если это не так, те, кто послан за границу, должны либо осознавать, насколько они недостойны и с какими недостойными комиссиями они появляются, или нет: если они чувствуют это, тогда они должны повесить головы и краснеть за свою страну и самих себя; если они не чувствуют, испанцы должны краснеть за них и восстать против них; или, что было бы в десять тысяч раз более прискорбно, они должны купить примирение и общение ценой всего, что есть превосходного в них самих. Испания должна либо сломить свой высокий дух, свою анимацию и огненную храбрость, чтобы бежать бок о бок в тех же путах с Великобританией; или она должна отпрянуть от своего предполагаемого товарища по ярму с презрением и отвращением. Это альтернатива, и нет способа избежать ее.

Мне еще предстоит говорить о влиянии таких уступок на французского правителя и его армию. С какой сатанинской гордостью он должен был созерцать преданность своих слуг и приверженцев их закону, стойкость и рвение их извращенной лояльности и верность, с которой они стоят за него и друг за друга! Как должно было его сердце раздуться от ложной славы, пока он противопоставлял эти качества своих подданных нечувствительности и вялости своих британских врагов! Это замечание, однако, не имеет особого значения в этом месте; ибо, насколько касается Бонапарта, его гордость и порочная уверенность могут быть одинаково подпитаны почти всеми условиями этого документа. Но что касается его армии, ясно, что разрешение (рассматривается ли оно как формально предоставленное явной статьей или только вовлеченное в общие условия договора) унести в триумфе урожай своих преступлений должно было не только ободрить и возвысить ее высокомерием и отточить ее алчность; но что тем самым каждый солдат, из которого эта армия была составлена, должен был по прибытии в свою собственную страну быть семенем, которое вернет обильно в своем роде. Французы в настоящее время — нуждающийся народ, без торговли или мануфактур, — неустроенные в своих умах и униженные в своих моральных принципах революционными практиками и привычками войны; и молодежь страны сделана отчаянной угнетением, которое, не оставляя выбора в их занятии, освобождает их от всякой ответственности перед их собственной совестью. Как мощно тогда должно было быть действие таких побуждений на народ, столь обстоятельно поставленный! Фактическое зрелище, и, гораздо более, воображаемое зрелище и обращение с этими сокровищами, увеличенными романтическими сказками, которые должны были быть распространены о них, принесли бы в каждый город и деревню противоядие от ужасов призыва; и пробудили бы людей, как сны, импортированные из нового мира, когда первые открыватели и авантюристы вернулись, с их слитками и их золотой пылью — их историями и их обещаниями, чтобы воспламенить и свести с ума алчность старого. «Какой эффект», — говорит губернатор Кадиса, — «должно это иметь на народ» (он имеет в виду испанский народ), «знать, что один солдат уносил 2580 ливров турнуа!» Какой эффект (он мог бы сказать также) должно это иметь на французов! — Я направляю внимание читателя на это, потому что это, кажется, было проигнорировано; и потому что некоторые из публичных журналов, говоря о Конвенции (и, без сомнения, высказывая чувства нескольких своих читателей), — говорят, «что они отвращены сделкой, не потому, что французам было позволено унести несколько бриллиантов или несколько слитков серебра; но потому что мы признались, согласившись на договор, что армия из 35 000 британских войск, поддержанная португальской нацией, не была способна принудить 20 000 французов сдаться на милость победителя». Это действительно корень зла, как было показано; и это проклятие этого договора, что несколько частей его таковы по своей чудовищности, что по отдельности занимают внимание и разрушают сравнение и сосуществование. Но народ Великобритании отвращен и тем, и другим. Они оплакивают нарушение принципа: если бы ценность вещей, унесенных, была сама по себе ничтожной, их горе и их негодование были бы едва ли меньше. Но очевидно, из того, что было сказано, что она не была ничтожной; и что поэтому (по этой причине, так же как и по другим) это разрешение было не менее неблагоразумным, чем оно было несправедливым и позорным.

Иллюстрируя эти статьи перемирия и Конвенции, по которым французам было как прямо разрешено, так и косвенно позволено унести свою добычу, мы уже видели, что была сделана уступка, которая еще более чудовищна; а именно: что все подданные Франции или держав в союзе с Францией, проживающие в Португалии или резидентствующие там, и все уроженцы Португалии, которые приняли должности при французском правительстве и т. д., должны иметь свою собственность любого рода гарантированной им британской армией. По статьям 16-й и 17-й их лица помещены под подобную защиту. «Французы» (статья XVI) «должны быть свободны либо сопровождать французскую армию, либо оставаться в Португалии»; «А португальцы» (статья XVII) «не должны быть сделаны ответственными за свое политическое поведение в течение периода оккупации страны французской армией: они все помещены под защиту британских командующих и не должны понести никакого вреда в своей собственности или лицах».

Я критиковал ранее непрофессиональную жажду наших генералов предстать в характере переговорщиков, когда меч оказал бы им больше услуги, чем перо. Но если бы они ограничили себя просто военными правилами, они могли бы действительно с справедливостью быть тяжко порицаемы как неблагоразумные командующие, чье понятие о чести армий было низкого уровня и которые не имели представления об особом характере службы, в которой они были заняты: но порицание должно было остановиться здесь. В то время как этими положениями они показали, что никогда не размышляли о характере военной власти как противопоставленной гражданской. Французский пример настолько ослепил и одурманил их, что французской армии позволено называть себя «французским правительством»; и из всего содержания этих документов (из преамбулы и этих статей особенно) должно казаться, что наши генералы воображали себя и свою армию «британским правительством». Ибо эти правила, исходящие из просто военной власти, являются чисто гражданскими; но такого рода, что никакая сила на земле не могла даровать право установить их. И это растаптывание самых священных прав — эта жертва сознания самосохраняющегося принципа, без которого ни общества, ни правительства не могут существовать, — не сделана нашими генералами в отношении подданных их собственного суверена, а независимой нации, нашему союзнику, на чьи территории мы не могли бы войти, кроме как из ее доверия к нашей дружбе и доброй вере. Конечно, лица, которые (под покровительством слишком высокого авторитета) говорили так громко о предрешении этого вопроса, полностью проигнорировали или совершенно забыли эту часть его. Что имеют эти чудовищные положения общего с относительной силой двух армий или с каким-либо пунктом, допускающим сомнение? Какая нужда здесь в суде, чтобы уладить, кто были лица (их имена подписаны их собственными руками), и определить качество вещи? Действия и агенты, подобные этим, выставленные в этой связи друг с другом, должны по необходимости быть осуждены в момент, когда они известны: и утверждать обратное — значит поддерживать, что человек есть существо без понимания и что мораль — пустая мечта. И если это осуждение должно последовать таким образом, высказать его — это меньше долг, чем дальнейшее неизбежное следствие из устройства человеческой природы. Те, кто держит, что формальная санкция суда в этом случае требуется, прежде чем народ имеет право вынести приговор, не знают, до какой степени они враги этому народу и человечеству; до какой степени эгоизм, возникающий ли из их особого положения или из других причин, преобладал в них над теми способностями, которые являются нашим общим наследием, и отрезал их от общения с видом. Самым прискорбным был бы результат, если бы было возможно, чтобы предписания этих людей могли быть исполнены или их протесты признаны справедливыми. Ибо (не говоря о том, что, если бы не такие быстрые решения публичного голоса, проступки людей, высоких в должности, редко были бы объяснены вообще), мы должны помнить, в этот кризис, что противник всего доброго ежечасно и ежедневно расширяет свои разорения; и, согласно таким понятиям о пригодности, наше негодование, наша печаль, наш стыд, наше чувство права и неправа и все те моральные привязанности и силы понимания, которыми единственно он может быть эффективно противопоставлен, должны вступить в долгие каникулы; их движение должно быть приостановлено — вещь невозможная; если бы могло, оно было бы уничтожено.

Посмотрим теперь, на каком языке говорят португальцы о той части договора, которая побудила меня дать волю этим чувствам и провозгласить эти истины. «Я протестую, — говорит генерал Фрейре, — против статьи XVII, одной из двух рассматриваемых ныне, ибо она пытается связать правительство этого королевства обязательством не предавать суду и не подвергать заслуженному наказанию тех лиц, которые были печально и скандально нелояльны по отношению к своему государю и стране, примкнув к французской партии и служа ей: и даже если английской армии будет позволено укрыть их от наказания, которого они заслужили, это все же не должно препятствовать их изгнанию, благодаря чему этой стране больше не придется опасаться того, что те же люди предадут ее вновь». И все же, пока сторонники французов находятся под такой защитой, не сказано ни слова в защиту лояльных португальцев, чья верность своей стране и своему государю должна была сделать их ненавистными для французской армии; и которые в Лиссабоне и его окрестностях были оставлены на ее милость со дня подписания Конвенции до самого отъезда французов. Добавьте к этому первую дополнительную статью, согласно которой условлено, «что лица, состоящие на гражданской службе при армии» (включая всех агитаторов, шпионов, доносчиков, всех шакалов этого алчного льва), «взятые в плен британскими или португальскими войсками в любой части Португалии, будут возвращены (как принято) без обмена». То есть, не было сделано никаких условий о взаимности! Фактически, на всем протяжении этого странного вмешательства военной силы в отправление гражданского правосудия в стране союзника, существует лишь одна статья (15-я), которая выказывает хотя бы малейшее внимание к интересам португальцев. В ней оговорено: «Что со дня ратификации Конвенции все задолженности по контрибуциям, реквизициям или любым иным требованиям французского правительства к подданным Португалии или любым другим лицам, проживающим в этой стране, основанные на оккупации Португалии французскими войсками в декабре 1807 года, которые не были выплачены, аннулируются: и все секвестры, наложенные на их движимое или недвижимое имущество, снимаются; и свободное распоряжение оным возвращается законным владельцам». Что сводится к следующему. Французов формально призывают отказаться в пользу португальцев от того, на что они никогда не имели права; отказаться от ложных претензий, которые они либо имели силу навязать, либо нет: если они ушли немедленно и не имели силы, статья была ничтожна; если они оставались еще хоть день и имели силу, не было никакой гарантии, что они будут ее соблюдать. Соответственно, раздавались громкие жалобы на то, что после даты подписания Конвенции французы совершали всякого рода разорения в Лиссабоне и его окрестностях: и какая разница, совершались ли они под предлогом старых долгов и реквизиций, или же создавались новые долги — еще более алчно, чем прежде, — из осознания того, что время для их взимания столь коротко? Эта статья, таким образом, единственная, которая хотя бы по видимости благоприятна для португальцев, по сути своей — ничто: поскольку в том, о чем она умалчивает (а именно, что народ Лиссабона и его окрестностей не должен подвергаться притеснениям и угнетению со стороны французов во время их пребывания посредством новых требований и грабежей), она грубо жестока или небрежна; а в том, что она фактически предусматривает, — совершенно обманчива. На самом деле она оскорбительна; ибо само допущение формального отказа от этих претензий до некоторой степени признает их справедливость. Единственным приличным способом введения подобного положения было бы включение его в качестве побочного пункта в постановление, обеспечивающее португальцам защиту от дальнейших притеснений, и лишь упоминание о нем как о вещи, разумеющейся сама собой. И все же, исходя из того места, которое занимает эта благовидная статья (непосредственно предшествуя 16-й и 17-й, которые мы только что рассматривали), ясно, что она, должно быть, была задумана французским генералом как мед, намазанный на край чаши, — чтобы сделать яд, содержащийся в тех двух, более приятным на вкус.

Столько о португальцах и их частных интересах. В одном случае дело испанской нации оказывается непосредственно в поле зрения; и с этой нацией также обращаются без деликатности или сочувствия. Ибо 18-й статьей условлено, «что испанцы (в количестве 4000 человек), которые были разоружены и содержались на кораблях в порту Лиссабона французами, должны быть освобождены». И на каком основании? Не на основании их права быть свободными, как с людьми, с которыми вероломно и жестоко обошлись те, кто был частью державы, стремившейся поработить их страну и в этой попытке совершившей против нее бесчеловечные преступления; — даже не обмененными как солдаты на солдат: — но условием их освобождения является то, что британский генерал обязуется «добиться от испанцев возвращения таких французских подданных, военных или гражданских, которые были задержаны в Испании не в результате сражения или военных операций, а из-за событий 29-го мая прошлого года и дней, непосредственно за ними последовавших». «Событий!» Я не знаю, каковы в точности черты лица, для которых это слово служит вуалью: у меня нет под рукой реестра, чтобы сообщить мне, что именно это были за события: но не может быть сомнений, что это было время торжества свободы и человечности; и что лица, на которых должны были быть обменены эти благородные испанцы, были не кем иным, как ордой из числа самых презренных представителей французской нации; вероятно, теми негодяями, которые, никогда не сталкиваясь ни с опасностями, ни с тяготами войны, были наиболее заняты тайными приготовлениями или наиболее заметны в открытых актах резни, когда улицы Мадрида несколькими неделями ранее были залиты кровью двух тысяч ее храбрейших граждан. И все же освобождение этих испанцев на таких условиях зафиксировано (в отчете Следственной комиссии) «как одно из преимуществ, которые, по мнению генералов, должны были последовать из Конвенции»!

Наконец: «Если возникнет какое-либо сомнение (статья XIV) относительно значения какой-либо статьи, она должна толковаться в пользу французской армии; и заложники (статья XX) в ранге полевых офицеров со стороны британской армии и флота должны быть предоставлены для гарантии настоящей Конвенции».

Я завершил мучительную задачу рассмотрения наиболее существенных условий КОНВЕНЦИИ СИНТРЫ: — общее число статей — двадцать две, плюс три дополнительные — длинная лестница в глубокую бездну позора!

Нужно ли говорить, что пренебрежение, обиды и оскорбления, подобные тем, что мы рассматривали, из какого бы источника они ни исходили, к кому бы они ни были обращены, должны порождать не просто недоверие и ревность, но отчуждение и ненависть. Страсти и чувства могут быть успокоены или отведены на короткое время; но, хотя они и скрыты с глаз или кажутся спящими, они должны существовать; и жизнь, которую они получили, не может быть преодолена и уничтожена иначе, как долгим курсом справедливости и доброты. Но зачем говорить о долгом курсе справедливости и доброты, когда непосредственный результат должен был быть столь плачевным? Полагаясь на нашу человечность, наше сочувствие и нашу справедливость, на эти неотложные и насущные требования, подкрепленные более мягким требованием древнего союза, португальский народ голосами со всех концов своей земли молил нас о помощи; прибытие британской армии к их берегам было радостно встречено; и народ страны с рвением помогал высадке войск; без этой помощи, как сообщил нам британский генерал, эта высадка не могла бы быть осуществлена. И именно так им отплатили! Едва мы ступили на их землю, как мы жалим их, вызывая упреки в свой адрес, и действуем во всем так, словно наше желание — заставить их стыдиться своего великодушного доверия как глупой простоты, — провозглашая им, что они избежали одного рабства лишь для того, чтобы попасть в другое. Если у французов были предательские сторонники в Португалии (а мы видели, что такие были; и что с нашей стороны не было упущено ничего, что можно было сделать, чтобы оставить их там и укрепить), какой ответ можно было дать одному из них, если бы (с этим договором в руках) он сказал: «Французы обошлись с нами сурово, я признаю; но мы ничего не выиграли: перемена не к лучшему, а к худшему: ибо аппетит их тирании был пресыщен; но эта, будучи новой для своей пищи, остра и энергична. Если у вас есть выбор только между двумя хозяевами (мог бы рассуждать такой адвокат), выбирайте всегда сильнейшего: ибо он, после того как его злые страсти соберут свой первый урожай, уверенный в своей силе, не будет мучить вас без нужды, чтобы доказать ее. К тому же, собственность, которую он имеет в вас, он может сохранить; и не будет риска, что вы будете разорваны на части — неустойчивая добыча двух соперничающих претендентов. Вы таким образом получите преимущество фиксированного и обеспеченного объекта вашей ненависти: и ваш страх, лишившись сомнения, потеряет свое движение и свою остроту: обе страсти ослабнут и станут мягче; и, хотя они, возможно, не превратятся в примирение и любовь, хотя вы, возможно, не будете независимы и не будете свободны, все же вы, по крайней мере, будете существовать в спокойствии — и обладать, если не активностью надежды, то безопасностью отчаяния». Никакого эффективного ответа, говорю я, нельзя было дать человеку, взывающему так в таких обстоятельствах. Столько о выборе из двух зол. Но что касается надежды на добро! — что станет с усилиями и высокими решениями португальской и испанской наций, проявленными ими самими таким образом, который мы видели? Они могут, конечно, жить и процветать; но не благодаря нам, а вопреки нам.

Каков бы ни был характер португальской нации; верно или нет, что они имели должное чувство обид, полученных ими от французского захватчика, и были побуждены всеобщим усилием сбросить гнет и сформировать живой барьер против него; — несомненно то, что, преданные и растоптанные, как они были, они имели беспрецедентные требования к человечеству обеспечить их от дальнейших бесчинств. — Более того, наше поведение по отношению к ним было грубо непоследовательным. Ибо мы вступили в их страну, исходя из предположения, что они обладают такой чувствительностью и добродетелью; мы публично и торжественно объявили им о нашей вере в это: и, в самом деле, высадить силы на полуострове по любому другому побуждению было бы верхом глупости и безумия. Но португальцы — храбрый народ, народ большого мужества и достоинства! Выводы, сделанные из общения с определенными классами развращенных жителей Лиссабона и верные только в отношении них, были поспешно распространены на всю нацию, которая таким образом несправедливо пострадала как в нашем уважении, так и в уважении всей Европы. Вместе со своими соседями-испанцами они предпринимали всеобщее, ревностное и бесстрашное усилие; и, каким бы ни был окончательный исход, сам факт восстания под давлением и перед лицом самой грозной военной силы, которую когда-либо видел мир, — сам по себе является доказательством в их пользу, самым сильным и всеобъемлющим, какое только может быть дано; трансцендентная слава! которую, пусть будет запомнено, никакие последующие неисполнения долга с их стороны не могут отменить. Это они должны были чувствовать — что они подали прославленный пример; и что ничто не может отменить их притязания на добрые пожелания и на благодарность человечества, что является — и будет во все века — их долгом. В такое время, значит, обиды и оскорбления с любой стороны были бы плачевны; но, исходящие от нас, зло должно было быть преувеличено сверх всякой меры. Ибо мы имеем по всей Европе характер мудрого и созерцательного народа. Наша история читалась деградировавшими нациями континента с восхищением, а некоторые ее части — с трепетом; с признанием превосходства и дистанции, что было почетно для нас — благотворно для тех, в чьи сердца, в их подавленном состоянии, это могло найти вход — и многообещающе для будущего состояния человеческого рода. На нас смотрели как на народ, который действовал благородно; которому конституция правления позволила говорить и писать свободно, и который поэтому мыслил всеобъемлюще; как на народ, среди которого философы и поэты, благодаря своему превосходящему гению — своей мудрости — и знанию человеческой природы, распространяли — и делали привычными — божественно закаленные чувства и чистейшие представления о долге и истинном достоинстве индивидуального и социального человека во всех ситуациях и при всех испытаниях. Так охотно соглашаясь на мольбы, с которыми испанцы и португальцы просили нашей помощи, мы доказали им, что мы не лишены сочувствия. Поэтому мы могли быть допущены в качестве судей между ними и их врагами — безупречных судей — более компетентных, даже чем беспристрастное потомство, которое, из-за самого отсутствия сравнительно интереса и страсти, могло быть в своем исследовании нерадивым и небрежным, а следовательно, в своем решении ошибочным. Мы, их современники, были привлечены к ним как к страдающим существам; но все же их страдания не были нашими, и не могли быть; и мы, казалось, стояли на той должной точке дистанции, с которой добро и зло могли быть справедливо рассмотрены и увидены в их верных пропорциях. Все сговорилось, чтобы расположить испанцев и португальцев в нашу пользу и придать суждению британской нации авторитет в их глазах. Странными, значит, были бы их первые ощущения, когда при дальнейшем испытании, вместо растущего сочувствия, они встретили демонстрации состояния чувств и мнений, отвратительных их собственным. Шок должен был последовать за этим открытием, шок для их доверия — не, возможно, сначала к нам, а к самим себе: ибо, как и все люди под воздействием крайней страсти, они, несомненно, испытывали до этого случайные сомнения, что они подвержены ошибкам и отвлечению от бедствий, слишком сильно давящих на них. Эти мимолетные опасения теперь заняли бы прочное место; и этот момент был бы самым болезненным. Если они продолжали уважать наше мнение, настолько они должны были не доверять себе: роковое недоверие в такой кризис! Их страсть справедливой мести, их негодование, их стремящиеся надежды, все, что возвышало и радовало, должно было покинуть их. Но это плохое влияние избыток возмущения смягчил бы или предотвратил; и мы можем быть уверены, что они скорее отшатнулись от союзников, которые таким образом своими действиями выразили неодобрение и осудили усилия, которые самое торжественное свидетельство совести подтвердило им как справедливые; — что они отшатнулись от нас с тем отвращением и презрением, которое неожиданная, решительная и абсолютная враждебность по вопросам самых дорогих интересов будет создавать вечно.

Далее: независимость и свобода были благами, за которые боролся народ полуострова — немедленная независимость, которая не могла быть достигнута иначе, как способами деятельности, из которых должна была последовать свобода. Теперь, свобода — здоровая, зрелая, освященная временем свобода — это рост и особая гордость Британии; и сама природа, окружив океаном страну, которую мы населяем, провозгласила, что эта могучая нация должна вечно быть сама себе правителем, и что земля отведена под дом бессмертной независимости. Судя, значит, по этим первым плодам британской дружбы, какие сбивающие с толку, подавляющие и пустые мысли должны были питать испанцы и португальцы относительно реальной ценности этих благ, если народ, который владел ими дольше всех и который должен понимать их лучше всех, мог послать армию, способную совершить угнетение и низость Конвенции Синтры; если правительство этого народа могло санкционировать этот договор; и если, наконец, этот выдающийся и облагодетельствованный народ сам мог позволить держать его перед глазами людей как выражающий смысл их сердец — как образ их понимания.

Но он не выражал их смысла — его не терпели — с ним не смирялись в их сердцах. Горькой была скорбь народа Великобритании, когда весть впервые достигла их ушей, когда они впервые устремили свои взоры на этот завет — ошеломляющим было их изумление, мучительным их стыд; их негодование было бурным; и бремя прошлого было бы невыносимым, если бы оно не заключало в самой своей природе поддерживающую надежду на будущее. Среди многих облегчений было одно, которое (не мудро, но побежденные обстоятельствами) все были готовы признать; — что событие было столь странным и нелепым, демонстрирующим столь несогласованные характеристики невинного слабоумия и чудовищной вины, что о нем нельзя было без насилия думать как о показателе общего устройства вещей, будь то в стране или правительстве; но что это был своего рода lusus naturae в моральном мире — одинокий бродяга за пределами закона природы — монстр, который не мог размножаться и не имел права рождения в будущем. Соответственно, первое ожидание состояло в том, что правительство сочтет себя под необходимостью аннулировать Конвенцию; необходимость, которая, хотя сама по себе является большим злом, казалась малой в глазах рассудительных людей по сравнению с последствиями признания того, что такой контракт может быть обязательным. Ибо те, кто подписал и ратифицировал его, не только вопиюще превысили все полномочия, которые могли быть предположительно возложены на них как на лиц, занимающих военную должность; но, при осуществлении политических функций, они создали постановления, которые ни правительство, ни нация, ни какая-либо власть на земле не могли наделить их правом создавать: поэтому контракт был саморазрушающимся с самого начала. Это жалкий недосмотр или умышленное злоупотребление терминами, еще более жалкое, говорить о доброй воле нации как о заложенной в акт, который был не разрушением здания справедливости, а подрывом его основ. Один человек не может подписать отказ от способности разума в другом; тем более один или два человека не могут сделать это для целого народа. Поэтому контракт был недействительным, как из-за своей несправедливости, так и из-за своей абсурдности; и сторона, с которой он был заключен, должна была знать, что это так. Не могло тогда не ожидаться многими, что правительство отвергнет его. Более того, чрезвычайные преступления против разума и добродетели требуют, чтобы чрезвычайные жертвы искупления были принесены на их алтари; и некоторые были обнадежены думать, что правительство может под этим импульсом подняться над собой и превратить чрезмерный позор в истинную славу, путем публичного признания стыда и раскаяния за назначение столь недостойных инструментов; что, будучи признанным, оно очистит себя от всякого обвинения в наличии какой-либо дальнейшей связи с тем, что было сделано, и обеспечит, чтобы нация была как можно скорее очищена от всякого подозрения в том, что она смотрит на это с иными чувствами, нежели чувства отвращения. Народ знал, каковы были их собственные желания, когда армия была послана на помощь их союзникам; и они цеплялись за веру, что их желания и цели правительства должны были быть в унисоне; и что вина вскоре будет юридически возложена на тех, кто выступил в качестве главных лиц, и кто (как надеялись) окажется, что исполнил только свою собственную волю и удовольствие, — не имел явного поручения или подразумеваемого поощрения для того, что они сделали, — не имел соучастников в своем преступлении. Наказание этих лиц ожидалось не для удовлетворения каких-либо жажд мстительной справедливости (ибо они, если бы могли существовать в таком случае, были бы уже полностью утолены: ибо какое наказание могло быть больше, чем навлечь на себя приговор, вынесенный им голосом их соотечественников?); но по этой причине — что судебное осуждение людей, которые были открыто непосредственной причиной и которые забывчиво считались единственным и исключительным источником, сделало бы наше отвращение к результату более явно выраженным.

Эти мысли, если и не приветствовались без сомнений и не принимались на веру без страха, по крайней мере поощрялись; пока не вспомнили, что лица во главе правительства приказали, чтобы событие было сообщено жителям метрополии с признаками национального ликования. Неудивительно, если, когда эти ликования пришли на ум, было невозможно сохранить веру, которая была бы наиболее утешительной. Зло больше не казалось тем покинутым монстром, которого я описал. Оно приняло другую форму и было наделено более грозной жизнью — с силой порождать и передавать по своему роду. Новое и тревожное значение было добавлено к событию этим открытым свидетельством радости и одобрения; которое намекало — которое провозглашало — что дух, который управлял лицами, бывшими явными и непосредственными авторами Конвенции, не ограничивался ими; но что он был широко распространен: иначе его нельзя было бы найти в самом совете; там, где, если мудрость и добродетель не имеют некоторого влияния, что станет с нацией в эти времена опасности? скорее скажите, в какую бездну она уже пала!

Министры Его Величества, этим способом сообщения вести, столь же неблагоразумным, сколь и бесчувственным, скомпрометировали себя. И все же они могли бы оправиться от оплошности, очнуться спустя некоторое время. И соответственно, несмотря на столь зловещее объявление, для многих было предметом удивления и скорби, что министерство, по-видимому, сочло Конвенцию обязательной и что ее условия должны быть выполнены. Был, действительно, только выбор из двух зол: но из двух было выбрано худшее — в десять тысяч раз худшее. Министры, таким образом официально одобрив договор — и, позволив ему быть приведенным в исполнение, сделав себя стороной сделки, — навлекли на себя те подозрения, которые всегда будут преследовать шаги государственных деятелей, покидающих прямой путь, ведущий к благополучию их страны. Подозрение пало на то, что они приняли эту сторону вопреки велениям совести, из эгоизма и трусости; что с самого начала они рассуждали так про себя: — «Если акт действительно столь преступен, как есть основания полагать, что публика его назовет; и если он будет продолжать рассматриваться как таковой; великий позор рано или поздно падет на тех, кто назначил агентов: и этот позор, который будет с самого начала значительным, несмотря на изумление и негодование, объектом которых могут быть авторы Конвенции, когда изумление ослабнет, а гневные страсти утихнут, осядет (по многим причинам) более тяжело на тех, кто, поставив таких людей во главе, является первоначальным источником вины и бесчестия. Как же тогда наиболее эффективно это предотвратить? Попытавшись предотвратить или уничтожить, насколько это возможно, позор, прикрепленный к самому акту». Для каковой цели, как подозревали, были заказаны ликования; и что впоследствии (когда народ заявил о себе столь громко), — отчасти под предлогом того, что добрая воля нации была заложена, а отчасти из ложной оценки сравнительной силы двух обязательств, — Конвенция, в том же эгоистичном духе, была приведена в исполнение: и что министерство взяло на себя окончательную ответственность, с тщетной надеждой, что, делая это и включая свой собственный кредит в сделку, оно может подавить порицания народа и пересилить их суждение до навязывания веры, что договор был не столь несправедлив и нецелесообразен: и таким образом были бы включены — в одно всеобъемлющее оправдание — проступки слуги и господина.

Но — были ли эти подозрения разумными или нет, какие бы мотивы ни привели к решению, что Конвенция должна быть исполнена, — не может быть сомнений в том, как министерство желало, чтобы народ оценил ее; когда те же лица, которые приказали, чтобы она была сначала встречена с ликованием, воспользовались высоким авторитетом Его Величества, чтобы сделать резкий выговор Сити Лондона за то, что он молил «о проведении расследования этой бесчестной и беспрецедентной сделки». В своей петиции они назвали ее также «скорбным событием — унизительным и деградирующим для страны и вредным для союзников Его Величества». И за это, к изумлению и горю всех здравых умов, петиционеры были сурово отчитаны; и им было сказано, среди прочих наставлений, «что несовместимо с принципами британской юриспруденции выносить суждение без предварительного расследования».

На это обвинение, как повторенное в его общем смысле лицами, которые были запуганы или обмануты, и другими, кто был умышленными обманщиками, я уже косвенно ответил; и отверг его, я верю, с подобающим негодованием. Я теперь встречу обвинение в последний раз формально и прямо; из-за соображений, применимых ко всем временам; и потому что весь ход внутренних разбирательств, относящихся к Конвенции Синтры, в сочетании с угрозами, которые недавно были брошены в нижней палате парламента, делает слишком вероятным, что была создана лига с целью наложения дальнейших ограничений на свободу слова и печати; и что выговор Сити Лондона был задуман министрами как подготовительный акт этой схемы; к великому злоупотреблению авторитетом суверена и в презрении к правам нации. Встречая это обвинение, я покажу, к каким отчаянным исходам приводятся люди и в какие горестные лабиринты они запутываются, когда под предлогом защиты установленного закона они нарушают законы разума и природы ради своих собственных нечестивых целей.

Если лица, подписавшие эту петицию, действовали несовместимо с принципами британской юриспруденции, преступление должно было быть совершено путем дачи ответа, прежде чем адекватные и законные доказательства дали им право так сделать, на один или другой из этих вопросов: — «Что это за акт? и кто агент?» — или на оба вместе. Теперь петиция не дает мнения об агенте; она высказывается только об акте, и что кто-то должен быть виновен; но кто — она не берет на себя смелость сказать. Она осуждает акт; и призывает к наказанию авторов, кем бы они ни оказались; и не делает большего. После анализа, который был сделан Конвенции, я могу спросить, есть ли что-то в этом, что заслуживает упрека; и упрека от авторитета, который должен быть наиболее просвещенным и наиболее беспристрастным, — как он является, вслед за законодательным, самым торжественным авторитетом в стране.

Всем известно, что привилегия жалобы и петиции, в случаях, когда нация чувствует себя ущемленной, сама являясь судьей (а кто еще должен быть, или может быть?) — привилегия, осуществление которой подразумевает осуждение чего-то, на что жалуются, сопровождаемое мольбой о его устранении или исправлении — не только установлена самыми серьезными и подлинными хартиями англичан, которых их мудрейшие государственные деятели и законодатели учили быть ревнивыми к ее сохранению и призывать ее к практике по каждому разумному поводу; но также и то, что эта привилегия является обязательным условием всякой гражданской свободы. Более того, столь первостепенный интерес представляет она для человечества, существующего при любой форме правления вообще; что, либо по закону, либо по обычаю, она повсеместно преобладала при всех правительствах — от греческих и швейцарских демократий до деспотизмов императорского Рима, Турции и Франции при ее нынешнем правителе. Это, должно быть, высокий принцип, который мог потребовать повиновения от правительств на двух крайностях политики и от всех способов правления включительно; от лучших и от худших; от магистратов, действующих в подчинении твердому закону, который выражает общую волю; и от развращенных и распущенных тиранов, чей обычай — выражать и действовать согласно своей собственной индивидуальной воле. Тираны, казалось, чувствовали, что, если этот принцип будет признан, подданный должен быть примирен с чем угодно; что, разрешая свободное осуществление одного этого права, выплачивалась адекватная цена за все злоупотребления; что постоянное прощение было включено в него за прошлое, и ежедневно возобновляемая индульгенция за каждое будущее злодеяние. Печально тогда думать, что пришло время, когда была предпринята попытка сорвать с почтенной короны суверена Великобритании драгоценный камень, который находится на самом переднем плане тюрбана императора Марокко. — (См. Приложение D.)

Вступать в этот спор действительно и ошеломляюще, и унизительно: ибо противник в настоящем случае обязан утверждать, что мы не можем судить о зле или добре, будь то в действиях наших собственных или в прошлые времена, если решение суда не уполномочило нас так делать. Зачем тогда писали историки? и почему мы поддаемся импульсам нашей природы, ненавидя или любя — одобряя или осуждая согласно тем появлениям, которые их записи представляют нашим глазам? Но доктрина столь же гнусна, сколь и абсурдна. Ибо те общественные события, в которых люди наиболее заинтересованы, а именно преступления правителей и лиц, облеченных высокой властью, по большей части таковы, что либо никогда не представали перед трибуналами вообще, либо представали перед несправедливыми: ибо, хотя правонарушители могут быть во вражде друг с другом, все же царство вины не полностью разделено против себя; его подданные объединены общим интересом уклониться или преодолеть тот закон, который привел бы их к заслуженному наказанию. Поэтому сделать вердикт суда необходимым условием для того, чтобы позволить людям определить качество акта, когда «глава и фронт» — жизнь и душа преступления могли быть тем, что оно уклоняется или поднимается над досягаемостью всякого правосудия, — это противоречие, которое было бы слишком грубым, чтобы заслуживать внимания, если бы люди охотно не позволяли своему пониманию застаиваться. И отсюда это гнилое болото, гнилое и нестабильное, как сырая консистенция хаоса Мильтона, «пораженное» (ибо я продолжу использовать язык поэта) «петрифицирующей булавой — и связанное горгоновой строгостью взглядом» — деспотизма, трансмутируется; и становится дорогой из адаманта для скорбных шагов поколения за поколением.

Далее: в случаях, когда судебные расследования могут быть и проводятся, и справедливо ведутся, это приостановление суждения, в отношении акта или агента, только предполагается обязательно существующим в самом суде; не в свидетелях, истцах или обвинителях, или даже в умах людей, которые могут присутствовать. Если бы противоположное предположение было реализовано, как мог бы обвиняемый человек когда-либо быть доставлен в суд? Что стало бы с негодованием, надеждой, скорбью или чувством справедливости, которыми движимы прокуроры или народ страны, который преследовал или задержал предполагаемого преступника, или те, кто выступает в качестве свидетелей против него? Если тогда это приостановление суждения, по закону человеческой природы и требованию общества, не предполагается обязательно существующим — кроме как в умах суда; если это неоспоримо в случаях, когда свидетели-очевидцы редки; — насколько более это так в случае, подобном настоящему; где все, что составляет сущность акта, признается самими агентами и лежит открытым для внимания всего мира? — Теперь именно в качестве жалобщиков и обличителей петиционеры Сити Лондона предстали перед троном Его Величества; и они были упрекнуты министрами Его Величества под прикрытием софизма, который, если наша тревога интерпретировать благоприятно слова, санкционированные первым магистратом, — заставляет нас не желать думать, что это преднамеренная уловка, предназначенная для обмана народа, должна, однако (в самом милосердном комментарии), быть провозглашена свидетельством немалой беспечности и самообмана со стороны тех, кто его составил.

Подытоживая дело — право петиции (которое, как мы показали в качестве общего положения, предполагает право осуждать и само по себе является актом квалифицированного осуждения) может во многих случаях принимать почву абсолютного осуждения, как в отношении преступления, так и преступника. Оно было ограничено, в данном случае, преступлением; но, если бы Сити Лондона пошел дальше, они были бы оправданы; потому что правонарушители сами поставили свои руки под своим правонарушением. Петиционеры, значит, не только чисты от всякой вины; но заслуживают высокой похвалы: и мы видели, куда ведут доктрины, на основании которых они были осуждены. — А теперь заметьте разлад, который всегда будет найден в действиях людей, где нет внутренней гармонии разума или добродетели, чтобы регулировать внешнее поведение.

Те министры, которые советовали своему суверену упрекнуть Сити Лондона за преждевременное высказывание мнения о мере, в котором их поддерживал единогласный голос нации, сами до этого публично предрешили вопрос, приказав, чтобы весть была сообщена с ликованием. Один из их состава с тех пор пытался стереть это клеймо, представляя, что эти приказы были даны из справедливой нежности к репутации генералов, которые иначе казались бы осужденными без суда. Но оставили ли эти ликования дело безразличным? Не был ли положительный факт такого выражения мнения (прежде всего в случае, подобном этому, в котором, конечно, никто не мог бы даже мечтать, что есть какие-либо черты великолепия) гораздо более сильным языком одобрения, чем отрицательный факт мог быть неодобрением? Ибо эти же министры, которые призывали народ Великобритании радоваться перемирию и Конвенции, и которые упрекали, не одобряли и подавляли изо всех сил всякую попытку петиционировать о возмещении ущерба, вызванного этими договорами, теперь сделали публичным документ, из которого следует, что, «когда инструменты были впервые представлены Его Величеству, король почувствовал себя вынужденным сразу» (т.е. до всякого расследования) «выразить свое неодобрение тех статей, в которых были сделаны оговорки, непосредственно затрагивающие интересы или чувства испанской и португальской наций».

И было ли возможно, чтобы суверен свободной страны мог быть иначе затронут? Действительно, следует сожалеть, что порицание Его Величества не было в этом случае радикальным — и произнесенным в более суровом тоне; что не существовало совета, достаточно умного и добродетельного, чтобы посоветовать королю дать полное выражение чувствам его собственного ума; которые, мы можем разумно заключить, были в сочувствии с чувствами храброго и лояльного народа. Никогда, конечно, не было общественного события, более подходящего для того, чтобы привести людей, во всех слоях общества, под верховенство их общей природы; чтобы внушить им одну веру; чтобы влить в них один дух. Ибо это было сделано не в отдаленном углу лицами неясного ранга; но на глазах Европы и всего человечества; ведущими властями, военными и гражданскими, могущественной империи. Это не относилось к мелкой неприкосновенности или местной и изолированной привилегии — но к высочайшим чувствам чести, к которым нация может быть либо спокойно и постепенно возвышена долгим курсом независимости, свободы и славы; либо к уровню которых она может быть поднята сразу, из падшего состояния, внезапным и крайним давлением насилия и тирании. Это не только относилось к этим высоким чувствам чести; но к фундаментальным принципам справедливости, которыми жизнь и собственность, то есть средства к жизни, обеспечены.

Народ, чье правительство было распущено иностранной тиранией и который был оставлен работать над своим спасением своими собственными добродетелями, молил о нашей помощи. И откуда нам было узнать, как эта помощь могла быть наиболее эффективно дана, как они должны были быть даже сохранены от получения обид вместо благ от наших рук, — откуда нам было узнать это, если не из их языка и из наших собственных сердец? Они говорили о неумолимых и бесчеловечных обидах; о терпении, которое утомилось; о мучительном ярме, которое было сброшено; о благословенной службе свободы, которая была выбрана; о героических стремлениях; о постоянстве, и стойкости, и настойчивости; о решимости даже до смерти; о радости в объятиях смерти; о плаче над могилами убитых, теми, кто не был столь счастлив, чтобы умереть; о смирении перед худшим окончательным роком; о славе, и триумфе, и наказании. Это был язык, который мы слышали — это был благочестивый гимн, который был пропет; и ответы, которыми наша страна принимала участие в торжественной службе, были от ее души и из глубин ее души.

О скорбь! О несчастье для Англии, земли свободы, мужества и мира; земли заслуживающей доверия и давно одобренной; дома высокого примера и благого наставления; центральной орбиты, к которой, как к фонтану, нации земли «должны обращаться и в своих золотых урнах черпать свет»; — о скорбь и стыд для нашей страны; для травы, которая на ее полях, и пыли, которая в ее могилах; — для ее добрых людей, которые сейчас смотрят на день; — и ее длинной череды избавителей и защитников, ее Альфреда, ее Сидни и ее Мильтона; чей голос еще говорит для нашего упрека; и чьи действия живут в памяти, чтобы смутить нас, или искупить!

Ибо что было сделано? посмотрите на это: мы посмотрели на это: мы подержали это: мы обдумали это твердо: мы испытали это принципами абсолютной и вечной справедливости; чувствами высокомерной чести, как в отношении их общей природы, так и их особого возвышения при нынешних обстоятельствах; правилами целесообразности; максимами благоразумия, гражданского и военного: мы взвесили это на весах всего этого и нашли это недостаточным; в том, что является наиболее превосходным, наиболее недостающим.

Наша страна поставила себя рядом с Испанией и ее народом-союзником; она послала почетную часть своих сыновей, чтобы помочь страдающему народу подчинить или уничтожить армию — но я унижаю слово — сплоченное множество вероломных угнетателей, грабителей и убийц, которые поставили себя вне закона общества в разнузданности власти; которые были отвратительны своими собственными преступлениями и из-за преступлений того, кому они служили, — подчинить или уничтожить их; не требуя, чтобы это было сделано в ограниченное время; допуская даже, что они могут достичь своей цели или нет; она могла бы вынести любой исход, она была готова к любому; но она не была готова к такому избавлению, какое было совершено; не избавлению Португалии от французского угнетения, а угнетателя от гнева и силы (по крайней мере, от оживляющих усилий) полуострова: она не была готова стоять между своими союзниками и их достойнейшими надеждами: что, когда наказание не могло быть нанесено, честь — насколько плохие люди могли получить — должна была быть дарована: что тех, кого ее собственные руки унизили, те же руки и никакие другие должны были возвысить: что, наконец, суверен этой орды опустошителей, сам разрушитель надежд добрых людей, должен был сказать, устами своего министра и для слуха всей Европы, что его армия Португалии «ДИКТОВАЛА УСЛОВИЯ СВОЕГО СЛАВНОГО ОТСТУПЛЕНИЯ».

Я должен защищать своих соотечественников: и, если их чувства заслуживают почтения, если есть какие-либо движения мудрости в движениях их душ, моя задача выполнена. Ибо здесь не было фракций, чтобы ослепить; не было распада установленных властей, чтобы смутить; не было брожений, чтобы расстроить; не было узких эгоистичных интересов, чтобы обмануть. Объект был на расстоянии; и он отскочил к нам, как с силой, собранной с огромного расстояния; мы были спокойны до самого момента перехода; и все люди были взволнованы — и чувствовали как одним сердцем, и говорили как одним голосом. Каждое человеческое существо на этих островах было встревожено; самые рабские вырвались, как из оков; и не было ни одного человека — не нужно говорить о героической добродетели, но о простодушной жизни и здравом рассуждении — который, если бы его отец, его сын, или его брат, или если бы цвет его дома был в той армии, не предпочел бы, чтобы они погибли, и весь корпус их соотечественников, их товарищей по оружию, погиб до единого, чем чтобы договор был принят на таких условиях. Это было чувство народа; ужасное чувство: и именно из этих оракулов правители должны учиться мудрости.

Ибо, когда народ говорит громко, это от того, что он сильно одержим либо Божеством, либо Демоном; и тот, кто не может обнаружить истинный дух от ложного, не имеет слуха для полезного общения. Но во всем, что касалось судеб Испании и ее собственной, как связанной с ними, голос Британии имел несомненный звук вдохновения. Если нежные страсти жалости, любви и благодарности являются портиками храма; если чувства восхищения и соперничества являются столпами, на которых поддерживается структура; если, наконец, ненависть, и гнев, и месть являются ступенями, которые, по тайне природы, ведут к Дому Святости; — тогда было очевидно, какой силе было посвящено здание; и что голос внутри был от Святости и Истины.

Испания восстала не просто чтобы быть избавленной и спасенной; — избавление и безопасность были лишь промежуточными объектами; — возрождение и свобода были целью, и средства, которыми эта цель должна была быть достигнута, имели свою собственную высокую ценность; были определенными и драгоценными; и не могли больше допускать отступления, чем цель — быть забытой. — Она восстала — не просто чтобы быть свободной; но, в акте и процессе приобретения этой свободы, вознаградить себя, как бы в одно мгновение, за все, что она страдала веками; взимать, с ложной славы жестокого тирана, большие вклады истинной славы; поднять себя, через конфликт, так высоко в чести — как глубоким был позор, которому ее собственные слабость и пороки, и насилие и вероломство ее врагов, подвергли ее.

Давайте предположим, что наша собственная земля была так оскорблена; могли бы мы быть довольны тем, что враг должен быть унесен с наших берегов так же легко, как он пришел, — тем более, что он должен уйти проиллюстрированным в своих собственных глазах и прославленным, распевающим песни дикого триумфа и злого веселья? — Нет. — Разве мы не почувствовали бы, что высокое нарушение — тяжкое преступление было совершено; и что требовать удовлетворения было нашим первым и обязательным долгом? Разве мы не вернули бы их тела нашему охранительному океану, который принес их сюда; или не настояли бы на том, чтобы их надменное оружие покорно поцеловало почву, которую они загрязнили? Мы были бы решительны в защите, которая внушила бы трепет и ужас: это для нашего достоинства: — более того, если безопасность и избавление должны так нежно цениться ради них самих, какая безопасность иначе могла бы у них быть? Разве не было бы уверенности, что работу, которая была так плохо сделана сегодня, нас призвали бы выполнить еще более несовершенно и бесславно завтра; что нас призвали бы к попытке, которая была бы тщетной?

Подобным образом были движимы мудрые и героические испанцы. Если бы Ангел с небес пришел с силой забрать врага из их рук (я не боюсь сказать это, несмотря на господство, которое сейчас вновь распространено над столь большой частью их земли), они были бы печальны; они оглянулись бы вокруг себя; их души обратились бы внутрь; и они стояли бы как люди, обманутые и преданные.

Ибо не самонадеянно они взяли на себя работу наказания. Они не блуждали безумно по миру — как Тамерланы, или Чингисханы, или нынешний варварский разоритель Европы — под ложным титулом делегатов Всемогущего, действуя по самоприсвоенной власти. Их поручение было навязано им. Они были растоптаны, замучены, обижены — горько, бессмысленно обижены, если когда-либо народ на земле был обижен. И это было то, что законно включило их закон в высшую совесть и дало им глубокую веру, которую они выразили, — что их сила была поддержана и усилена Всемогущим. — Эти слова не произносятся без должного чувства их ужасного значения: но дух зла силен: и предмет требует высочайшего способа мышления и чувствования, на который способна человеческая природа. — И в этом они не могут быть обмануты; ибо, каким бы ни был непосредственный исход для них самих, окончательный исход для их страны и человечества должен быть хорошим; — они являются инструментами блага и славы для человеческого рода; и Божество поэтому с ними.

Именно из этих побуждений, следовательно, восстали наши братья на Пиренейском полуострове; они не могли восстать ни из каких других. На этих энергиях, а также на тех, что (при разумном поощрении) естественным образом вырастают из них и соединяются с ними, держатся те множества, которые восстали; и если они оставят их, то неизбежно падут. Избавление как таковое, безопасность как таковая — это цели, слишком определенные, слишком инертные и пассивные по своей природе, чтобы обладать способностью воодушевлять или поддерживать. Они не пленяют разум никаким притяжением величия или возвышенного восторга, ни в усилиях, ни в терпении: ибо разум обретает сознание своей силы к претерпеванию лишь через упражнение среди материалов, которые допускают отпечаток его мощи — которые растут под ним, которые сгибаются под ним, которые сопротивляются, которые меняются под его влиянием, которые преображаются либо благодаря его силе, либо в его присутствии, им или перед ним. В мирное время это те объекты, с которыми в уединенных прогулках уединенной жизни Гений больше всего любит поддерживать общение; которыми он вскармливается и поддерживается; — это те качества в действии и в объекте, в образе, в мысли и в чувстве, от общения с которыми изначально происходит все творческое в искусстве и науке, и все великодушное в добродетели. Отчаяние думает о безопасности и не имеет цели; страх думает о безопасности; уныние смотрит в ту же сторону: но эти страсти слишком эгоистичны, а потому слишком слепы, чтобы достичь того, к чему они стремятся; даже когда в них достаточно достоинства, чтобы иметь цель. Всякое мужество — это проекция нас самих; как бы недолговечно оно ни было, это движение надежды. Но эти мысли слишком тесно привязаны к чему-то внутреннему — к настоящему и к прошлому, то есть к «я», которое есть или было. В то время как бодрость человеческой души исходит извне и из будущего — в разрушении границ, в потере и забвении себя в ощущении и образе Страны и человеческого рода; и когда она возвращается и оказывается наиболее ограниченной и стесненной, ее достоинство состоит в созерцании лучшего и более возвышенного существа, которое, хотя и происходит из нее самой, она любит и которому предана, как другому.

Следуя потоку этих мыслей, я не отклонился от своего курса: я вывел на свет истины из их тайников в умах моих соотечественников. Возможно, было сделано нечто большее: возможно, была придана форма тому, что раньше было лишь волнующим духом. Я показал, каким образом они желали, чтобы борьба с противником всего доброго велась — чистыми страстями и высокими действиями. Они запрещают, чтобы их благородная цель была сорвана сопоставлением вещей несоизмеримых — механической силы с моральной, тела с душой. Они не потерпят, не выразив своей скорби, чтобы близорукий расчет иссушил чистейшие надежды перед лицом всевидящей справедливости. Это времена сильного призыва — глубоко проникающего посещения; когда лучшие абстракции рассудительного понимания уступают место и включаются и поглощаются высшей всеобъемлемостью интеллекта и страсти; что является совершенством и самим бытием человечества.

Как низки! как ничтожны! как неэффективны для всех благих целей инструменты и орудия политики по сравнению с этими могучими двигателями Природы! Нет среднего пути: нельзя служить двум господам: Справедливость должна быть либо возведена на престол выше силы, и моральный закон должен занять место указов эгоистичной страсти; либо сердце народа, которое одно может поддерживать усилия народа, зачахнет: их желания не распространятся дальше плуга и ткацкого станка, поля и домашнего очага: меч покажется им эмблемой без обещания; инструментом без надежды; объектом безразличия, отвращения или страха. Был ли когда-нибудь — со времен самых ранних действий людей, которые были переданы нежной традицией, или записаны верной историей, или вопеты на страстной арфе поэзии — был ли когда-нибудь народ, который предстал бы перед разумом и воображением под более святыми влияниями, чем жители Южного полуострова; как пробужденные более мгновенно от смертельного сна к более обнадеживающей бодрости; как масса, колеблющаяся одним движением под дыханием более могучего ветра; как распадающиеся и собирающиеся в отдельные тела в более гармоничном порядке; как воссоединенные и выстроенные в боевой порядок под знаменем, которое было поднято к солнцу с более подлинной уверенностью в окончательной победе? Суеверие (я не боюсь этого слова), которое преобладало в этих народах, возможно, сдержало многих моих соотечественников, которые в противном случае с ликованием сопровождали бы меня в вызове, который, в форме вопроса, я уверенно произносил; так как я знаю, что это пятно (так те же люди называли его) с самого начала обескураживало их надежды на это дело. Близорукое уныние! Какая бы смесь суеверия ни была в религиозной вере или молитвенных практиках испанцев; это должно было неизбежно преобразиться той торжествующей силой, где бы эта сила ни ощущалась, которая вырастает из интенсивного морального страдания — с того момента, как оно сливается с горячей надеждой. Цепи фанатизма, которые порабощали разум, должны были превратиться в доспехи для защиты и оружие для нападения. Где бы ни распространялось волнение и усилие свободы, за ним должно было последовать очищение. И типы и древние инструменты заблуждения, там, где эмансипированные люди показывали свои лбы дню, должны были стать языком и церемонией воображения; выражая, освящая и укрепляя чистейшие выводы Разума и святейшие чувства всеобщей Природы.

Когда Мальчик из Сарагосы (как нам рассказывали), слишком незрелый в росте и не окрепший в силе, чтобы быть допущенным своими согражданами в их ряды, слишком нежный возрастом, чтобы они могли вынести вид его в оружии — когда этот Мальчик, забыв или не помня об ограничениях, которые были на него наложены, бросился на поле, где его соотечественники участвовали в битве, и, сражаясь с силой и мужеством незрелого Героя, отвоевал знамя у врага и понес свое приобретение в Церковь, и положил его своими собственными руками на Алтарь Девы; — конечно, не меньше можно было надеяться для его Страны от этого акта, чем если бы знамя, взятое из его рук, было без всякого такого посредничества повешено в месте поклонения — прямое подношение бестелесному и высшему Существу. Конечно, здесь есть объект, который самые вдумчивые и самые возвышенные умы могут созерцать с абсолютным восторгом; хорошо приспособленный выход для самых дорогих чувств; орган, через который они могут действовать; функция, через которую они могут поддерживаться. Кто не узнает в этом представлении видимое сродство с избавлением, с патриотизмом, с ненавистью к угнетению и с человеческими средствами, проявленными до высоты для достижения, под божественным покровительством, самых достойных целей?

Таков взрыв и рост силы и добродетели, которые могут возникнуть из чрезмерных национальных бедствий от тирании и угнетения; таково освящающее влияние, и столь могущественно владычество духа моральной справедливости в сердце индивида и над широким миром человечества. Даже сама вера в нынешнее чудесное вмешательство, которая является столь ужасной слабостью и причиной слабости в спокойные времена, когда вялое Существо обращается к ней как к дешевому и готовому заменителю по любому поводу, где человек спит, а Святой, или изображение Святого, должен выполнять его работу и придавать эффект его желаниям; — даже эта немощная вера, в состоянии возбуждения от крайней страсти, санкционированной высшим чувством моральной справедливости; имеющая своим объектом силу, которая больше не является единственной или главной, но вторичной и министерской; силу, добавленную к силе; бриз, который поднимается неожиданно, чтобы помочь напряженному гребцу; — даже эта вера подчиняется, чтобы быть возвышенной; и — вместо того, чтобы действовать как искушение расслабиться или быть нерадивым, как поощрение к лени или трусости; вместо того, чтобы быть ложной опорой, необходимой и определенной зависимостью, которая может подвести — она переходит в привычку смутной и бесконечной уверенности разума в своих собственных энергиях, в деле из его собственной святости, и в всегда присутствующей невидимой помощи или мгновенном заметном одобрении высшего Распорядителя вещей.

Пусть огонь, который никогда не должен быть полностью погашен, вспыхнет заново; пусть только человеческое существо будет разбужено; лежал ли он бездумно и оцепенело в религиозном или гражданском рабстве — томился ли под игом, домашним или иностранным, или под обоими этими попеременно — или дрейфовал как беспомощный член клана разобщенных и слабых варваров; пусть он встанет и действует; — и его властное воображение, которым с детства он был предан, и унижающие привязанности, которые оно навязало ему, с этого момента будут участвовать в достоинстве вновь облагороженного существа, которое они теперь признают своим хозяином; и будут способствовать ему в его прогрессе, какова бы ни была цель, к которой он стремится. Еще более неизбежны и важны результаты, когда индивид знает, что огонь, который реанимирован в нем, не менее жив в груди его соратников; и видит знаки и свидетельства своей собственной силы, включенные в те, что принадлежат растущему множеству и не могут быть отличены от них, сопровождают его, куда бы он ни двигался. Отсюда те чудесные достижения, которые были совершены первыми восторженными последователями Магомета; и другими завоевателями, которые со своими армиями пронеслись по большим частям земли, как преходящий ветер, или основали новые религии или империи. Но если объект, за который ведется борьба, достоин и поистине велик (как, в случае с испанцами, мы видели, что это так); если жестокости были совершены над древним и почтенным народом, которые «сотрясают человеческое тело от ужаса»; если не только жизнь, которая поддерживается хлебом насущным, но та — без которой нет жизни — жизнь в душе, была прямо и смертельно атакована; если разум должен был терпеть мерзости в своем сокровенном святилище; — тогда интенсивная страсть, освященная внезапным откровением справедливости, порождает те высшие и лучшие чудеса, которые я описал; и демонстрирует истинные чудеса глазам людей, и самые благородные, которые могут быть увидены. Можно добавить, что — поскольку этот союз возвращает на правильный путь способность воображения, где оно склонно ошибаться и зашло дальше всего в заблуждение; поскольку он исправляет те качества, которые (будучи по своей сути безразличными), и очищает те привязанности, которые (не будучи присущими конституции человека, ни обязательно определенными к своему объекту) более непосредственно зависят от воображения, и которые могли получить от него полное пятно бесчестия; — так домашние любви и святыни, которые по своей природе менее подвержены пятнам, — так эти, где бы они ни текли чистым и спокойным потоком, мгновенно, под тем же влиянием, проявляют свою силу, как в потоке; и, не будучи запятнанными или загрязненными, преследуют — ликующе и с песней — курс, который ведет созерцательный разум к океану вечной любви.

Я чувствую, что говорил в тоне, который трудно гармонизировать с мелкими раздражениями, сомнениями и страхами, и знакомым (а потому часто недостойным) внешним видом настоящих и проходящих событий. Но тема — справедливость: и мой голос возвышен за человечество; за нас, кто жив, и за все потомство: справедливость и страсть; ясновидящая стремящаяся справедливость, и страсть, священная как неистовая. Они, как божества-близнецы, наслаждающиеся присутствием друг друга, совершили чудеса во внутреннем уме по всему региону Пиренейского полуострова. Я показал, каким процессом эти объединенные силы сублимировали объекты внешнего чувства в таких обрядах — практиках — и постановлениях Религии — которые отклоняются от простоты и здорового благочестия; как они превратили их в инструменты более благородного использования; и подняли их до соответствия с вещами поистине божественными. То же рассуждение могло быть перенесено в обычаи гражданской жизни и их сопровождающие образы, где бы они также не соответствовали достоинству человека; и подобные эффекты возвышения и очищения могли быть показаны.

Но более неотложная служба призывает меня указать на дальнейшие работы этих объединенных сил, более очевидные и навязчивые — работы и явления, такие как те, что были приветствованы гражданином Севильи по возвращении из Мадрида; — «где» (используя слова его собственной публичной декларации) «он оставил своих соотечественников стонущими в цепях, которые вероломство набросило на них, и обреченными на каждом шагу на оскорбление быть рассматриваемыми с презрением завоевателя к завоеванному; из Мадрида, которому угрожали, который преследовали и мучили; где недоверие царило в каждом сердце, и малейший шум заставлял граждан дрожать в лоне своих семей; где враг время от времени бежал к оружию, чтобы поддерживать впечатление ужаса, которым жители были поражены через недавнюю резню; из Мадрида — тюрьмы, где тюремщики находили удовольствие в запугивании заключенных тревогами, чтобы держать их в покое; из Мадрида, таким образом, пытаемого и тревожимого безжалостным Тираном, чтобы подготовить его к медленным и бесконечным бедам Рабства»; — когда он вернулся и смог сравнить угнетенное и деградировавшее состояние жителей этой метрополии с благородной позицией защиты, в которой стояла Андалусия. «Месяц назад», говорит он, «испанцы потеряли свою страну; — Севилья вернула ее к жизни более славной, чем когда-либо; и те поля, которые столько лет не видели стали, кроме как от плуга, собираются среди блеска оружия доказать новую колыбель их обожаемой страны». — «Я не мог», добавляет он, «удержаться от слез радости, глядя на город, в котором я впервые вдохнул воздух — и видеть его в ситуации столь славной!»

Мы могли бы довериться, если бы не недавние позоры, что нет человека на этих островах, чье сердце не билось бы при таком зрелище в сочувствии с сердцем этого пламенного Патриота — чей голос не был бы в истинном согласии с его голосом в молитве (которую, если он еще не погиб за службу своей дорогой стране, он, возможно, произносит в этот момент), чтобы Андалусия и город Севилья могли сохранить благородную позицию, в которой они тогда стояли и все еще стоят; или, если им суждено пасть, чтобы их умирающие усилия не были недостойны их первых обещаний; чтобы вечер — закрывающий час их свободы — мог показать яркость не менее великолепную, хотя и более внушающую трепет, чем рассвет; чтобы имена Севильи и Андалусии могли быть освящены среди людей и быть словами жизни для бесконечных поколений.

Сарагоса! — Она также дала обязательство, своими прошлыми действиями, что она не может забыть свой долг и не уклонится от него.

Валенсия находится под печатью того же обязательства. Множества людей, которые были выстроены на полях Байлена и на горах Севера; крестьяне Астурии и студенты Саламанки; и многие одинокие и нерассказанные руки, которые, оставив на мгновение плуг или заступ, выплатили более насущный долг стране, сравняв с пылью по крайней мере одного наглого и кровожадного Захватчика; — эти засвидетельствовали эффективность страстей, которые мы созерцали — что воля добрых людей не является тщетным импульсом, героические желания — обманчивой опорой; — доказали, что состояние человеческих дел не столь заброшено и отчаянно, но что есть золотые возможности, когда диктаты справедливости могут быть неумолимо исполнены, и красота внутреннего ума обоснована во внешнем акте; — для видимого знамени, на которое можно оглянуться; для точки реализованного совершенства, к которой можно стремиться; памятника для записи; — для хартии, чтобы закрепить; и, насколько это возможно, сохранить.

Да! было возвещение, которое добрые приняли с радостью; яркое явление, которое ободрило мудрых сказать — Мы верим, что Возрождение близко; это работы восстановленной невинности и мудрости:

Magnus ab integro seclorum nascitur ordo;

 Jam
 redit et Virgo, redeunt Saturnia regna;

 Jam
 nova progenies coelo demittitur alto.

Духи великодушных, храбрых, вдумчивых, юных и незапятнанных — которые на самом сильном крыле человеческой природы сопровождали меня в этом путешествии в прекрасный регион — должны спуститься: и, печально думать! именно при имени и воспоминании о Британии мы должны склониться из бальзамического воздуха этого чистого элемента. Наша страна не создала, но для нее была создана одна из тех золотых возможностей, о которых мы радовались: было предложено приглашение — призыв, посланный в ее ухо, как будто с небес, выйти также и проявить со своей стороны, в полном совпадении и совершенной гармонии, благодетельное действие с благожелательной волей; продвинуться в карьере обновления, на которую испанцы так славно вступили; и торжественно отпраздновать еще один брак между Победой и Справедливостью. Как она справилась с этим долгом, мы уже видели и оплакивали: однако на этом — и только на этом долге — должен был быть сосредоточен ум той армии и правительства. Все было сглажено перед их ногами; — Провидение, можно почти сказать, протянуло людям власти в этой стране любезное искушение, чтобы обмануть их на путь новых добродетелей, которые волновались; — враг был передан им; и они не смогли закрыть свои младенческие пальцы на даре. Беспомощность младенчества была их — о! если бы я мог добавить, невинность младенчества!

Поразмыслите о том, каков был нрав и состояние Южного полуострова Европы — благородный нрав людей этого могучего острова, суверенов всеобъемлющего океана; подумайте также о состоянии столь обширного региона на Западном континенте и его островах; и у нас будет повод опасаться, что века могут пройти, прежде чем соединение вещей, столь чудесно приспособленных для обеспечения процветания добродетели, представится снова. О нем едва ли можно было говорить как о соответствующем желаниям людей, — оно было так далеко за пределами их надежд. Правительство, которое осуществлялось под именем старой Монархии Испании — это правительство, слабоумное даже до маразма, чей эгоизм был лишен бодрости, было удалено; взято с трудом и глупо замышляющим Корсиканцем к своей собственной груди; чтобы мир мог увидеть, более триумфально изложенным, чем когда-либо с начала вещей, до какой степени человек плохих принципов достоин презрения — хотя и обладает великой силой — работая вслепую против своих собственных целей. Было высоким удовлетворением видеть продемонстрированным, таким образом, до какой узкой области знаний должен быть ограничен интеллект Тирана; что если ворота, через которые входит мудрость, никогда не были открыты, то ворота политики наверняка найдут моменты, когда они закроются перед своим притворным хозяином властно и упрямо. Глазам самого крестьянина в поле эта возвышенная истина была открыта — не только то, что область знаний Тирана узка, но и печальна, поскольку — от всего, что прекрасно, достойно или бодрит в перспективе человеческой природы — он неумолимо отрезан; и поэтому он внутренне беспомощен и заброшен.

Не была ли их надежда в этом — двойная надежда; от слабости того, кто таким образом противодействовал самому себе; и надежда, еще более ободряющая, от силы тех, кто был освобожден от прилипчивого проклятия постановлением Провидения — использующего их самого своевольного и решительного врага, чтобы выполнить для них лучшую службу, которую человек мог выполнить? Работа освобождения была фактически завершена — мы могли бы почти сказать, установлена. Интересы народа были взяты у правительства, чьей единственной целью было поддерживать последние остатки своей собственной дряхлости, предавая тех, кого было его долгом защищать; — изъяты из таких рук, чтобы быть переданными рукам народа; в то время, когда двойное бедствие, которое Испания перенесла, и возвращение бедствия, которым ей угрожали, делали невозможным, чтобы эмансипированная Нация могла злоупотребить своей новорожденной силой во вред самой себе. Бесконечно менее благоприятным для всех благих целей было состояние французского народа, когда, несколько лет назад, Революция сделала их, на время, своими собственными хозяевами, — избавила их от обременения устаревших институтов — болезненного давления столь многих несправедливых законов — и тирании плохих обычаев. Испанцы стали своими собственными хозяевами: и благословение заключалось в том, что они стали таковыми сразу: не было времени для них ухаживать за своей силой: их фантазии не были накормлены до распущенности постоянно меняющимися искушениями: упрямство в них не объединилось бы с тривиальными мнениями: мелкие ненависти не накопились бы в массы силы, конфликтующие пагубно друг с другом: тщеславие у них не нашло досуга процветать — ни самомнение: они не присвоили свою власть, — она была дана им, — она была навязана им. Вероломство и тирания Наполеона «принудили», говорит Хунта Севильи в словах, ранее процитированных, «весь Народ взять в руки оружие и выбрать себе форму правления; и, в трудностях и опасностях, в которые французы погрузили его, все — или почти все — провинции, как будто по вдохновению Небес и способом, немногим меньшим, чем чудесный, создали Верховные Хунты — предали себя их руководству — и вложили в их руки права и окончательную судьбу Испании». — Правительства, таким образом, вновь вышедшие из народа, не могли не действовать из духа народа — быть органами их жизни. И, хотя страдание (под которым я подразумеваю боль ума, не без некоторого сознания вины) естественно расстраивает понимание и извращает моральное чувство, — бедствие (то есть страдание, индивидуальное или национальное, когда оно было причинено тем, кому не было нанесено никакого вреда или провокации) всегда приносит мудрость с собой; и, какое бы внешнее волнение оно ни вызывало, оно внутренне исправляет волю.

Но требовалось большее; не просто рассудительные желания; не только глаз, с которого спала чешуя — который мог видеть широко и ясно; но нужна была могучая рука. Правительство было сформировано; и оно не могло не помнить, что состояние Испании не требовало от ее детей, как первого требования, добродетелей, подобных тем должным и знакомым импульсам Весеннего времени, которыми вещи возрождаются и продвигаются вперед в привычном здоровье согласно установленному порядку — не силы столько для обновления, сколько для рождения — труда через муки и насилие; — хаос должен был быть побежден — работа творения начата и завершена; — а затем сезоны должны были продвигаться и продолжать свои милостивые революции. Силы, которые были необходимы для людей, чтобы вступить в эту работу и помочь в ней, были даны; мы видели, что они были щедро дарованы. Нация была брошена в — вернее, поднята до — то состояние, когда совесть, для тела народа, является не просто непогрешимым монитором (который может быть услышан и проигнорирован); но, объединяя — с атрибутами проницательности, чтобы воспринимать, и неизбежного присутствия, чтобы увещевать и предписывать — атрибут страсти, чтобы принуждать, это было поистине всемогущее божество в душе.

О! пусть только любой человек, который заботится о прогрессивном счастье вида, прочтет просто то воплощение испанской мудрости и благожелательности и «амплитуды ума для величайших дел», которые, в первой части этого исследования, я представил читателю: пусть он послушает отчеты — которые они, кто действительно имел средства знания, и кто достоин говорить на эту тему, дадут ему — о вещах, сделанных или претерпленных в каждом уголке Испании; и он увидит, какая эмансипация там была осуществлена в уме; — как далеко восприятия — импульсы — и действия также — опередили привычку и характер, и, следовательно, находились в процессе постоянного возвышения обоих; и как намного дальше (увы! на бесконечные степени) принципы и практика народа, с великими объектами перед ними, чтобы сконцентрировать их любовь и их ненависть, превосходят принципы и практику правительств; не исключая тех, которые, в своем устройстве и обычном поведении, предоставляют наименьший повод для жалоб.

Тогда это было — когда народ Испании был таким образом разбужен; таким образом освобожден от врожденного бремени того правительства, которое склонило их к земле; в свободном использовании их понимания, и в игре и «благородной ярости» их страстей; пока еще новые власти, которые они породили, были поистине живыми членами их тела, и (как я сказал) органами их жизни: когда тот многочисленный народ находился на стадии своего путешествия, которая не могла быть выполнена без духа, который тогда преобладал в них, и который (как можно было опасаться) слишком скоро ослаб бы сам по себе; — тогда это было, что мы — не мы, но главы британской армии и Нации — когда, если они не могли вдохнуть благоприятное дыхание, они должны были по крайней мере стоять на внушающем трепет расстоянии — вмешались со своими формами, своими препятствиями, своими гнилыми обычаями и прецедентами, своими узкими желаниями, своими суетливыми и близорукими страхами; и крикнули этим стремящимся путешественникам остановиться — «Ибо вы во сне»; сбили их с толку (ибо это был голос кажущегося друга, который говорил); и заколдовали их, насколько это было возможно, инструментом, созданным «в затмении» и запечатанным «темными проклятиями». — Одним словом, у нас была сила действовать в соответствии с самой священной буквой справедливости — и это в то время, когда мандаты справедливости были трогательного обязательства, такого, какого никогда раньше не видели; и мы погрузились в самые низкие глубины несправедливости: — У нас была сила оказать братскую помощь нашим Союзникам в поддержке могучего мира, который их плечи взялись поддерживать; и, пока они ожидали от нас этой помощи, мы подорвали — без предупреждения их — землю, на которой они стояли. Зло неизмеримо; и пятно будет прилипать к британскому имени, пока будет длиться история этого острова.

Не послали ли мы (если, из этого всеобъемлющего чувства скорби, я могу на мгновение спуститься к частностям) — не послали ли мы генерала, того, кого, с момента его возвращения, Двор, и Парламент, и Армия, были в раздоре друг с другом, кто больше будет ласкать и аплодировать — генерала, который, защищая перемирие, которое он сам подписал, сказал в открытом Суде, что он считал, что французская армия имеет право на такие условия. Народ Испании, через Верховную Хунту Севильи, так говорил об этой же армии: «У вас есть, среди вас, объекты вашей мести; — атакуйте их; — они лишь горстка жалких, охваченных паникой людей, униженных и побежденных уже своим вероломством и жестокостями; — сопротивляйтесь и уничтожьте их: наши объединенные усилия искоренят эту вероломную нацию». Те же испанцы сказали (говоря официально о состоянии всего полуострова, и без сомнения с их взглядом особенно на эту армию в Португалии) — «Наши враги заняли именно те позиции, в которых они могут быть легче всего уничтожены» — Где тогда британский Генерал нашел это право и титул французской армии в Португалии? «Потому что», говорит он на военном языке, «она не была разбита». — О ЧЕЛОВЕКЕ, и о понимании и сердце человека — о ГРАЖДАНИНЕ, который мог думать и чувствовать таким образом в таких обстоятельствах, излишне говорить; но ГЕНЕРАЛУ я скажу, Это самая жалкая педантичность. Если инстинктивная мудрость вашего Союзника не могла быть понята, вы могли бы по крайней мере помнить решительную политику вашего врага. Французская армия не была разбита? Разбейте ее тогда — иссушите ее — преследуйте ее неумолимой войной — выгоните ее из ее убежищ; — если стремительность не оправдана, прибегните к терпению — к бдительности — к упрямству: во всяком случае, никогда на мгновение не забывайте, кто враг — и что он в вашей власти. Это пример, который французский Правитель и его Генералы дали вам при Ульме — при Любеке — в Швейцарии — по всей равнине Пруссии — везде; — и это для худших дел тьмы; в то время как ваша была благороднейшей службой света.

Это возражение было вырвано у меня негодованием: — позвольте мне объяснить, в каком смысле я предлагаю, с более спокойной мыслью, что пример нашего врага должен быть имитирован. — Законы и обычаи войны, и максимы политики, все имели свое основание в разуме и человечности; и их объектом было достижение или безопасность некоторого реального или предполагаемого — некоторого позитивного или относительного — блага. Они установлены среди людей как готовые руководства для понимания, и авторитеты, которым страсти научены оказывать почтение. Но отношения вещей друг к другу постоянно меняются; и со временем многие из этих лидеров и хозяев, теряя часть своей силы делать службу, а иногда и всю, теряют пропорционально свое право на послушание. Соответственно, они игнорируются в некоторых случаях, и погружаются незаметно в пренебрежение с общим улучшением общества. Но они часто выживают, когда они стали угнетением и помехой, которые не могут быть отброшены решительно, кроме как импульсом — исходящим либо из абсолютного знания добрых и великих людей, — либо из частичного прозрения, которое дано высшим умам, хотя и порочного морального склада, — либо, наконец, из той слепой энергии и тех привычек дерзости, которые часто встречаются у людей, которые, не сдерживаемые никаким ограничением морали, позволяют своим злым страстям обрести необычайную силу в необычайных обстоятельствах. Любой из этих сил может быть прорвана тирания. Мы видели, в поведении наших Соотечественников, до какой степени это искушает к слабым действиям, — и предоставляет оправдание для них, допускаемое теми, кто сидит как судьи. Я желаю тогда, чтобы мы могли настолько имитировать наших врагов, чтобы, как они, стряхнуть эти оковы; но не, как они, из худшего — но из самого достойного импульса. Если бы это было сделано, мы узнали бы, сколько их практики гармонировало бы со справедливостью; научились бы различать между теми правилами, которые должны быть полностью оставлены, и теми, которые заслуживают быть сохраненными; и знали бы, когда, и до какой точки, им следует доверять. — Но как это может быть? Сила ума отсутствует, где есть сила места. Даже мы не можем, как начало нового путешествия, форсировать или выиграть наш путь в поток успеха, лестное движение которого пробудило бы интеллектуальное мужество — единственную замену, которая способна выполнить любую трудную часть вторичной работы «героической мудрости»; — я имею в виду, выполнить счастливо любое из ее рассудительных правил. В лице нашего врага и его вождей мы имеем живой пример, как злые люди с обычными талантами ободряются успехом. Есть доброта, как они чувствуют, в природе продвижения; и процветание — их Гений. Но давайте знать и помнить, что это процветание, со всеми ужасными чертами, которые оно постепенно приняло, является ребенком благородных родителей — Свободы и Филантропической Любви. Извращенное, как существо, которым оно выросло (вернее, в которое оно перешло), — ни из какого низшего запаса оно не могло бы выйти. Это Падший Дух, торжествующий в злодеяниях, который был ранее благословенным Ангелом.

Если тогда (вернуться к нам самим) существуют столь сильные препятствия на пути нашего извлечения выгоды либо из максим политики, либо из принципов справедливости: какая надежда остается, что британская Нация должна исправить, своим будущим поведением, нанесенный ущерб? — Мы не можем продвинуться ни на шаг к рациональному ответу на этот вопрос — без предварительного обращения к первоначальным источникам наших неудач; которые таковы: — Во-первых; недостаток, в умах членов правительства и государственных функционеров, знаний, необходимых для этой службы; и, во-вторых, недостаток силы, у тех же лиц, действующих в своих корпоративных качествах, придать эффект знанию, которым они индивидуально обладают. — Об этом последнем источнике слабости, — этой неспособности, вызванной распадом в машине правительства, и незаконными силами, которые проверяют и контролируют ее конституционные движения, — я не говорил, и не буду сейчас говорить: ибо я счел лучшим приостановить свою задачу на время: и эта тема, будучи по своей природе деликатной, не должна быть легко или мимолетно затронута. Кроме того, никакого немедленного эффекта нельзя ожидать от самых здравых и самых безупречных доктрин, которые могли бы быть изложены для исправления этого зла. — Первый источник слабости, — а именно, недостаток соответствующих и необходимых знаний, — был в прошлом исследовании достигнут, и будет далее раскрыт; не без надежды на некоторый результат немедленного блага через прямое применение к уму; и в полной уверенности, что лучший и самый верный способ сделать оперативным то знание, которым уже обладают, — это увеличить запас знаний.

Здесь позвольте мне признаться, что я предпринял этот нынешний труд как серьезный долг; вернее, что он был навязан (и неустанно давил) на меня восприятием справедливости, соединенным с силой чувства; — одним словом, той силой совести, спокойной или страстной, которой я повсюду оказывал почтение как оживляющему духу этого дела. Моя работа была начата и продолжена под этим контролем: — и с сопутствующим удовлетворением, что никакое обвинение в самонадеянности не могло, мыслящим умом, быть выдвинуто против меня: хотя я взял на себя смелость предложить наставление людям, которые, если они не обладают талантами и приобретениями, не имеют права на высокие посты, которые они занимают; которые также, занимая эти посты, понимаются как получающие определенную выгоду от опыта и знаний, иначе не полученных; и которые имеют дальнейшее требование на почтение — основанное на репутации, даже когда она ложная (как большая часть репутации людей, высоких во власти, должна неизбежно быть; их ошибки завуалированы и смягчены авторитетом, прикрепленным к их должности; в то время как тот же авторитет дает более чем должный вес и эффект их более мудрым мнениям). Тем не менее, несмотря на все это, я не боялся порицания за то, что неподобающе навязывал советы или возражения. Ибо не может быть самонадеянности, при призыве столь трогательном, как нынешний, в попытке утвердить святость и показать эффективность принципов и страстей, которые являются естественным первородным правом человека; некоторой долей которых все рождены; но наследство, которое может быть отчуждено или потреблено; и никем более охотно и уверенно, чем теми, кто наиболее жаждет похвалы политики, благоразумия, проницательности и всех тех качеств, которые являются любимыми добродетелями мирски-мудрых. Более того; доказательства, к которым я обратился, чтобы установить истину, не заперты в кабинетах; но доступны всем; как они существуют в груди людей — в явлениях и общении повседневной жизни — в деталях проходящих событий — и в общей истории. И тем более их правильный смысл находится в пределах досягаемости того, кто — не принимая участия в публичных мерах, и не имея заботы об изменениях вещей, кроме как они влияют на то, что является самым драгоценным в его стране и человечестве — будет, несомненно, более жив к тем подлинным ощущениям, которые являются материалами здравого суждения. Не следует упускать из виду и то, что такой человек может иметь больше досуга (и, вероятно, будет иметь более сильную склонность) общаться с записями прошлых веков.

Считая себя оправданным тогда в том, что было сказано, — я продолжу раскрывать (и, в некоторой степени, объяснять) те лишения в материалах суждения, и те заблуждения мнения, и немощи ума, которым практические Государственные деятели, и особенно такие, как высоки в должности, более чем другие люди подвержены; — как содержащие ответ на тот вопрос, столь интересный в этот момент, — Насколько в нашей власти возместить причиненный вред?

После взгляда на вещи, который был принят, — мы можем уверенно утверждать, что ничто, кроме знания человеческой природы, направляющего операции нашего правительства, не может дать ему право на интимную ассоциацию с делом, которое является делом человеческой природы. Я говорю, интимная ассоциация, основанная на праве глубокого знания; — чтобы противопоставить этот лучший способ проявления другому, который мог бы основать свое право на огромной и командующей военной силе, проявленной с демонстрацией искренних намерений принести пользу нашим Союзникам — из убеждения просто политики, что их свобода, независимость и честь являются нашей подлинной выгодой; — чтобы отличить чистую братскую связь от этой другой (в ее появлении, по крайней мере, более властной), которую такая сила, направляемая таким намерением, единообразно проявленным, могла бы санкционировать. Но об этой первой связи (которая предполагает, что главное военное усилие должно быть сделано, даже в настоящее время, людьми полуострова, на которых моральный интерес более тесно давит), и о знании, которое она требует, я до сих пор говорил — и должен еще говорить.

Ясно а priori, что умы Государственных деятелей и Придворных неблагоприятны для роста этого знания. Ибо они находятся в ситуации исключительной и искусственной; которая имеет дальнейший недостаток, что она не отделяет людей от людей коллатеральными перегородками, которые оставляют, вместе с различием, чувство равенства — что те, кто разделен, все еще находятся на одном уровне; но степенью превосходства, которая едва ли может не сопровождаться большей или меньшей гордостью. Эта ситуация, следовательно, должна быть исключительно неблагоприятной для восприятия и установления того знания, которое основано не на вещах, а на ощущениях; — ощущениях, которые являются общими, и под общими влияниями (и это то, что делает их тем, что они есть, и дает им их важность); — не на вещах, которые могут быть принесены; но на ощущениях, которые должны быть встречены. Пропуская родственное и обычно сопровождающее влияние рождения в определенном ранге — и, где образование было предопределено с детства для явной цели будущей политической власти, тенденцию такого образования искривлять (и, следовательно, ослаблять) интеллект; — мы можем присоединиться сразу, с лишением, которое я замечал, к заблуждению, столь же общему. Оно таково: что практические Государственные деятели принимают слишком много заслуг на себя за свою способность видеть мотивы и управлять эгоистичными страстями своих непосредственных агентов и зависимых; и за мастерство, с которым они сбивают с толку или сопротивляются целям своих оппонентов. Оперативность в просмотре через самую поверхностную часть характеров тех людей — которые, по самому обстоятельству их борьбы амбициозно за награды и почести правительства, отделены от массы общества, к которому они принадлежат — ошибочно принимается за знание человеческого рода. Отсюда, где высшее знание является главным требованием, они не только не снабжены, но, будучи неосознанными, что они таковы, они смотрят вниз презрительно на тех, кто стремится восполнить (в некоторой степени) их недостаток. — Инстинкты естественного и социального человека; более глубокие эмоции; более простые чувства; просторный диапазон бескорыстного воображения; гордость за страну ради страны, когда служить не было формальной профессией — и ум поэтому оставлен в состоянии достоинства, которое может быть превзойдено только тем, что служил благородно и великодушно; мгновенное достижение, в котором они вскакивают, кто, по ищущему призыву, волнуются за Землю, которую они любят — не из личных мотивов, но для награды, которая не определена и не может быть упущена; торжественное братство, которое составляет великая Нация — собранная вместе, в штормовой сезон, под тенью наследственного чувства; деликатность моральной чести, которая пронизывает умы народа, когда отчаяние было внезапно отброшено и ожидания высоки; восприимчивость к прикосновению недоброму или непочтительному, где сочувствие сразу требуется как дань и приветствуется как дар; сила несправедливости и чрезмерного бедствия преображать, укреплять и управлять — сметать барьеры мнения — сводить под подчинение страсти чисто злые — возвышать природу безразличных качеств, и делать их подходящими компаньонами для абсолютных добродетелей, с которыми они призваны ассоциироваться — освящать страсти, которые, если не плохи сами по себе, такого темперамента, что, в спокойствии обычной жизни, они справедливо считаются таковыми — исправлять и воплощать эти страсти — и, не ослабляя их (да, с десятикратным добавлением к их силе), делать их достойными занять свое место как передовой отряд надежды, когда возвышенное движение избавления должно быть инициировано; — эти устройства и ресурсы природы, эти пути и средства общества, имеют так мало связи с теми другими, на которые правящий министр давно установленного правительства привык полагаться; эти — элементы, как будто, вселенной, функции живого тела — столь противоположны, в своем способе действия, формальной машине, которой он гордился управлять; — что он имеет лишь слабое восприятие их немедленной эффективности; не знает легкости, с которой они ассимилируются с другими силами; ни свойства, которым такие из них — которые, по необходимости природы, должны измениться или пройти — будут, под мудрым и бесстрашным управлением, наверняка порождать законных преемников, чтобы заполнить их место, когда их соответствующая работа выполнена. Да, о большинстве людей, которые обычно встречаются на высоких постах при старых правительствах, можно без несправедливости сказать; что, когда они смотрятся вокруг себя во времена (увы! слишком редкие), которые представляют славный продукт такого агентства их глазам, они не имеют права сказать — с подавленным человеком посреди лесов, рек, гор, солнечного света и теней какого-то трансцендентного пейзажа —

«Я вижу, не чувствую, как они прекрасны:»

Эти зрители ни видят, ни чувствуют. И именно из слепоты и нечувствительности этих, и поезда, который они тянут за собой, муки наций были столь плохо вознаграждены рождениями, которые последовали; и что революции, после прохождения от преступления к преступлению и от скорби к скорби, часто заканчивались тем, что бросали обратно такие тяжелые упреки обманчивости на свои первые обещания.

Я удовлетворен, что никакой просвещенный Патриот не припишет мне желание принизить характеры людей, высоких в авторитете, или умалить оценку, которая справедливо причитается им. Моя цель — предостеречь от необоснованных ожиданий. То специфическое знание, — первостепенную важность которого, в нынешнем состоянии Европы, я настаиваю, — они, кто обычно заполняет места высокого доверия в старых правительствах, ни делают — ни, по большей части, могут — обладать: ни необходимо, для управления делами в обычных обстоятельствах, чтобы они должны были. — Прогресс их собственной страны, и других наций мира, в цивилизации, в истинном утончении, в науке, в религии, в морали, и во всем реальном богатстве человечества, мог бы, действительно, быть быстрее, и мог бы соответствовать более счастливо желаниям благожелательных, — если бы Правители лучше понимали рудименты природы, как изучаемые в прогулках обычной жизни; если бы они были людьми, которые сами чувствовали каждую сильную эмоцию «вдохновленную природой и обученную судьбой»; и могли бы рассчитывать на силу более грандиозных страстей. Тем не менее, в то же время, есть искушение в этом. Знать может соблазнить; и быть взволнованным может принудить. Трудные заботы привлекательны ради них самих. Великие таланты естественно движутся к риску и трудности; так как именно там они наиболее уверены найти свое упражнение, и свое доказательство, и радость в предвкушаемом триумфе — самое живое из всех ощущений. Более того; великолепные желания, когда менее всего под предвзятостью личного чувства, располагают ум — более чем он сам осознает — рассматривать волнение с самодовольством, и наблюдать за обострениями бедствия с приветствием; из чрезмерной уверенности, что, когда назначенный день придет, в силе интеллекта будет облегчить. Есть опасность быть фанатиком в любом деле — не исключая дела человечества. Не следует забывать и то, что неспособность и невежество регулярных агентов давно установленных правительств не предотвращают некоторый прогресс в самых дорогих заботах людей; и что общество может быть обязано этим самым недостаткам, и ручному и непредприимчивому курсу, который они делают необходимым, многим безопасностью и спокойным наслаждением.

С другой стороны (по причинам, которые можно добавить к уже названным), не столь желательно, как может показаться на первый взгляд, и уж тем более не является абсолютным благом, чтобы люди с глубокой восприимчивостью и просвещенным гением — будь то в интересах человечества или в своих собственных — в обычное время наделялись политической властью. Империя, которой они владеют, более независима: ее составные части поддерживаются более строгой связью; господство их чище и имеет более высокое происхождение, подобно тому как разум превосходнее тела, поиск истины — занятие более достойное по своей сути, чем применение силы, а определения природы — более почтенны, чем случайности человеческих установлений. Случайность и беспорядок, досада и разочарование, злоба и извращенность внутри или вне разума — печальный обмен на устойчивые и благотворные процессы разума. Более того, мирские отличия и должности, связанные с командованием, не лежат на пути Философии и Добродетели и не являются частью их подобающей свиты. Ничто, кроме сильного духа любви, не может противостоять сознанию превосходства, которое всегда сопутствует выдающейся интеллектуальной силе и соответствующим достижениям; и этот дух любви лучше всего поощряется смирением и простотой ума, манер и образа жизни — добродетелями, к которым ведет мудрость. Но хотя это и добродетели для Человека, Гражданина или Мудреца, их нельзя рекомендовать для особого воспитания Политического или Военного Функционера, и тем более Гражданского Магистрата. Ему при исполнении своих функций часто подобает держаться высоко и с достоинством, дабы зло могло быть подавлено, а авторитет уважаем теми, кто лишен понимания. Власть должности, независимо от того, хорошо или плохо исполняются обязанности, обеспечит неизменный приток лести и похвал; и их человек (становясь одновременно двуличным и обманутым) может, не ставя под сомнение свою скромность, принимать столько, сколько позволяет ему его слабость, под предлогом того, что почтение предлагается не ему самому, а той части общественного достоинства, которая заключена в его особе. Но, какова бы ни была причина, факт остается фактом: существует непреодолимая склонность любой власти, кроме власти знания, действующей посредством знания и через него, вредить разуму того, кто этой властью обладает; настолько, что даже лучшие натуры не могут избежать зла такого союза. Не менее верно и то, что вещи самого высокого качества, проходя через среду, с которой они имеют лишь произвольную связь, портятся; и неизбежно, что недоброе влияние вернется к сердцу того, от кого исходил дар, с которым так несправедливо обошлись. В качестве иллюстрации этих замечаний применительно к управлению Государствами нам достаточно сослаться на Китайскую империю, где превосходные дарования ума и приобретенные знания являются единственным признанным основанием для занятия ответственных должностей; и все же ни в одной стране правительство не является более фанатичным или нетерпимым, а общество — менее прогрессивным.

Чтобы предотвратить недопонимание и заставить замолчать (по крайней мере, дискредитировать) крики невежества, я счел уместным таким образом в некотором роде подвести баланс между притязаниями людей рутины и людей с оригинальным и совершенным умом на управление государственными делами в обычных обстоятельствах. Но наш век не таков, и после того, как мы стали свидетелями столь долгой череды проступков, стольких неоправданных попыток, которые иногда претворялись в жизнь, когда благие начинания терпели крах, бескорыстные желания подавлялись, а благожелательные надежды рушились, разумно попытаться установить, к какой причине следует отнести эти беды. Я направил внимание Читателя на одну первопричину: и может ли он сомневаться в ее существовании и в том действии, которое я ей приписал?

За последние тридцать лет мы видели две войны, развязанные против Свободы — американскую войну и войну против Французского народа на ранних этапах их Революции. В последнем случае Эмигранты, Континентальные Державы и британцы во всех своих ожиданиях и в каждом движении своих усилий проявляли общее невежество, происходящее из одного и того же источника. И что касается того, что более всего касается нас в это время, мы можем утверждать, что то же самое самонадеянное неуважение к принципам справедливости и полная нечувствительность к чувствам человеческой природы, которые определяли поведение нашего правительства в тех двух войнах против свободы, продолжали сопутствовать его усилиям в нынешней борьбе за свободу и сделали их бесплодными. Британское правительство, несомненно, полагает, что его намерения благи. Оно не должно обманывать себя, и мы не должны обманывать себя. Намерения — совершенно благие — не могли смешаться с неблагословенными действиями, свидетелями которых мы стали. Бескорыстное и чистое намерение — это свет, который направляет, а также радует и делает невозможными отчаянные падения.

Наш долг — и наша цель должна состоять в том, чтобы использовать истинные средства свободы и добродетели ради целей свободы и добродетели. В такой политике, если она полностью понята, есть пригодность, согласие и разумная субординация; она заслуживает более высокого названия — организация, здоровье и величие. Сравните в одном примере два процесса и квалификацию, которую они требуют. Министры того периода сочли легкой задачей нанять отряд гессенцев и отправить его через Атлантику, чтобы они могли помочь «привести американцев (согласно распространенной тогда фразе) к разуму». Сила, с которой эти войска атаковали, была грубой, осязаемой и могла быть рассчитана; но дух сопротивления, который создавало их присутствие, был тонким, эфирным, могучим и неисчислимым. Соответственно, с того момента, как эти иностранцы высадились — люди, у которых не было никакого интереса, никакого дела в этой ссоре, кроме того, к которому их обязывала плата их господина, навязанная им его жалким рабам; более того, с первого слуха об их назначении успех британцев был (как впоследствии утверждали здравомыслящие американцы) невозможен.

Британское правительство наших дней было соблазнено, как мы видели, теми же банальными удобствами с одной стороны и было столь же слепо с другой. Физическая вспомогательная сила в тридцать пять тысяч человек должна быть добавлена к армии Испании: но моральная энергия, которая тем самым может быть отнята у основных сил, упускается из виду или игнорируется; материал слишком тонок для их расчетов. Какая польза прививать ветку к дереву, если это делается так невежественно и опрометчиво, что ствол, который один может поставлять сок, благодаря которому все должно процветать, получает смертельную рану? Ощутимые последствия Конвенции Синтры и противоречивые результаты даже в том деле, на которое она была направлена, можно увидеть в необходимости, которую она повлекла за собой, оставить 8000 британских солдат для защиты португальских предателей от наказания по законам их страны. Еще более серьезное и роковое противоречие заключается в том, что английская армия была сделана инструментом несправедливости и была обесчещена, чтобы ее можно было поспешно бросить вперед для поддержки дела, которое не могло иметь жизни иначе, как через справедливость и честь. Нация знает, как эта армия томилась в сердце Испании: то, что она не совершила ничего, кроме своего отступления, несомненно; какую великую службу она могла бы совершить, если бы двигалась под влиянием иного импульса, мы показали.

Безусловно, тогда тем, кто находится у власти, подобает следить за состоянием собственного ума. Действительно, существует неотъемлемая невозможность того, чтобы они соответствовали тем трудным обязанностям, которые были на них возложены: но не является неразумным надеяться, что можно было бы стремиться к чему-то более высокому; и что Народ мог бы видеть по великим поводам в практике своих Правителей более адекватное отражение собственной мудрости и добродетели. Наши Правители, повторяю, должны начать с собственных умов. Это предписание неотложной важности; и если к нему прислушаться, оно может принести немедленное благо. Я последую за ним с дальнейшими выводами, непосредственно относящимися к будущему поведению.

Я не допущу мысли, что какое-либо министерство этой страны может быть настолько низким, нечувствительным и неразумным, чтобы бросить испанцев и португальцев, пока есть хоть один Патриот с оружием в руках; или, если народ на время будет покорен, отказать ему в помощи в тот момент, когда он снова восстанет, чтобы потребовать ее. Я не могу думать о своей стране настолько плохо, чтобы считать это возможным. Пусть люди у власти, однако, позаботятся (и пусть нация будет столь же осторожна), чтобы не принимать без недоверия никаких донесений от нашей армии о настроениях испанского народа. Британские генералы, которые были в Португалии (все они, согласно заявлению сэра Хью Далримпля), одобрили Конвенцию Синтры и тем самым показали, что их сообщениям в данном случае нельзя доверять. И действительно, нет никакой информации, которую мы могли бы получить по этому вопросу, которая была бы столь мало заслуживающей доверия, как та, что исходит от нашей армии или от какой-либо ее части. Возможности для наблюдений, предоставляемые солдатам на действительной службе, должны быть неизбежно очень ограничены; и тысяча вещей стоит на пути их способности правильно использовать эти возможности. Но отступающая армия в стране Союзника; измученная и недовольная; желающая найти причину своих неудач в чем угодно, только не в себе, и на самом деле имеющая немало веских оснований для жалоб; отступающая; иногда, возможно, бегущая; и в своем беспорядке искушаемая (и даже вынужденная) совершать правонарушения против жителей района, через который она проходит; в то время как они, в свою очередь, полны страха и необдуманного гнева; — армия в таком состоянии неизбежно должна быть неспособна видеть объекты такими, какие они есть на самом деле; и в то же время все вещи должны меняться в ее присутствии и принимать свои самые неблагоприятные обличья.

Считая, таким образом, несомненным, что британское правительство продолжит свои усилия по поддержке своих Союзников, одна или другая из двух максим политики очевидно следует из болезненных истин, которые мы рассматривали: либо, во-первых, что мы должны проявить до предела нашу силу как военной державы — напрячь ее до самого последнего предела и подготовиться (ни один прямой ум не вздрогнет от этого предложения) к тому, чтобы влить на полуостров силу в двести тысяч человек или более, — и сделать себя на время, на испанской земле, главными участниками в борьбе; либо, во-вторых, что мы должны направить наше внимание на оказание поддержки скорее Вещами, чем Людьми.

Первый план, хотя и требующий больших усилий и многих жертв, (я не сомневаюсь) осуществим: его трудности уступили бы смелому и энергичному Министерству, вопреки нынешнему устройству Парламента. Ополчение, если бы к нему обратились в начале восстания на полуострове, (я верю) почти в полном составе предложило бы свои услуги: так же поступили бы многие Добровольцы в своем индивидуальном качестве. Они сделали бы это и сейчас. Преимуществами этого плана были бы — что сила, которая сопутствовала бы ему, должна (если ею разумно руководить) обеспечить единство усилий; укрощая своим достоинством раздоры, которые обычно преобладают среди союзных армий; и подчиняя себе чувства испанцев и португальцев ощутимой службой, которую она оказывала бы их Стране. Дальнейшее поощрение для принятия этого плана найдет тот, кто осознает, что военная мощь нашего Врага по существу не так грозна, на многие-многие степени ужаса, как внешне она кажется. Последняя кампания была не совсем без пользы: поскольку она доказала, что французские войска обязаны своими победами слабоумию своих противников гораздо больше, чем своей собственной дисциплине или мужеству — или даже мастерству и талантам своих Генералов. Над нами висит суеверие, которое усилия нашей армии (не говоря уже об испанцах), я надеюсь, устранили. — Но их огромные числа! — В этом заключается заблуждение другого рода. В первом случае год за годом мы воображали вещи такими, какими они не были: а в этом, в силу более рокового и более распространенного заблуждения, мысль о том, чем вещи являются на самом деле, исключает мысль о том, чем в одно мгновение они могут стать: разум, подавленный настоящим, не может подняться, чтобы уловить проблеск будущего.

Все, что является сравнительно неотъемлемым или может претендовать на какую-либо степень постоянства в тирании, которую Французская Нация поддерживает над Европой, покоится на двух основаниях: во-первых, на деспотическом правлении, которое было установлено во Франции над могущественным Народом, недавно вышедшим из состояния революции, в которой они поддерживали борьбу, начатую за внутреннюю свободу и долго продолжавшуюся за свободу и национальную независимость; и, во-вторых, на личном характере Человека, которым осуществляется это правление.

Что касается первого, то каждый знает, что Деспотизм в общем смысле — это лишь другое слово для слабости. Пусть одно поколение исчезнет; и народ, над которым было распространено такое правление, если у него нет добродетели, чтобы освободиться, обречен на замешательство в действиях своего правительства и на велую вялость; без лучшей надежды, чем та, которая может возникнуть из болезненной деятельности какого-нибудь конкретного Принца, на которого может случайно перейти власть. Это если она идет обычным наследственным путем: но если преемственность прерывается, а верховная власть часто узурпируется или дается путем выборов, следуют худшие беды. Наука и Искусство должны прийти в упадок, независимо от того, является ли власть наследственной или нет: и добродетели Траяна или Антонина — это пустая опора для чувства довольства и счастья в сердцах их подданных: такие добродетели — даже болезненная насмешка; нечто, что есть и может исчезнуть в одно мгновение, оставив на своем месте чудовищные преступления Каракаллы или Домициана — людей, которые, вероятно, являются лидерами длинной процессии своего рода. Слабость деспотической власти мы видели перед своими глазами в недавнем состоянии Испании и Пруссии; и в состоянии Франции до Революции; и в нынешнем состоянии Австрии и России. Но в новорожденном произвольном и военном Правительстве (особенно если, как во Франции, ему непосредственно предшествовала народная Конституция), не только эта слабость не обнаруживается; но оно обладает, для целей внешнего раздражения, сверхъестественной энергией. Этому способствуют многие причины: нам достаточно упомянуть, что, поскольку пригодность — реальная или предполагаемая — является главным (и почти единственным) основанием для занятия ответственных должностей, ясно, что такие должности в целом будут заняты способными людьми, а их обязанности — сравнительно хорошо исполнены: и что из соединения абсолютной гражданской и военной власти в одном Лице естественно следует быстрота принятия решений; концентрация усилий; быстрота движения; и уверенность в том, что предпринятые действия будут регулярно поддерживаться. Это все, что нужно сейчас сказать по поводу этой первой основы Французской Тирании.

Что касается второго — а именно личного характера Вождя, — я в настоящее время ограничусь тем, что отмечу (чтобы предотвратить недопонимание), что эта основа заложена не в каком-либо превосходстве талантов в нем, а в его полном отказе от ограничений морали — в порочности, которая не признает никаких пределов, кроме степени своей собственной власти. Пусть каждый поразмыслит мгновение, и он почувствует, что новый мир сил открывается Существу, которое совершило этот отчаянный прыжок. Это огромный принцип, который должен быть принят и которому должен твердо следовать человек в положении, которое занимает Бонапарт; и он извлек из него полную выгоду. Что в этом принципе есть слабого, опасного и саморазрушительного — я, возможно, найду приятное занятие в попытке показать по какому-нибудь будущему случаю. Но это долг, который мы обязаны исполнить в настоящий момент, чтобы провозгласить — в оправдание достоинства человеческой природы и в назидание людям с подавленным духом, — что господство, которое удерживает этот Враг человечества, не было ни приобретено, ни поддерживается дарованиями интеллекта, которые редко даруются, или необычными накоплениями знаний; но что оно возникло из обстоятельств, на которые он не имел никакого влияния; обстоятельств, которые, вместе с властью, которую они даровали, стимулировали страсти, чьей естественной пищей было и есть невежество; из варварского бессилия и наглости ума — изначально обычного склада — отстающего в моральных чувствах и знаниях на триста лет от века, в котором он действует. Таким образом возникла власть, и силами, которые я описал, она поддерживается. Это должно быть объявлено: и следует добавить, что преступления Бонапарта более отвратительны, чем преступления других денатурированных существ, чьи действия описаны в Истории; потому что Автор этих преступлений виновен при меньшем искушении и грешит в присутствии более ясного света.

Несомненно, в командовании почти всей военной силой Европы (предмет, который призвал меня сделать эти различия) он имеет в этот момент третий источник власти, который можно добавить к этим двум. Он сам оценивает этот последний так высоко — либо является, либо делает вид, что убежден в его превосходстве, — что он смело объявляет миру, что сопротивляться ему — безумие и даже нечестие. И нам может быть прискорбно помнить, что есть британские Сенаторы, которые (если можно судить по языку, на котором они говорят) склонны во многом согласиться с ним в этом мнении. Но в чудовищности этой власти нет ничего неотъемлемого или постоянного. Два значительных поражения в генеральных сражениях, я верю, во многом уничтожили бы ее. Немцы, голландцы, итальянцы, швейцарцы, поляки дезертировали бы из армии Бонапарта и стекались бы к знамени его Противников с того момента, как они могли бы смотреть на него с той уверенностью, которую внушили бы одна или две заметные победы. Полк из 900 швейцарцев присоединился к британской армии в Португалии; и если бы французы были вынуждены сдаться как Военнопленные, мы бы увидели, что все те войска, которые не были коренными французами, (если бы было дано поощрение) присоединились бы к британцам: и возможность, которая была упущена для демонстрации этого факта, была не из наименьших бед, которые сопровождали окончание кампании. Одним словом, огромность военной мощи Бонапарта грозна — не потому, что ее невозможно сломить; а потому, что она еще не была пробита. В этом отношении ее можно небезосновательно сравнить с огромным сосновым лесом (какие встречаются в Северных частях этого Острова), чья способность сопротивляться бурям заключается в его окраинах: пусть только порыв ветра однажды сделает брешь, и он повалит лес и сметет его по своему усмотрению. Сто тысяч человек, таких, как сражались при Вимейро и Корунье, совершили бы три такие победы, как те, что я предвижу. Эта Нация могла бы командовать военной силой, которая выгнала бы французов с полуострова: я не говорю, что мы могли бы поддерживать там военную силу, которая предотвратила бы их возвращение; но что мы могли бы перебросить туда, большими усилиями, ту, которая изгнала бы их: — Это я утверждаю: и это предмет размышления, в котором слабые умы могут найти как упрек, так и наставление. Испанцы тогда могли бы овладеть своими собственными крепостями; и иметь досуг, чтобы дать себе смешанную гражданскую и военную организацию, полную и оживленную свободой; что, если бы было однажды достигнуто, они были бы способны защитить себя. Угнетенные Континентальные Державы также, видя такое неоспоримое доказательство того, что Великобритания искренна и серьезна, снова подняли бы головы; и, сделав это, облегчили бы бремя войны, которое могло бы остаться для испанцев.

Рассматривая этот план, я предположил, что во главе этой великой военной силы мог бы быть поставлен Генерал, который не подписал бы Договор, подобный Конвенции Синтры, и не сказал бы (посмотрите на разбирательства Следственной комиссии), что он был вынужден к этому «британскими интересами»; или не составил бы какой-либо Договор в стране Союзника (кроме чисто военного для почетного сохранения, если необходимо, своей собственной армии или ее части), к которому единственным или даже главным побуждением были бы — наши интересы, противопоставленные интересам этого Союзника; — Генерал и Министерство, чья политика была бы достаточно всеобъемлющей, чтобы понять, что истинное благополучие Британии лучше всего продвигается независимостью, свободой и честью других Наций; и что только благодаря распространению и преобладанию этих добродетелей Французская Тирания может быть в конечном итоге уменьшена; или влияние Франции на остальную Европу приведено в ее естественные и разумные пределы.

Если эта попытка «выше напряжения и темперамента» страны, остается только план, основанный на других принципах; а именно, служба (насколько это требуется) скорее вещами, чем людьми; то есть люди вторичны по отношению к вещам. Я боюсь, что невозможно, чтобы моральные чувства Британской Армии или Правительства соответствовали чувствам Испании в ее нынешнем состоянии. Командующая власть, действительно (как было сказано), проявленная в отпоре общему врагу, стремилась бы, более эффективно, чем что-либо, кроме преобладания истинной мудрости, предотвратить разногласия и предотвратить любой временный ущерб, который моральный дух испанцев мог бы получить от нас: во всяком случае — такая власть, если бы последовал какой-либо ущерб, принесла бы солидную компенсацию. Но от среднего курса — ассоциации, достаточно интимной и широкой, чтобы повсюду сеять недобрые страсти, и в то же время неспособной достичь спасительной точки решающей власти — не стоит ожидать ничего хорошего. Великим было бы зло в этот знаменательный период, если бы ненависть испанцев смотрела в две стороны. Пусть она будет так же твердо устремлена на французов, как глаз Пилота на свою отметку. Военные припасы и оружие должны поставляться с неизменной щедростью: пусть также поставляются Войска; но пусть они действуют отдельно, занимая сильные позиции на побережье, если такие можно найти, чтобы занять вдвое большее число Врага; и, прежде всего, пусть будут плавающие Армии — держащие Врага в постоянной неопределенности, где он будет атакован. Полуостровное устройство Испании и Португалии открывает этот регион для полного удара британской войны. Наш Флот и Армия должны действовать, где это возможно, как части одного тела — правая рука и левая; и Враг должен быть заставлен почувствовать силу обеих.

Но — какие бы планы ни были приняты — не может быть успеха, если исполнение не будет доверено Генералам с компетентным суждением. То, что Британская Армия кишит теми, кто некомпетентен, — слишком ясно из последовательных доказательств в сделках в Буэнос-Айресе, в Синтре и в результате Следственной комиссии. — И мы не должны видеть Генерала, назначенного командовать — и обязанного, в то же время, строить свои операции согласно мнению подчиненного Офицера: предписание (ибо рекомендация из такого источника равносильна предписанию), подразумевающее, что человек был назначен на высокий пост — которого сами лица, назначившие его, считали его недостойным; иначе они должны были знать, что он постарается извлечь выгоду из опыта любого из своих подчиненных офицеров, из предложений своего собственного понимания: в то же время — отказывая Главнокомандующему в свободном использовании своего собственного суждения и актом объявления этой презумпции его некомпетентности самому человеку — такое оскорбление наносится ему, что его страсти неизбежно должны быть возбуждены; так что едва ли возможно, чтобы он мог извлечь какую-либо выгоду, которую он мог бы иначе извлечь, из местных знаний или талантов индивида, к которому его отсылали: и, наконец, это предписание фактически влечет за собой подрыв всей военной субординации. В лучшие времена Палаты общин — министр, который осмелился бы написать такое письмо, как то, на которое я намекаю, был бы подвергнут импичменту.

Дебаты в Парламенте и меры Правительства каждый день дают новые Доказательства истин, которые я пытался установить, — полного отсутствия общих принципов; — новые и прискорбные доказательства! В этот момент (пока я приближаюсь к заключению) я узнаю из газетных сообщений, что Палата общин отказалась объявить, что Конвенция Синтры разочаровала надежды и ожидания Нации.

Движение, согласно его букве, было плохо сформулировано; ибо Конвенция могла быть очень хорошей и все же разочаровать надежды и ожидания Нации — так как они могли быть неразумными: во всяком случае, слова должны были стоять — справедливые и разумные надежды Нации. Но избитую фразу «разочарованные надежды и ожидания» — не следовало использовать вообще: это центр, вокруг которого собралось много заблуждений. Конвенция не только не удовлетворила надежды Нации на благо; но погрузила ее в яму невообразимого и невообразимого зла. Сердца и умы Людей говорят им, что язык предложенной парламентской резолюции по этому случаю должен был — не только быть другим по букве — но также широко отличаться по духу: и читатель этих страниц сделает вывод, что никакие термины порицания не могли по строгости превзойти преступления, вовлеченные в — и связанные с — этим инструментом. Но, пока главная цитадель замка беззакония должна была быть взята штурмом, мы не видели ничего, кроме слабого нападения на кучи разбросанного мусора крепости; более того, по большей части, на какие-то случайные кротовые холмики у ее основания. Я говорю так не из неуважения к Достопочтенному Джентльмену, который возглавил эту атаку. Его ум, предоставленный самому себе, (я не сомневаюсь) подсказал бы что-то более достойное и высокое: но он движется в фаланге Партии; — духовном Теле; в котором (по странному несоответствию) стеснение, ослабление и разрушение каждого индивидуального ума, из которого оно состоит, — это закон, который должен составлять силу целого. Вопрос заключался в том, не были ли нарушены принципы, затрагивающие само существование Общества; и не была ли поднята и опущена рука, которая ударила в корень Чести; с отягчающим обстоятельством того, что преступление было совершено в этот знаменательный период. Но какая связь между этими принципами и действиями и нахождением на Должности или вне ее? Если бы Народ конституционно и решительно заявил о своих правах, их Представители получили бы другой урок; и для своей собственной выгоды. Их понимание было бы обогащено соответственно: ибо именно там — там, где меньше всего подозревают, — заключается нехватка, от которой страдает эта страна. Ошибаются те, кто полагает, что продажность и коррупция (хотя сейчас распространяются все больше и больше) являются главными бедами этого дня: ни они, ни чрезмерная жажда власти не должны так порицаться, как отсутствие широко охватывающего интеллекта; интеллекта, который, если не эффективен для вливания истины как жизненной жидкости в сердце, мог бы по крайней мере сделать его мощным инструментом в руке. Внешнее исповедание, которое для практических целей является актом наиболее желательного подчинения, тогда ожидало бы тех объектов, к которым внутренняя почтительность, хотя и не ощущаемая, как было известно, была должна. Схемы широкого охвата и истинной выгоды также обещали бы лучше всего обеспечить награды, к которым стремится личная амбиция: и люди с более низкими страстями, находя это в своих интересах, естественно объединились бы для выполнения полезной службы под руководством сильных умов: в то время как люди с благими намерениями имели бы свое собственное чистое удовлетворение; и проявляли бы себя с более честной — я имею в виду, более обнадеживающей — бодростью и более успешно. Поэтому не чрезмерное желание богатства или власти является столь вредным — как средства, которые есть и должны быть использованы в нынешнем интеллектуальном состоянии Законодательного органа для поддержания и обеспечения этой власти: они являются одновременно следствием бесплодия и причиной; действуя и взаимно реагируя непрерывно. Просвещенный Друг в разговоре заметил Автору этих страниц, что раньше принципы людей были лучше, чем те, кто их придерживался; но что теперь (гораздо худшее зло!) люди лучше, чем их принципы. Я верю в это: — о плачевном качестве и состоянии принципов общественные разбирательства в нашей Стране дают ежедневные новые доказательства. Однако некоторым утешением в этот нынешний кризис является то, что из мыслей и чувств, высказанных во время двух дебатов, которые привели меня к этим болезненным декларациям, такие — которые приближаются к истине, имеющей в себе какое-либо достоинство, — исходят со стороны министров его Величества. — Но заметьте снова те противоречия, на которые я так часто был вынужден ссылаться. Министры советуют его Величеству публично выразить чувства неодобрения по поводу Конвенции Синтры; и когда вопрос о достоинствах или недостатках этого инструмента предстает перед ними в Парламенте, те же лица — которые, как советники короны, недавно осудили договор — теперь, в своем качестве представителей народа, тем способом, которым они приняли это движение, произнесли ему панегирик. Ибо, хотя (как я сказал) движение было неточно и неадекватно сформулировано, оно не было отложено по этому основанию. И Парламент поэтому упорствовал в удержании от оскорбленного и обиженного Народа и от их Союзников единственного возмещения, которое, возможно, может быть в его силах предоставить; отказался выразить свое раскаяние и печаль о том, что было сделано; без чего, как предварительного шага, не может быть доказательства — никакого приятного намека, даже этой Стране или ее Союзникам, что будущие усилия Британского Парламента находятся в искреннем духе. Вина сделки, следовательно, не будучи ни раскаянной, ни искупленной; курс зла, по необходимости, продолжается. — Но давайте обратимся к более яркому региону.

События последнего года, славно разрушая многие хрупкие страхи, поместили — в ранг безмятежных и бессмертных истин — положение, которое, как объект веры, во все века нежно лелеялось; а именно — Что многочисленная Нация, решившая быть свободной, может осуществить свою цель вопреки самой могущественной силе, которую иностранный Захватчик может направить против нее. Эти события также указали, как, на путях Природы и под руководством Общества, этот счастливый конец должен быть достигнут: другими словами, они показали, что дело Народа, в опасностях и трудностях, исходящих из этой четверти угнетения, безопасно, пока оно остается не только в лоне, но и в руках Народа; или (что сводится к тому же) в руках правительства, которое, будучи истинно от Народа, верно для них. Пока власть оставалась у провинциальных Хун, то есть у естественного тела сообщества (ибо те власти, недавно порожденные в таком несчастье, были истинно живыми членами того тела); все процветало в Испании. Надежды лучшего рода были открыты и поощрены; либеральные мнения поддержаны; и мудрые меры организованы: и последнее, и (кроме как исходящее из этих) наименьшее из всех, — победы в поле, на улицах города и на стенах крепости.

Я до сих пор называл благословением то, что Испанский Народ стал своими собственными хозяевами сразу. Это было благословение; но не без большой примеси: поскольку те же бескорыстные щедрые страсти, которые сохранили (и на сезон все еще сохранили бы) их от плохого использования своей власти, побудили их расстаться с ней слишком скоро; прежде чем труды, доселе не испытанные и не обдуманные, создали по всей стране второстепенные превосходства, необходимые для выполнения этих трудов; прежде чем могущественные умы, доселе не известные, нашли время проявить себя; и прежде чем люди, которые были ранее известны, прошли испытание новыми ситуациями. Многое, следовательно, было нужно, чтобы направить общее суждение в выборе лиц, когда произошла вторая делегация; которая была удалением (первая, мы видели, не была таковой) власти от Народа. Но, когда общий центр стал абсолютно необходим, власть должна была перейти от провинциальных Ассамблей в руки Кортесов; и ни к кому другому. Пагубная Олигархия прокралась на место этой всеобъемлющей — этой конституционной — этой спасительной и величественной Ассамблеи. Далеко от меня говорить о Верховной Хуне с необдуманным осуждением: каждый человек должен чувствовать за мучительные испытания, которым это Тело было подвергнуто. Но восемьдесят человек или сто, с королем во главе, скрытым под облаком фикции (мы могли бы сказать, со ссылкой на трудности этого момента, порожденным облаком фикции), не могли быть образом Нации, подобной Испании, или адекватным инструментом их власти для их целей. Ассамблея, из-за малочисленности своих членов, должна была испытывать недостаток размаха крыльев, чтобы распространиться и высиживать над Испанией с оживляющим прикосновением тепла повсюду. Если также, как было упомянуто, был недостаток опыта, чтобы определить суждение в выборе лиц; эта же малочисленность членов должна была излишне увеличить зло — исключив многих людей достоинства и талантов, которые были настолько известны и признаны, что они, несомненно, были бы делегированы в Ассамблею в большем масштабе. Благодарность, привычка и многочисленные другие причины должны были дать чрезмерный перевес рождению, положению, рангу и состоянию; и зафиксировали выбор, более чем было разумно, на тех, кто был наиболее заметен этими отличиями; — людей, чья самая добродетель склоняла бы их суеверно уважать установленные вещи и не доверять Народу — по отношению к которому не только откровенное доверие, но и передовая щедрость была первым из долгов. Я не говорю о пороках, к которым такие люди были бы склонны, воспитанные под дисциплиной правительства, управляемого как старая Монархия Испании: дело как неприятное, так и слишком очевидное.

Но я начал с надежды; и надежда внутренне сопровождала меня до конца. Весь ход кампании, правильно истолкованный, оправдал мою надежду. В Мадриде, в Ферроле, в Корунье, в каждом значительном месте и в каждой части страны, над которой французы вновь расширили свое господство, — мы узнаем из их собственных отчетов, что основная масса Народа проявляла против них, до последнего, самую решительную враждебность. Отсюда ясно, что приманка, которую вторгающийся Узурпатор нашел себя вынужденным недавно предложить низшим слоям общества в виде различных иммунитетов, полностью провалилась: и поэтому он обращается за поддержкой в другую четверть и теперь пытается задобрить богатых и привилегированных. Но этот класс был научен, недавними Декретами, чего ему ожидать от него; и насколько ему можно доверять в его особых интересах. Многих индивидов, несомненно, он соблазнит; но основная масса класса, даже если бы они могли быть нечувствительны к более либеральным чувствам, не может не быть его врагами. Это изменение, следовательно, не просто смена почвы; но отступление на позицию, которую он сам ранее подорвал. Здесь путаница; и власть, воюющая сама с собой.

Так всегда будет с иностранными Тиранами, когда (несмотря на внутренние злоупотребления) Народ, который жил долго, чувствует, что у него есть Страна, которую нужно любить; и где сердце этого Народа здорово. Между коренными жителями Франции и Испании существовало с самого раннего периода и до сих пор существует универсальное и полное несходство в законах, действиях, поведении, походке, манерах, обычаях: присоедините к этому разницу в языке и барьер Пиренеев; разделение и оппозицию в великих вещах и антипатию в малых. Невежественным тогда должен быть тот, кто знает историю и отчеты путешественников и жителей двух стран, или странно невнимателен к конституции человеческой природы, кто (это будучи правдой) может допустить веру, что испанцы, многочисленные и могущественные, какими они являются, будут жить под властью французов как своих лордов и хозяев. Пусть к этой неотъемлемой взаимной отталкиваемости будут добавлены — те недавние оскорбления и ужасные злодеяния; и нам не нужно бояться сказать, что такое примирение невозможно; даже без того дальнейшего непреодолимого препятствия, которое, как мы надеемся, будет существовать, установление свободной Конституции в Испании. — Опьяненный создатель Королей может заполнить свой дневник помпезными историями о восклицаниях, с которыми принимаются его торжественные марионетки; он может набить их рты нечестивыми утверждениями; и нанять колени, чтобы преклониться перед ними, и губы, чтобы ответить медовыми приветствиями благодарности и любви: они не могут удалить старое сердце и вложить новое в грудь зрителей. Все это — зрелище, увиденное на день среди людей на его пути к тому «Лимбу большому и широкому», куда, как к своему собственному дому, бегут

All the unaccomplish'd works of Nature's hand,

 Abortive,
 monstrous, or unkindly mix'd,

 Dissolv'd on earth.

Не говорите о скоротечной природе энтузиазма; и поднимитесь над жаждой постоянных проявлений вещей. Жалко того, чей глаз может быть пронзен только светом полуденного солнца, чья рама может быть согрета только жаром середины лета. Давайте больше не услышим о малой зависимости, которую можно иметь на войне от добровольной службы. Вещи, с которыми мы в первую и главную очередь связаны, — это внутренние страсти; а не внешние устройства. Последние могут быть даны в любое время; когда части, которые нужно собрать, готовы. Ненависть и любовь, и каждая в своей интенсивности, и гордость (страсти, которые, существуя в сердце Нации, неотделимы от надежды) — эти элементы будучи в постоянной подготовке — энтузиазм вырвется из них или сольется с ними по призыву момента. И эти страсти едва ли менее чем неистребимы. Истина этого записана в манерах и сердцах Северных и Южных британцев, англичан и валлийцев, на любой границе Твида и Эска, по обе стороны Северна и Ди; надпись разборчивая и сильными символами, которую поступь многих и великих благословений, продолжавшаяся сотни лет, была неспособна стереть. Сицилийская вечерня до сего дня — знакомая игра среди мальчиков деревень на склонах горы Этна и через каждый уголок Острова; и «Истребите французов!» — это действие в их руках и слово триумфа на их языках. Он тогда — жалкий Статист, который унывает или отчаивается (не менее таков и тот, кто слишком возвышен) от любых соображений, связанных с качеством энтузиазма. Нет ничего легче, чем поддерживать его частичными и постепенными изменениями его объекта; и помещая его на пути получения новых интерпозиций согласно нужде. Трудность заключается — не в разжигании, кормлении или раздувании пламени; а в продолжении регулирования отношений вещей — так, чтобы раздувающий бриз и кормящее топливо исходили из не недостойной четверти и чтобы ни один из них не отсутствовал в подобающем освящении. У испанцев есть такие великие помощи к обеспечению этого, какие когда-либо были дарованы Народу.

Что тогда желательно? Ничего, кроме того, чтобы Правительство и высшие слои общества действовали искренне по отношению к среднему классу и низшему: я имею в виду, что общий темперамент должен быть искренним. — Не требуется, чтобы каждый был бескорыстным, или ревностным, или одного мнения со своими собратьями. Эгоизм или вялость у индивидов, и у определенных тел людей также (и временами, возможно, у всех), имеют свое использование: иначе почему бы они существовали? Должная осмотрительность и необходимая активность у тех, кто здоров, не могли бы иначе поддерживать себя. Недостатки в одной четверти более чем восполняются последующими переполнениями в другой. «Если мой Сосед терпит неудачу», — говорит истинный Патриот, — «больше ложится на меня». Раздор и даже измена не являются, в стране, расположенной так, как Испания, чистыми бедами, которыми, при поверхностном взгляде, они кажутся. Никогда народ так живо не увещевается о любви, которую они питают к своей стране, и о гордости, которую они имеют в своем общем родителе, как когда они слышат о какой-то отцеубийственной попытке ложного брата. По этой причине главным образом, во времена национальной опасности, их фантазии так заняты подозрением; которое в такой форме, хотя зачастую производя ужасные и жалкие эффекты, тем не менее по своему общему характеру есть не что иное, как та привычка, которая выросла из инстинкта самосохранения — возвышенная в бодрствующее и привязчивое опасение за целое, и облагораживающая свои частные и низшие пути щедрым использованием, к которому они обращены. И никогда у доброго и лояльного человека не было такого подъема ума, такого ясного понимания конституции добродетели и такого возвышенного чувства ее силы, как при первых известиях о каком-то чудовищном акте вероломства; когда, подняв тревогу за человеческую природу, вторая мысль восстанавливает его; и его вера возвращается — радостная от того, что было открыто внутри него самого, и ужасная от участия в секретах в более профанной роще человечества, которую тот мгновенный порыв открыл его взору.

Об окончательной независимости Испанской Нации нет причин сомневаться: и для немедленного продвижения благого дела и сбрасывания ига при первой благоприятной возможности разными трактами страны, на которые оно было вновь наложено, ничего не нужно, кроме искренности со стороны правительства по отношению к провинциям, которые еще свободны. Первая цель, которую должна обеспечить Испания, — избавление от врага: вторая, постоянная независимость: и третья, свободная конституция правительства; которая даст их основную (хотя далеко не единственную) ценность двум другим; и без которой мало что, кроме формальной независимости, и, возможно, едва ли это, может быть обеспечено. Человечность и честь, и справедливость, и все священные чувства, связанные с искуплением, возмездием и удовлетворением; стыд, который не будет спать, и жало невыполненного долга; и все силы ума, память, которая высиживает над мертвыми и обращается к живым, понимание, воображение и разум — требуют и предписывают, чтобы разнузданный угнетатель был изгнан, с замешательством и ужасом, из страны, которую он так гнусно оскорбил.

Это не может быть достигнуто (едва ли к этому можно стремиться) без сопутствующей и неотделимой решимости, в душах испанцев, быть и оставаться своими собственными хозяевами; то есть, сохранять себя в ранге Людей; и не становиться как Скот, который гонят на пастбище и не заботится, кто владеет им. Это общее высказывание среди тех, кто претендует на звание любителей гражданской свободы и приписывает себе некоторую заслугу в понимании ее, — что, если Нация не свободна, это просто пыль на весах, будет ли рабство порождено дома или придет из-за границы; будет ли оно от их собственного страдания или от навязывания чужака. Они видят мало подземной части дерева свободы и знают меньше о природе человека, кто может думать так. Где действительно есть неоспоримое и неизмеримое превосходство одной нации над другой; быть завоеванным может, со временем, быть благом для низшей нации: и, по этому принципу, некоторые из завоеваний греков и римлян могут быть оправданы. Но в чем из действительно полезного или почетного французы превосходят своих Соседей? Никогда далеко не продвинувшись и теперь варваризируясь в темпе, они могут нести — среди трезвых и достойных Наций, которые окружают их — многое, чего следует избегать, но мало, чему следует подражать.

Существует еще один случай, когда народ может извлечь пользу из отказа от своих прав или их утраты в качестве отдельного независимого государства; я имею в виду ситуацию, когда из двух сопредельных или соседних стран, обеих по природе включенных в одни четко определенные границы, более слабая объединяется с более могущественной или поглощается ею, и одно и то же правительство распространяется на обе. Это при должном терпении и дальновидности может (по большей части) быть достигнуто мирным путем, без вмешательства завоевания; но даже если пришлось прибегнуть к насильственным действиям и они увенчались успехом, результат будет скорее поводом для поздравлений, чем для сожалений, если страны были объединены при справедливом распределении природных преимуществ и гражданских привилегий. Кто не радуется тому, что прежние разделы исчезли, что Англия, Шотландия и Уэльс находятся под одной законодательной и исполнительной властью, и что Ирландия (о, если бы с ней обошлись более справедливо!) следует той же судьбе? Крупные и многочисленные феоды, которые пагубно мешали великому разграничению, назначенному природой Франции, уже давно объединены и консолидированы. Несколько независимых суверенных государств Италии (страны, границы которой еще более четко очерчены природой и которая не в меньшей степени обладает дополнительным определением и скрепой страны, которую готовит язык) еще должны стремиться к этому благу: и наступит счастливый день для Европы, когда уроженцы Италии и уроженцы Германии (чей долг аналогичным образом указан им) каждый растворят пагубные барьеры, разделяющие их, и сформируют из себя могучий народ. Но Испания, за исключением свободного союза с Португалией, не имеет такого блага, на которое можно было бы рассчитывать: она давно его достигла. Пиренеи с одной стороны и море со всех остальных; обширность и великие ресурсы территории; население, достаточно многочисленное, чтобы защитить себя от всего мира, и способное к значительному росту; язык; и долгая продолжительность независимости — указывают и повелевают, чтобы две нации полуострова были объединены в дружбе и строгом союзе; и, как только это может быть осуществлено без несправедливости, сформировали одно независимое и нерасторжимое суверенное государство. Полуостров не может быть защищен иначе, как им самим: это слишком большое дерево, чтобы быть созданным природой для положения среди подлеска; оно должно иметь силу, чтобы раскачивать свои ветви на ветру и поднимать смелое чело навстречу солнцу.

Допуская, что «regni novitas» (новизна правления) должна либо принудить, либо искусить узурпатора устранить некоторые древние злоупотребления и предоставить народу определенные незначительные привилегии на окраинах леса Свободы (ибо, несомненно, он никогда не позволит им войти в его сердцевину); допуская это и многое другое; что масса населения была бы поставлена в условия, внешне более процветающие — была бы «лучше устроена» (как говорят в разговоре); все же остается верным, что в самом акте и осознании подчинения навязанному господину и хозяину, воле, не исходящей из них самих, эдиктам другого народа, их торжествующего врага, — было бы утрачено внутреннее чувство, которое ничто внешнее, даже если бы оно подошло вплотную к саду и полю, к двери и домашнему очагу, не может возместить. Ремесленник и купец (люди классов, пожалуй, наименее привязанных к родной почве) не остались бы равнодушны к этой потере; и моряк в своем задумчивом настроении грустил бы об этом в открытом океане. Центральное или кардинальное чувство этих мыслей может в будущем дать подходящий материал для гения какого-нибудь патриотичного испанца, чтобы выразить его на своем благородном языке — как надпись для меча Франциска I; если этот меч, который был так бесславно и вероломно сдан, когда-либо будет возвращен энергией Свободы и помещен в свое древнее обиталище в Эскориале. Патриот вспомнит, что если бы памятник, тогда отданный рукой правительства, был также предан сердцем народа и это унижение было бы терпеливо принято, его страна была бы потеряна навсегда.

Есть множество людей, которыми, я знаю, эти чувства в наши дни не будут восприняты вяло; и я уверен, что сто пятьдесят лет назад они были бы горячо встречены всеми. Но во многих частях Европы (и особенно в нашей собственной стране) люди некоторое время продвигались по пути, который предал их своей плодовитостью; предоставляя им постоянное занятие подбирать вещи под ногами, в то время как мысли гибли в их умах. В то время как механические искусства, мануфактуры, сельское хозяйство, торговля и все те продукты знания, которые ограничены грубыми, определенными и осязаемыми объектами, с помощью экспериментальной философии с каждым днем приобретали все более яркие цвета, великолепие воображения угасало: чувствительность, которая некогда была щедрым питомцем грубой природы, была изгнана из своих древних владений в широкой области патриотизма и религии оружием насмешки со стороны тени, называющей себя здравым смыслом: расчеты самонадеянной целесообразности, прокладывающие себе путь среди частичных и временных последствий, были подменены велениями высшей и непогрешимой совести, верховного охватчика последствий: безжизненные и осмотрительные приличия изгнали изящную небрежность и не вызывающее подозрений достоинство добродетели.

Прогресс этих искусств также, предоставляя столь привлекательные запасы внешних удобств, ввел в заблуждение высшие слои общества в их более бескорыстных усилиях на службе низшим. Животным комфортом радовались так, словно он был целью бытия. Более опрятный и плодородный сад; более зеленое поле; более подходящие орудия и утварь; более удобное и лучше обставленное жилище — пусть это будет достигнуто, говорят активно благожелательные, и мы уверены не только в том, что находимся на верном пути, но и в том, что успешно завершили наше путешествие. Теперь страна может некоторое время продвигаться на этом пути с видимой выгодой: эти удобства при усердном поощрении могут быть достигнуты, и все же крестьянин или ремесленник, их хозяин, останется рабом в душе; рабом, ставшим еще более жалким из-за самого владения, на котором удерживаются эти блага: и если они скрывают от нас этот факт или примиряют нас с ним, они хуже, чем бесполезны. Источники эмоций могут быть расслаблены или разрушены внутри него; у него может быть мало мыслей о прошлом и еще меньше интереса к будущему. Великая цель и трудность жизни для людей всех классов, и особенно трудная для тех, кто живет ручным трудом, — это союз мира с невинным и похвальным воодушевлением. Не хлебом единым поддерживается жизнь человека; не только одеждой он согревается, но и тем добрым и весенним обитателем груди, который одновременно подталкивает вперед и лелеет; самоподдержкой и самодостаточными усилиями; предвкушениями, опасениями и активными воспоминаниями; упругостью под оскорблением и твердым сопротивлением обиде; радостью и любовью; гордостью, которую его воображение собирает издалека; терпением, ибо жизнь не лишена обещаний; восхищением; благодарностью, которая, не унижая его, когда ее объектом является ближний, привычно расширяется для его возвышения в благодушии к своему Творцу.

Теперь, для существования этих благ национальная независимость является обязательной; и многие из них она сама будет производить и поддерживать. Ибо для тех, кто оглядывается на историю мира, есть некоторое утешение знать, что даже без гражданской свободы общество может обладать — будучи распространенным через свои внутренние тайники в умах даже самых скромных своих членов — чем-то от достойного наслаждения. Но без национальной независимости это невозможно. Разница между врожденным угнетением и тем, которое исходит извне, является существенной; поскольку первое не исключает из умов народа чувство самоуправления; не подразумевает (как это делает последнее, когда ему терпеливо подчиняются) отказ от первого долга, налагаемого способностью разума. В действительности: там, где этому чувству нет места, народ — это не общество, а стадо; человек, правда, отличается среди них от скота, но только к своему позору. Я осознаю, что слишком многие считают, что для основной массы общества эта независимость не имеет никакой ценности; что это утонченность, к которой, как они чувствуют, они не имеют отношения; поскольку при лучшем устройстве правительства существует неизбежная зависимость бедных от богатых — многих от немногих — настолько неумолимая и властная, что сводит эту другую, по сравнению, к силе, которая имеет мало влияния и не заслуживает никакого внимания. Добавьте гражданскую свободу к национальной независимости, и эта позиция будет немедленно опровергнута: ибо нет более верного признака здравого устройства политики, чем этот; что во всех индивидуальных случаях (а именно на них, обобщенных, строится эта позиция) зависимость в действительности гораздо более строгая со стороны богатых; и трудящийся человек меньше опирается на других, чем любой человек в обществе. Но рассматриваемый нами случай — это страна, не свободная внутренне, но предполагаемая способной отразить внешнего врага, который пытается ее подчинить. Если страна надела цепи собственной ковки, во имя добродетели, пусть она осознает, что ответственна перед самой собой: пусть у нее не будет причин искать упреков за пределами своих собственных границ: и, во имя человечности, если она подавлена сама собой, пусть она имеет свою гордость и некоторую надежду внутри себя. Самый бедный крестьянин в непокоренной земле чувствует эту гордость. Я не взываю к примеру Британии или Швейцарии, ибо одна свободна, а другая недавно была свободна (и, я верю, скоро снова будет таковой): но поговорите со шведом, и вы увидите радость, которую он находит в этих ощущениях. С ним животная отвага (заменитель многих и друг всех мужественных добродетелей) имеет пространство, в котором можно двигаться; и одновременно возвышается его воображением и смягчается его привязанностями: она также укрепляется; ибо вся отвага его страны находится в его груди.

В самом деле: крестьянин и тот, кто живет справедливым вознаграждением за свой ручной труд, обычно имеют большую долю своих удовольствий, зависящих от этих мыслей, чем, по большей части, люди других классов. Ибо он лично привязан более сильными корнями к почве, продуктом которой он является: его интеллектуальные замечания обычно ограничены более узкими рамками: в нем никакие частичные или антипатриотические интересы не противодействуют силе тех более благородных симпатий и антипатий, которые он имеет по праву своей страны; и, наконец, пояс или ремень его ума никогда не был растянут до полного расслабления ложной философией под предлогом того, чтобы сделать его более легким и изящным. Эти ощущения являются для него социальным наследием: более важным, поскольку он лишен роскошных — и тех, которые обычно называют утонченными — наслаждений.

Любовь и восхищение должны пробиваться наружу в каком-то направлении: иначе моральный человек убит. Побочно они продвигаются с большой энергией до определенной степени — и они сдерживаются: в этом направлении постоянно встречаются пределы, которые трудно преодолеть: но вверх и вниз, к предкам и потомкам, они встречают радостную помощь и никаких препятствий; путь бесконечен. Погибель тирану, который хотел бы бездумно отрезать независимую нацию от ее наследия в прошлых веках, превращая гробницы и места погребения предков в страшные объекты скорби или стыда и упрека для детей! Посмотрите на Шотландию и Уэльс: хотя благодаря союзу их с Англией под одним правительством (который в одном случае был осуществлен без завоевания) были предотвращены свирепые и опустошительные войны, и более вредные интриги, и подтачивающие и позорные коррупции; и последовали спокойствие, безопасность, процветание и тысяча обменов дружелюбием, недостижимых иным путем; — все же сверкающий глаз, взволнованный голос и все нежные воспоминания, с которыми имена принца Лливелина и Уильяма Уоллеса до сих пор произносятся у камина и на большой дороге, свидетельствуют о том, что эти существенные блага не были куплены без отказа от чего-то самого целительного для моральной природы человека: иначе воспоминания не цеплялись бы так верно за свое постоянное место в человеческом сердце. Но если эти привязанности представляют общий интерес, они представляют особый интерес для Испании, чья история, письменная и традиционная, превосходно наполнена поддерживающей пищей таких привязанностей: и ни в одной стране они не ценятся более справедливо и повсеместно, или более прочувствованно лелеются.

В ходе этого аргумента я не обращаюсь к более скромным слоям общества: это излишне: они доверяют природе и находятся в безопасности. Народ Мадрида, Ла-Коруньи и Ферроля сопротивлялся до последнего; из импульса, который в их сердцах был своим собственным оправданием. Неудача была у тех, кто стоял выше на лестнице. В самом деле, всеобщее восстание полуострова под давлением и перед лицом самой грозной военной силы, которая когда-либо существовала, является доказательством, на котором нельзя слишком настаивать; и оно является решающим по этому вопросу, поскольку включает в себя вопрос добродетели и морального чувства. Все ранги были проникнуты одним чувством: мгновенным и всеобщим было признание. Если с тех пор и были индивидуальные отступления, то они были вызваны тем родом задних мыслей, которые являются незаконнорожденным потомством эгоизма. Дело было доведено до Испании; и ни один испанец не согрешил в этом с чистой совестью. Именно к мирским людям нашей собственной страны и к тем, кто думает, не заходя в своих мыслях достаточно далеко, я обращаюсь. Пусть они знают, что нет истинной мудрости без воображения; нет подлинного смысла; что человек, который в наш век не чувствует сожаления о разрушенной чести других наций, должен быть беден симпатией к чести своей собственной страны; и что, если он здесь недостаточен по отношению к тому, что ограничивает целое, он не имеет — и не может иметь — социального уважения к меньшим сообществам, которые включает в себя страна. Сузьте круг и приведите его к его семье; такой человек не может защитить это с достойной любовью. Сведите его мысли к его собственной персоне; он может защитить себя — то, что он считает своей честью; но это действие храброго человека из импульса зверя или мотива труса.

Но пора вспомнить, что эта защита человеческого чувства началась с гипотезы, что внешнее состояние массы испанского народа улучшилось бы от французской узурпации. На это я теперь даю безоговорочное отрицание. Позвольте мне также заметить тем людям, ради немощи которых эта гипотеза была допущена, что истинная точка сравнения заключается не в том, чем испанцы были при своем собственном правительстве и чем они могут стать под французским господством; а в том, что испанцы могут сделать (и, по всей вероятности, сделают) для себя, и что французы сделали бы для них. Но, откладывая это в сторону, сметание самых великолепных памятников искусства и разграбление государственных сокровищ в завоеванных странах являются подходящим прологом к трагедии, которая должна последовать. Странно, что есть люди, которые могут быть настолько одурманены, чтобы видеть в декретах узурпатора относительно феодальных владений и изношенной инквизиции какие-либо иные доказательства, кроме доказательств коварства и вынужденного признания силы, которую, как он чувствовал, он должен был преодолеть. Что толку от уроков истории, если людей можно так одурачить? Подарки и обещания такого рода стоят по степени надежности на много ступеней ниже амнистий после того, как изгнанные короли вернули свои троны. Судьба покоренной Испании может быть выражена в этих словах: грабеж, угнетение и илотство — ради предполагаемого возвеличивания воображаемого свободного человека, ее хозяина. Действительно, были бы попытки поощрения, чтобы был запас чего-то для грабежа: было бы преднамеренное угнетение, чтобы не возникло никакой силы сопротивления: и, наконец, илотство; но какого рода? чтобы тщеславная и нечестивая нация имела рабов, более достойных, чем она сама, для работы, которую ее собственные руки отвергли бы с презрением.

Какое благо может нынешняя произвольная власть даровать самой Франции? Пусть этот момент будет сначала урегулирован теми, кто склонен смотреть дальше. Более ранние действия Французской революции, несомненно, влили здоровье в страну; что-то из этого сохранилось до наших дней: но пусть существующая ныне тирания не приписывает это себе. Франция ничем не обязана и не может быть обязана этому никаким рациональным обязательством. Она видела бесконечные декреты для увеличения торговли и мануфактур; помпезные истории без числа о гаванях, каналах, складах и мостах: но нет худшего признака в управлении делами, чем когда то, что должно следовать как следствие, идет впереди под тщетным представлением, что оно будет причиной. Давайте обратим внимание на источники действия, и мы не будем обмануты. Дела мира не могут процветать в стране, управляемой опьяненным деспотом; движения чьей искаженной благожелательности должны быть еще более пагубными, чем движения его жестокости. «Я даровал; я создал; я регенерировал; мне было угодно организовать» — это язык, постоянно звучащий на его устах, когда его злополучная деятельность поворачивается в ту сторону. Теперь торговля, мануфактуры, сельское хозяйство и все мирные искусства имеют природу добродетелей или интеллектуальных сил: они не могут быть даны; они не могут быть воткнуты здесь и там; они должны возникнуть; они должны расти сами по себе: они могут быть поощрены; они процветают лучше при поощрении и радуются ему; но обязательство должно иметь четко определенные границы; ибо они деликатны, горды и независимы. Но тиран не находит радости ни в чем, что наделено таким совершенством: он заболевает при виде этого: он отворачивается от этого, как от оскорбления своим собственным атрибутам. Мы видели, как к нынешнему правителю Франции публично обращались как к Провидению на земле; называли, среди бесчисленных других богохульств, верховным правителем вещей; и слышали, как он говорил в своих ответах, что одобряет язык тех, кто так приветствовал его. (См. Приложение E.) — О, безумие думать, что планы разума могут процветать под таким покровительством! Если такова участь Франции, каким монстром была бы двуглавая тирания Испании!

Неизменно предначертано, что власть, взятая и осуществляемая в презрении к праву, никогда не может породить добро. Злые действия, действительно, часто имеют счастливые исходы: благожелательная экономия природы, противодействующая и отводящая зло; и извлекающая, в конечном счете, выгоду из травм и превращающая проклятия в благословения. Но я говорю о добре в прямом курсе. Все добро в этом порядке — все моральное добро — начинается и заканчивается в почтении к праву. Весь испанский народ должен рассматриваться не как могучее множество с чувством, волей и суждением; не как разумные существа; а как объекты без разума; на языке человеческого закона, непреодолимо изложенном не как лица, а как вещи. Может ли добро исходить из этого начала, которое в вопросах гражданского управления является первоисточником и главным питателем всего чистого зла на земле? Посмотрите на прошлую историю нашего сестринского острова для качества иностранного угнетения: повернитесь, куда хотите, оно в лучшем случае жалко; но в случае с Испанией! — можно было бы сказать, высечено на скалах ее собственных Пиренеев,

Per me si va nella città dolente;

 Per me
 si va nell' eterno dolore;

 Per me si va tra la perduta
 gente.

Столько я счел необходимым сказать по этому предмету; с желанием расширить взгляды близоруких, подбодрить унывающих и стимулировать нерадивых. Я рассуждал об обязанностях, которые народ Испании чувствует как торжественные и властные; и ссылался на источники действия (в ощущениях любви и ненависти, надежды и страха) — для содействия выполнению этих обязанностей, — которые не могут не сработать. Народ Испании, таким образом воодушевленный, будет двигаться сейчас; и будет готов двигаться, по благоприятному призыву, веками. И утешительно думать, что — даже если многие из ведущих лиц этой страны, в своем сопротивлении Франции, не будут смотреть дальше двух первых целей (а именно: избавление от врага и обеспечение национальной независимости); — утешительно думать, что поведение, которое одно может обеспечить любую из этих целей, ведет прямо к свободному внутреннему правительству. У нас, следовательно, есть и страсти, и разум этих людей на нашей стороне на двух этапах общего пути: и, когда это так, мы, безусловно, оправданы в ожидании некоторого дальнейшего общения и поддержки со стороны их разума — действующего независимо от их частичных интересов или в оппозиции к ним. Очевидно, что к узкой политике этого класса (людей, лояльных нации и королю, но ревнивых к народу) следует приписывать самые опасные неудачи, которые до сих пор имели место: ибо, хотя от актов открытой измены Испания может страдать и страдала много, они (как я доказал) никогда не могут повлиять на жизненно важные органы дела. Но марш свободы начался; и те, кто не хочет вести, могут быть увлечены. Во всяком случае, дорога ясна. Пусть члены кортесов будут собраны из тех провинций, которые не находятся во владении захватчика: или, по крайней мере (если обстоятельства делают это невозможным в настоящее время), пусть будет объявлено, что таково намерение, которое будет реализовано в первый момент, когда это станет возможным. Тем временем говорите смело с народом: и пусть народ пишет и говорит смело. Пусть ожидание открытых и мужественных институтов закона и свободы согласно знанию будет для них привычным. Пусть они будут повсеместно обучены военным упражнениям и приучены к военной дисциплине: пусть они будут собраны вместе в гражданских и религиозных собраниях; и пусть будет установлено общее общение этих собраний друг с другом по всей стране: чтобы во всех ее частях было одно рвение и одна жизнь.

С большой пользой вожди испанской нации могли бы оглянуться на раннюю часть Французской революции. Многое во внешнем образе можно было бы найти достойным квалифицированного подражания: и там, где есть разница во внутреннем духе (а есть огромная разница!), преимущество полностью на стороне испанцев. Почему народ Испании должен внушать страх своим лидерам? Я не имею в виду распутных и гнусных лидеров; но тех, кто благонамерен, но робок. Что есть множество людей этого класса, которые имеют отличные намерения и готовы идти на большие личные жертвы, ясно; ибо они поставили на кон все — все свои привилегии, свои почести и владения — своим сопротивлением захватчику. Почему же тогда они должны иметь страхи с той стороны, откуда должна прийти их безопасность, если она вообще придет? Испании нечего бояться якобинства. Мануфактуры и торговля там в гораздо меньшей степени, чем где-либо еще — неестественно скучивая людей вместе — ослабили их тела, воспламенили их страсти невоздержанностью, испортили с детства их моральные привязанности и разрушили их воображение. Мадрид — не огромный город, как Париж; чрезмерно разросшийся и непропорциональный; вызывающий тошноту и склоняющий, своими коррумпированными настроениями, каркас политического тела. И пестицидный философизм Франции не сделал никакого прогресса в Испании. Никакая стая неверных гарпий не опустилась на их землю. Испанское понимание — это крепость, слишком сильная, чтобы уступить скудной тактике «Système de la Nature»; или логическим дробинкам, которые Кондильяк отлил в литейной национального тщеславия и разбрасывает наугад — сам убежденный, что действует согласно искусству. Испанцы — народ с воображением: и парадоксальные грезы Руссо и легкомыслие Вольтера — это растения, которые не приживутся в стране Кальдерона и Сервантеса. Хотя фанатизм среди испанцев оставляет много поводов для сожаления; я доказал, что религиозные привычки нации должны, в состязании такого рода, быть неоценимой услугой.

Еще далее: противопоставляя нынешнее состояние Испании состоянию Франции в начале ее революции, мы не должны упускать из виду одну характеристику; испанцы не имеют разделения среди себя самими собой; никакого многочисленного духовенства — никакого дворянства — никакого большого корпуса могущественных горожан — по страсти, интересу и совести — противостоящих цели, которая известна и ощущается как долг и единственный честный и истинный интерес всех. Враждебность, где бы она ни встречалась, должна исходить от соблазнов захватчика: и они зависят исключительно от его силы: пусть она будет сокрушена; и они исчезнут.

И это еще раз ведет нас прямо к той огромной военной силе, с которой испанцы должны бороться; и которая, многие думают, более чем перевешивает каждое внутреннее преимущество. Она действительно грозна: как революционные аппетиты и энергии должны быть; когда среди народа, многочисленного, как народ Франции, они перестали тратить себя во враждующих фракциях внутри страны ради объектов, постоянно меняющих форму; и выносятся за ее пределы под сильным контролем абсолютного деспотизма, как приглашает возможность, ради определенной цели — грабежа и завоевания. Это, я признаю, пугающее зрелище — видеть цвет огромной нации, выталкиваемый за пределы своей территории с быстрым размахом орды татар; движущийся от импульса подобных диких инстинктов; и снабженный, в то же время, теми орудиями физического разрушения, которые были произведены наукой и цивилизацией. Таковы движения французских армий; не сдерживаемые никакой мыслью, которую философия и дух общества, прогрессивно гуманизирующийся, вызвали — чтобы определить или регулировать применение убийственного и опустошительного аппарата, которым они были снабжены философией и наукой. С подобным извращением вещей и тем же пагубным примирением сил, по своей природе противоположных, эти революционные импульсы и эти аппетиты варварских (нет, что гораздо хуже, варваризированных) людей воплощены в новой структуре политики; которая обладает последовательностью древнего правительства, без его затруднений и слабостей. И во главе всего — ум одного человека, который действует открыто на принципе, что все, что может быть сделано безопасно верховной властью государства, может быть сделано (См. Приложение F.); и который имеет в своем распоряжении большую часть континента Европы — чтобы выполнить то, что еще остается невыполненным из его гнусных целей.

Теперь для размышляющего ума должно быть очевидно, что все, что отчаянно аморально, будучи по своей конституции чудовищным, само по себе скоропортящееся: распада оно не может избежать; и, далее, оно подвержено внезапному растворению: время доказало бы это в рассматриваемом нами примере; хотя, возможно, не раньше, чем был бы нанесен бесконечный и невосполнимый вред. Но даже в настоящее время каждый из источников этой сверхъестественной силы (поскольку она грозна для Европы) имеет свое соответствующее место слабости; которое, если бы его справедливо затронули, проявилось бы немедленно. Власть действительно колосс: но если туловище из литой бронзы, члены из глины; и развалились бы при ударе, который не обязательно должен быть сильным. Великобритания, если бы ее энергии были должным образом вызваны и направлены, могла бы (как мы уже утверждали) нанести этот удар. 'Magna parvis obscurantur' было подходящим девизом (эмблема — затмившееся солнце), когда лорд Питерборо, с горсткой людей, противостоящих укрепленным городам и большим армиям, заставил большую часть Испании признать суверена дома Австрии. У нас сейчас огромная военная сила; и — даже без Питерборо или Мальборо — в эту драгоценную возможность (когда, как ежедневно становится более вероятным, большая часть французских сил должна двинуться на север, чтобы сражаться с Австрией) мы могли бы легко, изгнав французов с полуострова, обеспечить немедленное закрепление там свободы; и Пиренеи были бы тогда закрыты для них навсегда. Дисциплинированные войска Великобритании могли бы сокрушить врага в поле; в то время как патриоты Испании, под мудрым управлением, смогли бы изнурять его медленно, но верно.

Для нынешнего раздражения его сила, без сомнения, могущественна: но свобода — в которой она возникла и извращением которой она является — гораздо могущественнее; и добро в человеческой природе сильнее зла. События нашего века, действительно, поставили эту истину под сомнение у некоторых лиц: и щепетильные наблюдатели были удивлены и роптали при виде энтузиазма, мужества, настойчивости и верности, проявленных, казалось бы, до их предела, — и все вовлеченные в содействие злу. Но умы людей не всегда посвящены этой плохой службе так энергично, как они кажутся. У меня есть личное знание, что, когда была предпринята атака, закончившаяся подчинением Швейцарии, несправедливость предприятия была мучительно гнетущей для многих офицеров французской армии; и притупляла их усилия. Кроме того, если бы это было иначе, нет справедливой причины для уныния в извращенном союзе этих качеств с угнетением. Внутреннее превосходство добродетели и свободы, даже для политических целей, этим не затрагивается. Если бы прилив успеха был, любым усилием, справедливо повернут; — не только всеобщее дезертирство, как мы имеем все основания полагать, последовало бы среди войск порабощенных наций; но моральное изменение также произошло бы в умах коренных французских солдат. Был бы дан повод для недовольных вырваться наружу; и, прежде всего, для триумфа человеческой природы. Тогда было бы видно, могут ли люди, сражающиеся в плохом деле, — люди без великодушия, чести или справедливости, — оправиться; и противостоять чемпионам, которые этими добродетелями были продвинуты в доброй удаче, как этими добродетелями в невзгодах они были поддержаны. Пока виновные действия процветают, вина сильна: у нее есть свое головокружение и восторг; твердость, не лишенная суеверия, как будто Провидение является участником ее успеха. Но нет независимого источника в сердце машины, на который можно было бы положиться для поддержки этих движений при изменении обстоятельств. Бедствие открывает глаза совести; и, в умах людей, которые были заняты плохими действиями, поражение и чувство наказания неразделимы.

С другой стороны, сила незапятнанного сердца и храброго духа проявляется в событиях войны не только среди непрактикующих граждан и крестьян; но среди войск в самой совершенной дисциплине. Крупные части британской армии были несколько раз разбиты — то есть технически побеждены — в Египте и в других местах. Тем не менее, те, кто был побежден как формальные солдаты, стояли на своем и стали победителями как люди. Эта высшая эффективность моральных причин не охотно признается лицами, высокими в профессии оружия; потому что это, кажется, уменьшает их ценность в обществе — отнимая важность их искусства: но истина неоспорима: и те генералы так же слепы к своим собственным интересам, как и к интересам своей страны, которые, подчиняясь бесславным договорам или другим проступкам, рискуют разрушением тех личных добродетелей у людей под их командованием — которым они сами, как лидеры, в основном обязаны славой, которую они приобретают.

Соедините с этим моральным превосходством, присущим делу свободы, бесконечные ресурсы, открытые для нации, которая проявляет постоянство в оборонительной войне; ресурсы, которые, по прошествии времени, оставляют сильнейшую армию вторжения сравнительно беспомощной. Перед шестью городами, сопротивляющимися так, как Сарагоса сопротивлялась во время своих двух осад, вся военная мощь противника растаяла бы. Без каких-либо преимуществ естественного положения; без укреплений; без даже рва, чтобы защитить их; с чем-то не лучшим, чем грязевая стена; с не более чем двумя сотнями регулярных войск; с скудным запасом оружия и боеприпасов; с лидером, неопытным в войне; — граждане Сарагосы начали состязание. Достаточно того, что было нужно — было произведено и создано; и — мужеством, стойкостью и мастерством, быстро созревшими — они сбивали с толку в течение шестидесяти дней и, наконец, отбили большую французскую армию со всем ее снаряжением. В первой осаде естественная и моральная победа были обе на их стороне; не менее виртуально (хотя окончание было другим) во второй. Ибо, после другого сопротивления почти в три месяца, они дали врагу повод прочувствованно сказать, с Пирром древности: 'Еще немного такого завоевания, и я уничтожен'.

Если бы не хватало доказательств эффективности принципов, которые на протяжении этого трактата поддерживались, — они были предоставлены в переполняющей мере. Частное лицо, я написал; и не знал, каким образом десятки тысяч ежедневно воплощали истины, которые в уединении мирной долины я обдумывал. Самым славным образом граждане Сарагосы доказали, что истинная армия Испании, в состязании такого рода, — это весь народ. Тот же город также продемонстрировал меланхолическую — да, мрачную истину; но утешительную и полную радости; что — когда народ призван внезапно сражаться за свою свободу и находится под суровым давлением — их лучшее поле битвы — это полы, на которых играли их дети; комнаты, где спала семья каждого человека (его собственная или его соседей); на или под крышами, которыми они были укрыты; в садах их отдыха; на улице или на рыночной площади; перед алтарями их храмов; и среди их собранных жилищ — пылающих или вырванных с корнем.

Правительство Испании никогда не должно забывать Сарагосу ни на мгновение. Ничего не нужно, чтобы производить те же эффекты везде, кроме ведущего ума, каким был благословлен этот город. В последнем состязании это было доказано; ибо Сарагоса содержала, в то время, тела людей почти из всех частей Испании. Повествование об этих двух осадах должно быть руководством каждого испанца: он может добавить к нему древние истории Нуманции и Сагунта: пусть он спит на книге как на подушке; и, если он преданный приверженец религии своей страны, пусть он носит ее в своей груди, чтобы его распятие покоилось на ней.

Начиная с этих непобедимых чувств и принципов справедливости, которые в них вовлечены; пусть ничто не будет пренебрежено, что диктуют политика и благоразумие, для подчинения той же цели тех качеств в человеческой природе, которые безразличны или даже морально плохи; и для того, чтобы эгоистичные склонности способствовали поддержке мудрых договоренностей, гражданских и военных. — Возможно, никогда не появлялось в поле более стойких солдат — войск, которые было бы труднее победить с таким знанием искусства войны, как тогда существовало, — чем те, которыми командовали Фэрфакс и Кромвель: давайте посмотрим, из какого корня выросли эти армии. 'Кромвель', говорит сэр Филипп Уорвик, 'использовал рвение и доверчивость этих лиц' (то есть — таких из народа, кто имел, на языке автора, фанатичный юмор); 'обучая их (как они слишком охотно обучали себя), что они сражаются за Бога, когда он вел их против его наместника короля. И, где это мнение встречалось с естественной отвагой, оно делало их смелее — и слишком часто жесточе; и, где естественной отваги не хватало, рвение заменяло ее место. И сначала они предпочитали умереть, чем бежать; и обычай устранял страх опасности: и впоследствии — находя сладость хорошего жалованья, и обильной добычи, и продвижения, соответствующего активности и заслугам — прибыльная часть сделала выгоду кажущейся им естественным членом благочестия. И я не могу здесь опустить' (продолжает автор) 'характеристику этой армии, которую генерал Фэрфакс дал мне самому; когда, делая ему комплимент по поводу регулярности и умеренности его армии, он сказал мне: Лучшие простые солдаты, которые у меня были, — вышли из нашей армии и из гарнизонов, которые я взял. Так (говорит он) я обнаружил, что вы сделали их хорошими солдатами; а я сделал их хорошими людьми. Но, по всему этому делу, может показаться' (заключает автор) 'что дух дисциплины войны может породить тот дух дисциплины, который даже Соломон описывает как дух мудрости и послушания.' Примените этот процесс к росту и зрелости вооруженной силы в Испании. Сравнивая два случая; к чувству оскорблений и травм, которые, как испанцы и как человеческие существа, они получили и должны опасаться, — и к святости, которую почетное сопротивление уже придало их несчастьям, — добавьте преданность этого народа своей религии как католиков; — и не будет сомневаться, что превосходство радикального чувства находится на их стороне, неизмеримо. Есть (я не могу удержаться от наблюдения) в католической религии, и в характере ее духовенства особенно, источник воодушевления и стойкости в отчаянных схватках — на который можно положиться как на одну из лучших надежд дела. Повествование о первой осаде Сарагосы, недавно опубликованное в этой стране, и которое я настоятельно рекомендую к прочтению читателю, информирует нас, что — 'В каждой части города, где опасность была наиболее неизбежной, а французы наиболее многочисленны, — был падре Сент-Яго Сасс, кюре прихода в Сарагосе. Когда генерал Палафокс совершал свои обходы по городу, он часто видел Сасса, попеременно играющего роль священника и солдата; иногда совершающего таинство умирающим; а в другое время сражающегося самым решительным образом против врагов своей страны. — Он был найден настолько полезным в вдохновении народа религиозными чувствами и в ведении их в опасность, что генерал поместил его в ситуацию, где и его благочестие, и отвага могут продолжать быть такими же полезными, как и раньше; и он теперь и капитан в армии, и капеллан главнокомандующего'.

Читателю напомнят, отрывком, приведенным выше из мемуаров сэра Филиппа Уорвика, детали, данные в ранней части этого трактата, относительно курса, который (как мне казалось) мог бы с преимуществом преследоваться в Испании: я должен попросить его объединить эти детали с такими другими, которые были даны с тех пор: целое было бы далее проиллюстрировано, если бы я мог раньше вернуться к предмету; но сначала необходимо было изучить основания надежды в великих и бескорыстных страстях и в законах универсальной морали. Мое внимание поэтому было главным образом направлено на эти законы и страсти; чтобы возвысить, в некоторой степени, концепции моих читателей; и с желанием исправить и зафиксировать, в этом фундаментальном пункте, их суждения. Истина общего рассуждения, я не сомневаюсь, будет признана людьми неиспорченных натур и практикующих пониманий; и заключение, которое я неоднократно делал, будет принято; а именно, что никакое сопротивление не может быть процветающим, которое не смотрит, для своей главной поддержки, на эти принципы и чувства. Если, однако, должны быть люди, которые все еще боятся (как я говорил о вещах при комбинациях, которые преходящи), что действие этих сил не может быть поддержано; таким я отвечаю, что — если есть необходимость, чтобы оно было поддержано в точке, к которой оно впервые поднялось, или должно восстановить ту высоту, если было падение, — природа обеспечит эту необходимость. Дело в тирании: и это снова вызовет эффект из его святых уединений. Угнетение, его собственный слепой и предопределенный враг, излило это блаженство на Испанию, — что огромность возмущений, жертвой которых она была, создала объект любви и ненависти — опасений и желаний — адекватный (если это возможно) самым крайним требованиям человеческого духа. Сердце, которое служит в этом деле, если оно увядает, должно увядать от своей собственной конституционной слабости; а не из-за недостатка питания извне. Но это вера, распространяемая в книгах, и которая проходит в ходу среди говорящих людей как часть их привычной мудрости, что сердца многих конституционно слабы; что они увядают; и медленны в ответе на требования вещей. Я умоляю тех, кто в этом заблуждении, посмотреть позади себя и вокруг себя для доказательства опыта. Теперь это, правильно понятое, не только не дает поддержки никакой такой вере; но доказывает, что истина находится в прямой оппозиции к ней. История всех веков; бунты за бунтами; войны, иностранные или гражданские, с короткими или без передышек, из поколения в поколение; войны — почему и зачем? но с мужеством, с настойчивостью, с самопожертвованием, с энтузиазмом — с жестокостью, движущей вперед жестокого человека из его собственной ужасной наготы, и привлекающей более доброкачественных сопровождением некоторой тени, которая, кажется, освящает ее; бессмысленное плетение и переплетение фракций — исчезающих и возрождающихся и пронзающих друг друга, как северные огни; общественные потрясения, и те в груди индивида; долгая калентура, которой подвержен любовник; взрыв, как взрыв пустыни, который проносится постоянно через ужасное одиночество, созданное им самим в уме игрока; медленно ускоряющийся, но всегда ускоряющийся спуск аппетита, вниз по которому проталкивается скряга; агония и цепляющее угнетение горя; призрачные преследования стыда; инкуб мести; жизненная болезнь амбиций; — эти внутренние существования, и видимые и привычные события повседневной жизни в каждом городе и деревне; терпеливое любопытство и заразительные аккламации множества на улицах города и внутри стен театра; процессия или сельский танец; охота или скачки; наводнение или пожар; ликование и звон колоколов по поводу неожиданного дара удачи или прихода глупого наследника к своему поместью; — эти демонстрируют неоспоримо, что страсти людей (я имею в виду душу чувствительности в сердце человека) — во всех ссорах, во всех состязаниях, во всех поисках, во всех восторгах, во всех занятиях, которые либо ищутся людьми, либо навязываются им, — неизмеримо превосходят свои объекты. Истинная печаль человечества состоит в этом; — не в том, что ум человека терпит неудачу; но в том, что курс и требования действия и жизни так редко соответствуют достоинству и интенсивности человеческих желаний: и отсюда то, что медленно увядает, слишком легко отворачивается и злоупотребляется. Но — с памятью о том, что было сделано, и перед лицом бесконечных зол, которые угрожают, — испанец никогда не может иметь повода жаловаться на это, пока последователь тирана остается в оружии на полуострове.

Здесь тогда они, с кем я надеюсь, занимают свою позицию. Существует духовное сообщество, связывающее живых и мертвых; добрых, храбрых и мудрых всех веков. Мы не хотели бы быть отвергнутыми из этого сообщества: и поэтому мы надеемся. Мы смотрим вперед с прямым умом, думая и чувствуя: это обязательство долга: отнимите чувство этого, и моральное существо умерло бы внутри нас. — Среди самых прославленных того братства, чье поощрение мы разделяем, есть англичанин, который пожертвовал своей жизнью в преданности делу, имеющему большее сходство с этим, чем любое записанное в истории. Это старший Сидни — избавитель и защитник, чье имя я ранее произносил с почтением; который, рассуждая о войне в Нидерландах против Филиппа Второго, так пишет: 'Если ее Величество', говорит он, 'была фонтаном; я бы боялся, учитывая то, что я ежедневно нахожу, что мы бы высохли. Но она лишь средство, которое Бог использует. И я не знаю, обманут ли я; но я полностью убежден, что, если бы она должна была отстраниться, другие источники поднялись бы, чтобы помочь этому действию. Ибо, мне кажется, я вижу великую работу действительно в руках против злоупотреблений мира; в чем не является большим грехом иметь уверенность в силе человека, чем слишком поспешно отчаиваться в работе Бога'.

Перо, которое я направляю, остановилось в моей руке; и у меня едва есть сила продолжать. — Я изложу один принцип; и затем с удовлетворением удалюсь из святилища.

Когда нечестие не признает предела, кроме степени своей власти, и продвигается с усугубленным нетерпением, как пожирающий огонь; единственное достойное или адекватное противодействие — это добродетель, не подчиняющаяся никакому ограничению своих усилий, кроме своих прав, и стремящаяся от импульса своего собственного эфирного рвения. Христианское увещевание для индивида здесь является предписанием для наций — 'Будьте совершенны; как Отец ваш, который на небесах, совершен'.

В будущем (если то, что было сказано сейчас, встретит внимание) я укажу на те шаги, с помощью которых жизненную практику можно возвысить до этих высоких предписаний. Мне придется говорить как о ребенке, так и о взрослом; ибо с ребенком или юношей мы можем начинать с большей надеждой: но я не впадаю в отчаяние даже относительно взрослого; и главным образом из-за чрезмерных зол нашего времени. Существуют (как я попытаюсь показать) нежные и тонкие связи, которыми эти принципы, любящие парить в чистой области, соединены с земным гнездом, в котором они были вскормлены и из которого они совершают свой полет.

Внешний и всеобъемлющий круг благожелательности имеет внутренние концентрические круги, которые, подобно кругам паутины, связаны между собой и опираются друг на друга, образуя единую структуру, способную к единому трепету; круги все более узкие и тесные, по мере того как они лежат ближе к центру самости, из которого они произошли и который поддерживает целое. Порядок жизни не требует, чтобы возвышенные и бескорыстные чувства долго полагались на свою собственную неподкрепленную силу. И попытка эта не соответствовала бы ни их достоинству, ни их смирению. Они снисходят и принимают: они знают время своего покоя; и качества, которые достойны быть допущенными на их службу — быть их обитателями, их спутниками или их заменителями. Я буду стремиться показать, что эти принципы и движения мудрости — столь далекие от того, чтобы возвышаться над поддержкой благоразумия или отвергать правила опыта для лучшего ведения тех многообразных действий, которые в равной степени необходимы для достижения целей, добрых или дурных, — инстинктивно подсказывают единственное благоразумие, которое не может подвести. Высший способ бытия не исключает, а необходимо включает в себя низший; интеллектуальное не исключает, а необходимо включает в себя чувственное; чувственное — животное; а животное — жизненное, вплоть до его низших степеней. Мудрость — это скрытый корень, который выталкивает стебель благоразумия; и, соединяясь, они питают и поддерживают «яркий совершенный цветок» — национальное счастье — цель, заметную корону и украшение всего целого.

Я возвестил чувства тех, кто надеется: но еще одно слово тем, кто падает духом. И прежде всего; он стоит на ужасной пропасти (и так будет со всеми, кто может прийти на смену ему и его железному скипетру) — тот, кто поставил себя вне закона общества, провозгласив делом и поступком, что не признает иного господства, кроме силы. Эта истина должна быть очевидна всем, кто дышит — от зари детства до последнего проблеска сумерек, теряющегося во тьме дряхлости. Но возьмите тирана таким, каков он есть, в полноте его предполагаемой силы. Обширная страна Германия, несмотря на ржавые, но слишком крепкие оковы продажных княжеств и выродившегося дворянства, — Германия — со своими гражданами, своими крестьянами и своими философами — не будет спокойно лежать под тяжестью обид, которые были нагромождены на нее. Среди гор Швейцарии есть сон, но нет смерти. Флоренция, Венеция, Генуя и Рим имеют свои собственные мучительные воспоминания и величественную череду славы в прошлых веках. Волнение эмансипации может снова ощущаться как в устьях, так и в истоках Рейна. Польша, возможно, не останется бесчувственной; Костюшко и его соратники, возможно, проливали кровь не напрасно. Не следует упускать из виду и венгерскую верность. А что касается самой Испании, то территория ее обширна: пусть ее захватят — поток ослабеет по мере разлива воды. И если всякое сопротивление исчезнет, не падайте духом: крайности сходятся: и как часто надежда и отчаяние почти касаются друг друга — хотя и не осознают своего соседства, потому что их лица обращены в разные стороны! И все же в одно мгновение одно исчезнет, а другое начнет свой путь в полноте своей радости.

Но мы можем отвернуться от этих мыслей: ибо нынешний момент весьма благоприятен. Только на свободу, и только на свободу можно полагаться постоянно; но временное облегчение даст участие, которое Австрия собирается принять в войне. Сейчас время для великого и решительного усилия; и если Британия не воспользуется им, ее позор будет неизгладим, а потеря бесконечна. Если есть почва для надежды в преступлениях и ошибках врага, то он предоставил достаточно и того, и другого: но слабоумие его противников (прежде всего, слабоумие британцев) до сих пор спасало его от естественных последствий его невежества, его низости ума, его приступов болезненной фантазии и его вины. Поспешим искупить себя. Поле открыто для внушительных британских военных сил, чтобы очистить полуостров от врага, пока лучшая половина его сил занята Австрией. Ибо юг Испании, где было предпринято первое усилие к возрождению, еще свободен. Сарагоса (которую при наличии по-настоящему эффективной британской армии можно было бы освободить) действительно пала; но оставляет мало поводов для сожаления; ибо ее стойкость и доблесть были совершенны. Гражданам и солдатам Сарагосы можно позавидовать: ибо они завершили круг своего долга; они сделали все, что можно было пожелать — все, о чем можно было молиться. И хотя трусливая злоба врага дает слишком много оснований опасаться, что их лидер Палафокс (разделив судьбу Туссена) скоро будет среди мертвых, это высокая привилегия людей, совершивших то, что совершил он, — что их невозможно забыть; и только в моменты слабости можно оплакивать их: их действия представляют их повсюду и навсегда. Палафокс занял свое место как родитель и предок бесчисленных героев.

О! Если бы выжившие вожди испанского народа оказались достойны своего положения! С таким материалом их труд был бы приятен, а успех — несомненен. Но — хотя они и главы нации, почтенной своей древностью, и имеющие веские причины с благоговением сохранять установления своих старших предков — они не должны без разбора бояться нового. Их долг — восстановить добро, которое пришло в упадок; а также создавать и принимать. Молодые побеги государственности должны быть привиты к изношенному временем стволу: новая крепость должна быть воздвигнута на древней и живой скале справедливости. Тогда было бы видно, пока надстройка стоит внутренне непоколебимо, как за короткий промежуток времени плющ и дикое растение взобрались бы от основания и обвили голые стены; штормы, которые не смогли бы потрясти, покрыли бы их налетом времени; и здание в день своей юности казалось бы единым целым со скалой, на которой оно было посажено, и вырастало бы из нее.

Но давайте посмотрим на себя. Наши преступления не искуплены: и, нуждаясь в свете, мы нуждаемся в силе. В связи с этой виной и этим недостатком, а также с моими собственными скромными усилиями по устранению того и другого, я закончу словами человека дисциплинированного духа, который удалился от слишком суетного мира — не из безразличия к его благополучию или чтобы забыть его заботы, — но удалился для более широкого кругозора, чтобы он мог постичь и увидеть все в правильных пропорциях и отношениях; зная прежде всего, что тот, кто не овладел горизонтом собственного разума, должен смотреть за его пределы лишь для того, чтобы быть обманутым. Вот что пишет Петрарка: «Я сказал бы это, и все, что внушили бы негодование и боль по поводу настоящего положения дел; если бы не верил, что души оцепенели и с нашими делами покончено. Ведь те, кто привык указывать другим прямой путь, теперь (что близко к гибели) слепые, ведомые слепыми, увлекаемся через пропасти; и кружимся по чужому примеру, не зная, чего хотим. Ибо (чтобы продолжить начатое) все это зло, будь то наше собственное или, скорее, общее для всех народов, порождает НЕЗНАНИЕ ЦЕЛИ. Неразумные люди не знают, что делают: поэтому все, что они делают, едва начав, вызывает отвращение. Отсюда те бесконечные рассуждения; отсюда, на полпути, раздоры; и, до исхода, ОСУЖДЕННЫЕ ПРИНЦИПЫ; и ничего завершенного».

В знак уважения к английскому читателю я добавлю с той же целью слова нашего Мильтона, который, размышляя о наших предках в свое время, так говорит о них и их ошибках: «Доблестные, действительно, и преуспевающие в победах на поле боя; но, чтобы знать цель и причину победы, нерассудительные и неразумные. Оттого их победы оказывались столь же бесплодными, сколь опасными — их поражения; и оставляли их все еще изнывающими под теми же тяготами, от которых страдают побежденные люди. Что, впрочем, вряд ли могло быть иначе; если бы только делами не управляли люди более чем вульгарные, воспитанные на знании древних и прославленных деяний, непоколебимые перед лицом многих тщетных титулов, беспристрастные к дружбе и родству».

КОНЕЦ.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

A (стр. 67).

Когда этот отрывок был написан, появились лишь неавторизованные отчеты о заседаниях Следственной комиссии. Однако ни из них, ни из официального отчета комиссии (который был опубликован позже) нельзя получить удовлетворительного объяснения по этому вопросу — или, впрочем, по любому другому важному вопросу. Все, что можно из них почерпнуть, сводится к следующему: португальский генерал, по-видимому, предложил объединить все свои силы с британскими при единственном условии, что они будут снабжаться продовольствием из британских складов; и, соответственно, свое оправдание за отказ от сотрудничества он основывает на отказе сэра Артура Уэлсли выполнить это условие. Сэр А. У. отрицает обоснованность его оправдания и не раз называет его предлогом; заявляя, что, по его убеждению, истинным мотивом генерала Фрейре для отказа от присоединения было недоверие к способности британцев выступить в поле против французов. Однако это лишь догадка; и поэтому она не может иметь большого веса для тех, кто искренне искал удовлетворения по этому пункту: более того, это догадка того самого лица, чье оправдание основывается на том, чтобы показать, что трудность возникла не по его вине; и справедливо будет добавить, что единственный приведенный факт опровергает эту догадку, а именно: генерал Фрейре без промедления предоставил все то количество войск, которое сэр Артур обязался кормить. Однако комиссия проявила так мало беспокойства, чтобы разобраться в этом вопросе, что никакой положительной информации получено не было.

Поскольку здесь впервые делается ссылка на официальный отчет Следственной комиссии, я воспользуюсь предоставленной им возможностью, чтобы представить читателю краткий обзор хода заседаний этой комиссии; из которого станет ясно, насколько мнение, высказанное национальным голосом по поводу событий в Португалии, должно, с точки зрения здравой логики, быть скорректировано любой частью этих разбирательств.

Мы находим в ордере, на основании которого должна была действовать Следственная комиссия и который определял ее полномочия, что должно было быть проведено расследование условий «перемирия и конвенции; а также всех причин и обстоятельств, возникших в результате действий британской армии или иным образом, которые привели к ним».

Были ли возможны ответы на обвинения народа Англии в соответствии с положениями этого ордера — и, во-вторых, были ли даже эти положения удовлетворены Следственной комиссией — лучше всего станет ясно, если свести эти обвинения к четырем вопросам, согласно следующей шкале, которая предполагает ряд уступок, невозможных для тех, кто считает нацию оправданной в языке, используемом в отношении событий в Португалии.

1. Учитывая вероломство, с которым французская армия вступила в Португалию; злодеяния, совершенные ею во время оккупации этой страны; огромную военную мощь, частью которой была эта армия, и использование этой мощи ее хозяином; существовавший тогда дух испанской, португальской и британской наций; одним словом, учитывая особый характер службы и индивидуальный характер этой войны, — было ли законным для британской армии при любых мыслимых обстоятельствах, до тех пор пока у нее была свобода перепосадки, заключать какую-либо мыслимую конвенцию? Т.е. было ли отрицательное зло полного провала во всех целях, ради которых она была отправлена в Португалию, худшей тенденцией, чем положительное зло признания за французской армией справедливого права на привилегии почетного врага путем согласия на способ договора, который (по самому своему названию, подразумевающему взаимность уступок и уважения) должен быть при любых ограничениях гораздо более снисходительным, чем обычная капитуляция, как та, в свою очередь, должна (в своей самой суровой форме) быть более снисходительной, чем единственная милость, на которую французские мародеры могли рассчитывать, — а именно: разрешение сдаться на милость победителя?

Читателю не нужно говорить, что эти страницы дают на этот вопрос прямое, безоговорочное отрицание; и что обоснование этого отрицания является одной из их главных целей: но, ради блага обвиняемых, допустим, что это было предоставлено; и тогда вторым вопросом будет

2. Было ли законным для английской армии, в случае ее сведения к предполагаемой дилемме либо перепосадки, либо заключения какой-то конвенции, заключать ту конкретную конвенцию, которую она заключила в Синтре?

Это по необходимости и тем более отрицается; и было доказано, что ни для этой, ни для какой-либо другой армии не могло быть законным заключать такую конвенцию — не только при фактических, но и при любых мыслимых обстоятельствах; однако пусть и это, от имени обвиняемых сторон, будет допущено; и тогда третьим вопросом будет

3. Была ли английская армия сведена к этой дилемме?

4. Наконец, если допустить и это (чего даже генералы не осмелились сказать), остается спросить, чьим и каким неправомерным поведением армия — признанно арбитр своих собственных движений и планов в начале кампании — утратила эту свободу действий — либо до степени предполагаемой крайности, либо до какого-либо приближения к этой крайности?

Теперь из этих четырех возможных вопросов в умах всех тех, кто осуждает Конвенцию Синтры, очевидно, что королевский ордер предполагает существование только трех последних (поскольку, хотя он допускает расследование индивидуальной конвенции, он нигде не ставит под сомнение допустимость конвенции in genere); и не менее очевидно, что комиссия, действуя на основании этого ордера, заметила только последний — т.е. какой серией военных маневров армия была доведена до состояния трудности, которое оправдывало конвенцию (комиссия принимала как должное на протяжении всего времени: 1-е, что такое состояние могло существовать; 2-е, что оно действительно существовало; и 3-е, что — если оно существовало и, соответственно, оправдывало какую-то мыслимую конвенцию — оно должно, следовательно, по необходимости оправдывать эту конвенцию).

Показав таким образом, что только по последнему вопросу нация могла, из уважения к Следственной комиссии, отказаться от какого-либо мнения, которое она высказала ранее, — давайте спросим, какой ответ получен из разбирательств этой комиссии на обвинение, содержащееся даже в этом последнем вопросе (предварительно, однако, заметив: во-первых, что это обвинение никогда не выдвигалось общественностью прямо или, по крайней мере, было сформулировано только в форме догадки; и, во-вторых, что ответ на него собран главным образом из показаний обвиняемых сторон)? Теперь вся сумма их ответа сводится лишь к тому, что, по мнению некоторой части английского штаба, 21-го числа была упущена возможность обменять сравнительно медленный процесс подавления французской армии путем осады на блестящий и быстрый coup-de-main.

Эта возможность, заметьте, была предложена только самонадеянностью генерала Жюно, покинувшего свои оборонительные позиции и вышедшего навстречу английской армии в поле; так что это было преимущество, намного превышающее то, на что можно было справедливо рассчитывать: во всяком случае, если этого можно было ожидать, все же случайность битвы, в результате которой большая часть французской армии оказалась в положении, позволяющем ее отрезать (на потерю этого преимущества сэр А. Уэлсли списывает необходимость конвенции), безусловно, никогда не могла быть предвидена; и поэтому британская армия даже после этой потери находилась в столь же процветающем состоянии, на какое имела право рассчитывать с самого начала. Отсюда следует вывод, что сэр А. У. должен был вступить в эту кампанию с предопределением предоставить конвенцию в любом случае, за исключением одного единственного случая, который, как он знал, был даром лишь очень необычайной удачи. Что касается его, следовательно, обвинения, высказанные национальным голосом, не только подтверждаются, но и значительно усугубляются. Далее, что касается генерала, который сменил его, все те, кто считает, что такая возможность завершить кампанию действительно была предложена и из-за его отказа воспользоваться ею была упущена, вынуждены подозревать в нем недостаток военного мастерства или умышленное принесение в жертву своего долга влиянию личного соперничества, в зависимости от того, как они будут интерпретировать его мотивы.

Все, что мы получаем, таким образом, от Следственной комиссии, — это то, что то, что мы едва подозревали, созрело в уверенность — и что по всему, что мы достоверно знали и заявляли, не нуждаясь в том, чтобы какой-либо трибунал давал нам свою санкцию, не было предпринято никаких попыток отрицания, или маскировки, или смягчения.

Столько о разбирательствах Следственной комиссии, на которых должно было основываться их решение. Что касается самого решения, то оно гласит, что дальнейшие военные разбирательства не нужны; «потому что» (говорят члены комиссии), «как бы некоторые из нас ни расходились в своих мнениях относительно уместности конвенции в относительном положении двух армий, мы единогласно заявляем, что несомненное рвение и твердость, по-видимому, были проявлены повсюду генералами сэром Г. Далримплом, сэром Г. Беррардом и сэром А. Уэлсли». Вследствие этого решения главнокомандующий направил письмо комиссии, напоминая им, что, хотя слова ордера Его Величества прямо предписывают, чтобы условия перемирия и конвенции были строго изучены и доложены, они полностью пренебрегли тем, чтобы высказать какое-либо мнение об этих условиях. Поэтому их призвали тогда заявить свое мнение, было ли целесообразно перемирие; и (если да) были ли условия этого перемирия такими, на которые следовало согласиться; — и заявить таким же образом, была ли целесообразна конвенция; и (если да) были ли условия этой конвенции такими, на которые следовало согласиться.

На два из этих вопросов — а именно на те, которые касаются конкретного перемирия и конвенции, заключенных британскими генералами, — члены комиссии (все еще упорствуя в своей слепоте к двум другим, которые выражают сомнение в законности любого перемирия или конвенции) по отдельности возвращают ответы, которые выражают одобрение перемирия и конвенции четырьмя членами, неодобрение конвенции оставшимися тремя и, далее, неодобрение перемирия одним из этих трех.

Теперь можно заметить — во-первых, — что даже если бы расследование не было публичным, можно было бы разумно заключить из того обстоятельства, что комиссия упустила возможность сообщить какое-либо мнение относительно условий перемирия и конвенции, что эти условия не занимали достаточно ее внимания, чтобы оправдать комиссию в высказывании какого-либо мнения о них — будь то одобрение или неодобрение; и, во-вторых, — этот вывод, который можно было сделать à priori, подтверждается фактическим обстоятельством, что никакого изучения или расследования такого рода не прослеживается во всем отчете о ее разбирательствах: и поэтому любое мнение, данное впоследствии вследствие требования главнокомандующего, не может претендовать на большую авторитетность по этим пунктам, чем мнение тех же людей, если бы они никогда не заседали в публичном суде по этому вопросу. В таком состоянии находятся все члены, одобряют они конвенцию или не одобряют. И что касается трех, которые не одобряют конвенцию, — помимо общей неуместности того, чтобы при этих обстоятельствах вообще выносить вердикт в качестве членов этой комиссии, — они подлежат особому обвинению в непоследовательности в том, что дали такое мнение в своем втором отчете, которое делает ничтожным то, что они высказали первыми. Ибо причина, указанная в их первом отчете для признания того, что дальнейшие военные разбирательства не нужны, — это то, что, по-видимому, несомненное рвение и твердость были проявлены повсюду различными генеральными офицерами; и причина, указанная теми тремя, которые осуждают конвенцию, — это то, что генералы не настояли на условиях, на которые они имели право; то есть (в прямом противоречии с их прежними мнениями) генералы проявили недостаток твердости и рвения. Если тогда генералы были оправданы в первом случае исключительно на основании того, что проявили твердость и рвение; признанный недостаток твердости и рвения во втором случае подразумевает, наоборот, основание для порицания — делая (по мнению этих трех членов) дальнейшие военные разбирательства абсолютно необходимыми. Те, кто больше всего осведомлен о неконституционном устройстве этого суда или комиссии и о запутанном положении, в котором должны были оказаться его члены, будут иметь меньше всего трудностей в оправдании этой непоследовательности: однако это вызывает сожаление; особенно в случае графа Мойры, который, не одобряя ни конвенцию, ни перемирие, привел для этого неодобрения неопровержимые причины, почерпнутые не из скрытых источников, недоступных иначе как через судебное расследование, а из фактов, известных всему миру.

— Читатель извинит эту длинную заметку; к которой, однако, я должен добавить одно слово: — Не странно ли, что в общем решении комиссии рвение и твердость — рассматриваемые в чистом виде, без вопроса об их сочетании с суждением и другими качествами, которые одни только могут придать им какую-либо ценность, — должны приниматься как достаточные основания, на которых можно основывать оправдание людей, находящихся под обвинением в военном правонарушении?

B (стр. 72).

Нет необходимости добавлять, что один из этих страхов был устранен фактической высадкой десяти тысяч человек под командованием сэра Дж. Мура во время переговоров: и все же никаких изменений в условиях вследствие этого не произошло. Это было важное обстоятельство; и само по себе оно определило двух членов Следственной комиссии не одобрять конвенцию: такое пополнение давало сэру Г. Далримплу право (и, конечно, делало его обязанностью) настаивать на более благоприятных условиях. Но аргумент полон и без этого.

C (стр. 75).

Я не хотел прерывать читателя по пустяковому поводу; но не могу удержаться, чтобы не добавить здесь пару слов в качестве комментария. — Я сказал на странице 71, говоря об армии Жюно, что британцам предстоит столкнуться с теми же людьми и т. д. Сэр Артур Уэлсли перед Следственной комиссией отверг это предположение; утверждая, что армия Жюно тогда еще не достигла Испании и не могла быть там некоторое время. Допустим это: разве не было оговорено, что гонец должен быть отправлен немедленно после заключения договора к Бонапарту — извещая его об условиях договора и о том, когда он может ожидать свои войска; и не позволило бы это ему поспешно перебросить силы к испанским границам и ввести их в действие — зная, что эти войска Жюно будут готовы поддержать его? Какая разница, предстояло ли британцам снова скрестить мечи с этими идентичными людьми; должны ли были эти люди даже снова появиться на испанской земле? Достаточно было того, что если эти не появятся, появятся другие — которые не могли быть привлечены к этой службе, если бы эти не были освобождены и не выполняли где-то в другом месте другую службу для своего хозяина; достаточно того, что все было предусмотрено британцами, чтобы высадить их как можно ближе к испанской границе (и как можно быстрее), как они могли пожелать.

D (стр. 108).

Эта попытка, читатель вспомнит, не нова для нашей страны; — она была осуществлена в одну из эпох нашей истории в том памятном акте английского парламента, который сделал незаконным для любого человека просить своего соседа присоединиться к нему в петиции о возмещении обид: и который тем самым отказал народу в «пользе слез и молитв к их собственным позорным депутатам!» О плачевном состоянии Англии и Шотландии в то время — см. анналы Карла II и его преемника. — Мы не должны, однако, забывать, что именно этому положению вещей, как причине тех мер, к которым нация прибегла впоследствии, мы первоначально обязаны благословением Билля о правах.

E (стр. 159).

Я ссылаюсь здесь более особенно на адрес, представленный Бонапарту (27 октября 1808 г.) депутатами новых департаментов королевства Италия; из которого, как он приведен в английских журналах, извлечены следующие отрывки: —

«В необходимости, в которой вы находитесь, чтобы свергнуть — уничтожить — рассеять своих врагов, как ветер рассеивает пыль, вы не ангел-истребитель; но вы — существо, которое расширяет свои мысли — которое измеряет лицо земли — чтобы восстановить всеобщее счастье на лучших и более верных основаниях».

«Мы — толкователи миллиона душ на краю вашего королевства Италия». — «Снизойдите, Суверенный Владыка всех вещей, услышать (как мы не сомневаемся, вы услышите)» и т. д.

Ответ начинается так: —

«Я одобряю чувства, которые вы выражаете от имени моего народа Музоры, Метауро и Тронто».

F (стр. 163).

Этот принцип, вовлеченный во многие его действия, Бонапарт в последнее время прямо признал: примеров тому множество: будет достаточно в этом месте привести один — предоставленный его ответом на адрес, процитированный в последней заметке: —

«Я особенно привязан к вашему архиепископу Урбинскому: этот прелат, одушевленный истинной верой, с негодованием отверг советы — и бросил вызов угрозам — тех, кто желал смешать дела Небесные, которые никогда не меняются, с делами этого мира, которые изменяются в соответствии с обстоятельствами силы и политики».

ПРИОСТАНОВКА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Agreed upon between Lieutenant-General SIR ARTHUR WELLESLEY, K.B.
 on the one part, and the General-of-Division KELLERMANN on the
 other part; each having powers from the respective Generals of the French
 and English Armies.
 Head-Quarters of the English Army,
 August 22, 1808.

СТАТЬЯ I. С этой даты устанавливается приостановка военных действий между армиями Его Британского Величества и Его Императорского и Королевского Величества Наполеона I с целью ведения переговоров о конвенции по эвакуации Португалии французской армией.

СТ. II. Главнокомандующие двух армий и главнокомандующий британским флотом у входа в Тежу назначат день для сбора на той части побережья, которая будет признана удобной, чтобы договориться и заключить упомянутую конвенцию.

СТ. III. Река Сирандре образует линию демаркации, которая должна быть установлена между двумя армиями; Торреш-Ведраш не будет занят ни одной из сторон.

СТ. IV. Главнокомандующий английской армией обязуется включить португальские армии в эту приостановку военных действий; и для них линия демаркации будет установлена от Лейрии до Томара.

СТ. V. Условлено в предварительном порядке, что французская армия ни в коем случае не будет считаться военнопленными; что все лица, которые ее составляют, будут перевезены во Францию со своим оружием и багажом, а также всей своей частной собственностью, из которой ничего не будет исключено.

СТ. VI. Ни одно лицо, будь то португалец, или лицо нации, союзной Франции, или француз, не будет привлечено к ответу за свое политическое поведение; их соответствующая собственность будет защищена; и они будут свободны покинуть Португалию в течение ограниченного времени со своей собственностью.

СТ. VII. Нейтралитет порта Лиссабон будет признан за русским флотом: то есть, когда английская армия или флот будут владеть городом и портом, упомянутый русский флот не будет потревожен во время своего пребывания; ни остановлен, когда пожелает отплыть; ни преследуем, когда отплывет, до истечения времени, установленного морским правом.

СТ. VIII. Вся артиллерия французского калибра, а также лошади кавалерии будут перевезены во Францию.

СТ. IX. Эта приостановка военных действий не будет нарушена без сорокавосьмичасового предварительного уведомления.

Совершено и согласовано между вышеуказанными генералами в день и год, упомянутые выше.

(Подписано) АРТУР УЭЛСЛИ. КЕЛЛЕРМАН, дивизионный генерал.

Additional Article.

Гарнизоны мест, занятых французской армией, будут включены в настоящую конвенцию, если они не капитулировали до 25-го числа текущего месяца.

(Signed) ARTHUR WELLESLEY. KELLERMANN,
 General-of-Division.
(Верная копия.)

А. Дж. ДАЛРИМПЛ, капитан, военный секретарь.

ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ КОНВЕНЦИЯ ОБ ЭВАКУАЦИИ ПОРТУГАЛИИ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИЕЙ.

Главнокомандующие британской и французской армиями в Португалии, решив договориться и заключить договор об эвакуации Португалии французскими войсками на основе соглашения, достигнутого 22-го числа текущего месяца о приостановке военных действий, назначили нижеуказанных офицеров для ведения переговоров от их имени, а именно: со стороны главнокомандующего британской армией подполковника МЮРРЕЯ, генерал-квартирмейстера; и со стороны главнокомандующего французской армией господина КЕЛЛЕРМАНА, дивизионного генерала; которым они дали полномочия договориться и заключить конвенцию с этой целью, при условии их ратификации соответственно, а также ратификации адмирала, командующего британским флотом у входа в Тежу.

Эти два офицера, после обмена своими полными полномочиями, договорились о следующих статьях:

СТАТЬЯ I. Все места и форты в королевстве Португалия, занятые французскими войсками, будут переданы британской армии в том состоянии, в котором они находятся в период подписания настоящей конвенции.

СТ. II. Французские войска эвакуируют Португалию со своим оружием и багажом; они не будут считаться военнопленными; и по прибытии во Францию они будут свободны служить.

СТ. III. Английское правительство предоставит средства перевозки для французской армии; которая будет высажена в любом из портов Франции между Рошфором и Лорьяном включительно.

СТ. IV. Французская армия возьмет с собой всю свою артиллерию французского калибра с принадлежащими ей лошадьми и зарядными ящиками, снабженными шестьюдесятью выстрелами на орудие. Вся остальная артиллерия, оружие и боеприпасы, а также военные и морские арсеналы будут переданы британской армии и флоту в том состоянии, в котором они могут находиться в период ратификации конвенции.

СТ. V. Французская армия возьмет с собой все свое снаряжение и все, что охватывается названием «имущество армии»; то есть свою военную кассу и повозки, приписанные к полевому комиссариату и полевым госпиталям; или ей будет разрешено распорядиться такой частью оного за свой счет, которую главнокомандующий сочтет ненужным грузить на суда. Таким же образом все лица армии будут свободны распоряжаться своей частной собственностью любого описания; с полной безопасностью в дальнейшем для покупателей.

СТ. VI. Кавалерия должна погрузить своих лошадей; так же как генералы и другие офицеры всех рангов. Однако полностью понимается, что средства перевозки для лошадей, находящиеся в распоряжении британских командующих, весьма ограничены; некоторые дополнительные средства перевозки могут быть получены в порту Лиссабона; количество лошадей, погружаемых войсками, не должно превышать шестисот; и количество, погружаемое штабом, не должно превышать двухсот. Во всяком случае, будет предоставлено всяческое содействие французской армии для распоряжения лошадьми, принадлежащими ей, которые не могут быть погружены.

СТ. VII. Чтобы облегчить погрузку, она будет происходить в три этапа; последний из которых будет состоять главным образом из гарнизонов мест, кавалерии, артиллерии, больных и снаряжения армии. Первый этап должен быть погружен в течение семи дней с даты ратификации; или раньше, если возможно.

СТ. VIII. Гарнизон Элваша и его фортов, а также Пениши и Палмелы будет погружен в Лиссабоне; гарнизон Алмейды — в Порту или ближайшей гавани. Их будут сопровождать на марше британские комиссары, ответственные за обеспечение их пропитанием и размещением.

СТ. IX. Все больные и раненые, которые не могут быть погружены с войсками, вверяются британской армии. О них должны заботиться, пока они остаются в этой стране, за счет британского правительства; при условии возмещения оного Францией, когда будет осуществлена окончательная эвакуация. Английское правительство обеспечит их возвращение во Францию; которое будет происходить отрядами примерно по сто пятьдесят (или двести) человек за раз. Достаточное количество французских медицинских офицеров будет оставлено позади, чтобы ухаживать за ними.

СТ. X. Как только суда, используемые для перевозки армии во Францию, высадят ее в указанных гаванях или в любом другом порту Франции, куда их может заставить зайти суровость погоды, им будет предоставлено всяческое содействие для возвращения в Англию без промедления; и безопасность от захвата до их прибытия в дружественный порт.

СТ. XI. Французская армия будет сосредоточена в Лиссабоне и на расстоянии около двух лье от него. Английская армия приблизится на расстояние трех лье к столице; и будет расположена так, чтобы оставить около одного лье между двумя армиями.

СТ. XII. Форты Сан-Жулиан, Бужио и Кашкайш будут заняты британскими войсками после ратификации конвенции. Лиссабон и его цитадель, вместе с фортами и батареями, вплоть до Лазарета или Тарфурии с одной стороны и форта Сан-Жозе с другой, включительно, будут переданы при погрузке второго этапа; как и гавань; и все вооруженные суда в ней любого описания, с их такелажем, парусами, припасами и боеприпасами. Крепости Элваш, Алмейда, Пениши и Палмела будут переданы, как только британские войска смогут прибыть, чтобы занять их. Тем временем главнокомандующий британской армией уведомит о настоящей конвенции гарнизоны этих мест, а также войска перед ними, чтобы положить конец всем дальнейшим военным действиям.

СТ. XIII. Комиссары будут назначены с обеих сторон для регулирования и ускорения выполнения согласованных мероприятий.

СТ. XIV. Если возникнут сомнения относительно значения какой-либо статьи, она будет истолкована в пользу французской армии.

СТ. XV. С даты ратификации настоящей конвенции все задолженности по контрибуциям, реквизициям или претензиям любого рода французского правительства к подданным Португалии или любым другим лицам, проживающим в этой стране, основанные на оккупации Португалии французскими войсками в декабре 1807 года, которые не были выплачены, аннулируются; и все секвестры, наложенные на их собственность, движимую или недвижимую, снимаются; и свободное распоряжение оной возвращается надлежащим владельцам.

СТ. XVI. Все подданные Франции или держав, находящихся в дружбе или союзе с Францией, постоянно проживающие в Португалии или случайно находящиеся в этой стране, будут защищены: их собственность любого рода, движимая и недвижимая, будет уважаться: и они будут свободны либо сопровождать французскую армию, либо остаться в Португалии. В любом случае их собственность гарантируется им; со свободой удерживать ее или распоряжаться ею и передавать выручку от продажи оной во Францию или любую другую страну, где они могут установить свое место жительства; при этом для этой цели им предоставляется срок в один год.

Полностью понимается, что судоходство исключается из этого соглашения; только, однако, в той мере, в какой это касается выхода из порта; и что никакие из вышеупомянутых условий не могут быть сделаны предлогом для какой-либо коммерческой спекуляции.

СТ. XVII. Ни один уроженец Португалии не будет привлечен к ответственности за свое политическое поведение в период оккупации этой страны французской армией; и все те, кто продолжал исполнять свои обязанности или кто принял должности при французском правительстве, находятся под защитой британских командующих: они не понесут никакого ущерба в своих лицах или собственности; поскольку у них не было выбора, быть послушными или нет французскому правительству: они также свободны воспользоваться условиями 16-й статьи.

СТ. XVIII. Испанские войска, задержанные на борту судна в порту Лиссабона, будут переданы главнокомандующему британской армией; который обязуется добиться от испанцев возвращения таких французских подданных, военных или гражданских, которые могли быть задержаны в Испании, не будучи взятыми в бою или вследствие военных операций, а по случаю событий 29-го числа прошлого мая и дней, непосредственно следующих за ним.

СТ. XIX. Будет установлен немедленный обмен для всех рангов пленных, взятых в Португалии с начала настоящих военных действий.

СТ. XX. Заложники в ранге полевых офицеров будут взаимно предоставлены со стороны британской армии и флота и со стороны французской армии для взаимной гарантии настоящей конвенции. Офицер британской армии будет возвращен по завершении статей, которые касаются армии; а офицер флота — по высадке французских войск в их собственной стране. То же самое должно произойти со стороны французской армии.

СТ. XXI. Главнокомандующему французской армией будет разрешено отправить офицера во Францию с известием о настоящей конвенции. Судно будет предоставлено британским адмиралом, чтобы доставить его в Бордо или Рошфор.

СТ. XXII. Британский адмирал будет приглашен разместить Его Превосходительство главнокомандующего и других главных офицеров французской армии на борту военных кораблей.

Совершено и заключено в Лиссабоне, в 30-й день августа 1808 года.

(Signed) GEORGE MURRAY, Quarter-Master-General.

 KELLERMANN, Le Général de Division.

Мы, герцог Абрантес, главнокомандующий французской армией, ратифицировали и ратифицируем настоящую окончательную конвенцию во всех ее статьях, чтобы она исполнялась согласно ее форме и содержанию.

 (Signed) The Duke of ABRANTES.

Head-Quarters—Lisbon, 30 th August, 1808.

Дополнительные статьи к конвенции от 30 августа 1808 года.

СТ. I. Лица, находящиеся на гражданской службе армии, взятые в плен либо британскими войсками, либо португальцами в любой части Португалии, будут возвращены, как это принято, без обмена.

СТ. II. Французская армия будет снабжаться продовольствием из своих собственных магазинов до дня погрузки; гарнизоны — до дня эвакуации крепостей.

Остаток магазинов будет передан в обычной форме британскому правительству; которое берет на себя снабжение продовольствием людей и лошадей армии с вышеупомянутых периодов до их прибытия во Францию; при условии их возмещения французским правительством за превышение расходов сверх смет, которые должны быть составлены обеими сторонами, стоимости магазинов, переданных британской армии.

Провизия на борту военных кораблей, находящихся во владении французской армии, будет принята в расчет британским правительством таким же образом, как и магазины в крепостях.

СТ. III. Генерал, командующий британскими войсками, примет необходимые меры для восстановления свободного обращения средств пропитания между страной и столицей.

Совершено и заключено в Лиссабоне, в 30-й день августа 1808 года.

(Signed) GEORGE MURRAY, Quarter-Master-General.
 KELLERMANN, Le Général de Division.

Мы, герцог Абрантес, главнокомандующий французской армией, ратифицировали и ратифицируем дополнительные статьи конвенции, чтобы они исполнялись согласно их форме и содержанию.

The Duke of ABRANTES.

(Верная копия.)

А. Дж. ДАЛРИМПЛ, капитан, военный секретарь.

Articles of a Convention entered into between Vice-Admiral
 SENIAVIN, Knight of the Order of St. Alexander and other Russian
 Orders, and Admiral Sir CHARLES COTTON, Bart. for the Surrender of
 the Russian Fleet, now anchored in the River Tagus.

СТ. I. Военные корабли Императора России, находящиеся сейчас в Тежу (как указано в прилагаемом списке), будут немедленно переданы адмиралу сэру Чарльзу Коттону со всеми их припасами в том виде, в каком они сейчас находятся; чтобы быть отправленными в Англию и там удерживаться в качестве депозита Его Британским Величеством, чтобы быть возвращенными Его Императорскому Величеству в течение шести месяцев после заключения мира между Его Британским Величеством и Его Императорским Величеством Императором всея Руси.

СТ. II. Вице-адмирал Сенявин с офицерами, матросами и морскими пехотинцами под его командованием возвращается в Россию без каких-либо условий или оговорок относительно их будущей службы; чтобы быть доставленными туда на военных кораблях или надлежащих судах за счет Его Британского Величества.

Совершено и заключено на борту корабля «Твердый» в Тежу и на борту корабля Его Британского Величества «Гиберния» у устья этой реки, 3-го дня сентября 1808 года.

(Signed) DE SENIAVIN.
 (Signed) CHARLES COTTON. (Counter-signed) By
 command of the Admiral, L. SASS, Assesseur de
 Collège. (Counter-signed) By command of
 the Admiral, JAMES KENNEDY, Secretary.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

О ПИСЬМАХ СЭРА ДЖОНА МУРА.

В то время как последние листы этого труда проходили через печать, в Парламент был представлен ряд документов переписки между английским правительством и его представителями в Испании; среди них были и письма сэра Джона Мура. То, что эти письма — даже для умов, наименее склонных выискивать противоречия и давать комментарии на основе прошлых действий испанцев, — могли обладать силой отвратить их от испанского дела, невозможно было ожидать; за исключением, конечно, тех, кто видел в партийном духе по этому вопросу залог того, что будут приложены более чем обычные усилия, чтобы исказить содержание этих писем и ввести в заблуждение общественное мнение. Но как бы то ни было, следовало ожидать — как в силу того места, которое сэр Дж. Мур занимал в уважении нации до своей испанской кампании, так и особенно того, которое (благодаря своей гибели в бою) он столь недавно занял в ее сердцах, — что они будут иметь значительный вес в подавлении общего сочувствия к Испании: и поэтому автор этого труда выразил желание, чтобы все, что сами эти письма или другие источники информации предоставляли для смягчения и опровержения мнений сэра Дж. М., было представлено общественности: но, находясь сам на большом расстоянии от Лондона и не имея под рукой всех документов, необходимых для этой цели, он оказал честь другу, который исправляет ошибки в корректуре, перепоручив ему эту задачу; и поэтому читатель уведомляется, что автор не несет ответственности за все, что следует далее.

Те, кто не изучал эти письма самостоятельно, почерпнули достаточно из их общего смысла, из разговоров и публикаций в прессе, чтобы знать, что они содержат мнение, неблагоприятное для испанцев. Им, возможно, еще предстоит узнать, что это мнение не подкреплено никаким сводом фактов (ибо из фактов приведены лишь три; и те, как мы увидим, искажены), а держится исключительно на авторитете личности сэра Джона Мура. В связи с этим становится тем более важным определить ценность этого авторитета, сделав из нынешней общественной оценки его такие выводы, которые либо справедливо предполагаются исходя из его профессии и должности, либо прямо следуют из рассматриваемых писем.

В качестве причин для того, чтобы априори усомниться в беспристрастности этих писем, можно предположить (в отношении того, что они, вероятно, опускают) — во-первых, что это письма солдата; то есть человека, обученного (предрассудками своей профессии) презирать или, по крайней мере, считать второстепенными те ресурсы, которые для Испании должны рассматриваться как главные; и, во-вторых, что это письма генерала; то есть солдата, отделенного своим рангом от возможности какого-либо широкого общения с низшими классами, о которых главным образом и шла речь. Но важнее отметить (в отношении того, что они, вероятно, излагают неверно) — в-третьих, что это письма главнокомандующего; находящегося — с самого дня, когда он вступил в кампанию, — в дилемме, которая вынуждала его рисковать безопасностью своей армии, наступая, или ее честью, отступая; и вынужденного оправдываться за любой исход перед теми самыми лицами, которые поставили его в это положение. Читателя просят обратить на это внимание. Сэр Джон Мур оказался в Леоне с силами, «которые, если объединить их», (цитируя его собственные слова), «не превысили бы 26 000 человек». Такие силы, после поражения передовых армий, — был уверен он, — не могли ничего добиться; лучший результат, на который он мог рассчитывать, — это бесславное отступление. Он понимал, что оказаться в такой ситуации в самом начале кампании — значит заявить всей Европе, что где-то должна быть вина: но где? Он знал, что его вины нет: английское правительство (с которым, как он должен был видеть, лежала по крайней мере часть вины — за то, что отправили его так поздно и с силами, столь прискорбно несоразмерными требованиям службы) он — занимая то положение, которое занимал, — открыто обвинить не мог (хотя косвенно он часто их обвиняет); и поэтому его делом стало обратить взор на испанцев и в их поведении искать оправдания той неэффективности со своей стороны, которую иначе лица, к которым он писал, поняли бы как обвинение в свой адрес. Пиша с такой целью — и будучи скованным в своих способностях двойными оковами: во-первых, тревожными предчувствиями бедствия или бесчестия; и, во-вторых, болью, которую он, должно быть, испытывал от невозможности свободно порицать тех, с кем, как он не мог не осознавать, по крайней мере отчасти были связаны затруднения его положения, — мы могли бы ожидать, что ему нетрудно будет найти в ранних событиях кампании все, что он искал; и обмануть себя верой в то, что, излагая эти события без каких-либо комментариев или даже намеков на относительные обстоятельства, при которых они происходили (которые только и могли придать голым фактам их ценность и надлежащий смысл), он не допускает никаких искажений и не чинит испанцам никакой несправедливости.

Эти предположения высказываются с тем большей серьезностью, поскольку вероятно, что почетная смерть сэра Джона Мура придаст гораздо больший вес его мнению по любому вопросу — тогда как, если эти предположения оправданы, оно заслуживает по данному вопросу меньшего веса, чем мнение любого другого лица, столь же умного и не подверженного (в силу высокого поста и запутанности ситуации) тем же влияниям отвращения или предубеждения.

То, что эти письма были написаны под влиянием подобных факторов, очевидно на всем их протяжении: мы находим в них отчеты о четырех первых событиях кампании; и, справедливости ради по отношению к испанцам, нужно сказать, что все они фактически являются искажениями. Возьмем два примера:

1. Основные силы и усилия французов в начале кампании были направлены против армии генерала Блейка. Исход описан сэром Дж. М. так: «Армия генерала Блейка в Бискайе разбита — рассеяна; ее офицеры и солдаты бегут во всех направлениях». Можно ли было предположить, что армия, чьи несравненные усилия и выносливость полностью поглощены этим преувеличенным (и почти оскорбительным) заявлением об их результате, состояла из «простых крестьян» (собственные слова сэра Дж. М.) и противостояла значительно превосходящим силам закаленных в боях войск? Сопоставьте с этим описанием характеристику, данную очевидцем (генерал-майором Лейтом), их стойкости и испытаний этой стойкости; помня, что в течение десяти дней подряд они участвовали (под давлением схожих лишений, с добавлением одного, здесь не упомянутого, а именно — нехватки одежды) в непрерывных боях с французами: «Здесь я воспользуюсь случаем, чтобы привести еще один пример терпения (и, добавлю, бодрости духа) испанских солдат в условиях величайших лишений. После боя при Сороносе 31-го числа прошлого месяца генерал Блейк счел целесообразным, с целью соединения со второй дивизией и армией Астурии, чтобы армия совершила длинные, быстрые и непрерывные марши через страну, в любое время неспособную прокормить столь многочисленную армию, а в настоящее время почти полностью истощенную в плане продовольствия. С 30 октября по сегодняшний день (6 ноября), за исключением небольшой и частичной выдачи хлеба в Бильбао утром 1 ноября, эта армия была полностью лишена хлеба, вина или спиртного; и буквально жила на скудных запасах говядины и баранины, которые дают эти горы. И все же не было ни одного признака жалобы или ропота; мысли солдат, по-видимому, были полностью заняты идеей повести их против врага в Бильбао». — «Невозможно для меня воздать должное доблести и энергии дивизий, участвовавших в этот день. Армия громко выражает свое желание быть ведомой против врага в Бильбао; всеобщее восклицание — Штыки! штыки! ведите нас обратно к Сороносе».

2. 10 ноября передовой отряд Эстремадуры численностью около 12 000 человек был разбит при Бургосе дивизией французской армии, специально отобранной для этой службы — и имевшей огромное превосходство в кавалерии и артиллерии. Это событие, с тем же пренебрежением к обстоятельствам, что и в предыдущем случае, сэр Дж. М. описывает так: «Французы, разбив армию Эстремадуры, продвинулись к Бургосу». Теперь, конечно, для любого непредвзятого ума сам факт того, что 12 000 человек (в основном необученных новобранцев) выступили вперед, чтобы встретить и обнаружить основные силы французской армии — под всем тем давлением, которое для невежественных людей высших и низших классов по всей Европе заключается в имени Бонапарта, — должен казаться при любом исходе основанием для высочайшего восхищения, что сделало бы такое пренебрежительное и случайное упоминание о нем невозможным.

Два следующих события — а именно взятие перевала Сомосьерра польской кавалерией и частичное поражение Кастаньоса — являются, как можно показать даже из французских бюллетеней, не менее искаженными. Что касается первого, — сэр Дж. Мур, упуская из виду всю драму этой благородной обороны, приводит только катастрофу; а его описание второго, как покажет любой отчет, является преувеличением.

Можно возразить, что — поскольку сэр Дж. М. нигде не приводит эти события как доказательство чего-либо против испанцев, а просто как объяснение своих собственных планов (в каком свете, как бы они ни были осуществлены, с должным сопротивлением или без него, они имели одинаковое значение) — несправедливо говорить, что, излагая их без подробностей, он их исказил. Но нужно ответить, что в письмах, содержащих в других местах (хотя и не непосредственно в связи с этими утверждениями) мнения, неблагоприятные для испанцев, опускать все, что говорит в их пользу, — значит искажать суть. И, далее, теперь будет показано, что даже те три обвинения, которые сэр Дж. М. действительно выдвигает в доказательство своих мнений, столь же вопиюще неверны.

Первое из этих обвинений — самое важное: я привожу его читателю словами сэра Джона Мура: «Французская кавалерия из Бургоса небольшими отрядами наводняет провинцию Леон; собирает контрибуции, которым жители подчиняются без малейшего сопротивления». Здесь не может иметься в виду, что не было предпринято никаких попыток сопротивления отдельными лицами или небольшими группами; ибо это не только противоречило бы всеобщим законам человеческой природы, но и находилось бы в полном противоречии с неоднократными жалобами сэра Дж. М. на то, что он не мог получить никакой информации о том, что происходит в его окрестностях. Следовательно, имеется в виду, что не было регулярного организованного сопротивления; никакого сопротивления, которое могло бы стать предметом официального отчета. Теперь мы все знаем, что испанцы повсюду прискорбно страдали от нехватки кавалерии; и, в отсутствие таковой, послушаем военного человека (генерал-майора Бродрика), почему сопротивления не было: «В то время я не осознавал, насколько поразительно равнины Леона и Кастилии отличаются от любых других, которые я видел; и насколько сильно обстоятельства, составляющие это различие, подкрепляют мнение, которое я осмеливаюсь высказать». (Он имеет в виду необходимость подкреплений кавалерией из Англии.) «Моя дорога из Асторги пролегала через огромное открытое пространство, простирающееся от 5 до 20 или более миль со всех сторон; без единой неровности почвы, которая могла бы позволить пехотному подразделению остановить преследующего врага или прикрыть собственное отступление. На такой местности любой пехотный корпус может быть оскорблен, вплоть до самых ворот города, который он занимает, кавалерией, значительно уступающей в численности; контрибуции собираются на их глазах, и вся округа истощается в своих ресурсах без возможности оказать какое-либо сопротивление таким набегам».

Второе обвинение касается отступления к Корунье: «галисийцы, хотя и вооруженные», — говорит сэр Дж. М., — «не предприняли попытки остановить проход французов через горы». То, что они были вооружены, — доказательство того, что у них было намерение сделать это (как заметил один из наших журналов): но какое поощрение имели они в этом намерении при виде регулярных сил — более 30 000 человек, — оставляющих без борьбы перевалы, где (как утверждает английский генерал) «отряд в тысячу человек мог бы остановить армию, в двадцать раз превышающую числом»?

Третье обвинение относится к той же провинции: это жалоба на то, что «люди разбегаются; деревни пусты»; и снова, в его последнем письме, — «Они бросали свои жилища при нашем приближении; угоняли свои повозки, волов и все, что могло быть хоть малейшей помощью армии». На это обвинение, в той мере, в какой оно может считаться порочащим испанцев, исчерпывающий ответ дает сам их обвинитель в следующем памятном предложении в другой части того же самого письма: «Мне жаль говорить, что армия, чье поведение я имел основания восхвалять во время марша через Португалию и по прибытии в Испанию, полностью изменила свой характер с тех пор, как начала отступать». Что мы извлекаем из этого отрывка? Безусловно, то, что армия плохо обращалась с галисийцами; ибо нет другого способа, которым армия как целое может оскорбить — за исключением нежелания сражаться; и это толкование (помимо того, что мы все уверены, что ни одна английская армия не могла так оскорбить) сэр Дж. Мур прямо исключает в следующем предложении.

Английская армия, таким образом, обращалась со своим союзником как с врагом: и — хотя есть смягчающие обстоятельства ее поведения в ее великих страданиях — все же необходимо помнить, что эти страдания были вызваны не галисийцами, а обстоятельствами, над которыми они не имели контроля — поспешностью отступления, суровостью погоды и бедностью страны; и что (зная это) они должны были испытывать двойное чувство несправедливости при любых бесчинствах английской армии, противопоставляя их заявленным целям этой армии при вступлении в Испанию. Следует заметить, что ответ на второе обвинение сам по себе был бы ответом на это; и, взаимно, что ответ на это является полным ответом на второе.

Показав таким образом, что в весьма неточных изложениях фактов сэра Дж. Мура мы имеем дополнительные основания для предварительного недоверия к любому мнению, которое подкрепляется этими утверждениями, — теперь пора познакомить читателя с реальными условиями и масштабом этого мнения. Ибо гораздо менее опасно, что из своего справедливого уважения к тому, кто его высказал, он придаст ему чрезмерный вес в своем суждении, — чем то, что, полагаясь на верность выдержек и отчетов из этих писем, он действительно останется в неведении относительно их точного смысла.

Весь объем того, что сэр Джон Мур выдвинул против испанцев, в любом месте, кроме одного, заключается в этом предложении: «Энтузиазм, о котором мы так много слышали, нигде не проявляется; какое бы доброе расположение ни существовало (а я верю, что среди низших слоев его очень много), им не пользуются». Правда, в том одном месте (а именно в его последнем письме, написанном в Корунье) он обвиняет испанцев в «апатии и безразличии»: но, поскольку это не может быть примирено с его признанием «очень большого доброго расположения», мы обязаны принять за его реальное и взвешенное мнение то, которое он высказал при обстоятельствах, позволявших ему наибольшее хладнокровие и свободу суждения. Итак, испанцам не хватало энтузиазма. Что же означает энтузиазм? Означает ли это недостаток пыла и рвения в бою? Этого сэр Дж. Мур нигде не утверждает; и даже без прямого признания их хорошего поведения на поле боя (о чем он, в самом деле, имел не больше средств судить, чем мы в Англии), в его утверждении об относительной численности французов и испанцев — в сочетании с нашим знанием о времени, в течение которого они поддерживали свою борьбу, — содержится достаточное свидетельство этого; даже если бы события первой кампании не сделали его излишним. Означает ли это тогда недостаток доброго расположения к делу? Напротив, мы видели, что сэр Дж. М. признает, что в том классе, где это было нужнее всего, было «очень много» доброго расположения. И в нынешнем состоянии Испании давайте вспомним, что это подразумевает. Мы видим в перехваченном письме к маршалу Сульту (переданном сэром Дж. М.), что французы ведут точные реестры поведения различных городов; и это, без сомнения, было хорошо известно по всей Испании. Поэтому проявление любых признаков доброго расположения — тем более оказание радушного приема англичанам (как это было в Бадахосе и Саламанке) — было, как они знали, залогом неминуемого наказания при любом визите французов. Так что доброе расположение, проявленное в этих обстоятельствах, было ничем иным, как свидетельством преданности делу.

Здесь, тогда, скажет читатель, я нахожу признанными — в мужестве и добром расположении испанцев — все элементы энтузиастического сопротивления; и поэтому не могу представить, чего еще можно было бы искать, кроме проявления и придания осязаемости их энтузиазму для невнимательного глаза в каких-то явных внешних проявлениях. В этом, соответственно, мы узнаем, какое толкование мы должны дать обвинению сэра Дж. М.: не было никаких мятежей при его вступлении в Испанию; никаких восстаний; они не «сплотились вокруг» английской армии, как он говорит. Но чтобы определить, насколько это разочарование в его ожиданиях говорит против испанцев, мы должны сначала узнать, насколько эти ожидания были разумны. Пусть читатель рассмотрит, тогда,

Во-первых; что это была за армия, вокруг которой должны были сплотиться испанцы? Если она была известна победой при Вимейру, то она была известна многим и по Конвенции Синтры; ибо, хотя правительство никогда не решалось официально сообщить об этом деле нации, темные и тревожные слухи о нем, однако, циркулировали по всей Испании. Более того, должно требоваться некоторое суеверие в отношении регулярных войск, чтобы видеть в армии из 20 000 человек достоинство, адекватное той роли, которая здесь на нее возлагается — пробуждение новой энергии и энтузиазма в такой нации, как Испания; не говоря уже о том, что английская армия, какой бы многочисленной она ни была, не имела права считать себя иначе как вспомогательными силами — как саму стремящуюся к центру — и скорее притягиваемую, чем притягивающую.

Во-вторых; представляется, что сэр Дж. М. упустил из виду одно важнейшее обстоятельство: а именно, что урожай в этих провинциях был уже собран; английская армия могла рассматриваться только как собиратели колосьев. Таким образом, как мы уже видели, Эстремадура предоставила армию, которая выступила до его прибытия; из Саламанки также — того самого места, в котором он высказывает свою жалобу, — вышел батальон в Бискайю, который генерал Блейк превозносил за его романтическую доблесть к восхищению всей своей армии.

Тем не менее, в-третьих, вовсе не имеется в виду утверждать, что Испания проявила энергию, адекватную задаче — или в какой-либо терпимой пропорции к ее собственной силе. Отнюдь! Но на ком лежит вина? Конечно, не на народе — который, пока сохранял доверие к своим правителям, не мог (после того, как ранний пыл их революции утих) значительно превзойти меру усилий, предписанную им, — а исключительно на правительстве. До того времени, когда сэр Дж. М. умер, Верховная Хунта не приняла ни одной великой и всеобъемлющей меры для вызова силы нации; — едва ли какой-либо обычной энергичности, которая в некоторых странах была бы принята для подавления местных беспорядков среди народа. Из-за своей ревности к народным чувствам они никогда не предпринимали никаких шагов, посредством книг или гражданских собраний, чтобы сделать общий энтузиазм в деле доступным, донеся его до общего сознания; и тем самым создать из нации органическое целое. Сэр Дж. М. был полностью осведомлен об этом: «Испанское правительство», — говорит он, — «по-видимому, никогда не рассматривало возможность второго нападения»: и, соответственно, всякий раз, когда он свободен делать различия, он отдает народу справедливость, говоря, что неудача была на стороне тех, кто должен был «воспользоваться» их добрым расположением. С народом, следовательно, навсегда останется слава героического сопротивления при совершенно неадекватных средствах; а с правительством — все бремя позора того, что средства были столь неадекватны.

Но, далее, — даже если бы все еще считалось, что в трех провинциях, которые видел сэр Джон Мур, могли быть некоторые неудачи со стороны народа, — следует помнить, что это были те самые три провинции, которые никогда не были театром французских бесчинств; которые, следовательно, не имели ни столь яркого чувства зла, которого им следовало опасаться, ни столь сильного воодушевления в воспоминаниях о прошлых триумфах: мы могли бы, соответственно, предсказать, что если какие-либо провинции и окажутся вялыми в своих усилиях, то это будут эти три. Так что, в конце концов (скажет непредвзятый исследователь этого вопроса), допуская, что описание сэра Дж. М. верно в отношении того, что он видел, я никогда не могу допустить, чтобы поведение этих трех провинций выставлялось как показатель общего настроения и состояния Испании. Для этого, следовательно, я должен обратиться к другим авторитетам.

К такому исследователю мы могли бы тогда отослать к свидетельствам генерала Лейта и капитана Пэсли по Бискайе и Астурии; мистера Воэна (как цитирует лорд Каслри) по всему Востоку и Югу; лорда Кокрейна (самого весьма доблестного человека, дающего свое свидетельство при трудном сравнении испанцев с английскими моряками) по Каталонии в частности; лорда У. Бентинка по центральным провинциям; и, по всей Испании, мы могли бы апеллировать даже к испанским военным отчетам, которые, благодаря дифференциации своих похвал (иногда делая суровые выговоры отдельным полкам и т. д.), подтверждают свою подлинность.

Но, наконец, мы вправе — после действий испанцев — обойтись без таких апелляций. Испания могла бы справедливо счесть великим оскорблением и обидой предположение, что (после ее дел, совершенных в условиях ее средств) она могла потребовать какого-либо иного свидетельства, чтобы оправдать себя перед потомством. Каковы были эти дела, теперь, конечно, нет необходимости сообщать читателю: и поэтому остаток этой заметки будет посвящен тому, чтобы представить ему нынешнее положение Испании — в двух аспектах, которые, возможно, ускользнули от его внимания.

Во-первых, пусть он посмотрит на ту часть Испании, которая сейчас находится во владении врага; — пусть он помнит, что нынешняя кампания началась в конце прошлого октября; что французы были тогда хозяевами страны вплоть до Эбро; что борьба с тех пор шла между закаленной армией (оцениваемой, по самой низкой оценке, в 113 000 человек — с колоссальным превосходством в кавалерии, артиллерии и т. д.), противостоящей (в плане регулярного сопротивления) необученным испанцам, разделенным на три отдельные армии, не имеющие связи друг с другом, составляющие в общей сложности не более 80 000 человек; — и тогда пусть он спросит, какой прогресс за это время и с этими преимуществами французы смогли сделать (сравнивая его, в то же время, с тем, что было сделано ранее в Пруссии и других местах): ответ будет дан из газеты «Таймс» от 8 апреля — «Оказывается, что на дату наших последних сообщений из Франции, а также из Испании, около половины полуострова все еще не была покорена французским оружием. Провинции, которые сохраняют свою независимость, образуют своего рода нерегулярный или разорванный полумесяц; один рог которого состоит из частей Каталонии и Валенсии, а другой включает Астурию (возможно, мы скоро добавим Галисию). Более широкая поверхность содержит четыре королевства Андалусии (Севилья, Гранада, Кордова и Мурсия) и значительные части Эстремадуры и Ла-Манчи; помимо Португалии». — Автор мог бы добавить, что даже провинции, оккупированные французами, еще нельзя считать существенно завоеванными: поскольку они имеют военное представительство на юге; значительные части разбитых армий отступили туда.

Во-вторых. Пусть он посмотрит на ту часть Испании, которая еще остается непокоренной. Считалось немалым доказательством героизма жителей Мадрида то, что они готовились к своей обороне — не как главные защитники Испании (в каковой роли они могли бы получить случайную поддержку от блеска своего положения; и, во всяком случае, были бы свободны от подавленности предшествующими катастрофами) — а при полном знании недавних и последовательных поражений; их передовые армии были разбиты; и их последняя опора, при Сомосьерре, была оттеснена на них. Но провинции на Юге имеют гораздо больше причин для уныния: они слышали после этих катастроф, что этот героический город Мадрид пал; что их крепости в Каталонии были вырваны у них; что английская армия только что появилась на горизонте Испании — чтобы притянуть к себе взоры и ожидания народа, а затем исчезнуть, как привидение; и, наконец, они услышали о разорении Сарагосы. При всем этом накоплении бедствий, каково было их поведение? В Валенсии — удвоенные приготовления к обороне; в Севилье — указ о столь энергичном возмездии врагу, что ставит его авторов, в случае его успеха, вне надежд на милосердие; в Кадисе — по подозрению, что был заключен компромисс с их врагом, — мятежи и крики народа о немедленной мести; повсюду, в их крайнем бедствии, та же суровая и непоколебимая поза неповиновения, что и при славном рождении их сопротивления.

В этом изложении прошлых усилий Испании — и ее нынешних приготовлений к дальнейшим усилиям — будет найден полный ответ на все обвинения, выдвинутые сэром Джоном Муром в его письмах против народа Испании, даже если бы мы не нашли достаточных оснований для их отклонения при изучении самих этих писем.

Автор вышеприведенной заметки, справедливости ради по отношению к испанцам высказавшись с большой прямотой и свободой, считает необходимым добавить несколько слов, чтобы отсюда не сделали вывод, будто он нечувствителен к притязаниям сэра Дж. Мура на его уважение. Возможно, если бы сэр Дж. М. сам мог дать нам свой комментарий к этим письмам и ограничить распространение таких отрывков, которые (из-за недостатка бдительности в проведении различий или небрежности языка) противоречат уступкам, сделанным в других местах, — они оказались бы не более отличающимися от отчетов других умных и менее предубежденных наблюдателей, чем мы могли бы ожидать исходя из обстоятельств, при которых они были написаны. Сэр Дж. М. сам сказал нам (в письме, опубликованном после того, как была написана вышеприведенная заметка), что он считает испанцев «прекрасным народом»; и это признание от солдата не может, как предполагается, исключать мужество; ни, от британца, некоторое рвение к национальной независимости. Мы должны, следовательно, заключить, что, когда сэр Дж. М. высказывает мнения об «испанцах», которые не могут быть примирены с этим и другими отрывками, он говорит не об испанском народе, а об испанском правительстве. И даже за то, что может оставаться несправедливо возложенным на народ, автор не забывает, что в ситуации сэра Джона Мура можно найти бесконечные оправдания: самые ранние из этих писем были написаны под влиянием большой тревоги и душевного расстройства от предчувствия бедствия; — а последние (которые являются наиболее суровыми) — под реальным давлением бедствия; и бедствия того рода, которое было бы наиболее болезненным для чувств доблестного солдата и наиболее вероятно исказило бы его суждение в отношении тех, кто отчасти (как бы невинно) его вызвал. Можно также привести в его оправдание недостаток досуга, который затруднил бы сравнение различных отчетов, которые он получал, и извлечение из них правильных выводов. Но тогда эти оправдания его недостаточной верности — это также заранее данные причины для подозрения в ней: и теперь (18 мая) к этим причинам и их подтверждениям в самих письмах следует добавить свежие доказательства в нынешнем состоянии Галисии, как проявилось в недавнем отвоевании Виго и движениях маркиза де ла Романы; все это, исходя из описания сэра Дж. Мура настроений в той провинции, мы могли бы уверенно объявить невозможным. Мы должны, следовательно, помнить, что то, что в нем было просто неверными утверждениями, теперь, когда повторяется с нашей лучшей осведомленностью, является клеветой; и клеветой тем менее извинительной для нас, что мы уже (в своем поведении по отношению к Испании) дали ей другие и немаловажные поводы для жалоб на нас самих.

КОНЕЦ ПРИЛОЖЕНИЯ.

III. ОПРАВДАНИЕ МНЕНИЙ В ТРАКТАТЕ О «КОНВЕНЦИИ СИНТРЫ»

А ИМЕННО.

(а) ПИСЬМО ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ СЭРУ ЧАРЛЬЗУ У. ПЭСЛИ, K.C.B., О ЕГО «ВОЕННОЙ ПОЛИТИКЕ И ИНСТИТУТАХ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ», 1811 Г.

(б) ПИСЬМО, СОПРОВОЖДАЮЩЕЕ ПРЕДЫДУЩЕЕ, БЕЗЫМЯННОМУ ДРУГУ.

 NOTE.
 These two Letters—the latter for the first time printed—form
 a fitting sequel to the 'Convention of Cintra.' See Preface in the present
 volume for more on them. G.

КАПИТАНУ ПЭСЛИ, КОРОЛЕВСКИЕ ИНЖЕНЕРЫ.

 Grasmere, March 28, 1811.

ДОРОГОЙ СЭР,

Я адресую это письмо издателям вашего «Эссе», не зная, где вас найти. Прежде чем я заговорю о наставлениях и удовольствии, которые я почерпнул из вашей работы, позвольте мне сказать пару слов в оправдание моего собственного кажущегося пренебрежения письмом, которым вы удостоили меня некоторое время назад. На самом деле я был глубоко тронут ценностью вашей переписки и вашей любезностью, проявленной в письме ко мне, и взялся за перо, чтобы сказать вам об этом. Я написал половину довольно длинного письма, но был настолько разочарован несовершенным и слабым выражением, которое я придал некоторым небезынтересным идеям, что выбросил незаконченный лист и не смог найти решимости возобновить то, что было так неудачно начато. Мне стыдно признаться, что я пишу так мало писем и так редко пользуюсь пером, что ощущаю крайнюю нехватку слов (я имею в виду именно тех слов, которые хотел бы найти) и технического навыка, что меня чрезвычайно обескураживает. Я не привожу эти свои недостатки в качестве оправдания, но хочу, чтобы вы знали, что они были единственной причиной моего молчания, а не отсутствие чувства признательности за честь, оказанную мне вашей перепиской, или незнание того, чего требует от меня хорошее воспитание. Но довольно о моих прегрешениях! Позвольте лишь добавить, что я отправил вам довольно длинное письмо, когда вы были больны в Мидделбурге; вероятно, вы его так и не получили. Теперь о вашей книге. Я ждал ее с большим нетерпением и просил друга прислать ее мне сразу же по выходе, чего он не сделал. По этой причине я увидел ее только несколько дней назад. Я прочел ее дважды с большим вниманием, а многие части — три или четыре раза. Из этого вы сделаете вывод, что я был весьма заинтересован; и уверяю вас, что считаю себя также в значительной степени просвещенным. Для меня было бы величайшим удовольствием остановиться в этом письме на тех пунктах, в которых я согласен с вами, и выразить свою признательность за более ясное видение истин, которые я осознавал и прежде, хотя и не с той отчетливостью, с какой они теперь предстают перед моими глазами. Но я хотел бы, чтобы это письмо принесло вам некоторую пользу; и эта цель скорее будет достигнута, если я обращусь к тем пунктам, в которых, как мне кажется, вы ошибаетесь. Это главным образом такие моменты, которые, будучи очень существенными сами по себе, вовсе не являются таковыми для главной цели, которую вы преследуете, а именно: доказать, что военная мощь Франции может быть нами успешно отражена и даже сокрушена. Во-первых, я считаю, что в обзоре сравнительной силы двух империй, с которого вы начинаете свою книгу и которому посвящены в основном первые 160 страниц, содержатся большие ошибки. Вы, по-видимому, хотите запугать народ, чтобы побудить его к действию; и в своем рвении достичь цели — расшевелить наших соотечественников любыми средствами — вы, на мой взгляд, слишком поспешно ухватились за каждое обстоятельство, касающееся доходов, флота и т. д., которое, как кажется, говорит в пользу французов. Я думаю, это было излишне. Народ убежден, что мощь Франции опасна и что наш долг — сопротивляться ей изо всех сил. Я полагаю, вы могли бы начать с этого признанного факта; и, во всяком случае, не могу не сказать, что первые 100 страниц или около того вашей книги, контрастирующие с блестящими перспективами ближе к концу, создали у меня впечатление, что вы писали слишком сильно под влиянием чувств, подобных чувствам поэта или романиста, который сгущает краски в начале своего произведения, чтобы счастливая катастрофа, которую он подготовил для своего героя и героини, была воспринята острее. Ваша цель — привести нас в Элизий, и, чтобы мы не оказались неспособны насладиться этим чистым воздухом и пурпурным сиянием, вы по пути бросили взгляд в Тартар. Что ж, я придерживаюсь вашего мнения, что мы ни в коем случае не должны заключать мир с Францией, пока она не будет унижена, а ее мощь не будет приведена в разумные пределы. Наш долг и наш интерес — воевать с ней; но я не думаю, как вы, что состояние мира даст Франции то превосходство, которое вы так ясно предвидите. Оценивая ресурсы двух империй в отношении доходов, вы, кажется, делаете мало или вовсе не делаете скидку на то, что я считаю первостепенным и важнейшим, — характер двух наций и двух правительств. Был ли когда-нибудь пример с начала времен, чтобы мирные искусства процветали при деспотизме, столь гнетущем, как французский, который должен оставаться таковым, и среди народа, столь неустроенного, столь развращенного и столь недисциплинированного в гражданских делах и привычках, каким должна быть французская нация сейчас? Трудно добраться до реальных доходов Французской империи; но мне кажется несомненным, абсолютно несомненным, что они должны быстро уменьшаться с каждым годом. Армии до сих пор содержались главным образом за счет контрибуций, взимаемых с завоеванных стран, и за счет грабежей, которые солдаты могли найти. Но этот урожай собран. Австрия, и особенно Венгрия, возможно, еще могут что-то дать; но французский правитель вряд ли будет ссориться с ними, по крайней мере, в течение нескольких лет. Но от Дании, Швеции и России многого не получить. Тем временем, где бы ни было наложено его железное ярмо, дух народа сломлен; и тщетно пытаться вымогать деньги, которых у них нет и которые они не могут достать. Телами он может повелевать, но телами он не может двигать без вдохновения богатством, где бы то ни было; под богатством я подразумеваю избыточный продукт, нечто, возникающее в результате труда жителей стран сверх того, что необходимо для их пропитания. Что даст ему командование всем населением континента, если нигде не существует гарантии для капитала, чтобы механические искусства и изобретения могли быть применены таким образом, чтобы от труда страны возникал излишек, который найдет путь в карман государства для поддержки его военных и гражданских учреждений? Теперь, когда я смотрю на состояние нашей страны и сравниваю его с состоянием Франции, и размышляю о длительности времени и бесконечном сочетании благоприятных обстоятельств, которые были необходимы для создания законов, правил, обычаев, морального характера и физических механизмов всех видов, посредством которых и с помощью которых ведется труд в этой счастливой стране; и когда я думаю о богатстве и населении (сосредоточенном к тому же на столь малом пространстве), которые мы должны иметь в распоряжении для военных целей, признаюсь, я не испытываю большого страха, глядя как на войну, так и на мир, перед какой-либо мощью, которую Франция, по отношению к нам, вероятно, обретет в течение лет, я могу сказать — поколений. Какой бы ни была форма правления, ее дух, по крайней мере, должен быть мягким и свободным, прежде чем сельское хозяйство, торговля, коммерция и мануфактуры смогут процветать при нем; и если они не процветают в государстве, оно может расширять свою империю направо и налево, но будет лишь нести с собой бедность и запустение, не обогащаясь при этом само надолго. Вы, кажется, принимаете как должное, что, поскольку доход Франции в настоящее время составляет такую сумму, он должен продолжать держаться на этой высоте. Это, я считаю, невозможно, если не изменится дух правительства, что вряд ли произойдет в течение многих лет. Как получается, что мы способны держать на море и на суше так много людей под ружьем? Не благодаря нашей внешней торговле, а благодаря нашей внутренней изобретательности, нашему домашнему труду, который с помощью капитала, механических искусств и учреждений позволил немногим произвести столько, что этого хватит на содержание их самих и сотен тысяч их соотечественников, которых они поддерживают в армии. Если бы наша внешняя торговля была полностью уничтожена, мне говорят, что погибло бы не более одной шестой нашей торговли. Дух правительства Бонапарта таков и должен оставаться таковым, как у первых завоевателей Нового Света, которые бредили золотом — золото! — и для чьих алчных аппетитов медленные, но могучие и верные доходы от любого другого продукта не могли иметь никакого очарования. Я не могу не думать, что должны пройти поколения, прежде чем Франция или любая из стран, находящихся под ее игом, сможет обрести те привычки, тот характер и те учреждения, которые должны быть достигнуты, прежде чем она сможет использовать свое население таким образом, чтобы обеспечить наше свержение. Это (если мы ведем войну на принципах здравого смысла) кажется мне невозможным, пока мы продолжаем воевать; и если наступит мир (который, однако, я страстно отвергаю), Франция долго будет вынуждена платить нам дань из-за того, что мы так далеко опередили ее в гонке подлинной практической философии и истинной свободы. Я имею в виду, что разум этой страны настолько опережает разум Франции, и что этот разум дал рукам страны возможность создать столько национального богатства, что Франция должна будет снизойти до того, чтобы принять от нас то, что сама будет не в состоянии произвести. Вероятно ли, что кто-либо из наших производственных капиталистов в случае мира доверился бы произвольному правительству, подобному французскому, которое без предупреждения могло бы начать с нами войну и захватить их личности и имущество; более того, если бы они были настолько глупы, чтобы довериться его усмотрению, было бы достаточно низким, чтобы затеять с нами ссору с единственной целью — найти предлог, чтобы лишить их всего, чем они владели? Или вероятно ли, если бы местные французские мануфактурщики и торговцы были способны соперничать с нами в мастерстве, что какой-либо француз рискнул бы выставить напоказ то богатство, которого требует, например, большая хлопчатобумажная фабрика, зная, что тем самым он лишь привлечет к себе взгляд алчного ока правительства, за которым вскоре последует сжатие его хищной руки? Но я слишком долго останавливался на этом. Суть того, в чем я, думаю, мог бы убедить вас в разговоре, заключается в том, что ваша сравнительная оценка ошибочна, и существенно, поскольку она не делает скидку на растущее превосходство, которое государство, считающееся независимым и справедливым в своих отношениях с подданными, должно иметь над деспотическим правительством; и не делает скидку на время, необходимое для процветания мирных искусств, даже если правительство улучшится. Наша страна обладает могучим и ежедневно растущим лесом такого богатства; тогда как во Франции деревья еще не посажены в землю. Что касается меня, я не думаю, что возможно, чтобы Франция, со всем ее контролем над территорией и побережьем, могла превзойти нас в морской мощи, если только она не сможет предварительно, своей сухопутной мощью, отрезать нас от древесины и морских припасов, необходимых для строительства и оснащения нашего флота. В том интеллектуальном превосходстве, которым, как я уже упоминал, мы обладаем над ней, мы нашли бы средства построить столько кораблей, сколько она могла бы построить, а также могли бы найти моряков, чтобы укомплектовать их. Та же энергия дала бы средства для содержания людей; и если бы их можно было кормить и содержать, они бы, несомненно, нашлись. Почему же тогда я за войну с Францией? 1-е. Потому что я думаю, что наше морское превосходство может быть более дешево и легко поддержано войной, чем миром; и потому что я думаю, что если бы война велась на тех принципах военного искусства, которые вы так восхитительно и благородно отстаиваете, объединенных с (или, скорее, основанных на) теми понятиями о справедливости и праве, и тем знанием и уважением к моральным чувствам человечества, которые я в своем Трактате пытался изобразить и проиллюстрировать, волна военных успехов немедленно повернула бы в нашу пользу; и мы не встретили бы больше трудностей в сокрушении французской мощи, чем Густав Адольф в сокрушении мощи Германской империи в свое время. И здесь позвольте мне выразить мою искреннюю благодарность за дух и красоту, с которыми вы проследили во всех деталях курс военной политики, который вы рекомендуете. Нельзя не похвалить это, что составляет основное содержание вашей работы. Я надеюсь, что она не пропадет даром для ваших соотечественников. Но (как я сказал ранее) я скорее хочу остановиться на тех пунктах, в которых я не удовлетворен вашим «Эссе». Позвольте мне тогда сразу перейти к фундаментальному принципу. Вы утверждаете, что, поскольку военная мощь Франции находится в развитии, наша тоже должна быть таковой, иначе мы погибнем. В этом я согласен с вами. Однако вы также утверждаете, что этот рост или прогресс может быть достигнут только путем завоеваний, постоянно утвержденных на континенте; и, призывая на помощь доктрины писателей о праве наций, вы предлагаете начать с завоевания Сицилии и так далее, через Италию, Швейцарию и т. д. Теперь мне не кажется, хотя я бы от всего сердца радовался, видя, как британская армия триумфально марширует из Калабрии в сердце Альп, а из Голландии в центр Германии, — однако мне не кажется, что завоевание и постоянное владение этими странами необходимо для получения тех ресурсов людей или денег, которых требует безопасность и процветание нашей страны. Все, что абсолютно необходимо для того или другого, — это большая, опытная и закаленная армия, которой мы не можем обладать без поля битвы, и это поле должно быть где-то на континенте. Поэтому, что касается нас самих и нашей безопасности, я не думаю, что столь обширное пространство завоеванной страны желательно; и как патриот я не желаю этого. Если я желаю этого, то не ради нас самих напрямую, а на благо тех несчастных наций, которых мы спасли бы и чье процветание отразилось бы на нас самих. Придерживаясь этих взглядов, естественно, как бы высоко я ни оценивал важность военной мощи и как бы глубоко ни чувствовал ее необходимость для защиты всякого превосходства и добродетели, что я должен возлагать свои надежды в отношении освобождения Европы скорее на моральное влияние и желания и мнения народов соответствующих наций, чем вы, по-видимому, делаете. Как я написал в своем памфлете: «на моральных качествах народа должно в конечном счете зависеть его спасение. Нечто более высокое, чем военное превосходство, должно преподаваться как более высокое; нечто более фундаментальное — как более фундаментальное». Принимая мнение писателей о законах наций, вы рассуждаете о завоевании так, как если бы завоевание могло само по себе, в чистом и абстрактном виде, даровать права. Если мы однажды признаем это положение, вся мораль будет изгнана из мира. Мы завоевываем Италию — то есть мы поднимаем британский штандарт в Италии — и с помощью жителей изгоняем французов из страны и имеем право оставить ее себе. Это, если я не ошибаюсь, не только подразумевается, но и прямо утверждается в вашей книге. Несомненно, если ясно, что владение Италией необходимо для нашей безопасности, мы имеем право сохранить владение ею, если когда-нибудь сможем овладеть ею мечом. Но не потому, что мы получили ее путем завоевания, поэтому мы можем ее сохранить; нет; меч как меч не может давать никаких прав; но потому, что великая и благородная нация, подобная нашей, не может процветать или существовать без такого владения. Если бы факт был таков, мы тогда имели бы право сохранить владение тем, что приобрели своей доблестью, — не иначе. Если бы эти вещи были предметом простого размышления, они не стоили бы того, чтобы о них говорить; но это не так. Дух завоевания и амбиции меча никогда не могут принести истинную славу и счастье нации, которая достигла власти, достаточной для самозащиты. Ваши любимцы, римляне, хотя, несомненно, имея перед глазами страх перед карфагенянами, все же были побуждаемы нести свое оружие за пределы Италии амбициями гораздо больше, чем разумным опасением опасности своего положения. И как они начали свою карьеру? Актом чудовищной несправедливости. Вы слишком хорошо начитаны в истории, чтобы я напоминал вам, что это был за акт. Такое же пренебрежение моралью слишком тесно следовало за их шагами повсюду. Их правящей страстью и единственным верным проводником была слава римского имени и желание распространить римскую власть. Неудивительно, если их армии и военные лидеры, как только они уничтожили всех иностранных врагов, от которых можно было чего-то опасаться, обратили свои мечи друг против друга. Свирепые жестокости Суллы и Мария, Катилины, Антония и Октавия, а также деспотизм империи были необходимыми последствиями долгого курса действий, проводимых на таких слепых и эгоистичных принципах. Поэтому, восхищаясь, как я это делаю, вашей схемой военной политики и соглашаясь с вами, что британская военная мощь может, и что нынешнее состояние мира требует, чтобы она должна была быть преобладающей в Италии, Германии и Испании; тем не менее, я боюсь, что вы смотрите с излишним самодовольством на завоевания британским оружием и на британское военное влияние на континенте ради него самого. Соответственно, вы, кажется, рассматриваете Италию с большим удовлетворением, чем Испанию. Я имею в виду, что вы созерцаете наши возможные усилия в Италии с большим удовольствием, просто потому, что ее расчлененное состояние, вероятно, будет держать ее больше под нашей властью — другими словами, больше на нашей милости. Теперь я думаю, что нет ничего более печального для Европы, чем состояние Германии и Италии в этих отношениях. Если бы барьеры могли быть растворены, которые разделили одну нацию на неаполитанцев, тосканцев, венецианцев и т. д., а другую на пруссаков, ганноверцев и т. д., и если бы их однажды научили чувствовать свою силу, французы были бы немедленно отброшены в свою собственную землю. Я хочу видеть Испанию, Италию, Францию, Германию сформированными в независимые нации; и у меня нет желания уменьшать мощь Франции далее, чем это может быть необходимо для этой цели. Горе той стране, чья военная мощь неотразима! Я отвергаю такое событие для Великобритании едва ли не меньше, чем для любой другой земли. Сципион предвидел беды, которыми будет посещен Рим, когда не останется Карфагена, с которым ему можно было бы бороться. Если нации нечего противопоставить или бояться извне, она не может избежать упадка и сотрясения внутри. Всеобщий триумф и абсолютная безопасность вскоре предают государство забвению той дисциплины, гражданской и военной, благодаря которой были обеспечены его победы. Если когда-нибудь настанет время, когда этот остров не будет иметь более грозных врагов на суше, чем он имеет в этот момент на море, за этим вскоре последует исчезновение всего, что он ранее содержал в себе доброго и великого. Неопределенный прогресс, несомненно, должен быть где-то; но пусть это будет в знаниях, в науке, в цивилизации, в увеличении численности людей и в приумножении их добродетели и счастья. Но прогресс в завоеваниях не может быть неопределенным; и по этой самой причине, если не по какой другой, он не может быть подходящим объектом для усилий народа, я имею в виду за пределами определенных границ, которые, конечно, будут варьироваться в зависимости от обстоятельств. Моя молитва как патриота состоит в том, чтобы у нас всегда были где-то враги, способные сопротивляться нам и держать нас на расстоянии. Возражаю ли я тогда, чтобы наше оружие было перенесено в каждую часть континента? Нет: таково нынешнее состояние Европы, что я искренне молюсь о том, что я считаю великим благословением. Франция уже уничтожила почти во всех частях континента отвратительные правительства, которыми были поражены нации; она искоренила один вид тирании, но только для того, чтобы заменить его другим. Таким образом, страны Европы были научены, что внутреннее угнетение, если его мужественно и ревностно не отражать, рано или поздно должно смениться подчинением извне; они вкусили горечь обеих чаш, испили глубоко из обеих. Их дух готов к сопротивлению иностранному тирану, и с нашей помощью, я думаю, они могут сбросить его, и под нашим покровительством, и следуя (насколько они способны) нашему примеру, они могут создать для себя, используя лучшее в своих собственных древних законах и учреждениях, новые формы правления, которые могут обезопасить потомство от повторения таких бедствий, какие породил нынешний век. Материалы нового баланса сил существуют в языке, имени и территории Испании, в таковых Франции, и в таковых Италии, Германии, России и Британских островов. Меньшие государства должны исчезнуть и слиться в большие нации и широко распространенные языки. Возможность этого переустройства Европы я вижу ясно; искренне молюсь о нем; и у меня в уме сильное убеждение, что ваша бесценная работа будет мощным инструментом в подготовке пути к этому счастливому исходу. И все же мы должны идти глубже, чем природа вашего труда требует от вас проникнуть. Военная политика сама по себе не выполнит всего, что необходимо, ни одни лишь военные добродетели. Если Римское государство было спасено от свержения нападением рабов и гладиаторов благодаря превосходству своих армий, все же это было не без больших трудностей; и Рим был бы уничтожен Карфагеном, если бы не был сохранен гражданской стойкостью, в которой он превзошел все нации земли. Прием, который Сенат оказал Теренцию Варрону после битвы при Каннах, — самое возвышенное событие в человеческой истории. Какой контраст с жалким поведением австрийского правительства после битвы при Ваграме! Англия требует, как вы показали так красноречиво и умело, новой системы военной политики; но Англия, как и остальная Европа, требует того, что труднее дать, — нового курса образования, более высокого тона морального чувства, большего величия воображаемых способностей и меньше мелких процессов бесчувственного и близорукого понимания, которое управляло бы делами наций в том же расчетливом духе, с каким оно взялось бы за строительство дома. Теперь государство должно управляться (по крайней мере в эти времена), труды государственного деятеля должны продвигаться на расчетах и из импульсов, подобных тем, которые дают движение руке великого художника, когда он готовит картину, или могучего поэта, когда он определяет пропорции и марш поэмы; — многое должно быть сделано по правилу; великий контур должен быть предварительно задуман в отчетливости, но завершение работы должно быть доверено ресурсам, которые не являются осязаемыми, хотя известно, что они существуют. Как бы я ни восхищался политической проницательностью, проявленной в вашей работе, я уважаю вас еще больше за возвышенный дух, который поддерживает ее; за одушевление и мужество, которыми она наполнена; за презрение в справедливом деле к смерти и опасности, которыми она облагорожена; за ее героическую уверенность в доблести ваших соотечественников; и абсолютную решимость, которую она повсюду выражает, поддерживать во всех пунктах честь профессии солдата и честь той благородной нации, членом которой вы являетесь, — земли, в которой вы родились. Никакие оскорбления, никакие унижения, никакое низкое пресмыкательство не допустят вашей политики; и поэтому, более чем по какой-либо другой причине, я поздравляю свою страну с появлением книги, которая, основывая в этом пункте нашу национальную безопасность на чистоте нашего национального характера, я верю, приведет естественным образом к тому, чтобы сделать нас в то же время более мощной и высокомыслящей нацией.

 Affectionately yours, W.
 WORDSWORTH.

[23]

Письмо, прилагаемое к предыдущему, другу, не названному по имени.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я взял на себя смелость адресовать вам вложенное письмо с пожеланием, чтобы вы были так добры отправить его по двухпенсовой почте. Письмо, хотя и адресовано личному знакомому и в некоторой степени другу, касается своего рода общественного повода и состоит из комментариев к недавно опубликованному эссе капитана Пэсли о военной политике Великобритании; работе, которую, если вы еще не видели, я настоятельно рекомендую к вашему внимательному прочтению. Я отправил свое письмо незапечатанным, чтобы, если вы сочтете нужным, вы могли прочитать его, что было бы для меня одолжением. Вы можете начать со слов на 1-й странице: «Теперь о вашей книге:», которые, как вы увидите, разборчивы, так как переписаны другом. Остальное, написанное моей рукой, — лишь извинение за то, что не написал раньше; за исключением того, что там есть два сонета, на которые, если хотите, вы можете бросить взгляд. Не забудьте наклеить облатку на письмо, когда закончите с ним.

Извините меня, если я не могу удержаться от того, чтобы не сказать по этому случаю несколько слов относительно поведения, проводимого в отношении иностранных дел партией, с которой вы действуете? Я узнал из частного источника, заслуживающего несомненного доверия, что лорд Гренвиль намеревался, если бы пришел к власти, как он недавно ожидал, отозвать армию из Португалии. От имени моей страны, наших добродетельных и страдающих союзников и самой человеческой природы я возношу благодарность Провидению, которое восстановило здоровье короля настолько, чтобы предотвратить осуществление этого намерения до сих пор. Преступления нынешнего министерства прискорбны; но, исключая только преднамеренное и прямое нападение на гражданскую свободу нашей собственной страны, не может быть ничего хуже в министре, чем унылый дух и отсутствие уверенности в добром деле. Если лорд Г. и мистер Понсонби думают, что привилегия, дозволенная оппозиционному маневрированию, оправдывает их в том, чтобы говорить так, как они говорят, они прискорбно ошибаются и не видят того, что подобает времени; но если они искренне верят во всемогущество Бонапарта на континенте, они — жертвы собственных страхов и рабы собственного невежества. Не сочтите меня самонадеянным, когда я скажу, что жалко слышать, как лорд Гренвиль говорит, как он это делал в недавних дебатах, о неспособности Великобритании занять командную позицию в качестве военной державы, и утверждает, что наши усилия должны быть по существу, он имеет в виду исключительно, морскими. Мы уничтожили наших врагов на море и в равной степени способны уничтожить его на суше. Богатые солдатами и доходами, как мы есть, мы способны, пользуясь нынешним расположением континента, воздвигнуть там под нашим покровительством и при мудром применении наших ресурсов военную мощь, против которой тираническое и аморальное правительство Бонапарта не могло бы устоять, и если бы он не смог сокрушить ее, он должен был бы сам погибнуть. Лорд Г. жалеет два миллиона в помощь Португалии, у которой восемьдесят тысяч человек под ружьем, и что они могут совершить, было доказано. Тем не менее, лорд Г. не возражает против предоставления нами помощи великой военной державе на континенте, если бы таковая могла быть найдена, более того, он просит нас подождать, пока наступит этот счастливый период. Откуда лорд Г., из какого источника он ожидает ее? от Австрии, от прусской монархии, возвращенной к жизни, от России или, наконец, от Рейнского союза, поворачивающегося против своего создателя и творца? Является ли ожидание евреями своего Мессии или португальцами святого Себастьяна более экстравагантным? Но лорд Г. должен знать, что такая военная МОЩЬ уже существует на полуострове, бесформенная, правда, по сравнению с тем, чем под нашими пластичными руками она может стать, но которая доказала свою способность давать занятие в течение трех лет по крайней мере пятистам тысячам лучших войск врага. Важный факт был доказан: враг не может вытеснить нас с полуострова. У нас есть точка опоры, которую желал Архимед, и мы можем сдвинуть континент, если будем упорствовать. Давайте подготовимся к осуществлению в Испании военного влияния, подобного тому, которое мы уже имеем в Португалии, и наши дела должны улучшаться ежедневно и быстро. Какие бы деньги мы ни выделяли для Португалии и Испании, мы можем направлять их использование, неоценимое преимущество, которого в отношении Пруссии, России или Австрии мы никогда не имели. Кроме того, как мы могли бы управлять целями этих государств, когда та врожденная слабость и трусость не оставляют им никакой цели или стремления, которым они могли бы твердо следовать сами по себе в течение шести недель подряд? Военные державы! Так эти государства называли. Странное неправильное название! они — слабости — истинный, хотя и плохо звучащий титул! — а не державы! Полибий говорит нам, что Ганнибал вошел в Италию с двадцатью тысячами человек, и что совокупные силы Италии в то время составляли семьсот шестьдесят тысяч пеших и конных воинов, с римской дисциплиной и мощью во главе этой могучей силы. Густав Адольф вторгся в Германию с тринадцатью тысячами человек; император в то время имел от двух до трехсот тысяч воинственных и опытных войск под командованием способных генералов, чтобы противостоять ему. Пусть эти факты и многочисленные другие, которые история предоставляет того же рода, будут обдуманы; и давайте больше не услышим о невозможности для Великобритании, опоясанной и защищенной морем и непобедимым флотом, стать военной державой; Великобритании, чьи войска превосходят в доблести войска всего мира, и у которой есть армия и ополчение численностью свыше трехсот тысяч человек! Поразмышляйте, мой дорогой сэр, о материалах, которые сейчас готовятся на континенте. Ганнибал ожидал, что к нему присоединится кучка довольных варваров-галлов на севере Италии. Густав выступил как поборник протестантских интересов: насколько слабы и ограничены каждое из этих вспомогательных чувств и сил по сравнению с тем, что состояние знаний, угнетения их домашних правительств, а также оскорбления, травмы и враждебные жестокости, причиненные французами континентальным нациям, должны были побудить поддержать наше оружие, когда мы появимся в той силе, которую можем принять, и с той смелостью, которая подобала бы нам и которую справедливость, человеческая природа и патриотизм призывают нас проявить. Прощайте, искренне ваш,

W. WORDSWORTH.

Увидимся ли мы этим летом? Надеюсь, что да.

IV. ДВА ОБРАЩЕНИЯ К ФРИГОЛЬДЕРАМ УЭСТМОРЛЕНДА. 1818.

 NOTE.
 On the occasion of these 'Two Addresses,' and other related
 matters, see Preface in the present volume. G.

 Kendal:
 PRINTED BY AIREY AND BELLINGHAM.

 1818.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

 The Author thinks it proper to advise his Reader, that he alone is
 responsible for the sentiments and opinions expressed in these sheets.
 Gladly would he have availed himself of the judgment of others, if that
 benefit could have been had without subjecting the Persons consulted to
 the possibility of blame, for having sanctioned any view of the topics
 under consideration, which, either from its erroneousness might deserve,
 or from Party feelings or other causes might incur, censure.

 The matter comprised in these pages was intended to compose a succession
 of Addresses to be printed in the Kendal Chronicle, and a part of
 the first was published through that channel. The intention was dropped
 for reasons well known. It is now mentioned in order to account for the
 disproportion in the length of the two Addresses, and an arrangement of
 matter, in some places, different from what would otherwise have been
 chosen. A portion also has appeared in the Carlisle Patriot.

 It is of little importance to add, that this Publication has been delayed
 by unavoidable engagements of the Printer.

26 марта 1818 г.

ЧИТАТЕЛЮ.

 The new Candidate has appeared amongst us, and concluded, for the present,
 his labours in the County. They require no further notice here than an
 expression of thanks for the success with which he has co-operated with
 the Author of these pages to demonstrate, by the whole of his itinerant
 proceedings, that the vital principle of the Opposition ostensibly headed
 by him, is at enmity with the bonds by which society is held together, and
 Government maintained.

4 апреля 1818 г.

ФРИГОЛЬДЕРАМ И Т. Д.

ГОСПОДА,

Прошло два месяца с тех пор, как было сделано предупреждение о намерении противостоять нынешним представителям графства Уэстморленд на предстоящих выборах; однако до столь позднего периода, как 26 января, никакого заявления о таком намерении не появлялось ни с одной стороны, дающей право на его рассмотрение. Ибо что касается группы людей, называющей себя Лондонским комитетом, то до сего часа, я полагаю, нет никаких публичных доказательств даже ее существования, за исключением определенных уведомлений, подписанных двумя малоизвестными лицами. Но в умах тех, кто естественно заинтересован в благополучии графства, с помощью различных устройств было возбуждено брожение; подстрекательские обращения активно распространялись; люди, претендующие на лестный характер реформаторов злоупотреблений, стали активны; и, поскольку это волнение не утихало, те, кто предвидел его направленность и тенденции, желали, чтобы, если есть какие-либо справедливые основания для недовольства, таковые были открыто объявлены лицами, чьи характеры и положение в жизни были бы залогом того, что они действовали после зрелого размышления. Наконец, появился ряд резолюций от собрания недовольных фригольдеров, проведенного в городе, который, если не является главным по рангу, то является самым густонаселенным, богатым и весомым в графстве. Среди тех, кто составил это собрание, первый видимый подлинный орган, который породила оппозиция, можно найти лиц, отвечающих описанию, данному выше, — людей, от которых можно было ожидать при изложении их жалоб здравого смысла относительно природы обид и рациональных взглядов относительно способа их устранения. Были ли такие ожидания, если они существовали, оправданы?

Первая резолюция, единогласно принятая этим собранием, сформулирована следующими словами: «Нам, как фригольдерам, невозможно дольше подчиняться одной семье, какой бы уважаемой она ни была, назначающей обоих членов от графства». Что, если бы эта ведущая статья была выражена так: «Что для интересов и достоинства графства Уэстморленд оскорбительно, чтобы оба его представителя вводились в парламент влиянием одной семьи». Слова в этом духе, несомненно, передали бы смысл резолюции, исходящей от людей хладнокровного размышления; и предложены были бы в чистом виде на рассмотрение умов, которые, как желалось, должны были быть сохранены в подобном состоянии. Но мы не можем «подчиняться дольше» — если намерение состояло в том, чтобы ввести в заблуждение и раздражить, такой язык был хорошо приспособлен для этой цели; но он плохо согласуется с духом следующей резолюции, которая утверждает, что собрание полностью не связано ни с какой политической партией; и, таким образом, косвенно отказываясь от тех страстей и предрассудков, которые склонны привязываться к политическим партизанам, неявно обещает, что мнения собрания будут переданы в терминах, подходящих для такого отказа. Воображали ли себя упомянутые лица в состоянии деградации? На их собственном слове мы должны верить, что они воображали; и никто не мог возразить против того, чтобы они использовали друг с другом такой язык, который давал выход чувствам, исходящим из этого впечатления, способом, который доставлял им удовольствие. Но, публикуя свои резолюции, они показывают, что общаются не ради взаимного сочувствия, а чтобы побудить других разделить чувство, к которому они, вероятно, являются чуждыми. Мы подчиняемся закону и тем, кто поставлен над нами, пока они находятся в законном осуществлении своих функций — мы подчиняемся декретам Провидения, потому что им нельзя сопротивляться — трус подчиняется оскорблениям — малодушный негодяй — презрению — и мошенник, если обнаружен, должен подчиниться тому, чтобы его презирали — раб подчиняется своему надсмотрщику; но нельзя сказать, что фригольдеры Уэстморленда в здравом уме подчиняются дому Лоутеров, назначающему их представителей, если только не может быть доказано, что эти представители были навязаны им неоправданным агентством; и что они обязаны своими местами не свободным голосам и откровенному согласию своих избирателей, а несправедливым средствам, будь то в форме соблазна или угрозы. Если с одной стороны есть оскорбление, то с другой стороны должно было быть совершено зло; и чтобы доказать этот пункт, следовало бы показать, что какое-то другое лицо, квалифицированное своим имуществом, своим образованием, своим рангом и характером, выступило и предложило себя представлять вас, фригольдеры Уэстморленда, в парламенте; и что в этой попытке он был раздавлен мощью одной семьи, не заботящейся о способе, которым эта мощь осуществлялась. Я обращаюсь к тем, кто имел возможность быть знакомым с благородным лордом, который стоит во главе этой семьи, придерживаются ли они мнения, что какое-либо соображение его собственного интереса или важности в государстве побудило бы его противостоять такому кандидату, при условии, что были основания полагать, что неискаженный смысл графства был с ним. Если действительно кандидат, предположительно так поддерживаемый графством, объявил себя врагом общих мер администрации в течение нескольких лет, эти меры зависели от принципов поведения такой огромной важности, что благородный лорд должен был попытаться, насколько позволяла благоразумие, сорвать попытку, которую по совести он не мог одобрить.

Я утверждаю, следовательно, что, поскольку не было никакого зла, нет никакого оскорбления — нынешние члены обязаны своим высоким положением обстоятельствам, местным и национальным. Они там, потому что никто другой не представил себя или, в течение нескольких лет назад, вряд ли представил бы себя с претензиями, разумность которых могла бы вступить в конкуренцию с их претензиями. Это, с некоторых точек зрения, несчастье, но это факт; и ни один класс людей не сожалеет об этом больше, чем независимые и рассудительные приверженцы дома Лоутеров: люди, которые счастливы и горды сплотиться вокруг дворянина, который является главой этого дома, в защиту рациональной свободы: люди, которые знают, что он доказал себя верным стражем различных порядков государства — что он испытанный враг опасных инноваций — осуждающий фантастические теории — тот, кто понимает человечество и знает высоты и уровни человеческой природы, которыми определяется течение потоков социального действия — любитель народа, но тот, кто презирает, насколько это касается его собственной практики, и оплакивает, в отношении практики других, показуху, притворство и все ложные искусства, которыми завоевываются аплодисменты толпы и народ льстится к общему краху самих себя и своих обманщиков.

Но в конце концов, давайте трезво спросим, до какой степени это действительно зло, что два человека, столь близко связанные кровью, должны представлять это графство. И сначала, глядя на дело локально, что такое та часть Англии, известная под названием графства Уэстморленд? Графство, которое действительно любят его уроженцы и которым они справедливо гордятся: регион, знаменитый производством проницательных, умных, храбрых, активных, честных, предприимчивых людей: — но оно покрывает не очень большое пространство на карте; почва в целом бесплодна, страна соответственно бедна и по необходимости малонаселена. В Англии есть отдельные города, даже третьего или четвертого ранга важности, которые содержат большее население, чем включено в пределы Уэстморленда, от подножия Райноуза до склонов Стейнмура и от берегов Кента до берегов Эмонта. Стоит ли тогда удивляться, учитывая древность дома Лоутеров, что обстоятельства подняли его на ту высоту, которую он занимает в районе, столь малонаселенном, не богатом ни продуктами сельского хозяйства, ни материалами торговли, и где невозможно, чтобы значительное число сельских джентльменов с крупным, или, как выражались наши предки, с заметным состоянием, могли сосуществовать. Поэтому неизбежно должно случиться, что во все времена будет мало лиц в таком графстве, наделенных стабильными требованиями собственности, ранга, семьи и личной пригодности, которые указали бы их на такую должность и расположили бы их желать ее, обеспечивая ту степень общественного доверия, которая сделает их независимыми, комфортными и счастливыми в выполнении обязанностей, которые она налагает. Это небольшое число будет в определенные периоды подвержено сокращению; что это было так, очевидно при ретроспективном взгляде; и что число это не велико в настоящее время, можно сделать вывод из трудности, с которой был найден третий кандидат; и из незначительного положения, которое занимает в графстве индивид, который наконец подчинился призыву недовольных.

С этими местными обстоятельствами общие соображения мощно сотрудничали, чтобы поместить представительство Уэстморленда там, где оно сейчас находится; и к этому второму разделу темы я особенно прошу вашего внимания, господа, как размышляющих патриотов.

Глядя на правительство с уважительной привязанностью, мы все признаем, что власть должна контролироваться и проверяться, иначе она будет злоупотреблена; отсюда желательность энергичной оппозиции в Палате общин; и отсюда желание, основанное на убеждении в общей целесообразности, чтобы оппозиция министерству, чья голова и главное место действия находятся в парламенте, была эффективно распространена по всем частям страны. На этом принципе основаны два главных деления партии при нашем свободном правительстве. Совесть, регулируемая целесообразностью, является основой; честь, связывающая людей друг с другом вопреки искушению, является краеугольным камнем; а надстройка — это дружба, защищающая доброту, благодарность и все моральные чувства, которыми личный интерес либерализуется. Такова партия, если смотреть на нее с благоприятной стороны. Убедительные моральные побуждения, следовательно, существуют для преобладания двух мощных тел в практике государства, распространяющих свое влияние и интересы по всей стране; и, исходя из политических соображений, желательно, чтобы сила каждого находилась в такой пропорции к силе другого, чтобы, пока министерство способно проводить в жизнь меры, не являющиеся явно вредными, бдительность оппозиции могла бы принести пользу, будучи подкрепленной силой, во все времена достаточной, чтобы внушать трепет, но никогда (если бы это было возможно), кроме случаев поддержки явным разумом, чтобы запугивать.

Такое распределение силы двух партий существовало; такую степень власти оппозиция ранее обладала; и если они потеряли эту спасительную власть, если они уменьшились и разделились, они должны приписать это своим собственным ошибкам. Они слабы, потому что были неразумны: они приведены к низкому состоянию, потому что, когда у них была твердая и высокая почва, чтобы стоять на ней, они совершили полет в воздух. Надежда слишком пылко на человеческую природу, как они делали в начале Французской революции, не была бесчестием для них как людей; но политикам нельзя позволить ссылаться на искушения фантазии или импульсы чувства в оправдание ошибок в суждении. Предоставьте, однако, энтузиазму филантропии столько снисхождения, сколько он может потребовать, все же необычно, что в умах английских государственных деятелей и законодателей голая абсурдность средств не вызвала сомнения относительно достижимости цели. Мистер Фокс, плененный суетой системы, основанной на абстрактных правах, распевал свои ожидания в Палате парламента; и слишком многие из его друзей разделяли иллюзию. Самый проницательный политик своего века разразился в противоположном тоне. Время подтвердило его предсказания; книги остаются, в которых были изложены его принципы предвидения; но, поскольку автор стал впоследствии государственным пенсионером, тысячи в этой стране свободных мнений продолжают утверждать, что его прорицание было догадкой и что совесть не принимала участия в побуждении его говорить. Тот предупреждающий голос оказался тщетным; партия, от которой он отделился, продолжала — полагаясь на блестящие ораторские таланты и пылкие чувства, опрометчиво соединенные с новыми ожиданиями, когда здравый смысл, нелюбопытный опыт и скромное доверие к старым привычкам суждения, когда либо эти, либо философская проницательность были единственными качествами, которые могли бы им послужить.

Сколько частных лиц в тот период удерживались на рациональном курсе обстоятельствами, поставляющими ограничения, которые их собственные умы не предоставили бы! Через какую фатальность случается, что группы людей так медленно извлекают выгоду, подобным образом, из обстоятельств, влияющих на их процветание, оппозиция, кажется, никогда не спрашивала. Они не могли избежать наблюдения, что владельцы собственности по всей стране, будучи в основном охвачены паникой из-за событий во Франции, инстинктивно повернулись против поклонников новой системы; — и, поскольку безопасность собственности является самой основой гражданского общества, как было возможно, чтобы размышляющие люди, которые осознавали эту истину, не доверяли тем представителям народа, которые не могли бы действовать менее благоразумно, если бы были совершенно не осведомлены об этом! Но они скомпрометировали себя и не отступили; либо из неугасающей преданности своему делу, либо из ложной чести и той самовредящей последовательности, любимой сестры упрямства, которую смешанная совесть человечества слишком склонна производить. Тем временем тактика парламента должна продолжать упражняться в какой-то системе или другой; их противники должны были быть раздражены в любом случае; и так намерены они были на это, что, по мере того как укреплялись окопы министерства, нападения оппозиции становились более небрежными и отчаянными.

В то время как война слов и мнений шла в этой стране, Европа была залита кровью. Те, в чьих руках была сосредоточена власть среди нас, с течением времени потеряли почву в общественном мнении из-за провала своих усилий. Партии были разбиты и перекомпонованы; но люди, которые собраны вместе меньше принципом, чем событиями, не могут сердечно сотрудничать или оставаться долго объединенными. Противники войны, на этой средней стадии и в унылом состоянии ее, не были популярны; и впоследствии, когда успех врага заставил большинство нации почувствовать, что мир, продиктованный им, не может быть длительным, и они были полны решимости упорствовать в борьбе, партия оппозиции упорствовала в курсе действий, который, поскольку их поддержка доктрины прав человека привела их понимание в дурную славу, бросила подозрение на прочность их патриотических привязанностей. Их страсти сделали их слепыми к различиям между состоянием мира и войны (прежде всего такой войны!), как предписывающим правила для их собственного поведения. Они были невежественны или никогда не помнили, что вид враждебности, который, если бы не было иностранного врага для сопротивления, мог бы оказаться полезным и почетным, стал одинаково пагубным и позорным, когда грозный враг угрожал нам уничтожением.

Я взываю к беспристрастным воспоминаниям: не вели ли себя противники министров в обеих палатах парламента на протяжении всей недавней ужасной борьбы, и особенно на ее последних этапах, по большей части скорее как союзники военного деспота, который пытался поработить мир и для которого их собственная страна была объектом величайшей ненависти, нежели как честные англичане, впитавшие воздух свободы с колыбели? Если какое-либо положение дел могло дать им мотивы действовать подобным образом, они должны смириться с последствиями. Они должны как можно лучше примириться с неприязнью и неуважением — неизбежными результатами столь противоестественного поведения. Мир действительно наступил; но радуются ли от всего сердца триумфу, который опроверг их пророчества, те, кто выступал против продолжения войны и требовал ее окончания на любых условиях? Присоединили ли они свои голоса к гимну восторга, который огласил нашу землю, когда был повержен заклятый враг? Довольны ли они тем, что на континенте были восстановлены наследные права и законные правительства? И скорбят ли они, когда эти восстановленные правительства действуют недостойно той милости, которую проявило к ним Провидение? Не слишком ли многие из них втайне поздравляют себя с каждым проявлением слабоумия или неправомерных действий, там продемонстрированных, и стараются, чтобы внимание было сосредоточено исключительно на этих печальных фактах, как будто они являются единственными плодами триумфа, благодаря которому мы, британцы, стали бесстрашным, незапятнанным и быстро развивающимся народом, а нации континента обязаны самим своим существованием в качестве самоуправляющихся сообществ?

Оппозиционной партии, или тому, что от нее осталось, есть в чем покаяться; многие унизительные размышления должны посетить умы тех, кто ее составляет, и они должны усвоить суровый урок — быть благодарными за них как за дисциплину, необходимую для их исправления. Только так они смогут создать достаточное ядро для формирования нового органа; и не может быть никакой надежды на то, что такой орган будет соответствовать своему надлежащему назначению и обладать той долей доброго мнения, которая даст ему право на уважение со стороны его антагонистов, если он не будет жить и действовать в течение долгого времени, имея четкое представление о том виде и степени враждебности к исполнительной власти, которые являются вполне оправданными. Партия должна перестать без разбора заигрывать с недовольными и вступать в союзы с людьми, жаждущими инноваций до такой степени, что становится сомнительно, любит ли оппозиция, готовая сотрудничать с такими агитаторами, как подобает, и должным образом чтит ли она счастливую и славную Конституцию в Церкви и Государстве, которую мы унаследовали от наших предков.

Пока не останется ни малейшего сомнения в том, что это необходимое изменение произошло, фригольдеры Уэстморленда! вы будете оставаться — но увещевать не входит в мои нынешние задачи — я прослеживал историю влияния одной семьи и показал, что многое в нем зависит от той твердой поддержки, которую они оказывали правительству во время долгой и трудной борьбы, и от общего курса их общественного поведения, который обеспечил ваше одобрение и завоевал для них ваше доверие. Давайте теперь откровенно спросим, какое практическое зло возникло из этого преобладания. Разве не очевидно, что оно оправдано причинами, которые его породили? Что касается общего благосостояния Королевства, было бы легко показать, что если бы демократическая активность больших городов и промышленных округов не сдерживалась оседлой властью крупных поместий, передаваемых из поколения в поколение в определенных семьях, было бы едва ли возможно, чтобы законы и Конституция страны выдержали потрясения, которым они были бы подвержены. А что касается нашего собственного графства, то человек должен быть странно предубежден, чтобы не видеть, насколько желательно, чтобы какой-нибудь влиятельный индивид был привязан к нему; тот, кто своим влиянием в правительстве может способствовать выполнению любого плана, направленного, при должном внимании к общему благу, на особую пользу Уэстморленда. Влияние дома Лоутеров, мы признаем, велико; но был ли доказан случай, что этим влиянием злоупотребляли? Голос благодарности не громок из деликатности к благодетелю; но если бы все, кто знает, были вольны говорить в меру своих желаний, услуги, оказанные домом Лоутеров Уэстморленду, его уроженцам и жителям, были бы провозглашены таким образом, что это посрамило бы клевету. — И все же Кендальский комитет от 26 января — не утруждая себя вопросом, насколько это преобладание является разумной вещью и каковы были его реальные и практические последствия — возмущен; их кровь вскипела; «и они полны решимости обратиться к своим собратьям-фригольдерам и призвать их восстановить осуществление избирательного права, которое удерживалось от них в течение полувека». — Удерживалось от них! Предположим, эти поборники в своем первом заявлении о враждебности сказали бы: «восстановить избирательное право, которое мы позволили оставить без внимания». Но нет! — Кто возьмет вину на себя, когда, делая это, он, вероятно, ослабит силу негодования, которое, заслуженно или нет, он надеется обрушить на своего противника? Это политично — но подобает ли это людям, делающим заявления? Подходит ли это тем, кто выступает с прокламацией, что они — избранные духи, свободные от партийных связей; и, конечно, выше тех уловок и искажений — тех беспочвенных или чрезмерных отвращений, — от которых людям, действующим в партиях, так трудно удержаться?

Какую степень проницательности и последовательности проявило собрание лиц, начинающих свою деятельность с подобных заявлений и публикующих такие намерения, сделав выбор в пользу индивида, которого они рекомендовали как в высшей степени заслуживающего их доверия и квалифицированного для помощи им в достижении их цели, может стать подходящим предметом для будущего расследования.

ВТОРОЕ ОБРАЩЕНИЕ.

ГОСПОДА,

Значительная часть моего предыдущего обращения возникла из уважения к тому чувству справедливости, которое неотделимо от умов просвещенных патриотов. Отходя от местных соображений, я писал, полагая, что, какие бы личные или семейные симпатии ни преобладали среди вас, вами будет двигать желание видеть сторонников министров Его Величества и их оппонентов обладающими, относительно друг друга, той степенью силы, которая могла бы сделать обе партии, в их различных качествах, наиболее полезными для государства. Я отметил, что эта справедливая пропорция силы больше не сохраняется; и показал, что оппозиция привела к ее разрушению, придерживаясь с самого начала Французской революции такого курса, который внес раздор в парламент, лишил их в этой палате и в других местах уважения, которое они привыкли требовать от своих противников; превратил равнодушных лиц во врагов; и оттолкнул по всему острову привязанности тысяч, которые гордились тем, что объединились с ними. Эта слабость и деградация, оплакиваемая всеми истинными друзьями общественного блага, была достаточно объяснена, даже не упоминая тот факт, что — когда бедствия войны побудили страну простить и в некоторой степени забыть тревожную привязанность этой партии к французским теориям: и власть, усиленная популярностью надежды и ожидания, была передана в их руки — они вызвали отвращение даже у фанатичных сторонников своим алчным использованием этой власти; — опускаясь до столь многих оскорбительных компромиссов и совершая столь много ошибок во всех ведомствах, что «Правительство талантов», если таковы плоды таланта, оказалось самым вредоносным видом правительства, которое когда-либо беспокоило Англию. Так что, находились ли они у власти или вне ее, злой гений, казалось, преследовал их!

Как могло все это произойти? По той фундаментальной причине, что ни религия, ни законы, ни мораль, ни нравы, ни литература страны, особенно в сравнении с таковыми во Франции, не ценились лидерами партии так, как они того заслуживали. Это общеизвестный факт, что среди их личных друзей едва ли можно было найти хоть одного выдающегося священнослужителя; — так что в вопросе о том, как распорядиться своим церковным патронажем таким образом, чтобы это сделало им честь, они были почти так же невежественны, как чужестранцы, впервые высадившиеся в чужой стране. Это нельзя объяснить никаким предположением (поскольку образование знатных людей естественно ложится на плечи тех членов наших университетов, которые выбирают церковь своей профессией), кроме как неприязнью с их стороны к общению с людьми серьезного характера и благопристойных манер. Улучшился ли в этом отношении разрозненный остаток партии, доживший до наших дней? Ослепительные таланты, которыми она когда-то отличалась, ушли в прошлое; удовольствия и распутство больше не выставляются в этой среде напоказ в таком примирении с делами, которое вызывало склонность прощать то, что нельзя было одобрить, и своего рода удивление, не вполне отделенное от зависти, перед необычайными дарами и силами, которыми достигалось это единение. Это пагубное соединение больше не существует, чтобы привлекать взоры нации. Но мы тщетно ищем признаки того, что мнения, привычки и чувства партии склоняются к восстановлению того подлинного английского характера, которым одним только можно вернуть доверие здоровой части народа.

Общественная жизнь кандидата, который ныне впервые просит ваших голосов, мои собратья-фригольдеры, не может, однако, без несправедливости по отношению к этой партии считаться верным выразителем ее политических взглядов. Она, действительно, была слишком терпима к мистеру Бруму, пока он трудился над тем, чтобы привить некоторые кислые черенки из дикого леса ультрареформ на почтенный, хотя и несколько подгнивший ствол того древа вигства, которое гордо процветало при культивации наших предков. Эта снисходительность и другие подобные ей придадут ему смелости попытаться выдать себя за делегата оппозиции и уполномоченного защитника их дела. Но Время, тот судья, от которого никто, кроме легкомысленных, не апеллирует к догадкам, вынесло решение по главным принципам и основным событиям и вынесло вердикт против его клиентов. Пока бойкий на язык защитник разочарованной партии наполняет одну чашу весов, вы, с ясной памятью и здравым суждением, молча положите на другую то, что по праву принадлежит ей; и результат будет таков, что ни один здравомыслящий человек среди вас, поддерживавший нынешних членов парламента из-за их твердой приверженности министрам, не сможет быть склонен изменить свое поведение или убежден, что час настал или приближается, когда ради того, чтобы приблизить силу оппозиции в этом графстве к равенству с силой министров, его долгом будет голосовать против тех представителей, которым он до сих пор доверял. Нет, если бы мистер Брум индивидуально не вышел далеко за пределы линии этой партии — если бы его поведение было таково, что даже они сами признали бы, что он действительно принадлежит к ним, — исключение все равно оставалось бы против общего правила; и будет оставаться до тех пор, пока характер людей и мер существенно не изменится, к лучшему, безусловно, с одной стороны, если не к худшему с другой. Помните, чем могла бы стать Англия с администрацией, потворствующей французским доктринам на заре Французской революции и позволяющей им, по мере ее развития, рассеиваться с каждым ветром, дующим через пролив! Подумайте, каково было состояние Европы до того, как французский император, явный, а во многих отношениях и реальный кумир оппозиции, был повержен!

Многие, я знаю, не перестают яростно утверждать, что недавняя война не была ни справедливой, ни необходимой; что ее мнимые и реальные причины были совершенно разными; что она была начата и продолжена не с целью противостояния иностранной агрессии и в защиту общественного порядка, а из беспринципных амбиций держав Европы, жаждущих воспользоваться этой возможностью для увеличения своих территорий за счет раздираемой и ослабленной Франции. — События, которые всегда будут вызывать сожаление, признаю, придают слишком много правдоподобия этим утверждениям. Но это была война в широком масштабе, в которой участвовало много воюющих сторон; и никто, кто отчетливо помнит состояние Европы в ее начале, не будет склонен сомневаться в том, что предполагаемые мотивы имели твердое основание, потому что тогда или впоследствии другие могли смешиваться с ними, так же как он не сомневался бы в том, что защита христианства и уменьшение власти неверных были главными мотивами крестовых походов, потому что бродячие авантюристы, присоединявшиеся к этим экспедициям, обращали их к своей собственной выгоде. Торговцы и лицемеры могут быть частью каравана, направляющегося в Мекку; но из этого не следует, что религиозное соблюдение не является главной целью паломничества. Политический фанатизм (он не заслуживает более мягкого названия), который пронизывал манифест, изданный герцогом Брауншвейгским при его вступлении во Францию, доказывает, что он и держава, органом которой он был, руководствовались на своем марше амбициями, весьма отличными от амбиций территориального расширения; — по крайней мере, если такие амбиции и существовали, ясно, что чувства другого рода ослепляли их в отношении средств их удовлетворения. Тем не менее, мы должны признать, что страсть вскоре проявила себя, и в той среде, где она была наименее извинительна. Захват Валансьена от имени императора Германии был актом такой вопиющей алчности и так бесчувственно лгал всему, что было провозглашено, что тогдашние министры Великобритании, несомненно, противостояли этому намерению с сильным протестом. Но диктат великодушия (который в таких случаях является лишь другим словом для высокой и мудрой политики) должен был бы быть таким: «этот несправедливый акт должен быть либо отменен, либо Великобритания выйдет из состязания, которое, если такие принципы будут управлять им или вмешиваться в него, не может не быть бедственным». Угроза по этому поводу либо не была сделана, либо не была приведена в исполнение. Hinc illae clades! С того момента союз французских лоялистов с коалиционными державами, казалось, не имел под собой никакой почвы рационального патриотизма. Их мнимые помощники стали их злейшими врагами; и многие среди них не только начали желать поражения своих ложных друзей, но и присоединились к своим соотечественникам всех партий, которые трудились, чтобы добиться этого. — Но военные успехи французов, возникавшие главным образом из-за этого отсутствия принципов у союзных держав, со временем поставили политику и справедливость войны на новую основу. Как бы люди ни расходились во мнениях относительно необходимости или разумности прибегания к оружию в первом случае, дела были доведены до такого состояния, что среди незаинтересованных и беспристрастных не могло быть двух мнений (даже если не преследовалось ничего выше безопасности) о требовании проявления максимальной силы нации в ведении войны, пока она не примет более обнадеживающий вид. — И именно тогда министры сполна искупили прошлую покорность эгоистичным союзникам и доказали, что достойны того, чтобы им доверили судьбу Европы. Пока оппозиция советовалась со своими страхами и рекомендовала отчаяние — пока они продолжали без колебаний преувеличивать силу врага и разоблачать, искажать, а следовательно, увеличивать слабости своей страны, министры Его Величества не падали духом, хотя их часто обескураживали: они боролись с невзгодами со стойкостью и упорствовали героически; полагаясь на честь и мудрость страны и доверяя исход дела указам справедливого ПРОВИДЕНИЯ: — и за эту решимость их будет сопровождать вечная благодарность!

Из внутреннего положения Франции, порожденного революцией, война с сопредельными державами была неизбежна; рано или поздно со злом пришлось бы столкнуться; и не имело большого значения, приняла ли Англия участие в ней несколько раньше, чем, по ошибочным суждениям, могло быть сочтено необходимым, или нет. Откровенность, с которой были признаны допущенные ошибки, дает автору право на некоторое внимание, когда, говоря из глубокого знания внутреннего состояния Франции того времени, он утверждает, что война, которую вели против нее, в либеральной интерпретации слов, была справедливой и необходимой. Во всяком случае, наша нация рассматривала ее в этом свете. Подавляющее большинство жителей Великобритании призывало к войне; а те, кто желает цели, желают и средств: война была сочтена необходимой, налоги стали обязательными для ее поддержки. Некоторые могли предпочесть один способ их сбора — другие другой; но это второстепенные соображения. Общественные деятели, объединенные в органы, должны действовать на основе великих принципов. Взаимное уважение является фундаментальным требованием для состава и эффективности партии: ибо, если индивидуальное суждение будет навязываться и отстаиваться в подчиненных вопросах, ход дел будет постоянно затрудняться. Лидеры не будут знать, на кого они могут положиться, и поэтому будут в недоумении, что рекомендовать и как действовать. Если общественный деятель расходится со своей партией в существенных вопросах, совесть и честь требуют, чтобы он ушел; но если такого расхождения нет, он обязан подчинить свое личное мнение общему смыслу. Тот, следовательно, кто считал ведение войны необходимым, не мог осуждать государственные налоги; на этом следствии твердые сторонники министров основывают свое право на одобрение и выдвигают его смело, вопреки протесту, поднятому против правительства из-за бремени, которое положение Европы вынудило его возложить на народ.

В вопросах вкуса процесс сравнения одного набора художников или писателей с другим не приносит большой пользы и часто бывает вредным. Но при оценке достоинств общественных деятелей, особенно двух партий, действующих в прямой оппозиции, не только целесообразно, но и необходимо, чтобы обе постоянно были в поле зрения. Истинность или ложность французских принципов и тенденция, хорошая или плохая, революции, которая из них возникла; и необходимость или отсутствие необходимости — политика или неразумность — сопротивления войной посягательствам республиканской и имперской Франции; это были противоположные основания, на которых каждая партия ставила на кон свой авторитет: здесь мы видим их в полном контрасте друг с другом — Кому должна быть отдана корона? На кого упал свет? И кто покрыт тенью и густой тьмой?

Великодушие, которое решило, что ради принципа не следует жалеть усилий для сокрушения животного деспотизма, было признано каждым мужественным духом, которого не испортила партия, выродившаяся в фракцию. Что таковым был диктат уверенной мудрости, давно чувствовалось внутренне; и благоразумие этого курса было доказано триумфальным исходом; но именно полноте этого триумфа можно косвенно приписать немалую долю поношения, которое ныне обрушивается на тех советников, благодаря которым он был достигнут. Власть Наполеона Бонапарта была повержена — его личность исчезла с театра Европы — его имя почти исчезло со столбцов ее ежедневных и еженедельных журналов — но так как он не оставил преемника, так как нет иностранного тирана, достаточно важного, чтобы привлекать ненависть, возбуждая страх, многие честные английские патриоты должны либо найти, либо создать что-то у себя дома для приложения этих чувств. Это слишком естественно, чтобы вызывать удивление; тысячи устроены так, что они лишь вяло осознают свою любовь к объекту, если только не чувствуют себя в активном состоянии отвращения к чему-то, что они могут рассматривать как его противоположность. — Таким образом, мы видим людей, которые гордились своей привязанностью к министрам Его Величества во время ужасной борьбы, как только она закончилась, позволяя при первом же искушении этой гордой привязанности превратиться в чрезмерное подозрение, а долго испытываемой благодарности — в внезапное отчуждение. — Из-за этой немощи многие были преданы, приняв сторону людей, которых они до сих пор презирали или осуждали; и помогали им поносить свое собственное правительство за то, что оно допускало среди государств континента сохранение институтов, с которыми соответствующие нации (безусловно, лучшие, если не единственные судьи в этом деле) не желали расставаться; и за то, что позволяло делать вещи, либо справедливые и правильные сами по себе, либо, если это действительно были злоупотребления, злоупотребления такого рода, которым Великобритания не имела ни права противостоять, ни силы предотвратить. Ни одного француза нет в оружии в Испании! Но (увы, для авторитета английского кабинета!) Фердинанд, хотя и законный, кажется жалким королем; а инквизиция, хотя и почитаемая народом Испании как святой трибунал, который распространял защитную тень над их религией сотни лет, является среди протестантов мерзостью! Является ли это, однако, причиной, по которой мы не должны радоваться тому, что Испания восстановлена в ранге независимой нации; и что ее ресурсы не остаются в распоряжении иностранного тирана для раздражения Великобритании? Пруссия больше не получает указов из Тюильри; но ничего, как нам говорят, не получено этим избавлением; потому что суверен этой страны не участвовал, насколько это было подобающе, в народном возбуждении; и удержал от своих подданных определенные привилегии, которые они доказали, всем, кроме горячих суждений, еще не квалифицированы получить. Теперь, если многие могут обвинять без причины британский кабинет в событиях, не оправдавших их ожиданий, в случаях, далеких от их непосредственных интересов, разумность их мнений может быть поставлена под сомнение в пунктах, где эгоистичная страсть задета за живое. — Да, вопреки протестам таких людей, каждый просвещенный политик и проницательный патриот, как бы он ни сомневался относительно того, какова была точная линия благоразумия в таких трудных обстоятельствах, осудит поведение тех, кто был за сокращение государственных расходов с поспешностью, которая могла вызвать конвульсию в государстве. Хабеас корпус акт также является нашей близкой заботой; он был приостановлен, некоторые думают без достаточной причины; не так, однако, лица, которые имели лучшие средства для установления состояния страны; ибо они могли быть побуждены прибегнуть к мере, во все времена столь ненавистной, ничем иным, как убеждением в ее целесообразности. «Но убеждение (скажет возражающий) производится многими способами; и даже та степень его, которая в этих делах проходит за убеждение, зависит меньше от внешних свидетельств, чем от привычек и чувств тех, кем свидетельства должны быть взвешены и решены. Совет по управлению делами далек от того, чтобы находиться в столь же благоприятных обстоятельствах, как трибунал закона; ибо партия, которая должна вынести решение по делу, должна была добыть доказательства, сумма и качество которых должны были быть затронуты ранее существовавшими предрассудками и любым предубеждением, полученным в процессе их сбора. — Привилегии подданного, можно было бы подумать, никогда не были бы неоправданно ущемлены, если бы только из соображений личного интереса; но власть склонна прибегать к ненужной строгости, чтобы восполнить недостатки авторитета, утраченного из-за нерадивости; она также нередко проявляется просто для того, чтобы показать, что она обладает ею; показать это другим, пока власть является новинкой, и когда она давно перестала быть таковой, доказать это самим себе. Нетерпеливость ума, более того, подталкивает людей к использованию сильных и грубых инструментов, когда те, что легче и тоньше, при должном уходе могли бы выполнить работу гораздо лучше. Прежде всего, робость бросается в крайности; — если бы стихии были в нашем распоряжении, как часто призывали бы наводнение, когда пожарная машина оказалась бы равной службе! — Многое еще можно было бы привести в этом духе, и подобные предположения — это все, что вопрос может допустить; ибо предполагать грубый аппетит тирании в правительстве было бы оскорблением понимания читателя. К счастью для жителей Уэстморленда, поскольку никакие склонности, существующие среди них, не могли дать мотив для этой ограничительной меры, так они не будут сожалеть, что их удаленность от сцен общественного замешательства поставила их туда, где они будут медлить с высказыванием неквалифицированного мнения о ее достоинствах. И все же от их проницательности не ускользнет, что, если могли возникнуть сомнения, был ли невежественный и обездоленный народ в других частях острова действительно доведен до состояния, оправдывающего приостановку этого закона, такие сомнения должны были быть ослаблены, если не полностью устранены, последующим поведением тех в высших слоях общества, кто, чтобы обвинить правительство и денонсировать законы, ухватился за любую возможность оправдания мятежа, если не оправдания измены. О, гораздо лучше использовать плохих людей в обнаружении гнусных заговоров, чем оправдывать и укрывать — (хотел бы я, чтобы мне позволили ограничиться этими словами) — чем вознаграждать и чтить — каждого, кто может ухитриться сделать себя заметным курсами, которые, где бы они ни были заклеймены позором, находят национальный характер в состоянии деградации, зловещем (если бы оно распространилось) для существования всего, что должно быть дорого англичанам.

Но есть пункты внутренней политики, в которых министры Его Величества, не выступая в противовес своим оппонентам, выглядят менее достойно. Выступая как индивид и зная, что здесь я расхожусь со многими фригольдерами, с которыми для меня честь сотрудничать в нынешней борьбе, я должен выразить свое неодобрение патронажу, оказываемому несколькими лицами, облеченными властью, обществу, которым фактически распространяется понятие, что священство, а значит, и наше собственное бесценное церковное устройство, является излишним. Я осуждаю их санкцию (и это относится ко всему органу) на злобные и бессмысленные оскорбления, обрушиваемые на духовенство в вопросе о десятинах через посредство бумаг, распространяемых сельскохозяйственным советом. Я порицаю курс, который некоторые из них берут в католическом вопросе, как неконституционный; и оплакиваю недостаток проницательности, проявленный людьми, которые убеждают себя, что недовольство, распространенное в Ирландии, будет либо устранено, либо уменьшено такой уступкой. С этими ошибками и слабостями членам администрации (как мне кажется) можно справедливо упрекнуть; и еще более тяжкое обвинение ляжет на них, если исправление законов о бедных будет отложено дольше. Пусть они проявят, рассматривая этот важный предмет, нежность не обманутой человечности с одной стороны и суровость просвещенной государственной политики с другой! Так, и только так, можно немедленно сдержать, а со временем, возможно, и устранить зло, которым одно требование и право противопоставляется другому, таким образом и в такой степени, что это угрожает полным ниспровержением древнего строя общества.

Это самое тяжелое бремя, которое сейчас лежит на Англии! — Здесь есть необходимость в реформе, которая, поскольку она не может преуспеть, если не начнется с правительства и высших слоев общества, не имеет привлекательности для демагогов и возбуждающих толпу патриотов. Они понимают свою игру; и, как будто народу ничем нельзя помочь так эффективно, как сделав его правительство подозрительным, они разглагольствуют против налогов; и своими криками о сокращении государственных расходов заглушают встречные предложения «тихого, кроткого голоса» умеренности, взывающего к обстоятельствам. «Кричи громко и не жалей! — Сокращай и отсекай!» и так они действовали с улюлюканьем толпы по пятам, пока не вызвали крайнее замешательство в правительстве и мгновенные бедствия и нищету среди народа.

Один из самых назойливых представителей того класса экономистов, который содержал парламент, ныне, господа, просит чести представлять вас; и заслуга, возможно, может быть приписана ему за его усилия по этому случаю. Если похвально способствовать тому, чтобы пустить по миру толпы наших достойных соотечественников, не считаясь с их прошлыми заслугами, эта похвала не может быть ему отказана; если похвально воспользоваться чрезмерной сиюминутной страстью для проведения мер, посредством которых общее благо было принесено в жертву, будь то намеренно для достижения популярности или в самовосхваляющей искренности горячего ума, эта похвала принадлежит мистеру Бруму и его соратникам. Но здравомыслящим фригольдерам Уэстморленда, будь то дворянство или йомены, богатые или бедные, он тщетно будет приводить это или любую другую часть недавнего поведения оппозиции в качестве мотива для укрепления их интересов среди нас. Нет, фригольдеры, мы должны ждать; уверяя их, что они получат разумную долю нашей поддержки, как только докажут, что заслуживают ее!

Пока это время не придет, нас не огорчит, что это графство должно предоставить двух представителей для поддержки слуг короны, даже если оба будут продолжать, в силу неизбежных обстоятельств, происходить из одной семьи среди нас. Пока это изменение не произойдет, мы будем относиться с презрением к бессмысленным крикам о восстановлении независимости, которая никогда не была утрачена. Мы есть, были и останемся независимыми; и множество людей, уважаемых во всех отношениях, которые публично заявили о своем желании сохранить наших нынешних представителей на их местах, считают дерзостью утверждать обратное. Они независимы в любом рациональном смысле этого слова; признавая, однако, что они опираются на принцип и объединены с интересом; и это они рассматривают как доказательство того, что их привязанности здоровы, а их понимание выше иллюзий. Но в определенных словарях свобода синонимична распущенности; и быть свободным, как объясняют некоторые, значит жить и действовать без ограничений. Подобным образом, независимость, согласно смыслу их интерпретации, есть взрывная энергия самомнения — сеющая слепое опустошение в целесообразности. Это самонадеянный дух, воюющий со всем пассивным достоинством человечества. Независимость, которой они хвастаются, презирает привычки и освященные временем формы подчинения; она состоит в разрыве старых связей ради новых искушений; в сбрасывании скромного одеяния частных обязательств, чтобы щеголять в блестящих доспехах общественной добродетели; в принесении в жертву, с якобинским ослеплением, близкого ради далекого, и предпочтении тому, что было известно и испытано, того, что не имеет четкого существования даже в воображении; в отречении, с бойким языком и тщеславным сердцем, от всего запутанного в мотивах и смешанного в качестве, в откровенной страсти любви к абсолютному, недосягаемому патриотизму! Короче говоря, независимость, о которой кричат эти реформаторы, является достойным предвестником свободы, которую они обожают; — делая свою первую попытку, сойдя с курса ради удовольствия упасть в канаву; и утверждая свою небесную энергию, паря над уровнем человечества в заявлениях, чтобы более заметно проявилось, насколько далеко она может упасть ниже него на практике.

На эту ложную независимость друзья наших нынешних представителей не претендуют. Они утверждают перед лицом всего мира, что эти представители занимают свои места путем свободных выборов. — Это поместило их туда; и почему мы должны желать изменить то, что мы не одобряем — то, что не могло бы быть без нашего одобрения? Но это графство долгое время не было обеспокоено предвыборными состязаниями. — Разве нет иного вида выбора, кроме того, который сопровождается волнением и шумом? Разве молчаливое согласие и обдуманное одобрение ничего не значат? Будучи довольными, чего еще мы могли бы искать? Будучи удовлетворенными, зачем нам шевелиться ради самого движения? Шум и беспорядок, даже их мы могли бы терпеть по оправданному случаю; но это не признак благоразумия — искать их без необходимости, и не признак характера — приглашать их бездумно. Тот, кто прибегает к существенной неуправляемости ради исправления воображаемых обид, провоцирует верное зло; и часто, в конце концов, порождает бедствие, которое вызвало бы мало сострадания, если бы могло быть ограничено своим первоначальным автором.

Пусть те, кто думает, что они унижены, провозгласят свой собственный позор. Они предпочитают считать себя закованными в кандалы рекрутами: — мы знаем, что мы — добровольцы, снаряженные самими собой. Если они не могут быть спокойны, не клеймя себя рабами, мы попытались бы отговорить их от такого злоупотребления своей свободой воли; но если они упорствуют, мы не можем вмешиваться в их настроение: только пусть они не прикладывают железо к нашим лбам! Они кричат, что были в летаргии; почему они не добавляют, что спали бы до этого часа, если бы их не разбудили в их долинах и на их пустошах назойливым и дерзким призывом из грязных переулков и темных судов метрополии?

Если в Англии есть хоть какая-то честь, состав партии Лоутеров должен быть лояльным и почетным. Ее противники признали, что подавляющее большинство, они могли бы добавить почти все, ведущего дворянства; что магистратура — все, кроме одного индивида; что духовенство и члены других либеральных профессий — с очень немногими исключениями; и огромный корпус торговцев и производителей, и состоятельных йоменов, честных «серых сюртуков» Уэстморленда, уже объявили себя единодушными в этом призыве к их суждениям. Глядя вдаль, они видят достоинство и богатство, вес характера, достоинство и респектабельность положения, которые отличают многочисленный список фригольдеров, проживающих в Лондоне, которые совместно и публично засвидетельствовали свое удовлетворение поведением наших нынешних представителей. Недовольные видят и знают эти вещи; и хорошо знают также, что Лоутеров нельзя справедливо обвинить в чрезмерных и неуважительных семейных амбициях, поскольку не было их желанием, чтобы графство было представлено двумя членами их дома. Давно уже не секрет, что если бы любой другой джентльмен графства, должным образом квалифицированный, чьи политические принципы существенно не отличались бы от их собственных, выступил вперед, он был бы уверен в их поддержке. Если они сопротивляются до последнего лицам противоположных принципов, пункты спора в которых едва ли не жизненно важны, тем больше они должны уважаться каждым ревностным патриотом и добросовестным человеком.

Из сказанного следует, что политическое влияние семьи Лоутеров в Уэстморленде является естественным и разумным следствием долгого владения крупной собственностью — предоставляя, с рассудительным дворянином во главе, очевидную поддержку, защиту и инструмент для разумного патриотизма графства. Я сказал «инструмент» и сделал акцент на этом слове; потому что те, кто не понимает, что это истина, невежественны в том, какую форму в таких случаях должны принимать социальные комбинации, чтобы быть эффективными и сохраниться. Каждая великая семья, вокруг которой многие сплотились из-за близости общественных настроений и для политической цели, со временем, кажется, направляет, и в обычных случаях направляет, своих добровольных сторонников; но если бы она нарушила их желания и потрясла их чувство справедливости, она быстро была бы сведена только к такой поддержке, которую могла бы приказать; и тогда было бы видно, кто был главным, а кто второстепенным; кому принадлежало в действительности место агента, а кому — работодателя. Поборники эмансипации (модное слово в наши времена, когда рациональное согласие считается низостью духа, а самое просвещенное служение проходит за ослепленное рабство!) были вольны во многих случаях сделать попытку, которую они делают сейчас. Если бы можно было найти хоть сколько-нибудь значительного человека, чтобы разделить их чувство, они могли бы предложить представителя, неприемлемого для семьи, на чье превосходство они жалуются, с уверенностью в обеспечении его избрания, если бы добрая воля фригольдеров была на их стороне. Что могло бы помешать этому испытанию? Но они говорят так, как будто какая-то таинственная сила была использована им во вред. Некоторые называют это «рабством извне» — некоторые «сонливостью внутри». — Кендальский комитет мистера Брума находит вину в других — председатель комитета Эпплби склонен искать вину ближе к дому. Аккредитованный орган их Кендальского комитета догматично говорит вам из Билля о правах, что «выборы должны быть свободными»; и, если спросить, как цитата относится к делу, его ответ, скорее всего, доказал бы, что он придерживается мнения, что, поскольку шум иногда является сопровождением свободы, то не может быть свободы без шума. Или этот эрудированный конституционалист использует этот метод, чтобы сообщить нам, что лорд-лейтенант привык внушать трепет и контролировать избирателей этого графства, как Карл Второй и его брат пытались внушать трепет и контролировать избирателей всего королевства? Если таков смысл автора и его работодателей, какая жалость, что в Уэстморленде нет психиатрической больницы для размещения всего этого органа! В том же духе и из того же источника нам триумфально говорят, «что никакой пэр парламента не должен вмешиваться в выборы». Насколько же вреден тогда для этих наставников и их дела отчет о массивной подписке наследного верховного шерифа и его ревностном покровительстве! Пусть его формально попросят опровергнуть это; — или они хотят один закон для пэра, который является другом администрации, и другой для тех, кто является ее врагами? Должен ли один и тот же акт считаться предосудительным или похвальным, просто в зависимости от того, препятствует он или способствует желаниям тех, кто выносит о нем суждение?

Те, кто одобряет тот порядок вещей, в котором мы живем и движемся сегодня как свободные англичане, не испытывают искушения впасть в эти противоречия. Они признают, что общий вопрос является деликатным: они допускают, что законы не могут быть открыто проигнорированы без нарушения приличий, даже когда отношения вещей настолько изменены, что закон смотрит в одну сторону, а разум — в другую. Где такое несогласие возникает в отношении тех статутов, которые имеют достоинство конституционных положений, чем меньше говорится на эту тему, тем лучше для страны. Но писатели, которые в таком случае охотно придерживались бы молчаливого курса, часто вынуждены сойти с него хитрыми лицемерами и другими, которые, кажется, не осознают, что, как есть педанты в литературе и фанатики в религии, так есть и педанты в политике — люди без опыта, которые ратуют за пределы и ограничения, когда власть, которую эти пределы и ограничения были призваны сдерживать, давно исчезла. В сводах законов стоят не отмененные постановления великого имени, которые можно сравнить с величественным дубом на последней стадии гниения или великолепным зданием в руинах. Уважение и восхищение причитаются обоим; и мы должны считать святотатством срубить одно или разрушить другое. Но должны ли мы поэтому быть отправлены к безжизненному дереву за майскими гирляндами или упрекаемы за то, что не сделали разрушающиеся руины своим местом жительства? Правительство — это по существу вопрос целесообразности; те, кто понимает это и чьи знания идут в ногу с изменениями общества, сетуют, что, когда Время мягко переносит то, что бесполезно или вредно, на задний план, он должен быть прерван в этом процессе полузнайками и дилетантами — стремящимися направить негодование простых людей и подпитывать дурные настроения невежественных. Как часто такие люди, не ради лучшей цели, напоминают своим ученикам о постоянном порядке, который объявляет «высоким нарушением свобод и привилегий общин, если какой-либо лорд парламента вмешивается в выборы членов, чтобы служить за общины в парламенте». — Это голосование продолжает публично зачитываться при открытии каждой сессии, — но практика восстает против него; и, не осуждая обычай или не сомневаясь, что он мог быть полезным при первом установлении (хотя он нелегко согласуется с правом старших сыновей пэров избираться в нижнюю палату без какой-либо другой квалификации, кроме их рождения), нам может быть позволено быть благодарными за то, что последующий опыт не делается бесполезным для живых формальным повторением голоса из гробниц. Лучше, чтобы законы оставались до тех пор, пока долгий опыт не докажет, что они являются обременением, чем чтобы они были слишком поспешно изменены; но это соображение не должно препятствовать признанию мнения, которое подтвердит каждый практический государственный деятель, что если бы собственность пэров не была, согласно воле и заботе владельцев, существенно представлена общинниками в пропорциональной степени под их влиянием, их крупные поместья были бы для них немногим лучше песка, который может быть развеян в пустыне, а их привилегии, сколь бы полезными они ни были для страны, стали бы мимолетными, как пена на поверхности моря. — (См. примечание.)

Я помню картину Диогена, ходящего в поисках честного человека. Философ нес посох в одной руке и фонарь в другой. Означало ли последнее дополнение, что он был настойчивым духом, который продолжал бы свою работу ночью так же, как и днем? Или это был штрих сатиры со стороны художника, указывающий на то, что, поскольку Диоген был угрюмым и самонадеянным циником, он предпочитал тьму для своего времени поиска и скудный и слабый свет, который он нес сам, щедрой помощи солнца на небесах? Как это было с Диогеном, я не знаю; но, безусловно, так обстоят дела с нашими реформаторами: — Журнал какого-нибудь продажного или фракционного писаки — это черный и дымный фонарь, которым они руководствуются; и солнечный свет, разлитый по лицу счастливой страны, не приносит никакой пользы, помогая им найти какой-либо объект, который они ищут. — Довод о деградировавшем состоянии представительства Уэстморленда оказался гнилым; — если определенные недовольные лица желают возвести здание по новому плану, почему бы не поискать прочный фундамент? Недовольные должны честно признать, что их цель — избрать человека, чьи принципы отличаются от принципов нынешних членов до крайности, которая отнимает всякую надежду или даже желание, чтобы интерес, от которого он должен зависеть, гармонировал с интересом, до сих пор преобладающим в графстве. Все, что меньше этого, оставляет их подверженными обвинению в действиях по ложным предлогам, если только они не предпочитают быть обвиненными в укрывательстве фарисейской самонадеянности, которая была бы отвратительна, если бы не была смешна. Если состояние общества в Уэстморленде так же коррумпировано, как они описывают, что, во имя чуда, сохранило их чистоту? Прочь тогда с лицемерием и пустым предлогом; пусть нас больше не оглушают криками о сбрасывании невыносимых бремени, отражении травм и мщении за оскорбления! Скажите сразу, что вы не одобряете нынешних членов и хотели бы иметь других, более по вашему вкусу; вы назвали своего человека, или, скорее, необходимость назвала его за вас. Ваш корабль был доведен до крайности; было бы лучше оставить его — вы думали иначе; выслушаете ли вы тогда, пока я покажу, что лоцман, который взял на себя управление судном, не знает промеров, и что у вас будет повод быть благодарными, если он не окажется очень отчаянным в управлении рулем?

Земли Англии, вы вспомните, господа, изначально предполагается, что они удерживаются по грантам от короля, нашего сюзерена; и Конституция страны, соответственно, является смягченным феодализмом. Самое старое и самое уважаемое название для представителя графства — РЫЦАРЬ ШИРА. В правление королевы Анны было принято, что каждый рыцарь шира (за исключением старших сыновей пэров и немногих других) должен иметь чистое поместье фригольда или копигольда стоимостью 600 фунтов стерлингов в год. Та же квалификация требуется и по сей день; и если обесценивание денег и другие причины пагубно повлияли на букву статута, дух его был не только сохранен на практике, но и поднят еще выше. Отсюда мы едва ли колеблемся принять как должное, что представитель графства — это человек с существенной земельной собственностью; или находится в таком известном отношении к заметному поместью, что имеет в нем ценный интерес; и что, кто бы ни был владельцем, такое поместье может рассматриваться как залог его поведения.

Поскольку основой избирательного права является собственность, правовое условие для получения места в парламенте остается тем же. Наши предки не были слепы к моральным соображениям, которые, если и не диктовали эти установления, то укрепляли уверенность в их целесообразности. Зная, что не может быть абсолютной гарантии честности, как и не существует верного критерия благоразумия и знаний для групп людей, благоразумие прежних времен обратилось к лучшей замене, которую могла допустить человеческая природа и которую предоставило гражданское общество. Этой заменой стала собственность; она показывала, что человек обладает чем-то, что может быть уменьшено или утрачено в результате нерадивого управления; чем-то, что стремилось избавить его от зависимости, порождаемой нуждой; и обещала, хотя и не гарантировала, определенный уровень образования, необходимый для формирования требуемой проницательности. Чтобы быть избирателем, требовалась фиксированная собственность или определенная привилегия; чтобы быть избранным, требовалось большее; и масштаб требований возрастал вместе с принимаемой ответственностью. Рыцарь графства должен был обладать вдвое большим поместьем, чем то, что требовалось от представителя боро. Таков старый закон; и ход событий с тех пор привел, как было замечено выше, к тому, что эта высокая должность переходит почти исключительно к лицам с крупным поместьем или их близким родственникам. И почему желательно, чтобы мы не отклонялись от этого пути? Если мы желаем честности, мы выберем людей, которые, не подвергаясь одному из сильнейших искушений поступить иначе, чем честно, понесут более тяжкий позор и встретят меньше снисхождения, если разочаруют нас. Желаем ли мы мудрого поведения, наш выбор падет на тех, кто обладает мудростью, скрытой в обстоятельствах, чтобы восполнить то, чего может недоставать в их личных достоинствах. Но если существует недостаток, вина должна лежать на самих избирателях. Когда мы доверяем лицам с крупной собственностью, мы не можем ссылаться на отсутствие возможностей для знакомства с ними. Люди с большими поместьями не могут не быть людьми с широким кругом забот; и именно так они становятся известны в соответствующей мере. Обширная земельная собственность возлагает на владельца множество обязанностей и ставит его в разнообразные отношения, посредством которых он проходит общественное испытание. Справедлив ли человек в своих делах? Держит ли он свои обещания? Платит ли он свои долги пунктуально? Есть ли у него чувство сострадания к бедным? Хорошо ли управляется его семья? Является ли он внимательным лендлордом? Занимается ли он своими собственными делами; и управляются ли усердно и разумно дела других, которые попали под его опеку? Ответы на эти вопросы, когда предмет их обладает лишь незначительной земельной собственностью, могут быть получены только от очень узкого круга соседей; но поставьте его во главе крупного поместья, и знание о том, каков он в этих деталях, распространится на расстояние; и станет дополнительно известно, как он действовал в качестве мирового судьи и каким образом он выполнял обязанности каждой важной должности, к которой он мог быть призван в силу своих владений.

Таковы общие принципы разума, которые управляют законом и оправдывают практику в этом важном деле. Решение не должно приниматься на основе воображения или догадок. Оно не должно основываться на заявлениях кандидата или уверениях его друзей. Поскольку представителя графства должны выбирать многие — многие должны иметь возможность узнать его; или, при отсутствии такого близкого знакомства, мы требуем залога положения, обязательства и печати обстоятельств. В противном случае мы удерживаем наше доверие и нас невозможно убедить придать мнениям индивида, не подкрепленным этими преимуществами, тот вес и авторитет, которые они могли бы получить, если бы предполагалось, что они согласуются с мнениями многочисленных избирателей, рассеянных по широкой стране и, следовательно, менее подверженных влиянию предвзятых взглядов или внезапных и преходящих страстей, чтобы уменьшить их ценность.

Фригольдеры прошлых времен знали, что их права с наибольшей вероятностью будут находиться в безопасности под сенью ранга и собственности. Авантюристы не имели среди них никакого веса; для них не было места — не было площадки, на которой они могли бы появиться. Подумайте об этом и спросите себя, не уставились бы ваши отцы, если бы могли восстать из своих могил, с немалой долей изумления на человека, который ныне домогается голосов графства Уэстморленд. Каковы его доходы? Откуда его поступления? Он занят предприятием, требующим больших расходов, — как эти расходы покрываются? Из его собственного кошелька? Невозможно! Где те золотые жилы, на которые полагается этот поборник независимости? Если они предоставлены теми, кто не имеет естественной связи с графством, достаточно ли мы наивны, чтобы верить, что они лезут в свои карманы из чистой доброй воли к нам? Не следует ли их скорее справедливо подозревать в желании втянуть нас в распри ради какой-то зловещей цели? Во всяком случае, было бы некоторым удовлетворением, если бы они показали себя, чтобы, если уж нам суждено иметь кандидата, поддерживаемого подпиской, мы могли знать, какому роду лиц он обязан, и, по крайней мере, быть в состоянии догадаться, чего они от него потребуют.

Принципы, которые были изложены, и факты, на которые было указано, могли бы показаться делающими излишним прослеживание общественной деятельности мистера Брума и выяснение того, не делают ли в парламенте или в «Лондон Таверн», на Пэлас-Ярд или где-либо еще те действия и курсы, на которые он сам ссылается как на свою единственную рекомендацию, его еще менее пригодным для доверия, которого он жаждет. Но лица, падкие на новизну, легкомысленно относятся к недостаткам, которые не допустили бы никакой компенсации в суждении наших предков; и кандидат, ни в каком отношении не отличающийся почтением к общественному мнению, готов воспользоваться новомодными ожиданиями. Отсюда становится необходимым рассмотреть, какова была бы политическая ценность фригольдов Уэстморленда, если бы система ежегодных парламентов и всеобщего избирательного права (поддерживаемая мистером Брумом) была приведена в действие. Но, поскольку по этому предмету было много сказано и взято обратно, давайте пересмотрим это дело.

В Палате общин 17 февраля 1817 года лорд Кокран утверждал, что в определенный день, который он назвал, мистер Брум на обеде, данном в «Лондон Таверн» для друзей парламентской реформы, использовал следующие слова или слова того же смысла: «Как часто мы требовали, чтобы парламенты избирались ежегодно и чтобы избирательное право было распространено на всех, кто платит налоги, нас просили подождать, ибо враг был у ворот и готов воспользоваться раздорами, сопровождающими наши политические состязания, чтобы подорвать нашу национальную независимость. Этот аргумент исчез, и наши противники должны теперь искать другой». Он упомянул две радикальные доктрины: ежегодные выборы и избирательное право, которым пользуются все платящие налоги; но было бы излишним рассуждать в пользу них здесь, где все согласны по этому предмету.

Когда этот и другие отрывки подобного содержания были представлены лордом К. в документе, объявленном написанным почерком мистера Брума и являющемся отчетом, составленным им самим о речи, произнесенной тогда и там, отрицал ли мистер Брум, что почерк был его и что эти слова сорвались с его пера как лучший образ того, что он произнес, какой могла предоставить его собственная память? Нет — он дал волю лишь смутной жалобе на беспочвенные нападки; и обвинил определенных лиц в опрометчивости и неосторожности, а также в том, что они не подождали всего лишь на несколько дней дольше, когда у них была бы полная и честная возможность услышать его суждения по этому важному предмету. Затем он признал, что с его стороны прозвучали некоторые замечания, подобные тем, что были зачитаны благородным лордом; и добавил, что он тогда сказал, или, по крайней мере, хотел, чтобы его поняли как говорящего (он не обращает внимания на то, что он написал или хотел, чтобы его поняли как пишущего), то, что он все еще поддерживал: «что право выборов должно быть ограничено теми, кто платит прямые налоги»; другими и более верными словами, должно быть распространено на всех лиц в этом положении. Мистер Б. решительно продолжил отвергать представление о том, что простое предъявление речи, произнесенной им в таверне, заставит его свернуть с пути своего долга из ребяческого желания поддерживать видимость последовательности!

Каков же тогда итог? 23 июня 1814 года (не будет несправедливым заявить как факт, что вакансия в представительстве Вестминстера в то время ожидалась) мистер Б. либо был, либо хотел, чтобы его считали сторонником ежегодных парламентов и избирательного права, которым пользуются все платящие налоги; а 17 февраля 1817 года, когда мистеру Б. в другом месте напоминают об этих его открыто высказанных мнениях, он совершенно безмолвствует по предмету ежегодных парламентов, о целесообразности которых он ранее пространно вещал, и ограничивается тем, что объявляет, как сумму своего тогдашнего мнения, что избирательное право должно быть соразмерно прямому налогообложению! Вопрос имел две стороны, и мистер Б. предпочитает смотреть только на одну. Как бы сильно на него ни давили, мы не можем предоставить ему это снисхождение. Он, действительно, в других случаях осуждал объединенные доктрины ежегодных парламентов и всеобщего избирательного права как химерические и абсурдные; хотя насколько близко он подошел к моменту рекомендации обоих в «Лондон Таверн», он совсем не ясен (на самом деле оба, как показал лорд К., были фактически рекомендованы им). Но что он думает об ежегодных парламентах в сочетании с его исправленным мнением об избирательном праве, соразмерном прямому налогообложению? Здесь он оставляет нас в полном неведении; но если бурные процессы ума мистера Брума и его склонность к спорным выступлениям, проявляющиеся при всех возможных случаях, могут быть допущены как положительное доказательство, подтверждающее отрицание, которое подразумевает его молчание по этому пункту, мы вправе верить, что его страсти были на той стороне, каков бы ни был наклон его более хладнокровного суждения. Но это имеет мало значения.

Введите избирательное право, соразмерное прямому налогообложению, и ежегодные парламенты неизбежно последуют за ним. Неуклюжая простота одного устройства в глазах его поклонников поразительно соответствовала бы очевидной целесообразности другого. Такой союз одинаково подходит эпохе грубого варварства и эпохе ложной философии. Забавно слышать, как этот план избирательного права для всех, кто платит прямые налоги, рекомендуется как согласующийся с гением и духом британской конституции, когда, на самом деле, хотя он достаточно опрометчив и опасен, он не что иное, как робкий плагиат из доктрины прав человека. По модели этой системы он начинается с вопиющей несправедливости по отношению к хартийным правам; ибо если бы он был принят, существующие ныне избирательные права были бы соответственно обесценены; завистливый процесс для тех, кто проиграл бы от этого изменения; и еще более завистливый для тех, кому привилегия не была бы позволена перейти. Увы! Я играю с предметом! Если бы дух народа, составленного так, как народ Англии сейчас, был однажды приведен в брожение организацией демократии по этой схеме и в этом масштабе, с прессой, такой же свободной и распущенной, как наша долгое время была, какой хлипкий барьер остался бы, чтобы сдержать натиск исключенных! Когда они тысячами обрушивались бы на вновь созданную Палату собраний, требуя, чтобы их поставили на один уровень с их согражданами, мало помогло бы послать полицейского чиновника, чтобы спросить: где ваши ваучеры? Покажите нам, что сборщик налогов был среди вас! Как только мелкие ремесленники, лавочники и содержатели кабаков наших переросших промышленных городов и наших огромных городов были бы наделены правом голоса, инфекция распространилась бы как чума. Наши соседи на континенте опробовали этот план прямого налогообложения; и в начале третьего года их реформы всеобщее избирательное право, которое долгое время господствовало в духе, воцарилось и в форме, от Пиренеев до Рейна и от проливов Кале до берегов Средиземного моря. Рухнул трон Франции! И если мы возьмем того же проводника, трон Англии должен будет второй раз подчиниться подобной судьбе. Большинство из нас сочло бы это значительным злом — величайшим политическим злом, которое могло бы постичь страну! Не так, однако, наш новый кандидат! Если только его мнение, если, конечно, он когда-либо придерживался того, что можно назвать мнением о чем-либо, не претерпело важных изменений с того времени, когда он выразился следующими словами: «Когда торговля и искусства цивилизованной жизни доведены до определенной степени, война является величайшим бедствием, которое может постичь общество. Любое государство в современной Европе было бы так полностью разорено состязаниями, которые Афины и Карфаген легко поддерживали, что было бы совершенно безразлично, была ли война серией побед или катастроф. Возвращение мира во Францию или Англию после столь долгого состязания, как Пелопоннесская или Пунические войны, было бы дешево куплено любой победой или революцией, любой сменой династии или свержением правительства». — См. том I, стр. 13, «Колониальной политики» Г. Брума.

Вышесказанное было представлено миру, когда мы были в состоянии войны с Бонапартом; и той части английской нации, которая могла прочитать книгу или услышать о доктринах этого автора, было ясно сказано, что, по его оценке, наши конституционные свободы не стоили того, чтобы их защищать ценой 14-летней войны! Но ничего не подозревающие, гуманные и полные надежд приверженцы нового кандидата скажут вам, что это не доказывает, что мистер Б. ставит низкую цену на конституцию и законы Англии; это лишь показывает его мягкосердечие и его крайнее отвращение к ужасам и опустошению войны. Послушайте тогда мистера Б. и по этим пунктам тоже. Пусть его серьезные друзья возьмут из-под его пера это приятное описание, которое доказывает, по крайней мере, что он может шутить по предмету, который делает большинство людей серьезными; хотя они, возможно, не считают 14-летнюю войну таким большим бедствием, как любую победу или революцию, любую смену династии или свержение правительства. — «Был придуман вид денежной коммутации», — говорит он нам, — «посредством которой операции войны делаются очень безвредными; они выполняются сотнями моряков, сражающихся безвредно на бесплодных равнинах океана, и тысячами солдат, ведущих научную, регулярную и тихую систему войны в странах, отведенных для этой цели и используемых как арена, где могут быть решены споры наций. Была принята разумная политика покупки поражения на расстоянии, а не победы дома; таким образом мы платили нашим союзникам за то, чтобы они были побеждены; несколько бесполезных миллионов и еще несколько бесполезных жизней были принесены в жертву; и результатом было то, что мы были щедро вознаграждены безопасностью, увеличенными ресурсами и реальным прибавлением силы». («Эдинбургское обозрение», № II, и установлено, что это письмо мистера Брума, по тому, что он включил его в свою «Колониальную политику».)

Новый кандидат бросает вызов самому строгому изучению своей общественной жизни, так что если бы мы зашли гораздо дальше вышеприведенного ретроспективного обзора, мы бы только исполнили его собственные пожелания. Личной вражды к субъекту у автора нет; будучи во всем, что касается чувств частной жизни, скорее дружелюбным к мистеру Бруму, чем наоборот. То, что его таланты и привычки к приложению сил дают ему право на немалое уважение, должно быть повсеместно признано; но таланты сами по себе, в глазах здравомыслящих, не являются рекомендацией. Если меч остр, тем важнее спросить — к какому употреблению он, вероятно, будет приложен? В управлении, если мы сможем избежать вреда, добро придет само собой. Пригодность — вот что нужно искать; и непригодность гораздо реже вызывается общей неспособностью, чем отсутствием того рода способности, которого требует поручение. Талант склонен порождать самомнение и самоуверенность; и никакие качества не являются столь необходимыми для законодателя, как противоположные им — которые, если они не подразумевают существования проницательности, являются лучшими ее заменителями — производят ли они в общем расположении ума смиренное упование на мудрость наших предков и спокойную уступчивость давлению существующих вещей; или возносят мысли еще выше, к религиозному упованию на руководящее провидение, по чьему позволению законы упорядочены и обычаи установлены для иных целей, нежели для того, чтобы их постоянно критиковали.

Эти предложения рекомендуются к рассмотрению нашего нового претендента и всех тех общественных деятелей, чьи суждения извращены, а характеры ожесточены долгой борьбой в рядах оппозиции и непрестанной суетой среди профессоров реформы. Я не буду напоминать о дальнейших подробностях, потому что время, смягчая шероховатости или удаляя их из виду, является другом благожелательности. Хотя строгое расследование было приглашено, хорошо, что нет нужды пробегать по опрометчивым утверждениям, беспочвенным обвинениям и ядовитым инвективам, которые обезображивают речи этого никогда не умолкающего члена парламента. Все эти вещи, оскорбительные для умеренных людей, слишком приходятся по вкусу многим партизанам мистера Брума в Уэстморленде. Но я призываю тех, кто смакует эти отклонения от честного и достойного обращения — тех также из его приверженцев, кто внутренне стыдится своего чемпиона по этой причине — и всех фригольдеров, вовлеченных в общий вопрос, пересмотреть то, что было представлено перед ними. Сделав это, они не могут не признать, что независимость мистера Брума — это темная зависимость, которую никто не понимает, и что если драгоценность была потеряна в Уэстморленде, то не его глазами она должна быть найдена снова. Если достоинство рыцаря графства должно быть присвоено, он не может быть объявлен подходящим лицом для его получения. Ибо смотрите ли вы, мои братья-фригольдеры, на скромность его положения среди сельских джентльменов; или на его амфибийные привычки в двух стихиях права и писательства, и странные причуды, которые он разыгрывал в обеих; или будет ли он испытан смелыми мнениями, которые, по его собственному признанию, он поддерживал в парламенте и на публичных собраниях по предмету избирательного права; мы встречаем согласующиеся доказательства того, что ОН СОВЕРШЕННО НЕПРИГОДЕН ПРЕДСТАВЛЯТЬ ЭТО ИЛИ ЛЮБОЕ ДРУГОЕ ГРАФСТВО!

Если, несмотря на истинность этого вывода, таланты, осведомленность и активность мистера Брума делают желательным, чтобы он имел место в Палате общин, почему те, кто придерживается этого мнения, не могут быть довольны, раз он уже там? Какую службу он способен оказать, может быть столь же эффективно выполнено, если он никогда не будет стремиться к большему, чем переизбрание на одно из тех мест, которые он сейчас занимает. Добро, если какое-то и следует ожидать, может быть тогда получено с гораздо меньшим риском зла. Пока он остается членом от закрытого боро, его опасные мнения оставлены главным образом на поддержку его собственного характера и аргументов, которые его изобретательность может привести, чтобы рекомендовать их; но если бы они получили ту степень санкции от фригольдеров графства, которую подразумевал бы успех в его нынешнем предприятии, они могли бы стать поистине грозными! Пусть каждый тогда, кто не может сопровождать мистера Б. в его смелых теориях и не доходит до восхищения композицией его политической жизни, будет осторожен, как он прибегает к такой помощи, чтобы уменьшить в пределах, которые он может счесть должными, влияние семьи, видной на гражданской службе графства с самых ранних времен. Очевидно, если автор не использовал свое перо напрасно, что против этого влияния нет справедливого основания для жалоб. Те, кто думает вместе с ним, будут продолжать поддерживать его, пока семья доказывает, что она понимает свой собственный интерес и честь через разумное внимание к нашим. И если она лишится нашего уважения из-за проступка, в неизбежном упадке ее политического значения, который последовал бы, мы не завидовали бы этому дому его великолепным владениям или его многообразным привилегиям; зная, что некоторые семьи должны быть постоянно великими и богатыми, иначе не было бы безопасности для владений средних слоев или скромного собственника. Но, глядя на нынешнюю конституцию и меру этого влияния, вы не можете не заметить, джентльмены, что если бы в нем действительно было что-то, на что можно было бы справедливо жаловаться, нашим долгом все еще могло бы быть терпеть местное зло, как исправление противоположной крайности в какой-то другой части острова; — как противовес некоторого веса в другом месте, давящего вредным образом на пружины социального порядка. Как прискорбно было бы невежество, как жалка была бы гордость, которые могли бы помешать нам подчиниться частичному злу ради общего блага! В конце концов, если всесторонний обзор не предписывал такой жертвы, и даже если все, что немыслящие, злонамеренные и отчаянные, все, что обманщики и обманутые, совместно утверждали в это время против дома Лоутеров, было буквально правдой, вы были бы осторожны, как вы искали средство от аристократического угнетения, бросаясь в объятия пылающей демократии!

Правительство и гражданское общество — вещи бесконечной сложности, и опрометчивые политики — худшие враги человечества; потому что именно через них рациональная свобода достигла так мало прогресса в мире. Вы слышали о профессии, которой роскошь современных времен дала рождение, — ландшафтных садовников или улучшателей парков. Компетентный практик в этом элегантном искусстве начинает с того, что рассматривает каждый объект, который он находит в месте, где он призван упражнять свое мастерство, как имеющий право оставаться, пока не доказано обратное. Если это деформация, он спрашивает, не может ли легкое изменение превратить ее в красоту; и он не разрушает ничего, пока не убедил себя размышлением, что никакое изменение, никакое уменьшение или добавление не может сделать его декоративным. Современные реформаторы меняют эту разумную максиму. Если вещь перед ними, они настолько далеки от того, чтобы считать, что она по этой причине имеет право продолжать существовать и быть обдуманно обработанной, что ее существование для них является достаточным ордером на ее разрушение. Институты должны быть подорваны, практики радикально изменены, а меры — отменены. Все люди должны сменить свои места, не потому что люди предосудительны или место вредно, а потому что определенные претенденты жаждут работать, устав от обоих. Некоторые рвутся вперед из-за зуда юношеских талантов — и седобородые ковыляют за ними, в ком количество лет является плащом для бедности опыта. Некоторые, у кого много досуга, потому что каждое их собственное дело увяло под их неумелым управлением, жаждут искупить свой кредит, суетясь бесплатно для публики; — другие, немного поднявшись в мире, с готовностью берутся за ремесло фракционной политики на своем первоначальном запасе низких манер и вульгарных мнений. Некоторые — теоретики, горячие до практики, другие — заезженные практики, у которых никогда не было теории; многие тщеславны и должны быть заняты; и почти столько же нуждаются — и дух справедливости, решая по их собственным заслугам, не позволит им оставаться в покое.

Движение, сделанное среди нас, мои соотечественники Уэстморленда, было предварено, объявлено и подготовлено такими агитаторами, распространяющими ложь и искажения, одинаково вредные, исходили ли они из умышленной злобы или самонадеянного невежества. Примите предупреждение вовремя. Не будьте убеждены объединиться с теми, кто, намереваются ли они причинить вам вред или нет, не могут не оказаться вашими врагами. Пусть не будет ваше графство первым в Англии, которое со времен Уилкса и после ужасного примера Франции оказало поддержку принципам, родственным пороку, распутству и полузнанию Вестминстера; но которые ранее были неслыханны среди нас или известны только для того, чтобы быть презираемыми. Должности, пенсии и грозные вещи, если хотите! Но гораздо лучше эти, с нашим королем и конституцией, с нашими тихими очагами и процветающими полями, чем проскрипция и конфискация без них! Долгие войны и их неизбежное сопровождение, тяжелые налоги — оба эти зла подвержены невоздержанному преувеличению; но, какими бы они ни были, было бы меньше войны и легче налоги, как так много ворчунов громко проповедуют и слишком много покорных духов доверчиво верят, если бы Палата общин была изменена в более популярную структуру, с более частыми возможностями изменения лиц, посылаемых туда? Ссылка на двадцать лет, которые последовали за революцией, может быть достаточной, чтобы показать ошибочность таких ожиданий. Парламенты были тогда трехлетними, а демократические принципы модными даже среди слуг короны. Тем не менее, в течение этого промежутка времени войны были почти непрерывными; и никогда не были наложены бремена, столь превышающие кажущуюся способность нации поддерживать их. Обратившись к воинственным мерам тех царствований только для того, чтобы поддержать мой аргумент, я не могу не аплодировать высокодуховным англичанам той эпохи. Наши предки были испытаны, как мы были испытаны — и их добродетель не пала под обязанностями, которые декреты провидения наложили на нее. Они торжествовали, хотя менее значительно, чем мы; — следуя их примеру, давайте теперь культивировать стойкость, поощрять надежду и бодрое трудолюбие; и уступать место предприимчивости. Так вернется процветание. Поток, который был сдержан, потечет с набранной силой — и когда пройдет еще одно столетие, амбиции Франции будут так же мало грозны для нашего тогда существующего потомства, как они сейчас для нас. Но уроки истории должны быть изучены; — они учат нас, что при любой форме гражданского устройства война будет ухитряться поднять свою голову, и наиболее упорно в тех государствах, где народ имеет наибольшее влияние. Когда я прибегаю к этим увещеваниям, это для того, чтобы умолять, чтобы недовольные упражняли свое понимание, а не консультировались со своими страстями; сначала отделяя реальные от ошибочных обид, а затем пытаясь установить (что не может быть сделано с одного взгляда ума), сколько справедливо приписывается правительству; сколько нам самим; и какая большая часть того, что мы должны терпеть, была навязана нам иностранной державой, над которой мы не могли осуществлять никакого контроля, кроме как оружием. Курс, рекомендуемый здесь, сохранит нас такими, как мы есть, свободными и счастливыми — сохранит нас от того, во что из-за отсутствия этих и подобных мер предосторожности другие нации были вовлечены — внутренние распри, кровавые трибуналы, гражданская резня в поле, анархия и (печальное лекарство и конец всего!) спокойствие под железной хваткой военной деспотии. За годы до этой катастрофы, что стало бы с вашим избирательным правом, фригольдеры Уэстморленда? Коадъюторы темных индивидов, которые издалека впервые возбудили это движение под предлогом восстановления ваших прав, сыграли бы вихрем среди вашей собственности и раздавили бы вас, меньше, возможно, из злобы, чем потому, что в своем безумии они не могли помочь этому.

Убеждение, что предмет плохо понят теми, кто был не готов к тому, что только что было сказано, является оправданием для моего собственного ума, джентльмены, за то, что я сделал столь затяжное требование к вашему вниманию. Разрушительные тенденции этого самодовольного предприятия могут быть проверены только своевременной и общей предусмотрительностью. Состязание, в котором мы вовлечены, было описано лицами, замечающими его издалека, как работа кабалы предвыборных дельцов, которые ухитрились выставить интересы Танета против интересов Лоутера, чтобы обе стороны могли тратить свои деньги на пользу тех, кто не заботился ни о тех, ни о других. Интерес Танета в графстве Уэстморленд! — можно было бы почти так же хорошо говорить об интересе на луне! Потомок Клиффордов не счел нужным рекомендовать себя избирателям курсом своей общественной или частной жизни; и поэтому, хотя его кошелек может иметь вес, а его владения значительны, он сам, в отношении предполагаемого объекта, есть ничто. Если бы это была действительно попытка, предпринятая многочисленным корпусом недовольных фригольдеров, чтобы осуществить свои желания перемен, поставив во главе какого-то одобренного вождя древней семьи, обладающего реальным значением в графстве, процедура, рассмотренная в абстракции, не могла бы быть оспорена. Это графство есть и всегда было открыто для честного и достойного состязания, происходящего из принципов, санкционированных общей практикой; и проводимого средствами, которые, если бы были повсеместно приняты, не были бы вредны для государства. Но нынешняя мера не стоит на таких основаниях; это попытка, неважно с каким конечным видом, ОСУЩЕСТВИТЬ ПОЛНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ В ХАРАКТЕРЕ ВЫБОРОВ В ГРАФСТВЕ; начиная здесь с ожидания, как открыто признается, быть имитированным в другом месте. Она меняет порядок, до сих пор преследуемый. Вместо того чтобы стремиться влиять на менее богатых и менее образованных фригольдеров через посредство тех, кому они привыкли доверять — вместо того чтобы спускаться по законным градациям от высоких к низшим, от хорошо образованных и широко опытных к тем, кто не имел равных преимуществ — она начинается с низа; далеко ниже степени беднейших фригольдеров; и работает вверх, с подстрекательским призывом к чувствам, которые обязаны своим рождением предыдущему искажению фактов. Опулентность, ранг, положение, привилегия, различие, интеллектуальная культура — понятия, естественно следующие за этим в такой стране, как Англия, — это защита, помощь, руководство, пример, распространение знаний, введение улучшений и все блага и благословения, которые среди свободных людей распространяются, где власть, подобная родительской, из чувства общности интересов и естественной доброты человечества, смягчается в братскую заботу. Это не утопическая картина характеристик высокого ранга, богатства, компетентности и образованного и либерального образования в Англии; ибо, со свободой речи и письма, которая преобладает среди нас, если бы такие лучи света и любви не исходили обычно от превосходства положения, владений и достижений, структура общества, которую мы видим, не могла бы существовать. Да — несмотря на гордость, черствость сердца, алчную жадность и другие эгоистичные страсти, не редкие сопутствующие достатка и мирского процветания, с массой людей обращаются справедливо и нежно лелеют их; — соответственно, благодарность без подобострастия; склонности к быстрому возврату услуги, не обесцененные навязчивостью; и уважительная привязанность, которая, с малым ущербом для понимания, значительно обогащает сердце: таковы чувства, с которыми англичане самого скромного состояния привыкли смотреть вверх на своих друзей и благодетелей. Среди держателей фиксированной собственности (будь то рабочие в поле или ремесленники); среди тех, кому посчастливилось иметь интерес в почве своей страны; эти человеческие чувства гражданской жизни укрепляются дополнительными зависимостями. — Я осознаю, как много универсальные привычки хищнической спекуляции, вызванные колебаниями стоимости продукции во время последней войны — как много распространение мануфактур и пагубное действие законов о бедных сделали для ослабления этих коренных и спасительных привязанностей. Я осознаю печальное ухудшение, и никто не может оплакивать его глубже; но достаточная жизнеспособность осталась в запасе древней добродетели, чтобы дать надежду, что при тщательном удобрении и умелом применении ножа к засохшим ветвям свежие побеги могли бы процветать на их месте — если бы не низкие уловки злонамеренных, которые, притворяясь, что укрепляют дерево, льют кипящую воду и коррозийные соединения среди его корней; так что волокна убиваются в почве, которой они были вскормлены.

Что в течение многих лет такие уловки применялись в Уэстморленде и в соседнем графстве с неустанной активностью, должно быть известно всем. Все, что не нравилось, систематически атаковалось путем очернения лиц, связанных с этим. Магистраты и общественные функционеры, вплоть до лорда-лейтенанта самого, регулярно порочились — как неверные своему доверию; духовенство привычно высмеивалось — как приспособленцы и рабские зависимые; а дворянство, если оно было заметно привязанностью к правительству, клеймилось — как люди без чести или патриотизма, и связанные в заговоре против бедных. Таким образом провинциальные газеты (главные агенты в этом местном вреде) согласились с недовольными лондонскими журналами, которые играли ту же роль по отношению к законам и институтам и общим мерам государства, клевеща на главных властей королевства. Отсюда, вместо благодарности и любви, и доверия и надежды, вдохновляются негодование и зависть, недоверие и ревность, и ненависть и злоба: — и цель всего этого — внушить массе людей веру в то, что ни справедливости нельзя ожидать, ни благожелательности нельзя надеяться, если власть не будет передана лицам, наименее напоминающим тех, кто сейчас ее держит; то есть — демагогам и поджигателям!

Будет подумано, что эта попытка слишком экстравагантна, чтобы быть опасной; поскольку каждый член общества, обладающий весом и авторитетом, должен восстать против такой передачи и ненавидеть исходы, на которые она указывает. Обладающий весом и авторитетом — с кем? Эти агитаторы имеют вес и авторитет там, где они ищут его, то есть с немалой частью того, что они называют физической силой страны. Народ всегда был дураками крайностей. ОГРОМНЫЕ ПРИБЫЛИ ПРИ МАЛЫХ УСИЛИЯХ — это звон слов, который был бы подходящей надписью для повстанческого знамени немыслящего человечества. Идти — извиваться — к вещи, которой жаждут — какая непривлекательная операция по сравнению с прыжком на нее сразу! — Конечно, никто, обладающий законным авторитетом, не может желать такой передачи, как та, которую мы были вынуждены созерцать; но он может помочь в ее осуществлении, не желая ее. Многочисленны курсы гражданского действия, в которых люди чистых склонностей и достойных целей искушаются принять участие с теми, кто совершенно лишен обоих. Не пугайтесь, если, просто взглянув на причины этого прискорбного союза, как он сейчас проявляется в этой части Англии, я замечу, что нет никакой необходимой связи между общественным духом и политической проницательностью. Как часто случается, что правильное намерение враждебно расследованию, как бросающее тень на его собственное рвение и подозрение на внутреннюю рекомендацию его объекта! Хорошие люди инстинктивно отворачиваются от выводов, неблагоприятных для человеческой природы. Но есть факты, которым нельзя сопротивляться, где понимание здраво. Самозванные эмансипаторы испытали свою силу; если бы было что-то многообещающее для Англии в их усилиях, мы увидели бы эту страну выстроенной в противоположные партии, напоминающие друг друга по качеству и составу. Мало что из этого видно. Промоутеры борьбы не надеялись на такой результат; и многие из них не желали бы его, могли бы они ожидать, что их пронесут через это разрушительное разделение верхних от нижних слоев общества, на которое они главным образом полагались.

Но, фригольдеры, злые устройства не оказали той услуги, которая ожидалась от них. Вы на страже; результат этого опроса уже показал, что подавляющее большинство из вас защищено от нападения и остается в здравом уме. Такой пример людей, придерживающихся правил своих предков, не может не поощрить других, кто еще колеблется, определиться в пользу доброго дела. Чем значительнее победа, тем большая честь будет воздана фиксированным и истинным принципам, и тем тверже наша безопасность против повторения подобных инноваций. Во всяком случае, достаточно, я верю, было сделано друзьями наших нынешних представителей, чтобы защитить тех, кто был обманут и может не вовремя очнуться от своего заблуждения. Пусть их глаза будут открыты, и в недалеком дне; чтобы, осознавая блага, которые законы, как сейчас принятые и управляемые, обеспечивают их родной земле, они могли чувствовать к вам, кто делает более мудрый выбор, благодарность, которую вы заслужили. — Начала великих бедствий в основном сравнительно незначительны; — маленькая искра может зажечь могучий пожар, и маленькая течь будет достаточна, чтобы потопить величественное судно. Тому лояльному решению ожидаемого события, которое может быть уверенно ожидаемо, Британия может быть обязана продолжением своего спокойствия и свободы; поддержанием справедливости и равенства, за которые она превосходит другие нации; и сохранением своих социальных комфортов, своих благотворительных склонностей, своей морали и своей религии. Об этом, как принадлежащем будущему, мы не можем говорить с уверенностью; но не может существовать сомнения, что практики, которые привели к разрушению всего, что было почтенно в соседней стране, были по этому случаю усердно, беспринципно, жадно применены. — Но мои последние слова будут словами поздравления и благодарения — по поводу яркой перспективы, что желания будут пересечены, а усилия сорваны тех среди нас, кто без собственного ведома был готов отказаться от каждого блага, которое они и мы обладаем, объединившись с чрезмерными реформаторами — чтобы составить авангард свирепой революции!

A FREEHOLDER.

Уэстморленд, 24 февраля 1818 года.

 NOTE.

Я не стеснялся выразить себя сильно по этому предмету, осознавая, какое использование делается противоположной партией теми резолюциями Палаты общин. В поддержку моего мнения я цитирую следующее из «КАРЛАЙЛ ПАТРИОТ» от 14 февраля, предваряя, с автором письма, из которого оно извлечено, что подавляющее большинство богатых землевладельцев являются членами верхней палаты и что богатейшие подданные являются некоторыми из ее пэров: —

«Пэры Великобритании, лишенные, как они сейчас есть, чрезмерной важности, которую они извлекали из феодальной системы, не сделали никакого приобретения политического влияния, чтобы компенсировать потерю его, через растущее расширение патронажа, коллективно или индивидуально, как корона; также различные обстоятельства не действовали на их тело в какой-либо значительной степени, которые осуществили такое радикальное и мощное накопление значения и важности в нижней палате. Добавьте к этому, что общее чувство или ощущение, которое обычно существует между ними и телом народа, не несет аналогии с яркими принципами привязанной лояльности, которые стремятся так сильно обеспечить и охранять лицо и права короля, или взаимной симпатии родственных интересов, которая действует и направляет так мощно между общинами и сообществом в целом. Напротив, дух, который существует между пэрами как коллективно отличным телом и народом в целом, есть дух отталкивания, а не притяжения. В корпоративном свете они рассматриваются без чувств доброй привязанности, и поэтому при предположении политического состязания между ними и любым из двух других сословий они неизбежно страдали бы от невыгоды ведения его против всей силы предрассудков, которые в значительной степени всегда направляют общественное мнение; отсюда, среди всех состязаний и борьбы, которые волновали или сотрясали королевство со времен правления Генриха Седьмого, политическое значение пэров, рассматриваемое как сословие парламента, было скорее уменьшено, чем увеличено; и если бы такая демократическая Палата общин, как наши современные патриоты так громко призывают, была эффективно сформирована, конституционное равновесие нашей завидуемой общественной системы было бы непогрешимо разрушено, а дух нашего законодательного тела, который в значительной мере присуждает влияние пропорционально собственности, полностью отменен: — и тщетно предполагать, что если бы даже такое изменение было желательно, оно могло бы быть осуществлено без производства поезда неисчислимых страданий, которые гораздо больше, чем перевесили бы любое частичное благо, которое можно было бы разумно ожидать от изменения...»

«Поскольку собственность тогда неоспоримо является краеугольным камнем политического права в Британии, из этого следует, как неизбежное следствие, что соотношение этих прав должно быть в некоторой мере соразмерно степени собственности, иначе неизменные максимы справедливости, а также дух конституции нарушаются; ибо было бы явно несправедливо поставить человека, который обладал большой ставкой в благосостоянии страны и платил сравнительно большую пропорцию ее общественного дохода, на уровень с низшими фригольдерами, которые, не обладая ничем, похожим на равную степень собственности, не могут возможно иметь средства одинаково вносить вклад в нужды государства...»

«Теперь, если какой-либо внимательный добросовестный человек спокойно поразмышляет о власти Палаты общин в наложении налогов и о том, сколькими способами общественное бремя влияет на земельный интерес, прямо или косвенно, он должен признать целесообразность, а также необходимость и справедливость системы, которая, устойчиво, хотя и молчаливо, защищает крупных землевладельцев в осуществлении соответствующего влияния на выборах представителей народа. — ФОКИОН.»

До правления Генриха Седьмого пэры защищали свою собственность и свои привилегии посредством вооруженных вассалов. Этот политичный принц, законами, направленными против числа этих вассалов; введением в употребление составления договоров аренды; и статутами, составленными с целью «легче освободить поместья своего могущественного дворянства и сделать их более открытыми для отчуждения», подготовил путь для уменьшения власти ордена, который был слишком силен для короны. Действие этих законов с течением времени привело бы пэров как сословие королевства к полной незначительности, если бы практика снабжения пэрства новыми членами через создание патентом без вмешательства парламента не была заменена единственным способом, ранее терпимым великими баронами для осуществления этой королевской прерогативы, а именно, властью парламента. Так значение ордена, несмотря на уменьшение его власти, продолжало поддерживаться; — богатые общинники и королевские фавориты вводились, чтобы заменить места угасших семей или тех, чье богатство пришло в упадок. Эта прерогатива росла без чрезмерного осуществления до конца правления королевы Елизаветы. Первый из Стюартов использовал ее расточительно, не учитывая изменений, которые произошли. Его предшественники из дома Тюдоров, сломив феодальную силу лордов и передачей (через Реформацию) духовного верховенства самим себе как светским суверенам, вошли в обладание избытком власти, который позволил короне снабжать то, что требовалось в пэрах для их собственной поддержки. Но через отдаленное действие тех же причин общины быстро поднимались в значении, с пуританским духом республиканизма, быстро распространяющимся среди них. Отсюда увеличение числа пэров, сделанное Яковом Первым, несмотря на добавление собственности, принесенное им в верхнюю палату, не добавило достаточной силы этому телу, чтобы компенсировать неприятность меры для народа; и, поскольку собственность новых пэров была лишь созданием щедрых грантов от короны, совокупная сила двух сословий не получила увеличения. В то же время были сделаны сдачи власти короны с безумной легкостью; пока общины не стали настолько сильными, что право создания боро, будучи открыто оспоренным, было почти заброшено; и быстрым следствием всего было то, что два парламентских сословия короля и лордов пали перед невоздержанностью третьего. После реставрации споры о границах свободы и прерогативы были возобновлены; но прерогатива постепенно была заброшена ради менее неприятных и менее очевидных операций влияния. На многочисленные создания пэров жаловались; но, какой бы мотив ни управлял этими созданиями, они были оправданы необходимостью вещей. Великими, как были добавления, сделанные к числу пэров, они были недостаточны, чтобы дать палате ее должный вес как отдельному сословию в законодательном органе. Через правления Карла, Вильгельма и Анны, была ли корона расположена к тирании или общины были продажны, фракционны или произвольны, мы видим слишком много доказательств того, что лордам не хватало естественной силы, чтобы поддерживать свои права и осуществлять свои патриотические желания, даже когда они были поддержаны заметными выражениями общественного мнения в их пользу. Если бы изменения, которые произошли в структуре общества, позволили им действовать регулярно как независимому телу на его внутренних ресурсах, смертельный удар был нанесен такому ожиданию к концу правления королевы Анны, когда двенадцать пэров были созданы в один день. Этот акт, заслуженно сделанный одним из пунктов импичмента против лорда Оксфорда, показал, что их чувства как тела были на милости любой беспринципной администрации, и вынудил их искать какие-то другие средства быть услышанными; — и наиболее очевидное было лучшим для страны и их самих — забота о и увеличение влияния, которым они обладали в Палате общин. Реформаторы выступают против этой практики, конституционные резолюции все еще существуют. Небольшой обзор, который был дан, демонстрирует ее необходимость, если конституция должна быть сохранена. Единственный вопрос, который практический политик может терпеть на мгновение, относится к степени этого влияния; — было ли оно доведено слишком далеко? Соображения, которые побудили меня написать настоящую заметку (за длину которой я должен извиниться), не требуют обсуждения этого пункта. Дружелюбный читатель порадуется вместе со мной, что, несмотря на взаимные потрясения и посягательства, три сословия государства сохранены в спасительном равновесии, хотя способ приведения этого к осуществлению неизбежно изменился с изменением обстоятельств. Дух конституции остается неповрежденным, также как и существенные части ее структуры не претерпели никаких изменений. Пусть оба просуществуют так долго, как сам остров!

V. О ЗАКОНОПРОЕКТЕ О КАТОЛИЧЕСКОЙ ЭМАНСИПАЦИИ 1829 ГОДА.

 NOTE.

 See Preface in the present volume for details on this 'Letter;' which was
 addressed to the Bishop of London (Blomfield). This is printed from the
 original Manuscript. G.

Милорд,

Я целую неделю колебался, стоит ли брать на себя смелость обратиться к Вам; но по мере приближения дня принятия решения мое беспокойство растет, и я не могу удержаться от того, чтобы не отнять у Вас несколько минут. Я постараюсь быть кратким, уповая на Ваше снисхождение, если то, что я скажу, окажется маловажным.

Вопрос, стоящий перед нами, таков: могут ли протестантизм и папизм — или, несколько сужая рамки, может ли Церковь Англии (включая Церковь Ирландии) и Римско-католическая церковь — быть равноправными силами в государственном устройстве свободной страны, и может ли при этом христианская вера оставаться в этой стране жизненным принципом действия? Государства континента не дают никаких доказательств того, что сосуществование протестантизма и католицизма при указанных условиях осуществимо; и на них нельзя разумно ссылаться как на пример для нас. Во Франции, самом заметном и свободном из этих государств, число протестантов по сравнению с католиками ничтожно, а неверие и суеверие почти делят страну между собой. В Пруссии нет законодательного собрания; правительство по сути своей военное; и, за исключением стран на Рейне, недавно присоединенных к этой державе, доля католиков незначительна. В Ганновере Якоб говорит о протестантах как о десяти к одному; здесь, действительно, есть законодательное собрание, но его полномочия плохо определены. В Ганновере существовала, а возможно, и до сих пор существует цензура печати — довольно мягкая; она может позволить себе быть таковой благодаря успокаивающему воздействию постоянной армии страны, а также армии Германского союза, поддерживающей исполнительную власть в случае беспорядков. Ни один здравомыслящий англичанин не станет строить расчеты на недолговечном опыте королевства Нидерландов. Во Фландрии господствует невежественный папизм, который сорвал попытки короля просветить народ через образование; и я твердо уверен, что протестантская часть Голландии имеет мало оснований быть благодарной за то положение, в котором она там оказалась. Если этому королевству суждено просуществовать, есть серьезные опасения, что его правительство будет все больше склоняться к католицизму как к религии подавляющего большинства своих подданных, религии, которая своим рабским духом делает народ более покорным. Если так, то следует опасаться, что протестантизм постепенно исчезнет перед ним; а правящие классы, в еще большей степени, чем сейчас, станут неверующими, как наиболее легким убежищем в своих умах от унизительных догматов папизма.

Перед прогрессивными нациями стоят три великих конфликта: между христианством и неверием, между папизмом и протестантизмом, и между духом старых феодальных и монархических правительств и представительной республиканской системой, установленной в Америке. Церковь Англии, помимо своих противников из числа неверующих и католиков, а также политиков антифеодального толка, вынуждена бороться с грозной силой протестантских диссентеров. Среди этих разрозненных и часто объединенных нападок как ей устоять? Кого из этих врагов ей следует опасаться больше всего? Некоторые полагают, что папизм менее грозен, чем диссентерство, чей уклон республиканский, которое враждебно монархии, иерархии и системе десятины — всему тому, к чему римский католицизм сильно привязан. Абстрактные принципы, воплощенные в катехизисе диссентеров, без сомнения, столь же политически опасны, как и принципы католиков; но, к счастью, их вероучение не совпадает с их практикой. Они разобщены между собой, не признают никакой иностранной юрисдикции, их организация и дисциплина сравнительно слабы; и в прошлые времена, сколь бы могущественными они ни оказывались в разрушении, они вряд ли способны к созиданию. Что бы ни говорили в пользу пресвитерианской формы, как в Церкви Шотландии, мы видим, что сыновья шотландской знати и джентри, выбирающие духовную стезю, почти неизменно вступают в Церковь Англии; и по той же самой причине, а именно из-за отсутствия иерархии (простите меня за сопоставление столь унизительных взглядов с божественной истиной), богатые диссентеры в течение поколения или двух вливаются в лоно нашей Церкви. Как привлекающая высшие сословия, Церковь Англии не имеет преимуществ перед римской, а скорее наоборот. Папизм присоединится к нам в сохранении формы, но с целью и в надежде захватить содержание для себя. Его амбиции задокументированы; он по сути своей враждебен свету и знанию; его способность препятствовать этим благам не так велика, как прежде, хотя желание делать это столь же сильно, а решимость использовать свою власть для собственного возвышения путем этого препятствования ничуть не ослабла. Римский престол справедливо рассматривает Англию как главу протестантизма; он восхищается, он ревнует, он завидует ее мощи и величию. Он отчаивается в возможности уничтожить их, но всегда настороже, чтобы вернуть свое утраченное влияние на эту страну; и он надеется осуществить это через Ирландию. Слова этого последнего предложения не мои, а принадлежат главе одной из первых католических семей графства, из которого я пишу, сказанные без обиняков несколько лет назад. Безусловно, язык этого человека должен был стать гораздо смелее, когда он видит то поверженное состояние, в котором наше еще протестантское правительство ныне пребывает перед папизмом Ирландии. «Великий католический интерес», «старый католический интерес» — я знаю, что эти фразы часто звучали из уст главы первой римско-католической семьи Англии; и, спускаясь гораздо ниже, «Что бы вас удовлетворило?» — сказал недавно один человек очень умной даме, зависимой от другой ветви этой семьи. «Та церковь», — ответила она, указывая на приходскую церковь большого города, где происходил разговор. Чудовищное ожидание! И все же его нельзя упускать из виду как ингредиент в составе папизма. Этот «великий католический интерес» мы собираемся воплотить в законодательной форме. Протестантский парламент собирается превратиться в псоглавого монстра с двумя головами, который вместо того, чтобы нести дозор, будет рычать и стремиться пожрать друг друга.

С какими бы врагами ни приходилось бороться Церкви Англии сейчас и в будущем, ясно, что в данный момент она призвана оценить свои силы в противостоянии с Римской церковью — это ее самый насущный враг. Церковь Англии, в вопросе частного суждения стоящая между двумя крайностями — папизмом и диссентерством, — заслуживает сердечного почтения; и среди мыслящих людей, чьи чувства не окончательно испорчены, она никогда не перестает его получать. Папизм не потерпит никакого частного суждения, а диссентерство нетерпимо ко всему остальному. Благословение Провидения до сих пор хранило Церковь Англии между потрясениями, которым она подвергалась от этих противоположных заблуждений; и, несмотря на то, что возражения могут быть выдвинуты против некоторых частей ее Литургии, в частности Афанасьевского символа веры, и как бы ни оспаривались некоторые из ее статей, ее доктрины исключительно библейские, а практика приспособлена к нуждам нашей слабой природы. Если это так, чего ей бояться? Посмотрите на Ирландию — это могло бы быть достаточным ответом. Посмотрите на диспропорцию между ее католическим и протестантским населением. Посмотрите на безумных глав Римско-католической церкви, настаивающих на условиях, которые во Франции и даже в Австрии не осмелились бы предложить и от которых сам Папа, вероятно, на время отказался бы. Посмотрите на доходы протестантской церкви; на ее соборы, ее церкви, которые когда-то принадлежали католикам и где, в воображении, их богослужение никогда не прекращало совершаться. Можно ли сомневаться, что когда существующие ныне ограничения будут сняты, диспропорция в населении и богатстве протестантской церкви станут более заметными объектами для недовольства; и что планы, пусть и тайные, будут немедленно приведены в действие с помощью новых полномочий для осуществления свержения и, если возможно, передачи имущества? Но все это слишком очевидно; я бы предпочел поспорить с теми, кто думает, что, исключая католиков из политической власти, мы делаем их более привязанными к своей религии и заставляем их сильнее объединяться в ее поддержку. Если бы это было верно в той мере, в какой утверждается, нам все равно пришлось бы выбирать между неорганизованной силой, которую они черпают из чувства несправедливости, реальной или мнимой, и законной организованной силой, которую уступка даровала бы сохраняющемуся недовольству; ибо никто, я полагаю, не настолько слаб, чтобы предполагать, что недовольство исчезнет. Но это обман, и весьма опасный, полагать, что если дать свободный проход потоку, он потеряет, путем рассеивания, свою способность причинять вред. Сдержки, как Вашей светлости хорошо известно, которые через некоторое время необходимы, чтобы побудить другие секты к активности, здесь не нужны. Римская церковь стоит независимо от них благодаря своему устройству, столь искусно придуманному, и благодаря своему вероучению и дисциплине, которые придают особое и чудовищное могущество ее священству. В доказательство этого возьмите предписание о безбрачии, которое одно отделяет священство от остального общества, и практику исповеди, делающую их хозяевами совести, в то время как доктрины дают им абсолютную власть над волей. Чтобы подчиниться такому рабству, люди должны быть фанатично преданы ему; и мы видим, что это случай Испании, Португалии, Австрии, Италии, Фландрии, Ирландии и всех стран, где папизм в полном расцвете. И разве история не доказывает, что, как бы другие секты ни чахли под расслабляющим влиянием удачи, папизм всегда был наиболее яростным и неистовым, когда был наиболее процветающим?

Но многие, кто не ожидает, что примирение станет результатом уступки, имеют дальнейшее средство, на которое они сильно полагаются. Они предлагают взять Римскую церковь в Ирландии на содержание и ожидают, что впоследствии ее духовенство будет столь же покладистым по отношению к правительству, как оказались пресвитериане в той стране. Эта мера, во-первых, слишком неискренна, чтобы не быть осужденной честными людьми; ибо правительство, действующее по такой политике, унизило бы себя, предлагая взятки людям духовного сана, чтобы те действовали вопреки своему чувству долга. Если они искренни, как священники и истинно духовные люди, они сочтут невозможным принять стипендию, которая, как известно, предоставляется с таким расчетом. Если они мирские люди и фальшивы сердцем, они будут практиковать двурушничество и делать вид, что поддерживают правительство, в то время как на самом деле подрывают его; ибо они знают, что если их заподозрят в принесении в жертву интересов Церкви, они потеряют всякий авторитет среди своей паствы. Власть и уважение ценятся больше, чем деньги. Священников не удастся склонить к риску потерять свое влияние над народом за любые суммы, которые наше правительство осмелилось бы предоставить им из истощенных доходов империи. Безусловно, они предпочли бы такой скудной плате надежду отрезать себе кусок от собственности протестантской церкви своей страны или даже удовлетворение от того, чтобы лишить узурпацию — ибо таковой они ее считают — ее приобретений, хотя, возможно, и нет надежды выиграть то, чего лишены другие. Многие английские сторонники этой схемы примирились с тем, что они называют модификацией ирландского протестантского истеблишмента путем применения части доходов на поддержку Римской церкви. Это они считают разумным; вскоре к этому будут открыто стремиться, и они будут радоваться, если достигнут своей цели. Но Ваша светлость согласится со мной, что если это произойдет, это будет одним из самых бедственных событий, которые невежество породило в наше время. В конце концов, можно ли платить белому духовенству из этого разграбления или каким-либо иным способом? Регулярное духовенство поднялось бы вследствие их деградации; и где была бы та сила, которая могла бы удержать их от вреда? Они бы наводнили страну, чтобы грабить народ еще больше, чем они делают сейчас. Во всех рассуждениях сторонников этой схемы подкупа упускается из виду отличительный характер Папской церкви.

Но те, кто ожидает, что спокойствие станет постоянным следствием Билля об эмансипации, много говорят об огромной разнице во мнениях и чувствах между высшими и низшими слоями римского сообщества. Они утверждают, что многие остаются в лоне Церкви из чувства чести; что у других взгляды значительно смягчились, и хотя в настоящее время они не готовы отделиться, они постепенно отойдут. Но какая польза от внутренних чувств людей, если они убеждены, что, действуя согласно им, они лишатся своего внешнего достоинства и власти? До тех пор, пока политическое влияние, которое священники осуществляют сейчас, будет сохраняться, или что-то подобное ему, крупные собственники будут вынуждены притворяться и сообразовывать свои действия с требованиями этой власти. Таково будет поведение крупных римско-католических собственников; более того, я согласен с теми, кто считает вероятным, что из естественного и разумного желания иметь свою собственность должным образом представленной, многие землевладельцы, которые сейчас являются протестантами, будут искушены перейти в папизм. Это можно счесть слабым комплиментом протестантизму, поскольку религиозные сомнения, как говорят, — это все, что удерживает католиков снаружи; но разве желание войти внутрь не подталкивает их к мятежу в этот самый момент? Мы принимаем, признаю, печальный взгляд на обе стороны; но человеческую природу, какова бы она ни была, законодатели должны рассматривать такой, какая она есть.

При обсуждении этого вопроса мы постоянно слышим о несправедливости; но несправедливость — только с одной стороны. Если политическая власть Ирландии должна быть передана от тех, кто принадлежит к государственной религии страны, к тем, кто не принадлежит, то с точки зрения справедливости ничего не приобретено. Мы также много слышим о КЛЕЙМЕ; но оно не будет снято, пока все должности, Тайный совет и пост лорда-канцлера, не будут открыты для них; то есть, пока мы не позволим человеку быть избранным хранителем королевской совести, если он не имеет собственной; пока мы не откроем сам трон для людей этой унижающей душу веры.

Состояние Ирландии действительно, и уже давно, плачевно. Прискорбно признавать, что масса народа настолько грубо невежественна и по этой причине подвержена таким заблуждениям и страстям, что они уничтожили бы друг друга, если бы не ограничения, наложенные на них силой извне. Именно эта сила продлевает их существование в состоянии, для которого в противном случае ход природы обеспечил бы лекарство путем сокращения их численности через взаимное истребление; так что можно справедливо сказать, что английская цивилизация была щитом ирландского варварства. И теперь эти полчища деградировавших людей, которые не могли бы существовать, если бы не небрежность и неправильно направленная власть сестринского острова, путем устранения этой власти должны получить свою волю и им будет позволено диктовать нам. Население, порочное по характеру, как и неестественное по непосредственному происхождению (ибо оно было вызвано к жизни недальновидными лендлордами, стремившимися увеличить число голосов в своем распоряжении, и священниками, которые ради наживы поощряют рост числа браков), выставляется как составляющее претензию на политическую власть, сильную пропорционально ее численности, хотя в здравом представлении эта претензия находится в обратной зависимости от нее. Грубую силу, где бы она ни находилась, как нас слишком болезненно учат в настоящее время, необходимо измерять и встречать — измерять с осторожностью, чтобы встречать с твердостью.

Главными непосредственными причинами ирландской нищеты и невежества являются папизм — о котором я так много сказал — и владение и управление земельной собственностью, и оба они имеют общее происхождение, а именно несовершенное завоевание страны. Страны, покоренные древними римлянами, и те, что в средние века были подчинены северными племенами, дают яркие примеры различных способов, которыми нации могут быть улучшены путем иностранного завоевания. Римляне своим превосходством в искусствах и оружии, а в более ранний период своей истории — и в добродетелях, могут казаться установившими моральное право навязывать свои институты другим нациям, будь то находящимся в процессе упадка или выходящим из варварства; и это они осуществляли, как мы все знаем, не путем набегов на страны, как это делали восточные завоеватели и Бонапарт в наши дни, а путем завершения регулярного подчинения, с военными дорогами и гарнизонами, которые становились центрами цивилизации для прилегающего района. И я не боюсь добавить, хотя этот факт мог бы быть использован против общего охвата моего аргумента, что и завоеватели, и завоеванные были многим обязаны участию в гражданских правах, которые римляне щедро предоставляли. Другой способ завоевания, тот, что преследовался северными народами, принес свои благотворные эффекты путем поселения выносливого и энергичного народа среди разрозненных и изнеженных наций, против которых были совершены их вторжения. Завоеватели пересадили с собой свой независимый и свирепый дух, чтобы оживить истощенные сообщества, и в свою очередь получили благотворное смягчение, пока со временем завоеватель и завоеванный, имея общий интерес, не растворились друг в друге. Ни одному из этих способов не была подвержена несчастная Ирландия, и ее островная территория, из-за физических препятствий, а еще более из-за моральных влияний, вытекающих из них, усугубила зло, последовавшее за потерей независимости, как это случилось с ней. Писатели времен королевы Елизаветы указывали, насколько неразумно было пересаживать среди варварского народа, не наполовину покоренного, институты, которые время созрело среди тех, кто слишком легко считал себя хозяевами этого народа. Было бы самонадеянно с моей стороны подробно останавливаться на обострениях и долгоживущей ненависти, которые извратили моральное чувство в Ирландии, препятствовали религиозному знанию и отказали ей в должной доле английской утонченности и вежливости. Достаточно заметить, что Реформация была плохо поддержана в этой стране и что ее почва стала, из-за частых конфискаций, главным образом собственностью людей, чьи сердца не были в той земле, где лежало их богатство.

Но уже слишком поздно, говорят нам, для оглядки назад. У нас нет выбора между уступкой и кровопролитной войной. Безусловно, это уже слишком, что от страны требуется оценить масштаб угрожающего зла со стороны Кабинета, который, будучи разделенным в самом себе, своей нерадивостью и страхом перед долгими и изнурительными дебатами в обеих Палатах, в течение многих лет потворствовал злу и в немалой степени создал опасность, масштаб которой теперь преподносится как навязывающий необходимость удовлетворения их требований.

Опасность — вещь относительная, и первое требование для того, чтобы быть в состоянии судить о том, чего нам следует опасаться от физической силы католиков, — это быть в сочувствии с протестантами. Если бы наши министры были таковыми на самом деле, могли бы они позволить себе терпеть дерзость Католической ассоциации столько лет, сколько они терпели?

Я говорю открыто с Вами, милорд, хотя Вы и член Тайного совета Его Величества; и, прося прощения за то, что так долго Вас задерживаю, я спешу к заключению.

Гражданские ограничения, ради снятия которых г-н О'Коннелл и его последователи бросают вызов правительству, не могут не быть безразличны для большой части ирландской нации, кроме как в качестве средств для достижения цели. Уберите промежуточную власть священников, и восстание в Бробдингнеге по призыву короля Лилипутии можно было бы ожидать с такой же надеждой, как и то, что ирландский народ пошевелится так, как он готов сделать сейчас, по призыву политического демагога. Теперь эти гражданские ограничения не затрагивают напрямую священников; следовательно, у них должны быть скрытые цели, и хотя им должно льстить их тщеславию показать, что ирландское представительство находится в их собственных руках, и хотя их мирские интересы и интересы их связей, они знают, немедленно выиграют от этого господства, то, чего они ищут главным образом, — это продвижение своей религии ценой протестантизма; это потянуло бы за собой все остальное. Хотя очевидно, что политические агитаторы не смогли бы поднять народ без вмешательства священников, верно и то, что священники не смогли бы возбудить народ без надежды на то, что от возвышения их Церкви их социальное положение улучшится. О том, что в ирландской интерпретации означали бы эти слова, мы можем содрогнуться при мысли.

Как бы мы ни смотрели, религия настолько сильно замешана в этом деле, что стражи Епископальной церкви Империи властно призваны показать себя достойными высокого доверия, возложенного на них. Вы, милорд, убеждены, что, несмотря на лучшие гарантии, которые могут быть даны, допуск римских католиков в Законодательный орган является опасным экспериментом. Клятвы не могут быть составлены так, чтобы помочь здесь; единственные гарантии, на которые можно положиться, — это то, на что у нас мало надежды увидеть: Римская церковь, реформирующая себя сама, и Министерство и Парламент, достаточно осознающие превосходство одной формы религии над другой, чтобы быть решительными не только в сохранении нынешних прав и иммунитетов протестантской церкви в неприкосновенности, но и готовыми всеми честными средствами к расширению ее влияния, с надеждой, что она постепенно возобладает над папизмом.

Это, мы верим, намерение Провидения, чтобы Церковь Рима в должное время исчезла; и что бы ни случилось с Церковью Англии, у нас есть удовлетворение знать, что, защищая правительство, покоящееся на протестантской основе — говорите что хотите, другая сторона отказалась от нее, — мы работаем на благо человечества и поддерживаем все, что есть достойного в нашей хрупкой природе.

Здесь я мог бы остановиться; но я безмерно обеспокоен тем курсом, который может взять скамья епископов в этот кризис. К ним взывают, и даже Наследник престола со своего места в Парламенте. Будут попытки запугать их с точки зрения гуманности; но гуманность — это, если она заслуживает этого названия, расчетливое и перспективное качество; в этом случае она взвесит зло, находящееся под рукой, с гораздо большим, которое наверняка, или почти наверняка, придет. Гуманность проявляется не меньше в твердости, чем в нежности сердца. Она не устрашается шумом и не ослабевает от собственной печали; но она оценивает зло и добро в меру своих сил, действует по велению совести и доверяет исход Правителю всего сущего.

Если, милорд, я казался пишущим с чрезмерной уверенностью по любым мнениям, которые я привел выше, припишите это желанию избежать громоздких уточняющих выражений.

Искренне молюсь, чтобы Бог дал Вашей светлости и остальным Вашим братьям свет, чтобы направлять вас, и силу, чтобы идти в этом свете.

Я, милорд, и т. д.

II. ЭТИЧЕСКОЕ.

I. О ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ ДЛЯ БЕДНЫХ, РАБОЧИХ КЛАССОВ И ДУХОВЕНСТВА: ПРИЛОЖЕНИЕ К СТИХОТВОРЕНИЯМ.

1835.

 NOTE.

 On the several portions of this division of the Prose see Preface in the
 present volume. G.

В настоящем томе, как и в тех, что предшествовали ему, читатель найдет время от времени высказанные мнения о ходе общественных дел и чувства, которым был дан выход по мере того, как национальные интересы возбуждали их. Поскольку, я верю, ничего не было высказано, кроме как в духе рефлексивного патриотизма, эти замечания оставлены, чтобы произвести свой собственный эффект; но среди многих объектов общей заботы и изменений, происходящих, на которые я взглянул в стихах, есть некоторые, особенно затрагивающие низшие слои общества: в отношении них я желаю здесь добавить несколько слов простой прозой.

Если бы я был уверен в своей способности воздать должное этим важным темам, я мог бы воспользоваться периодической печатью, чтобы предложить анонимно свои мысли, каковы они есть, миру; но я чувствую, что в получении внимания они могут извлечь некоторую выгоду, пусть небольшую, от моего имени, в дополнение к тому, чтобы быть представленными в менее мимолетной форме. Также не исключено, что состояние ума, которое некоторые из предыдущих стихотворений могли вызвать у читателя, расположит его более охотно принять впечатление, которое я желаю произвести, и допустить выводы, которые я хотел бы утвердить.

I. Первое, что привлекает мое внимание, — это Закон о поправках к закону о бедных. Я осознаю масштаб и сложность предмета, а также неустанное внимание, которое он получил от людей с гораздо более широким опытом, чем мой собственный; однако я не могу удержаться от того, чтобы не коснуться одного его пункта, и этим я ограничусь, хотя и не лишен чувствительности к возражению, которое может быть разумно выдвинуто против рассмотрения части этой, или любой другой, великой схемы гражданского устройства отдельно от целого. Пункт, к которому я желаю привлечь внимание читателя, заключается в том, что все лица, которые не могут найти работу или получить заработную плату, достаточную для поддержания тела в здоровье и силе, имеют право на содержание по закону.

Этот диктат гуманности признан в Отчете Комиссаров: но нет ли места для опасения, что некоторые из положений нового Закона имеют тенденцию сделать этот принцип недействительным из-за трудностей, создаваемых на пути его применения? Если это так, не будет недостатка в людях, желающих показать это, изучив положения Закона в деталях, — попытка, которая была бы здесь совершенно неуместна; но поэтому не будет сочтено неуместным для того, кто опасается, что благоразумие головы могло, при формулировании некоторых из этих положений, вытеснить мудрость сердца, настоять на принципе, который не может быть нарушен без посягательства на одно из самых драгоценных прав английского народа и противодействия одному из самых священных требований цивилизованной гуманности.

Не может быть большей ошибки в этом департаменте законодательства, чем вера в то, что этот принцип по необходимости действует на деградацию тех, кто требует, или находится в таких обстоятельствах, что делает вероятным, что они могут потребовать, через законы, основанные на нем, помощи или содействия. Прямо противоположное есть истина: можно неопровержимо утверждать, что его тенденция — поднимать, а не подавлять; путем придания ценности жизни, которая может принадлежать ей только там, где законы поставили людей, которые желают работать, и все же не могут найти работу, выше необходимости искать защиты от голода и других естественных бедствий, либо в индивидуальной и случайной благотворительности, в отчаянии и смерти, либо в нарушении закона путем кражи или насилия.

И здесь, поскольку в Отчете Комиссаров фундаментальный принцип был признан, я не спорю с ними дальше, чем я вынужден верить, что их «меры по исправлению» препятствуют применению его больше, чем того требуют интересы общества.

И вспоминая доктрины политической экономии, которые сейчас преобладают, я не могу удержаться от того, чтобы не настоять на справедливости принципа и не подчеркнуть его благотворное действие.

И сначала о его справедливости: Если самосохранение есть первый закон нашей природы, разве не был бы каждый в состоянии природы морально оправдан в том, чтобы взять себе то, что необходимо для такого сохранения, где, делая это, он не ограбил бы другого того, что могло бы быть столь же необходимым для его сохранения? И если ценность жизни рассматривается в правильном свете, не может ли быть поставлено под вопрос, не сохраняется ли это право на сохранение жизни, любой ценой, не доходящей до угрозы жизни другого, после вступления человека в социальное состояние; может ли это право быть сдано или утрачено, кроме случаев, когда оно противостоит божественному закону, при любом предположении о социальном контракте или любой конвенции для защиты простых прав собственности?

Но если небезопасно касаться абстрактного вопроса о праве человека в социальном состоянии помогать самому себе даже в последней крайности, не можем ли мы все еще настаивать на долге христианского правительства, стоящего in loco parentis по отношению ко всем своим подданным, сделать такое эффективное обеспечение, чтобы никто не был в опасности погибнуть либо из-за небрежности, либо из-за суровости его законодательства? Или, отбрасывая это, не является ли неоспоримым, что претензия Государства на верность включает защиту подданного? И, поскольку все права у одной стороны налагают коррелятивный долг у другой, следует, что право Государства требовать услуг своих членов, даже до постановки под угрозу их жизней в общей защите, устанавливает право у народа (которое не может быть оспорено утилитаристами и экономистами) на общественную поддержку, когда, по какой-либо причине, они могут быть не в состоянии поддерживать себя сами.

Давайте теперь рассмотрим благотворное и доброжелательное действие этого принципа. Здесь мы должны прибегнуть к элементарным чувствам человеческой природы и к истинам, которые из-за своей очевидности склонны пренебрегаться, пока они не будут навязаны нашему вниманию нашими собственными страданиями или страданиями других. В «Потерянном рае» Мильтон представляет Адама после Грехопадения восклицающим в муке своей души —

Did I request Thee, Maker, from my clay To mould me man; did I solicit Thee From
 darkness to promote me? ....My will
Concurred not to my being.

Под сколькими различными давлениями нищеты люди были доведены таким образом, в тоне, граничащем с нечестием, спорить с Творцом! И под немногими столь мучительными, как когда источник и происхождение земного существования были возвращены в ум его надвигающимся концом в муках нищеты. Но до тех пор, пока в нашем законодательстве должное внимание будет уделяться этому принципу, ни один человек не будет вынужден оплакивать дар жизни в безнадежной нужде в предметах первой необходимости.

Англичане, следовательно, благодаря прогрессу цивилизации среди них, были поставлены в обстоятельства, более благоприятные для благочестия и смирения перед божественной волей, чем жители других стран, где подобное обеспечение не было установлено. И поскольку Провидение, в этой заботе о наших соотечественниках, действует через человеческий посредник, объекты этой заботы должны, подобным же образом, быть более склонны к благодарной любви к своим ближним. Таким образом, также более сильные узы привязывают народ к своей стране, будь то пока они ступают по ее почве или, на расстоянии, думают о своей родной Земле как о снисходительном родителе, к чьим объятиям даже те, кто был неосторожен и недостоин, могут, подобно блудному сыну, прибегнуть, без страха быть отвергнутыми.

Таков взгляд на дело, который первым представился бы рефлексирующему уму; и тщетно показывать, путем апелляций к опыту, в контрасте с этим взглядом, что положения, основанные на принципе, способствовали нечестивости жизни и диспозициям, обратным филантропическим, путем распространения праздности, эгоизма и алчности: ибо эти бедствия возникли не как неизбежное следствие принципа, а из-за отсутствия суждения при формулировании законов, основанных на нем; и, прежде всего, из-за ошибок в способе применения закона. Зло, которое выросло до такой высоты от предоставления помощи в случаях, где надлежащая бдительность показала бы, что она не требуется, или при предоставлении ее в чрезмерной мере, не будет приведено ни одним истинно просвещенным государственным деятелем как достаточная причина для изгнания самого принципа из законодательства.

Давайте вернемся к жалким состояниям сознания, которые он предотвращает.

Есть история, рассказанная путешественником в Испании, о женщине, которая от внезапного шока домашнего бедствия лишилась рассудка и с тех пор непрестанно смотрела в небо, чувствуя, что ее ближние ничего не могут сделать для ее облегчения. Могут ли быть англичане, которые, имея хорошую цель, по системе подвергли бы своих братьев-англичан подобной необходимости смотреть только вверх; или вниз на землю, после того как она не будет содержать места, где нуждающиеся могут потребовать, по гражданскому праву, то, на что по праву природы они имеют право?

Предположим, объекты нашего сочувствия не погружены в это пустое отчаяние, а бродят как незнакомцы по улицам и дорогам, с надеждой на помощь от случайной благотворительности; что мы выиграли от такой смены сцены? Плачевно состояние голодающего северного индейца, зависящего, среди зимних снегов, от случайного прохода стада оленей, из которого один, если будет сбит его винтовкой, может быть сделан средством поддержания его и его спутников в живых. Столь же жалко состояние какого-нибудь дикого островитянина, который, когда земля перестала давать ему пропитание, следит за пищей, которую волны могут выбросить, или тщетно пытается извлечь ее из неисчерпаемой глубины. Но ни одно из них не находится в состоянии нищеты, сравнимом с тем, которое так часто переносится в цивилизованном обществе: множества, во все века, знали его, о которых можно сказать:—

Homeless, near a thousand homes they stood,

 And
 near a thousand tables pined, and wanted food.

Справедливо я мог бы быть обвинен в трате времени на ненужную попытку возбудить чувства читателя, если бы системы политической экономии, широко распространенные, не оспаривали принцип, и если бы гарантии против таких крайностей были оставлены нетронутыми. Широко утверждается многими, что каждый человек, который пытается найти работу, может найти ее. Если бы это утверждение было способно быть проверенным, все еще оставался бы вопрос, какой вид работы и насколько рабочий может быть пригоден для нее? Ибо если сидячая работа должна быть обменена на стоячую; и какое-то легкое и тонкое упражнение пальцев, к которому ремесленник привык всю свою жизнь, на тяжелый труд рук; лучшие усилия обернулись бы малым результатом, и был бы дан повод для недумающих и нечувствительных неоправданно упрекать тех, кто поставлен на такую работу, как праздных, упрямых и недостойных помощи, либо по закону, либо каким-либо иным способом! Если бы это утверждение было верным, действительно был бы конец аргументу, принцип, здесь поддерживаемый, был бы вытеснен. Но, увы! это далеко не так. Этот принцип, применимый к благу всех стран, необходим для Англии, на чьем побережье семьи постоянно лишаются своей поддержки из-за кораблекрушения, и где большие массы людей так подвержены тому, чтобы быть выброшенными из своих обычных средств добывания хлеба, изменениями в коммерческом общении, подверженными главным образом или исключительно воле иностранных держав; новыми открытиями в искусствах и мануфактурах; и безрассудными законами, в соответствии с теориями политической экономии, которые, будь они правильны или неверны в абстракции, оказались бичом для десятков тысяч, из-за внезапности, с которой они были приведены в практику.

Но настаивают — откажите полностью в принудительной помощи трудоспособным, и число тех, кто нуждается в помощи, будет неуклонно уменьшаться через убеждение в абсолютной необходимости большей предусмотрительности и более благоразумной заботы о заработках человека. Несомненно, это было бы так, но так же было бы, и в гораздо большей степени, если бы законодательные положения были сохранены, а приходская помощь администрировалась под заботой высших классов, как это должно быть. Ибо неизменно обнаруживалось, что везде, где средства были собраны и применены под надзором джентльменов и состоятельных собственников, действующих в вестриях и в качестве надзирателей, пауперизм уменьшался соответственно. Надлежащая забота в этой четверти эффективно сдержала бы то, что ощущается в некоторых округах как одно из худших зол в системе Закона о бедных, а именно готовность мелких и нуждающихся собственников присоединиться к наложению ставок, которые по видимости подвергают их большим трудностям, в то время как, на самом деле, это делается с взаимным пониманием, что помощь, которую каждый готов оказать своим еще более бедным соседям, будет предоставлена ему самому или его родственникам, если она впоследствии будет затребована.

Но давайте посмотрим на внутренние чувства более благородного качества, чтобы знать, на что нам строить. Волнующие доказательства встречаются в опыте каждого, кто знаком с несчастными и нуждающимися, их нежелания получать свое пропитание из чего-либо, кроме своих собственных средств или труда, или быть обязанными приходской помощи для достижения любого объекта, как бы дорог он им ни был. Случай был сообщен, на днях, из коронерского дознания, о паре, которая в течение четырех лет носила с собой своего мертвого младенца из дома в дом, и из квартиры в квартиру, как их нужды гнали их, скорее чем просить приход нести расходы на его погребение:—бедные существа жили в надежде однажды быть в состоянии похоронить своего ребенка за свой собственный счет. Должно быть, было душераздирающе видеть и слышать мать, которую призвали отчитаться за состояние, в котором было найдено тело, сделать это показание. Некоторыми, судящими холодно, если не сурово, это поведение могло быть приписано неоправданной гордости, так как она и ее муж, это правда, были однажды в процветании. Но примеры, где дух независимости работает с равной силой, хотя и не с подобными жалкими сопровождениями, часто встречаются даже сейчас среди самого скромного крестьянства и механиков. Нет, тогда, достаточной причины для сомнения, что подобное чувство чести может быть возрождено среди народа, и их древние привычки независимости восстановлены, не прибегая к тем строгостям, которые ввел новый Закон о бедных.

Но даже если должны быть исследованы только поверхности вещей, мы имеем право ожидать, что законодатели должны принять во внимание различные темпераменты и диспозиции человечества: в то время как некоторые ведомы, существованием законодательного положения, к праздности и расточительности, экономические добродетели могли бы быть лелеемы в других знанием того, что, если все их усилия терпят неудачу, они имеют в Законах о бедных «убежище от бури и тень от жары». Уныние и отвлечение не являются друзьями благоразумия: пружины индустрии ослабнут, если бодрость будет разрушена тревогой; без надежды люди становятся безрассудными и имеют угрюмую гордость в добавлении к куче своего собственного несчастья. Тот, кто чувствует, что он покинут своими ближними, будет почти непреодолимо гоним к тому, чтобы мало заботиться о себе; потеряет свое самоуважение соответственно, и с этой потерей что остается ему от добродетели?

Со всем должным уважением к частному опыту и общей интеллигентности индивидов, которые составили Закон, и тех, кто в Парламенте и вне его одобрили и поддержали его; можно сказать, что он исходит слишком много из презумпции, что это собственная вина рабочего человека, если он не, как говорится, наперед с миром. Но самые благоразумные подвержены тому, чтобы быть отброшенными назад болезнью, отрезающей их от труда и вызывающей у них расходы: и кто, кроме как наблюдал, как бедствие подкрадывается к множествам без проступка с их стороны; и просто от постепенного падения цены труда, без соответствующего одного в цене провизии; так что люди, которые могли рискнуть на состояние брака с хорошей перспективой поддержания своих семей в комфорте и счастье, видят их сведенными к подачке, которую никакое их усилие не может увеличить? Пусть будет вспомнено, также, что есть тысячи, с которыми порочные привычки расходов не являются причиной, почему они не накапливают свои заработки; но они щедры и добросердечны, и готовы помочь своим родным и друзьям; более того, они имеют веру в Провидение, что те, кто был готов помочь другим, не будут оставлены в нищете, если они сами придут к нужде. Действуя из этих смешанных чувств, числа сделали себя неспособными стоять против внезапного разворота. Тем не менее, эти люди, в общем со всеми, кто имеет несчастье быть в нужде, если бы многие теоретики имели свое желание, были бы брошены на одну или другую из тех трех острых точек состояния, о которых говорилось выше, от которых вмешательство закона до сих пор спасало их.

Все, что было сказано, стремится показать, как принцип, за который ведется спор, делает дар жизни более ценным, и, можно надеяться, привело к выводу, что его законное действие состоит в том, чтобы сделать людей более достойными этого дара: другими словами, не деградировать, а возвысить человеческую природу. Но предмет не должен быть уволен без упоминания косвенного влияния того же принципа на моральные чувства народа, среди которого он воплощен в законе. В нашей уголовной юриспруденции есть максима, заслуженно восхваляемая, что лучше, чтобы десять виновных лиц избежали, чем чтобы один невиновный человек пострадал; так, также, могло бы быть поддержано, в отношении Законов о бедных, что лучше для интересов гуманности среди народа в целом, чтобы десять недостойных приняли участие в предоставленных средствах, чем чтобы один морально хороший человек, из-за нехватки помощи, либо имел свои принципы испорченными, либо свои энергии разрушенными; чем чтобы такой один был либо гоним к совершению зла, либо брошен на землю в полном безнадежии. Во Франции английская максима уголовной юриспруденции перевернута; там, считается лучше, чтобы десять невиновных людей пострадали, чем один виновный избежал: во Франции нет универсального обеспечения для бедных; и мы можем судить о малой ценности, придаваемой человеческой жизни в метрополии этой страны, просто заметив неуважение, с которым, после смерти, тело рассматривается, не мыслящим вульгарным, а в школах анатомии, возглавляемых людьми, допущенными быть, в своем собственном искусстве и в физической науке, среди самых просвещенных в мире. На Востоке, где страны наводнены населением как сорняком, бесконечно больше уважения показано останкам умершего: и какая горькая насмешка, что эта нечувствительность должна быть найдена там, где гражданское устройство так занято в мелких регулированиях, и показливо осторожно, чтобы удовлетворить роскошные склонности, будь то социальные или интеллектуальные, множества! Нерелигия, без сомнения, много связана с этим оскорбительным неуважением, показанным телам мертвых во Франции; но это главным образом приписываемо состоянию, в котором так много живых оставлено отсутствием принудительного обеспечения для нуждающихся, так гуманно установленного законом Англии.

Зрелища крайней нищеты, постоянно повторяющиеся, ожесточают сердце сообщества. В чтении истории и произведений художественной литературы, мы не, действительно, не желаем иметь наше сострадание возбужденным такими объектами бедствия, какие они представляют нам; но, в делах реальной жизни, люди знают, что такие эмоции не даны, чтобы быть потворствуемыми ради них самих: там, совесть объявляет им, что сочувствие должно быть сопровождаемо действием; и если существует предыдущее убеждение, что сила облегчить совершенно неадекватна требованию, глаз сжимается от общения с нищетой, и жалость и сострадание чахнут, как любые другие качества, которые лишены своего естественного питания. Пусть эти соображения будут должным образом взвешены теми, кто доверяет надежде, что увеличение частной благотворительности, со всеми ее преимуществами превосходной дискриминации, более чем компенсировало бы отказ от тех принципов, мудрость которых была здесь настояна. Как обескураживающим, также, было бы чувство несправедливости, которое не могло бы не возникнуть в умах благорасположенных, если бремя поддержки бедных, бремя, которого эгоистичные до сих пор по принуждению несли долю, должно теперь, или впоследствии, быть брошено исключительно на благожелательных.

Положив конец Работорговле и Рабству, британский народ возвышен в шкале гуманности; и они не могут не чувствовать себя так, если они посмотрят внутрь себя и должным образом рассмотрят свое отношение к Богу и своим ближним. Это был благородный прогресс; но ретроградное движение будет наверняка сделано, если когда-либо принцип, который был здесь защищен, должен быть либо открыто оставлен, либо только показливо сохранен.

Но после всего, может быть мало причины опасаться постоянного вреда от любого эксперимента, который может быть опробован. На одной стороне будет человеческая природа, встающая в свою собственную защиту, а на другой — благоразумный эгоизм, действующий с той же целью, из убеждения, что, без принудительного обеспечения для нужд рабочего множества, та степень способности регулировать цену труда, которая необходима для разумного интереса искусств и мануфактур, не может, в Великобритании, быть поддержана.

II. В одном из стихотворений вышеприведенного сборника упоминается положение рабочих, собранных на мануфактурах. Чтобы облегчить многие из бедствий, которым подвержен этот класс общества, и установить лучшую гармонию между ними и их нанимателями, было бы хорошо отменить законы, препятствующие созданию акционерных обществ. Несомненно, существуют многие и значительные препятствия для формирования и благотворного функционирования этих обществ, присущие самому сознанию тех, кому они, очевидно, принесли бы пользу. Но объединения хозяев с целью несправедливого удержания цены труда могли бы быть ими эффективно сдержаны, насколько это практически осуществимо; они поощряли бы бережливость, поскольку позволили бы человеку извлекать прибыль из своих сбережений, вкладывая их в здания или оборудование для производственных процессов, с которыми он был связан по роду своей деятельности. Его небольшой капитал тогда работал бы на него, пока он отдыхает или спит; он яснее осознавал бы необходимость капитала для ведения крупных работ: он лучше научился бы уважать его большие доли, находящиеся в руках других; он был бы менее склонен участвовать в несправедливых объединениях: и ради своей собственной собственности, если не по более высоким причинам, он не спешил бы разжигать местные беспорядки или подвергать опасности общественное спокойствие; он, по крайней мере, не желал бы действовать таким образом сознательно: ибо нельзя отрицать, что такие общества могли бы стать рассадниками мнений, неблагоприятных для смешанной формы правления, подобной той, что существует в Великобритании. Демократический и республиканский дух, который они могли бы быть склонны воспитывать, однако, не был бы опасен сам по себе, а лишь в той мере, в какой он мог бы действовать, не будучи достаточно уравновешенным ни землевладением, ни Церковью, распространяющей свое влияние так, чтобы охватить постоянно растущее и постоянно меняющееся население механиков и ремесленников. Но если бы тенденции таких обществ заключались в том, чтобы сделать процветающими людей, которые могут к ним принадлежать, правители и законодатели должны были бы радоваться результату и исполнять свой долг перед Государством, поддерживая и расширяя влияние той Церкви, которой оно в столь значительной мере обязано своей безопасностью, своим процветанием и своей славой.

Это, в духе нынешних времен, может быть затруднительно, но стало необходимым, поскольку возникло множество больших городов, а другие выросли вдесятеро, почти или вовсе не завися от дворянства и землевладельцев; и в отрыве от тех смягченных феодальных институтов, которые до недавнего времени столь сильно влияли на состав Палаты общин. Теперь можно утверждать, что в тех кругах, где нет привязанности к Церкви или земельной аристократии и гордости в их поддержке, там люди будут не любить и то, и другое и будут готовы, при таких подстрекательствах, которые постоянно повторяются, присоединиться к попыткам их свержения. Здесь нет нейтральной почвы: из-за недостатка должного внимания к состоянию общества в больших городах и промышленных районах, а также из-за невежества или пренебрежения этими очевидными истинами, бесчисленное множество благонамеренных людей стали ревностными сторонниками Билля о реформе, качеств и сил которого, будь то разрушительных или созидательных, они в противном случае испугались бы: и даже авторы этого билля, движимые, возможно, партийными обидами и личными амбициями, не могли бы зайти так далеко, если бы они сами не были прискорбно невежественны или небрежны по отношению к тем же истинам, как фактологическим, так и философским.

Но оставим это; и пусть ни один противник Билля не поддастся искушению похвалить собственную прозорливость, преувеличивая бедствия и опасности, которые из него проистекли: пусть время не тратится на бесплодные сожаления; и пусть исчезнут даже сами названия тех партийных различий, которые разделяли людей, имевших, какой бы путь они ни избрали, всегда общую связь в желании спасти ограниченную монархию и те другие институты, которые, по Провидению, сделали эту страну на столь долгий период времени самой счастливой и достойной из всех, о которых есть какие-либо записи со времени основания гражданского общества.

III. Философскому уму приятнее всего созерцать религию в ее духовном аспекте; как руководство к поведению, утешение в скорби и опору среди нестабильности земной жизни; но поскольку Церковь была насильственно привлечена к моему вниманию политическими соображениями, в то время как я рассуждал о рабочих классах, я не могу не сказать несколько слов об этой важнейшей теме.

Раздается громкий призыв к обширным переменам в этом ведомстве. Этот призыв заслуживал бы большего уважения, если бы те, кто больше всех стремится усилить его своими голосами, обычно не были наиболее невежественными в отношении реального состояния Церкви и той службы, которую она оказывает обществу. Реформа — вот слово, которое используется. Давайте остановимся и подумаем, какой смысл оно склонно нести и как вещи смешиваются из-за небрежного его употребления. Великая религиозная Реформация в шестнадцатом веке не претендовала на то, чтобы быть новым строительством, но восстановлением чего-то, пришедшего в упадок или скрытого из виду. Это привычное и оправданное использование слова, по-видимому, проложило путь к заблуждениям в отношении термина «реформа», от которых трудно уклониться. Если бы мы говорили об улучшении и исправлении злоупотреблений, мы бы меньше рисковали обмануться сами или ввести в заблуждение других. Мы были бы менее склонны слепо впадать в убеждение, что требуемое изменение есть обновление того, что существовало ранее, и что, следовательно, у нас есть опыт на нашей стороне; и мы не были бы в равной степени искушаемы предрешать вопрос о том, что изменение, к которому мы стремимся, должно быть выгодным. Из поколения в поколение люди являются жертвами слов; и больно наблюдать, что так много представителей нашего вида наиболее упорны в тех мнениях, которые они сформировали с наименьшим размышлением. Те, кто наиболее готов вмешиваться в общественные дела, будь то в Церкви или Государстве, прибегают к обобщениям, чтобы избавиться от труда думать о частностях; и таким образом механическому инструментарию поручается работа, которую может хорошо выполнить только жизненное знание.

«Упразднить плюрализм, иметь проживающего на месте настоятеля в каждом приходе» — вот излюбленный лозунг; но, не обращаясь к другим препятствиям на пути этой показной схемы, можно спросить, какая польза проистекла бы от ее неразборчивого принятия, чтобы уравновесить вред, который она привнесла бы, почти уничтожив институт викариев, если только доходы Церкви не будут расти вместе с населением и значительно не увеличатся во многих малонаселенных районах, особенно среди приходов Севера.

Институт викариев настолько полезен, что здесь, по-видимому, требуется особое упоминание о нем. Для Церкви, бедной относительно численности населения, какой является Церковь Англии и, вероятно, останется, немалым преимуществом является наличие молодых служителей, которые будут работать за плату надеждой и ожиданием. Еще более выгодно иметь благодаря этому институту молодых людей, рассеянных по стране, которые, будучи более оторванными от мирских забот бенефиция, имеют больше досуга для совершенствования и учебы и менее подвержены вступлению в светские столкновения с теми, кто находится под их духовным попечительством. Викарий, если он проживает на расстоянии от настоятеля, берет на себя необходимые обязанности мирского рода в той смягченной форме, которая предотвращает обвинение его, как новоприбывшего, в эгоизме: в то же время это готовит его к вступлению в собственный бенефиций с некоторым подобающим опытом. Если он действует под руководством и в сотрудничестве с проживающим на месте настоятелем, выгода взаимна. Его занятиям, вероятно, будут способствовать; и его подготовка, управляемая старшим, не будет подвержена рецидивам в вопросах благоразумия, приличия или в любых высших заботах его функций; и в качестве отдачи за эти блага ученику часто будет случаться, что рвение настоятеля средних лет или угасающего настоятеля будет возрождаться от близкого общения с пылом юности, когда его собственные усилия могли ослабеть из-за меланхоличного осознания того, что они не принесли среди его паствы столько добра, сколько он, когда впервые приступил к исполнению обязанностей, с любовью надеялся.

Добавим одно замечание, и притом не самое маловажное. Викарий, впервые вступающий в свою должность, приходит из колледжа после курса расходов и с такой неопытностью в использовании денег, что в своем новом положении он склонен непреднамеренно впадать в денежные затруднения. Если это случается с ним, то гораздо вероятнее, что это случится с молодым настоятелем, чьи отношения с прихожанами и обществом более сложны; и, поскольку его доход больше и не зависит от другого, общественное мнение требует от него более дорогого стиля жизни. Если возникнет неловкость, а вместе с ней неизбежно и некоторая потеря респектабельности, его будущая полезность будет соразмерно подорвана: не так с викарием, ибо он может легко переехать и начать заново с запасом опыта и незапятнанной репутацией; тогда как ранние неблагоразумия настоятеля, редко забываемые, могут быть препятствиями для эффективности его служения на всю оставшуюся жизнь. Те же наблюдения с равной силой применимы и к доктрине. Молодой священник подвержен ошибкам из-за того, что его представления либо слишком расплывчаты, либо чрезмерно напряжены. В обоих случаях было бы вредно, если бы ошибка запомнилась после того, как учеба и размышления с возрастом приведут его к более ясному распознаванию истины и лучшему суждению в ее применении.

Должно быть признано, что среди правил церковного устройства ни одно на первый взгляд не является более привлекательным, чем то, которое предписывает для каждого прихода проживающего на месте настоятеля. Как приятно рисовать себе, как это делали поэты и романисты, от Чосера до Голдсмита, человека, преданного своему священническому служению, у которого нет ни желания, ни мысли, выходящей за пределы круга его забот! И не только в поэзии и художественной литературе встречаются такие характеры; они рассеяны, будем надеяться, не скупо, по реальной жизни, особенно в уединенных и сельских районах, где невелик приток новых жителей и мало перемен в занятиях. Дух Евангелия, не подкрепленный приобретениями светской учености и опытом в мире — этот дух и обязательства священного сана могут в таких ситуациях оказаться достаточными, чтобы осуществить большую часть того, что необходимо. Но для сложного состояния общества, которое преобладает в Англии, требуется гораздо больше, как в больших городах, так и во многих обширных районах страны. Священник должен быть не только безупречен в манерах и морали, но и сведущ в науках, насколько это возможно без ущерба для малейшей из его пастырских обязанностей. Столь же необходимо, возможно, даже более, чтобы он был гражданином, а не только ученым; глубоко знакомым со структурой общества и устройством гражданского правительства и способным рассуждать о том и другом наравне с самыми искусными; все это в конечном итоге для того, чтобы поддерживать истины христианства и распространять его благословения.

Молодой человек, пришедший прямо из места своего образования, не может принести с собой этих достижений; и если схема уравнивания церковных доходов, к которой так стремятся многие советники, будет реализована, так что не будет почти или совсем никаких светских побуждений для священнослужителя желать переезда с того места, где он случайно был впервые поставлен: конечно, не только возможности для получения необходимых квалификаций уменьшились бы, но и мотивы для стремления их получить были бы соразмерно ослаблены. И все же эти квалификации необходимы для распространения того знания, с помощью которого только и может быть правильно истолкована политическая философия Нового Завета и адекватно подкреплены его заповеди. В эти времена, когда пресса ежедневно оказывает столь великую власть над умами людей, во зло или во благо, как случится, тот проповедник занимает место среди первых благодетелей, кто, не опускаясь до прямого обсуждения текущей политики и проходящих событий, может дать непогрешимое руководство через заблуждения, которые их окружают; и кто, взывая к санкциям Писания, может поставить основания его предписаний в столь ясный свет, что недовольство перестанет культивироваться как похвальная склонность, а лояльность будет очищена от позора слепого и рабского повиновения.

Однако не только в отношении гражданских обязанностей важно это знание у служителя Евангелия; оно еще более важно для смягчения и подавления частных и личных недовольств. Во всех местах и во все времена люди безвозмездно беспокоили себя, потому что их обзор проявлений Провидения был частичным и узким; но теперь, когда читателей стало так много, люди судят так, как их учат, и ропот порождается повсюду из-за обвинений, возводимых на правительство; и он продлевается или усугубляется тем, что приписывается неправомерному поведению или несправедливости правителей, когда виноват только сам индивид. Если христианский пастырь компетентен иметь дело с этими настроениями, как с ними можно иметь дело, и ни один член общества не сделает это так успешно, как из-за более частых и более благоприятных возможностей общения, так и с помощью авторитета, с которым он говорит; он будет учителем умеренности, раздатчиком мудрости, которая притупляет приближающееся бедствие покорностью воле Божьей и облегчает терпением невзгоды, которые не могут быть устранены.

Мы живем во времена, когда ничто, по крайней мере из общественного блага, не является общеприемлемым, кроме того, что, как мы полагаем, можно проследить до заранее обдуманного намерения, конкретных действий и формальных ухищрений человеческого разума. Христианский наставник, всесторонне образованный, был бы постоянным сдерживающим фактором против такой самонадеянности суждений, внушая истину о том, что —

In the unreasoning progress of the world A wiser
 spirit is at work for us, A better eye than ours.—MS.

Откровение указывает на чистоту и мир будущего мира; но сфера нашего долга — на земле; и отношения нечистых и конфликтующих вещей друг к другу должны быть поняты, иначе мы будем постоянно идти неверным путем во всем, кроме благости намерения; а благость намерения сама по себе ослабнет из-за частых разочарований. Как желательно, следовательно, чтобы служитель Евангелия был сведущ в знании существующих фактов и привык к широкому кругу социального опыта! И не менее желательно это для цели уравновешивания и смягчения в его собственном уме той амбиции, которой духовная власть так же склонна быть запятнанной, как и любой другой вид власти, которой люди жаждут или обладают.

Должно быть очевидно, что цель аргумента состоит в том, чтобы воспрепятствовать попытке, которая ввела бы в Церковь Англии равенство доходов и положения по образцу Церкви Шотландии. Более здравая часть шотландской нации знает, какое благо их предки извлекли из своей Церкви, и чувствует, как глубоко нынешнее поколение обязано ей. Они уважают и любят ее, как приспособленную в столь значительной мере к сравнительно бедной стране, на большей части которой преобладает единообразие занятий; но признанный недостаток богословской учености среди духовенства этой Церкви легко объясняется именно этим равенством. Чего еще там может не хватать, было бы неприятно исследовать, и могло бы оказаться неблагодарным определять: одно, однако, ясно; что во всех странах мирские владения церковного учреждения должны иметь аналогию с состоянием общества, иначе оно не сможет распространить свое влияние на все сообщество. В такой богатой и роскошной стране, как Англия, характер ее духовенства неизбежно должен пасть, а их влияние повсюду ослабнуть, если лица из высших слоев и люди с выдающимися талантами не будут иметь никаких побуждений вступать в этот корпус, кроме чисто духовных. И этот «оттенок светскости» не является упреком духовенству, и он не подразумевает недостатка духовных дарований. Родители и опекуны, заглядывая вперед в поисках источников почетного содержания для своих детей и подопечных, часто направляют свои мысли рано к Церкви, будучи определяемы отчасти внешними обстоятельствами, а отчасти признаками серьезности или интеллектуальной пригодности. Естественно, что мальчик или юноша с такой перспективой перед собой должен обратить свое внимание на те занятия и быть вовлечен в те привычки размышления, которые в некоторой степени будут способствовать подготовке его к обязанностям, которые он впоследствии возьмет на себя. По мере того как он приближается ко времени, когда он будет призван к этим обязанностям, он и побуждается, и вынуждается исследовать Писания. Он становится все более и более чувствительным к их истине. Благочестие растет в нем; и то, что могло начаться с мирских соображений, закончится (как, мы верим, в большинстве случаев это и происходит) духовным настроем, не недостойным того Евангелия, уроки которого он должен преподавать, и веру которого он должен внушать. Не неуместно здесь повторить наблюдение, которое из-за своей очевидности и важности должно было часто делаться — а именно, что обеднение духовенства и приведение их доходов гораздо ближе к уровню не заставило бы их стать менее мирскими: вознаграждения, как бы они ни были сокращены, искались бы так же жадно, но людьми из низших слоев общества; людьми, которые по своим манерам, привычкам, способностям и скудной мере своих достижений неизбежно были бы менее приспособлены к своему положению и менее компетентны для выполнения своих обязанностей.

Провидческие представления во все века витали по вопросу наилучшего обеспечения духовенства; представления, которые искренне разделялись добрыми людьми с целью улучшения этого сословия и жадно подхватывались и муссировались проектировщиками для его деградации и принижения. Некоторые обольщаются тем, что они называют добровольной системой, не видя (что бросается в глаза прямо на пороге), что те, кто больше всего нуждается в религиозном наставлении, не осознают этой потребности и поэтому от них нельзя разумно ожидать каких-либо жертв для ее удовлетворения. Будут ли распущенные, чувственные и развращенные отнимать от средств своих удовольствий и занятий, чтобы поддерживать дисциплину, которая не может продвигаться, не выкорчевывая деревья, приносящие плоды, которые они пожирают так жадно? Будут ли они платить цену за то семя, жатва которого должна быть собрана в невидимом мире? Добровольная система для религиозных потребностей народа, многочисленного и находящегося в таких обстоятельствах, как мы! Не более абсурдно было бы ожидать, что кучка мальчиков должна тратить свои гроши на карманные расходы, чтобы строить школы, или из изобилия своего благоразумия быть способными выбирать подходящих учителей, чтобы учить и держать их в порядке! Некоторые, кто ясно осознает некомпетентность и глупость такой схемы для сельскохозяйственной части народа, тем не менее считают ее осуществимой в больших городах, где богатые могли бы подписываться на религиозное наставление бедных. Увы! Они мало знают о густой тьме, которая распространяется по улицам и переулкам наших больших городов. Приход Ламбет несколько лет назад содержал не более одной церкви и трех или четырех небольших частных часовен, в то время как часовни диссентеров всех деноминаций встречались там еще реже; однако число жителей прихода в то время превышало 50 000. Были ли приходская церковь и часовни Учрежденной церкви, существующие там, препятствием для распространения Евангелия среди этой массы людей? Кто посмеет сказать так? Но если кто-либо, перед лицом факта, который был только что изложен, и в противовес достоверным отчетам по тому же поводу из различных других кварталов, все еще будет утверждать, что добровольная система достаточна для распространения и поддержания религии, мы бы спросили, какая религия? Чем бы она отличалась, среди многих, от прискорбного фанатизма?

Для сохранения церковного учреждения все люди, принадлежат они к нему или нет, если бы могли осознать свой истинный интерес, были бы энергичны: но как неадекватны его положения для нужд страны! И как прискорбно, что, в то время как его ревностные друзья поддаются тревогам из-за враждебности диссентеров, они так сильно переоценивают опасность, которую следует опасаться с той стороны, и почти упускают из виду тот факт, что сотни тысяч наших соотечественников, хотя формально и номинально принадлежащих к Церкви Англии, никогда не входят в ее места поклонения, и у них нет общения с ее служителями! Это прискорбное положение вещей было отчасти вызвано упадком рвения среди богатых и влиятельных, а отчасти недостатком должной экспансивной силы в конституции Учрежденной церкви, как она регулируется законом. Частные благотворители в своих усилиях строить и наделять церкви были расстроены или слишком сильно затруднены юридическими препятствиями: их, там, где они неразумны или не соответствуют времени, следует устранить; и, избегая нетерпимости и несправедливости, следует использовать средства, чтобы сделать присутствие и силы Церкви соразмерными потребностям меняющегося и все еще растущего населения.

Это не может быть осуществлено, если английское правительство не защитит истину о том, что, поскольку ее Церковь существует для блага всех (хотя и не в равной степени), независимо от того, принадлежат ли они к ее общению или нет, все должны быть принуждены вносить вклад в ее поддержку. Если эта почва будет оставлена, появится повод опасаться, что моральная рана может быть нанесена сердцу английского народа, для которой не может быть быстро предоставлено лекарство даже самыми большими усилиями, которые члены Церкви сами будут способны сделать.

Но пусть друзья Церкви будут мужественны. Действуют силы, с помощью которых, по Божественному Провидению, она может быть укреплена, а сфера ее полезности расширена; не изменениями в ее Литургии, приспособленными к тому или иному требованию привередливого вкуса, ни вырезанием того или иного из ее статей или Канонов, против чего могут возражать щепетильные или высокомерные. Скрытый раскол и открытое нонконформизм выжили бы после изменений, какими бы многообещающими они ни казались в глазах тех, чья тонкость упражнялась в их совершении. Латитудинарианство — это паргелий свободы совести, и оно всегда будет успешно претендовать на разделенное поклонение. Среди пресвитериан, социниан, баптистов и индепендентов всегда будут находиться числа тех, кто устанет от своих различных вероучений, и некоторые перейдут в Церковь. Конвентикли могут исчезнуть, конгрегации в каждой деноминации могут прийти в упадок или быть распущены, но завоевания, к которым Национальная Церковь должна главным образом стремиться, лежат среди тысяч и десятков тысяч несчастных изгоев, которые растут вообще без всякой религии. Потребности этих не могут не вспоминаться с чувством. Какова бы ни была диспозиция новых избирательных округов при Реформированном парламенте и курс, которому люди их выбора могут быть склонны или вынуждены следовать, можно с уверенностью надеяться, что индивиды, действуя в своих частных качествах, будут стремиться восполнить недостатки Законодательного органа. Слишком ли много ожидать, что владельцы крупных поместий, где жители лишены религиозного наставления или где оно предоставляется скудно, сочтут своим долгом принять участие в этой доброй работе; и что процветающие фабриканты и купцы в своих районах будут осознавать подобное обязательство и действовать в соответствии с ним с великодушным соперничеством?

Более того, сила общественного мнения быстро растет: и некоторые могут склониться перед ним, кто не столь счастлив, чтобы быть движимым более высоким мотивом: особенно те, кто получает большие доходы от светских импроприаций в районах страны, где служителей мало и они скудно обеспечены. Претензия еще более сильная может быть признана теми, кто вокруг своих великолепных жилищ или в других местах ходит по обширным поместьям, которые были расточены на их предков королевским фаворитизмом или куплены по ничтожным ценам после церковного разграбления; такие владельцы, хотя и не терзаемые совестью (нет нужды в этом), могут быть побуждены сделать возврат, за который их арендаторы и иждивенцы научатся благословлять их имена. Импульс был дан; приток средств из этих различных источников, сотрудничающий с хорошо обдуманным изменением в распределении некоторых частей имущества, в настоящее время принадлежащего Церкви, изменение, скрупулезно основанное на должном уважении к закону и справедливости, принесет, мы верим, так много из того, чего желают ее друзья, что остального можно спокойно ждать с благодарностью за то, что будет получено.

Пусть не покажется неуместным мирянину рассуждать подробно о предмете, с которым духовенство более тесно знакомо. Все могут без нескромности говорить о том, что глубоко касается всех: и не нужно предлагать извинения за прохождение по земле, которая была пройдена раньше столь умело и столь часто: не претендуя, однако, ни на что новое, ни в содержании, ни в манере, что-то могло быть предложено к обозрению, что спасет автора от обвинения в том, что его труд мало что рекомендует, кроме благости намерения.

Именно в связи с мыслями и чувствами, выраженными в стихах, я приступил к вышеуказанным заметкам, и стихами я закончу. Отрывок взят из моих рукописей, написанных более тридцати лет назад: он вращается вокруг индивидуального достоинства, которое скромность социального положения не исключает, но часто способствует. Он не имеет прямого отношения к клубам для обсуждения общественных дел, ни к политическим или профессиональным союзам; но если бы хоть один рабочий — который, будучи членом одного из этих клубов, рискует стать агитатором, или который, будучи зачисленным в союз, должен остаться без собственной воли, а значит, рабом — прочитал эти строки и был тронут ими, я бы действительно радовался, и мало заботился бы о потере кредита как поэта у несдержанных критиков, которые думают иначе, чем я, о политической философии или общественных мерах, если здравомыслящие признают, что в общих взглядах мои привязанности были тронуты, а мое воображение упражнялось под руководством и ради разума.

Here might I pause, and bend in reverence

 To
 Nature, and the power of human minds;

 To men as they
 are men within themselves.

 How oft high service is
 performed within,

 When all the external man is rude in
 show;

 Not like a temple rich with pomp and gold,

But a mere mountain chapel that protects

 Its
 simple worshippers from sun and shower!

 Of these, said
 I, shall be my song; of these,

 If future years mature
 me for the task,

 Will I record the praises, making
 verse

 Deal boldly with substantial things—in
 truth

 And sanctity of passion speak of these,

That justice may be done, obeisance paid

 Where
 it is due. Thus haply shall I teach

 Inspire, through
 unadulterated ears

 Pour rapture, tenderness, and hope;
 my theme

 No other than the very heart of man,

As found among the best of those who live,

 Not
 unexalted by religious faith,

 Nor uninformed by books,
 good books, though few

 In Nature's presence: thence
 may I select

 Sorrow that is not sorrow, but delight,

And miserable love that is not pain

 To hear of,
 for the glory that redounds

 Therefrom to human kind,
 and what we are.

 Be mine to follow with no timid step

Where knowledge leads me; it shall be my pride

 That
 I have dared to tread this holy ground,

 Speaking no
 dream, but things oracular,

 Matter not lightly to be
 heard by those

 Who to the letter of the outward
 promise

 Do read the invisible soul; by men adroit

In speech, and for communion with the world

 Accomplished,
 minds whose faculties are then

 Most active when they
 are most eloquent,

 And elevated most when most
 admired.

 Men may be found of other mould than these;

Who are their own upholders, to themselves

 Encouragement
 and energy and will;

 Expressing liveliest thoughts in
 lively words

 As native passion dictates. Others, too,

There are, among the walks of homely life,

 Still
 higher, men for contemplation framed;

 Shy, and
 unpractised in the strife of phrase;

 Meek men, whose
 very souls perhaps would sink

 Beneath them, summoned
 to such intercourse.

 Theirs is the language of the
 heavens, the power,

 The thought, the image, and the
 silent joy:

 Words are but under-agents in their souls;

When they are grasping with their greatest strength

They do not breathe among them; this I speak

 In
 gratitude to God, who feeds our hearts

 For His own
 service, knoweth, loveth us,

 When we are unregarded by
 the world.

II. СОВЕТ МОЛОДЫМ.

 (a) LETTER TO THE EDITOR OF 'THE FRIEND,' SIGNED 'MATHETES.'
 (b)
 ANSWER TO THE LETTER OF 'MATHETES.'

1809.

ВВЕДЕНИЕ К «ДРУГУ», ТОМ III. (1850).

(а) ПИСЬМО РЕДАКТОРУ ОТ «МАТЕТЕСА».

 М. АНТОНИН. [25]

От Секста и от созерцания его характера я узнал, что значит жить жизнью в гармонии с природой; и то приличие и достоинство поведения, которые обеспечивали глубочайшее почтение в то самое время, когда его компания была более привлекательной, чем вся лесть в мире. Ему я обязан также тем, что узнал человека одновременно самого бесстрастного и самого привязчивого, и который из всех своих достоинств придавал наименьшее значение множественности своих литературных приобретений.

Редактору «Друга».

СЭР,

Я надеюсь, вы не припишете самомнению свободу, которую я беру, обращаясь к вам по поводу вашей работы. Я глубоко заинтересован в деле, которое вы взялись поддерживать; и моя цель в написании этого письма — описать вам, отчасти исходя из моих собственных чувств, то, что я считаю состоянием многих умов, которые могут извлечь важную пользу из ваших наставлений.

Я говорю, сэр, о тех, кто, хотя и воспитан в нашей неблагоприятной системе образования, все же поддерживал временами некоторое общение с природой и с теми великими умами, чьи работы были сформированы духом природы; кто, следовательно, когда они переходят от уединения и ограничений ранней учебы, приносят с собой на новую сцену мира многое из той чистой чувствительности, которая является источником всего, что является великим добром в мысли и действии. Для таких сезон этого входа в мир — это сезон страшной важности; не из-за соблазна его страстей, а из-за его мнений. Каковы бы ни были их интеллектуальные способности, если только чрезвычайные обстоятельства в их жизни не были столь благоприятны для роста медитативного гения, что их спекулятивные мнения должны проистекать из их ранних чувств, их умы все еще находятся во власти фортуны: у них нет внутреннего импульса, чтобы неуклонно двигать их: и они должны полагаться на случайности мира как на руководство. И таково наше нынешнее моральное и интеллектуальное состояние, что эти случайности — не что иное, как разнообразие опасностей. Будет тысяча причин, сговаривающихся завершить работу ложного образования и, закрывая ум со всех сторон от влияний естественного чувства, унизить его врожденное достоинство и, наконец, подчинить само сердце испорченному рассудку. Я стремлюсь описать вам то, что я испытал или видел в отношении склонностей и чувств, которые будут способствовать любой другой причине опасности и будут стремиться открыть ум инфекции всех тех ложных мнений и чувств, которые составляют вырождение века.

Хотя было бы не трудно доказать, что ум страны сильно ослаб со времен ее силы и опустился со своего морального достоинства, он еще не настолько лишен всего доброго, — нет ничего в облике времен столь темного, печального и отталкивающего, — чтобы шокировать первые чувства великодушного духа и заставить его сразу искать убежища в старших веках нашего величия. Все еще сохраняется так много характера, воспитанного долгими годами свободы, опасности и славы, что даже то, что производит этот век, несет следы прошлых, и он все еще дает достаточно прекрасного, великолепного и смелого, чтобы пленить пылкое, но необученное воображение. И в этом реальном совершенстве — начало опасности: ибо это первый источник того чрезмерного восхищения веком, которое в конце концов опускает до своего собственного уровня ум, рожденный выше него. Если бы существовала только общая склонность всех, кто сформирован с высокой способностью к добру, быть скорее доверчивыми к совершенству, чем подозрительно и сурово справедливыми, ошибка не зашла бы далеко: но есть для молодого ума в этой стране и в это время многочисленные мощные причины, сходящиеся, чтобы разжечь эту склонность, пока избыток привязанности над достоинством ее объекта не станет выше всякого исчисления. Чтобы проследить эти причины, необходимо будет проследить историю чистого и благородного ума с первого момента того критического перехода от уединения к миру, который меняет все обстоятельства его интеллектуального существования, показывает ему впервые реальную сцену живых людей и вызывает новое чувство многочисленных отношений, которыми он должен быть связан с ними.

Для молодого искателя приключений в жизни, который вступает на свой путь с таким умом, все кажется созданным для заблуждения. Он приходит с духом, самые дорогие чувства и высокие мысли которого возникли под влиянием природы. Он переносит на реалии жизни высокие дикие фантазии провидческого отрочества: он приносит с собой в мир страсти одинокого и необузданного воображения и надежды, которые он почерпнул из снов. Эти сны были о великом, чудесном и прекрасном, обо всем, что в них еще было раскрыто ему: его мысли пребывали среди чудес природы и среди самых возвышенных духов людей, героев, мудрецов и святых; — те, чьи дела, мысли и надежды были высоко над обыкновенной смертностью, были привычными спутниками его души. Любить и восхищаться было радостью его существования. Любовь и восхищение — это удовольствия, которых он будет требовать от мира. Ради них он жадно искал в ушедших веках; но с более пылким и безапелляционным ожиданием он требует их от того, в котором брошен его собственный жребий: ибо смотреть на жизнь с надеждами на счастье — это необходимость его природы, и для него нет счастья, кроме того, которое окружено совершенством.

Посмотрите сначала, как этот дух повлияет на его суждение о моральном характере у тех, с кем случай может связать его в общих отношениях жизни. Именно от тех, с кем он должен жить, его душа прежде всего требует этой пищи своих желаний. От их разговоров, их взглядов, их действий, их жизней она просит совершенства. Просить у всех и просить напрасно было бы слишком мрачно, чтобы вынести: это слишком глубоко встревожило бы его сомнением, недоумением и страхом. В этой надежде и в отвращении его мыслей от возможности разочарования есть подготовка к самообману: есть бессознательная решимость, чтобы его душа была удовлетворена; упрямая воля находить добро повсюду. И таким образом его первое изучение человечества — это постоянное усилие прочитать в них выражение его собственных чувств. Он цепляется за каждое неопределенное проявление и призрачное сходство того, что он ищет; и, будучи не подозрительным в своей невинности, он сначала завоевывается теми проявлениями добра, которые на самом деле являются лишь ложными притязаниями. Но эта ошибка не заходит далеко: ибо существует своего рода инстинкт прямоты, который, подобно давлению талисмана, данного, чтобы отразить иллюзии очарования, предупреждает чистый ум против лицемерия. Есть другое заблуждение, более трудное для сопротивления и более медленно рассеивающееся. Это когда он находит, как он часто будет, некоторые из реальных черт совершенства в чистоте их естественной формы. Ибо тогда его быстрое воображение соберет вокруг них все родственные черты, которых не хватает для совершенной красоты; и создаст для него, где он не мог найти, моральное существо его ожидания; населяя, даже из этого человеческого мира, свой маленький круг привязанности формами, столь же прекрасными, как его сердце желало для своей любви.

Но когда с высоты жизни, которой он достиг, он поднимает глаза и посылает свой дух бродить по великой сцене, которая открывается перед ним и вокруг него, вся перспектива цивилизованной жизни столь широка и столь великолепна; — когда он начинает созерцать, на их различных станциях власти или блеска, лидеров человечества, тех людей, на чьей мудрости висят судьбы наций, тех, чей гений и доблесть владеют героизмом народа; — или тех, в не менее гордом положении, чья власть над умом общества, вождей в царстве воображения, интерпретаторов тайн природы, правителей человеческого мнения; — какое чудо, когда он смотрит на всю эту живую сцену, что его сердце должно гореть сильной привязанностью, что он должен чувствовать, что его собственное счастье будет навсегда переплетено с интересами человечества? Здесь тогда сангвиническая надежда, с которой он смотрит на жизнь, снова будет смешана с его страстным желанием совершенства; и он все еще будет побуждаем выделить некоторых, на ком его воображение и его надежды могут покоиться. К какому бы отделу человеческой мысли или действия ни был обращен его ум с интересом, либо под влиянием общественной страсти, либо по собственному импульсу, среди государственных деятелей, воинов, философов и поэтов, он выделит некоторые излюбленные имена, на которых он может удовлетворить свое восхищение. И там, точно так же, как в маленьком кругу его собственных знакомых, жадно хватаясь за каждое достоинство, которым они обладают, он добавит больше из своей собственной доверчивой надежды, дополняя реальное воображаемым совершенством, пока живые люди, со всеми их несовершенствами, не станут для него представителями его совершенного идеального творения; — пока, умножая свои объекты почитания, по мере того как он расширяет свою перспективу жизни, он не окружит себя идолами своих собственных рук, и его воображение будет казаться различающим славу в облике века, которая является лишь отражением его собственного сияния.

Он будет обладать, следовательно, в творческой силе великодушной надежды, подготовкой к иллюзорному и преувеличенному восхищению веком, в котором он живет: и эта предрасположенность встретит много благоприятствующих обстоятельств, когда он вырастет под системой образования, подобной нашей, которая (как, возможно, любое образование должно, которое помещено в руки отдельного и воплощенного класса, которые поэтому приносят в него специфические и наследственные предрассудки своего порядка) контролировала его воображение до почтения к прежним временам, с несправедливым презрением к своему собственному. Ибо как только он вырывается из-под этого контроля и начинает чувствовать, созерцая мир для себя, как много вокруг него со всех сторон того, что удовлетворяет его самые благородные желания, чем возникает в нем негодующее чувство несправедливости, как к веку, так и к его собственному уму; и он побуждается тепло и жадно дать волю чувствам, которые были в оковах, искать и находить радость в нахождении совершенства, которое оправдает оскорбленный мир, в то же время оправдывая и его негодование по поводу собственного чрезмерного подчинения, и возвышая ценность его новообретенной свободы.

Добавьте к этому, что, будучи уединенным от знания и в запирающем кругу одной системы идей, отрезанным от своей доли в мыслях и чувствах, которые волнуют людей, он обнаруживает себя, на первых шагах своей свободы, в новом интеллектуальном мире. Страсти и силы, о которых он не знал, возникают в его душе. Человеческий ум, который он видел лишь под одним аспектом, теперь представляет ему тысячу неизвестных и прекрасных форм. Он видит его в его варьирующихся силах, скользящим по природе с беспокойным любопытством и с неистовой энергией, вечно стремящимся против барьеров, которые она поместила вокруг него; видит его с божественной силой, создающим из темных материалов живую красоту и фиксирующим все свои высокие и восторженные фантазии в нетленных формах. В мире знания, науки, искусства и гения он ступает как чужестранец: в замешательстве новых ощущений, ошеломленный восторгами, все кажется прекрасным; все кажется достойным восхищения. И поэтому он жадно вовлекается в погоню за ложной или недостаточной философией; он завоевывается соблазнами распутного искусства; он следует с удивлением за нерегулярными восторгами недисциплинированного воображения. Ни, где объекты его восхищения достойны, он еще не искусен различать между приобретениями, которые век сделал для себя, и той большой долей его богатства, которую он только унаследовал: но в своем восторге от открытия и растущего знания все, что ново для его собственного ума, кажется ему новорожденным для мира. Для него самого каждая свежая идея кажется наставлением; каждое новое усилие — приобретением силы: он кажется только что призванным к осознанию себя и к своему истинному месту в интеллектуальном мире; и благодарность и почтение к тем, кому он обязан этим восстановлением своего достоинства, сильно склонны подчинить его господству умов, которые не были сформированы природой, чтобы быть лидерами мнения.

Весь шум и жар мысли и воображения, которые захватывают ум силы на такой сцене, стремятся непреодолимо связать его более сильной привязанностью любви и восхищения к своему собственному веку. И есть одна среди новых эмоций, которые принадлежат его входу в мир, одна почти самая благородная из всех, в которой это возвышение века существенно смешано. Вера в постоянное прогрессирование человеческой природы к совершенству рождает такие высокие сны, что обеспечивает ей благоговейное согласие воображения; и это будет еще более приятно сердцу, только открывающемуся надежде, окрыленному осознанием новой силы и ликующему в перспективе предназначенных достижений. Существует, следовательно, почти принуждение на великодушных и полных энтузиазма духах, поскольку они верят, что будущее превзойдет настоящее, верить, что настоящее превосходит прошлое. Только на чрезмерной любви и восхищении своим собственным веком они могут строить свою уверенность в улучшении человеческого рода. И не является эта вера, которая в какой-то форме всегда будет кредо добродетели, без видимой причины, даже в ошибочной форме, в которой молодые принимают ее. Ибо существует постоянное приобретение знания и искусства, непрекращающийся прогресс во многих способах проявления человеческого ума, постоянное раскрытие добродетелей с меняющимися нравами общества: и не молодому уму сравнивать то, что приобретено, с тем, что ушло; различать, что среди непрестанной интеллектуальной активности расы интеллектуальная сила индивидуальных умов может падать; и что среди накапливающегося знания возвышенная наука может исчезнуть; и еще менее судить, в более сложном моральном характере народа, что является прогрессом, а что упадком.

В ум, одержимый этим убеждением в постоянном прогрессе человека, может даже незаметно проникнуть как из самой веры, так и из многих взглядов, на которых она покоится, нечто вроде недоверия к мудрости великих людей прежних веков, и вместе с почтением, которое никакое заблуждение никогда не подавит в чистом уме, к их величию, воображаемое различение несовершенства и неполного совершенства, которому не хватало для его осуществления преимуществ более поздних улучшений: будет удивление, что столь многое могло быть возможным во времена столь плохо подготовленные; и даже изучение их работ может быть иногда скорее любопытным исследованием спекулятивного искателя, чем благоговейным созерцанием энтузиаста — бдительным и послушным сердцем ученика, слушающего вдохновение своего учителя.

Здесь тогда сила заблуждения, которая соберется вокруг первых шагов юношеского духа и бросит очарование на мир, в котором он должен жить; надежда, реализующая свои собственные сны; невежество, ослепленное и восхищенное внезапным солнечным светом; сила, пробужденная и радующаяся в своем собственном осознании; энтузиазм, разгорающийся среди умножающихся образов величия и красоты и влюбленный, прежде всего, в одну блестящую ошибку; и, проистекающие из всего этого, такой восторг жизни, надежды и радости, что душа, в силе своего счастья, трансмутирует вещи, существенно отталкивающие ее, в совершенство своей собственной природы: это заклинания, которые обманывают глаз ума иллюзией. Именно под этими влияниями молодой человек пылкого духа отдает всю свою любовь, почтение и рвение произведениям искусства, теориям науки, мнениям, системам чувств и характерам, выдающимся в мире, которые далеко ниже его собственного первоначального достоинства.

Теперь, поскольку это заблуждение проистекает не из его худшей, а из его лучшей природы, кажется, что не может быть никакого предупреждения ему изнутри об опасности: ибо даже страстная радость, которую он черпает временами из произведений природы и из произведений ее более могучих сыновей, и которая встревожила бы его от сна недостойной страсти, служит только для того, чтобы зафиксировать увлечение: — ибо те глубокие эмоции, доказывая ему, что его сердце не испорчено, оправдывают перед ним все его действия, и его ум, доверяя и наслаждаясь собой, уступает руководству своих собственных слепых импульсов удовольствия. Его шанс, следовательно, на безопасность — это шанс того, что большее число объектов, встречающихся для привлечения его благородных страстей, может быть достойно их. Но мы видели, что вся сила обстоятельств собрана, чтобы собрать вокруг него такие объекты и влияния, которые согнут его высокие страсти к недостойному наслаждению. Он вовлекается в это с сердцем и рассудком, не испорченными: но они не могут долго быть неправильно применены безнаказанно. Они постепенно втягиваются в более тесную симпатию с ложью, которую они приняли, пока, сама его природа, казалось бы, меняющаяся под коррупцией, из нее не исчезает способность тех высших восприятий и удовольствий, к которым он был рожден: и он изгоняется из общения возвышенных умов, чтобы жить и погибнуть с веком, которому он себя предал.

Если умы в этих обстоятельствах опасности сохраняются от распада и свержения, это редко, я думаю, может быть им самим, чем они обязаны своему избавлению. Это должно быть счастливым случаем, который помещает их под влияние какого-то более просвещенного ума, от которого они могут сначала получить подозрение, а затем мудрость. Существует философия, которая, ведя их светом их лучших эмоций к принципам, которые должны дать жизнь мысли и закон гению, откроет им, в ясных и совершенных доказательствах, ложность ошибок, которые ввели их в заблуждение, и вернет их к самим себе. И эту философию они будут готовы услышать и мудры, чтобы понять; но они должны быть ведомы в ее тайны какой-то направляющей рукой; ибо им не хватает импульса или силы, чтобы проникнуть самим в тайники.

Если превосходящий ум возьмет на себя покровительство над теми, кто только начинает двигаться среди опасностей, мною описанных, то, вероятно, обнаружится, что заблуждения, порожденные их собственной добродетельной активностью, — не единственные трудности, с которыми придется столкнуться. Даже после того, как подозрение пробуждено, подчинение лжи может затянуться и усугубиться из-за многих слабостей как интеллектуального, так и морального характера; слабостей, которые порой пошатнут авторитет признанной истины. Может возникнуть интеллектуальная праздность; нерасположение ума к усилию по объединению идей, которыми он уже обладает, и по приведению в отчетливую форму знания, которое в своих элементах уже принадлежит ему: может возникнуть, там, где сердце сопротивляется власти мнения, сомнение и скромная неуверенность в себе у того, кто видит, что, если он доверится своему сердцу, он должен пренебречь суждением всех окружающих его: — может возникнуть и слишком привычная уступчивость авторитету, состоящая, более чем в праздности или робости, в сознательной беспомощности и неспособности ума удержаться на своем месте перед весом общего мнения; и может возникнуть слишком неразборчивая, слишком недисциплинированная симпатия к другим, которая одним лишь заражением чувством подавит разум. Должна быть слабость в унынии у того, кто с грустью думает, если вера его чиста, как груба ошибка множества, и как огромно это множество; — нежелание принять кредо, которое исключает столь многих, кого он любит, столь многих, кого его юность почитала; — трудность для его понимания поверить, что те, кого он знает как своих превосходящих во многом, что есть доброго и достойного, могут быть ниже его в том, что является самым важным из всего; — симпатия, настойчиво взывающая к его сердцу спуститься к братству своих братьев и принять их веру и мудрость как свои собственные. Как часто, находясь под импульсами тех торжественных часов, в которые он чувствовал с более ясным прозрением и более глубокой верой свои священные истины, он трудится, чтобы завоевать для своей веры тех, кого он любит, будет ли он остановлен их безразличием или их смехом! И не принесет ли он обратно к своим размышлениям болезненную и обескураживающую печаль, мрачное недовольство той верой, которая охватывает лишь часть тех, кого он желает включить во все свои благословения? Не будет ли он ослаблен развлечением противоречивых желаний, когда он так сильно чувствует, что вера, которая наполняет его сердце, круг, внутри которого он хотел бы заключить всех, кого он любит, — хотел бы упокоить все свои желания, надежды и наслаждения, — все же несоизмерима с его привязанностями?

Даже когда ум, сильный в разуме и справедливом чувстве, объединенных вместе, и полагающийся на свою силу, привязался к истине, как много в ходе и случайностях жизни постоянно и безмолвно работает на его деградацию. Есть удовольствия, считающиеся безобидными, которые усыпляют воспоминания о невинности: есть занятия, считающиеся почетными или навязанные долгом, которые подавляют моральный дух: прежде всего, существует эта постоянная связь с обычными умами в обычном общении общества; эта беспокойная активность легкомысленного разговора, где люди всех характеров и всех занятий смешиваются вместе, и ни о чем нельзя говорить, что не представляет общего интереса для всех; — ни о чем, следовательно, кроме тех очевидных мыслей и чувств, которые плавают на поверхности вещей: и все, что извлечено из глубины природы, все, что страстное чувство сделало оригинальным в мысли, было бы неуместным и навязчивым. Талант, которому позволено проявить себя, — это тот, который может вознаградить восхищение, предоставляя развлечение: и показ, к которому он приглашен, — это тот, который льстит вульгарной гордости общества, унижая то, что слишком высоко в совершенстве для его симпатии. Опасное искушение для талантов, которое сделало бы язык, данный для возвышения души пылким выражением ее чистых эмоций, инструментом ее деградации. И даже когда есть, как в случае, который я предположил, слишком много прямоты, чтобы выбрать столь бесчестный триумф, существует необходимость манер, которыми должен быть контролируем каждый, кто много общается в обществе, чтобы не оскорбить тех, с кем он беседует, своим превосходством; и каков бы ни был природный дух ума, очевидно, что эта постоянная адаптация себя к другим, эта бдительность против собственных растущих чувств, эта изученная симпатия к посредственности должны загрязнять и обеднять источники его силы.

От многого из собственной слабости и от всех ошибок своих вводящих в заблуждение действий великодушная юность может быть спасена вмешательством просвещенного ума: и в некоторой степени она может быть защищена наставлением от травм, которым она подвергается в мире. Счастлив тот, кто обязан этой защитой дружбе; кто нашел в друге бдительного стража своего ума. Он не будет обманут, имея этот свет в качестве проводника; он не будет дремать, имея этот голос для вдохновения; он не будет унывать или подавлен, имея эту грудь, на которую можно опереться. Но как много должно быть тех, кого Небеса оставили без обеспечения, кроме как в их собственной силе; кто должен поддерживать себя, без посторонней помощи и в одиночестве, против своих собственных немощей и противодействия мира! Для таких еще может найтись защитник. Если учитель встанет в их поколении, заметный над множеством в превосходящей силе, и еще более в утверждении и провозглашении игнорируемой истины; — к нему, к его ободряющему или призывающему голосу, обратились бы все те, чья глубокая чувствительность была подавлена безразличием или введена в заблуждение соблазнами времен. Об одном таком учителе, который был дан нашему собственному веку, вы описали силу, когда сказали, что в своем возвещении истин он, казалось, говорил громом. Я верю, что этот могучий голос был излит не напрасно; что есть сердца, которые приняли в свои самые глубокие глубины все его меняющиеся тона; и что даже сейчас есть многие, для кого имя Вордсворта вызывает воспоминание об их слабости и осознание их силы.

Чтобы дать разуму и красноречию одного человека этот полный контроль над умами других, необходимо, я думаю, чтобы он родился в их собственные времена. Ибо таким образом любое ложное мнение о превосходстве, приписываемое веку, становится сразу же титулом почтения к нему: и когда с выдающимися силами он отделяет себя от века и ставит себя выше него, как учитель высоких, но плохо понятых истин, он сразу же предстанет перед великодушным воображением в достоинстве того, чей превосходящий ум опережает быстрый прогресс общества, и извлечет из самой иллюзии силу рассеивать иллюзии. Вероятно также, что тот, кто страдает от ошибок, которые я описал, мог бы почувствовать силу истины в писателе другого века, но не смог бы применить всю мощь своих принципов к своим собственным временам: но когда он получает их от живого учителя, нет места для сомнения или неправильного применения. Именно ошибки его собственного поколения осуждаются; и любой авторитет, который он может признать в наставлениях своего учителя, поражает с неизбежной силой его почитание мнений и характеров его собственных времен. И, наконец, вокруг живого учителя, который говорит с более глубокой душой, соберутся многие чувства человеческой любви, которые поставят немощи сердца особенно под его контроль; в то же время они смешиваются с привязанностью к его делу и оживляют ее. Так что от него будет исходить нечто от особого влияния друга: в то время как его доктрины будут приняты, утверждены и оправданы с пылким рвением ученика, таким, которое вряд ли может быть перенесено в далекие времена или связано с голосами, которые говорят только из могилы.

Я сделал то, что предлагал. Я рассказал вам столько, сколько имел возможность узнать о трудностях изнутри и извне, которые могут противостоять естественному развитию истинного чувства и правильного мнения в уме, сформированном с некоторой способностью к добру; и о ресурсах, которые такой ум может извлечь из просвещенного современного писателя. Если то, что я сказал, справедливо, то несомненно, что это влияние будет ощущаться более особенно в работе, адаптированной по своему способу публикации к обращению к чувствам времени и к тому, чтобы приносить своим читателям повторяющееся увещевание и повторяющееся утешение.

Я, возможно, слишком самонадеян, злоупотребляя вашим вниманием и давая волю своим собственным мыслям; но я не хотел оставлять ничего несказанным, что могло бы побудить вас рассмотреть с благосклонностью просьбу, которую я стремился сделать, от имени всех, чье состояние ума я описал, чтобы вы временами уделяли нам более особое внимание в своих наставлениях. Я не могу судить, в какой степени в вашей власти дать истине, которую вы преподаете, контроль над пониманиями, которые созрели в своей силе в ошибке; но в нашем классе, я уверен, у вас будут послушные ученики.

MATHETES.

(b) ОТВЕТ НА ПИСЬМО МАТЕТЕСА.

Друг мог бы остаться удовлетворенным тем, что его усилия до сих пор были не совсем бесполезны, если бы не было дано иного доказательства их влияния, кроме того, что он вызвал вышеуказанное письмо, которым он был так заинтересован, что не мог отказать себе в удовольствии сообщить его своим читателям. В ответ на своего корреспондента едва ли здесь нужно повторять, что одна из главных целей его работы — честно и вдумчиво взвесить моральную ценность и интеллектуальную силу века, в котором мы живем; установить наш выигрыш и нашу потерю; определить, что мы есть сами по себе положительно и что мы есть по сравнению с нашими предками; и таким образом, и любыми другими средствами, находящимися в его власти, обнаружить, на что можно надеяться в будущие времена, каковы и насколько прискорбны те бедствия, которых следует опасаться, и насколько есть причина для страха. Если эта попытка не будет сделана совсем напрасно, мой изобретательный корреспондент и все, кто находится в состоянии ума, напоминающем то, о котором он дает столь яркую картину, смогут более легко и верно отличать ложные объекты восхищения от законных: и таким образом личные ошибки, против которых он хотел бы предостеречь, могут быть более эффективно предотвращены или устранены развитием общей истины для общей цели, чем наставлениями, специально адаптированными к нему самому или к классу, достойным представителем которого он является. В знании, которое мы извлекаем из истин, рассеянных на благо всех, и которое ум своей собственной активностью присвоил себе, есть жизнь и дух, — жизнь и дух, которые редко встречаются в знании, сообщаемом формальными и прямыми предписаниями, даже когда они возвышены и дороги почтением и любовью к учителю.

Тем не менее, хотя я верю, что помощь, которую мой корреспондент оказал мне честь просить, со временем будет естественно вытекать из моих трудов, таким образом, который лучше всего послужит ему, я не могу сопротивляться склонности связать в настоящее время с его письмом несколько замечаний прямого применения к предмету его; замечания, говорю я, — ибо ими я ограничусь, — независимые от главного пункта, из которого исходят и его жалоба, и просьба; я имею в виду предполагаемую неполноценность нынешнего века в моральном достоинстве и интеллектуальной силе по сравнению с теми, которые предшествовали ему. Ибо если бы факт был правдой, что мы даже превзошли наших предков в лучшем из того, что есть доброго, большая часть опасностей и препятствий, которые мой корреспондент прочувствованно изобразил, не могла бы перестать существовать для умов, подобных его, да и не уменьшилась бы значительно; поскольку они возникают из устройства вещей, из природы юности, из законов, которые управляют ростом способностей, и из необходимого состояния большой части человечества. Давайте перенесемся в век Елизаветы и вызовем в памяти героев, воинов, государственных деятелей, поэтов, богословов и моральных философов, которыми было проиллюстрировано правление королевы-девственницы. Или если нас сильнее привлекает моральная чистота и величие, и та святость гражданского и религиозного долга, с которой боролись против тирании Карла I, давайте бросим взгляд, в спешке восхищения, вокруг этого круга славных патриотов: но не будем убеждать себя, что каждый из них в своем курсе дисциплины был единообразно подталкиваем вперед теми, с кем он общался, или теми, чьей заботой было направлять его. Тогда, как и сейчас, существовали объекты, которым мудрейшие придавали чрезмерное значение; тогда, как и сейчас, суждение вводилось в заблуждение фракциями и партиями, время тратилось в спорах, бесплодных, за исключением того, что они оживляли способности; тогда, как и сейчас, почитались или боготворились умы, которые были обязаны своим влиянием слабости своих современников, а не своей собственной силе. Тогда, хотя совершались великие действия и создавались великие произведения в литературе и науке, все же общий вкус был капризным, фантастическим или пресмыкающимся; и в этом пункте, как и во всех других, юность была подвержена заблуждению, частому пропорционально живости чувствительности и сильному, как сила воображения. Каждый век изобиловал примерами родителей, родственников и друзей, которые косвенным влиянием примера или положительным предписанием и увещеванием отвлекали или обескураживали юношу, который в простоте и чистоте природы решил следовать своему интеллектуальному гению через добро и через зло и посвятил себя знанию, практике добродетели и сохранению честности, пренебрегая земными наградами. Прежде всего, разве обычные обязанности и заботы обычной жизни во все времена не подвергали людей травмам от причин, действие которых тем более фатально, что оно безмолвно и непрестанно, и которые, везде, где за ними не следили ревниво и не противостояли им твердо, должны были давить на божественный дух и поглощать его?

Есть две ошибки, в которые мы легко впадаем, думая о прошлых временах. Одна заключается в том, чтобы забывать в совершенстве того, что осталось, большой перевес никчемности, которая была сметена. Прогуливаясь по широким трактам древности, положение ума можно сравнить с положением путешественника в какой-нибудь безлюдной части Америки, которого привлекает место захоронения одного из первобытных жителей. Оно заметно на возвышенности, 'холм на холме!' Он копает в нем и обнаруживает, что оно содержит кости человека могучего телосложения; и он искушен поддаться убеждению, что, поскольку в те дни были гиганты, то все люди были гигантами. Но вторая и более мудрая мысль может подсказать ему, что эта гробница никогда не привлекла бы его внимания, если бы она не содержала тело, которое отличалось от других, — тело человека, который был выбран в качестве вождя или правителя по той самой причине, что он превосходил остальных своего племени в росте, и который теперь лежит так заметно погребенным на вершине горы, в то время как кости его последователей лежат незаметно вместе в своих норах на равнине внизу. Вторая привычная ошибка заключается в том, что в этом сравнении веков мы делим время просто на прошлое и настоящее и помещаем их на весы, чтобы взвесить друг против друга; не учитывая, что настоящее в нашей оценке — это не более чем период в тридцать лет, или полвека самое большее, и что прошлое — это могучее накопление многих таких периодов, возможно, всего записанного времени, или, по крайней мере, всей той его части, в которой наша собственная страна была выдающейся. Мы можем проиллюстрировать это привычным использованием слов древний и современный, когда они применяются к поэзии. Что может быть более необдуманным или несправедливым, чем сравнивать нескольких существующих писателей со всей чередой их предков? Заблуждение, с того момента, как наши мысли направлены на него, кажется слишком грубым, чтобы заслуживать упоминания; все же люди будут говорить часами о поэзии, балансируя друг против друга словами древний и современный, и не осознавать, что они впали в него.

Эти наблюдения сделаны не как подразумевающие несогласие с убеждением моего корреспондента, что моральный дух и интеллектуальные силы этой страны приходят в упадок; но чтобы предостеречь от неквалифицированного восхищения, даже в случаях, где восхищение было правильно зафиксировано, и чтобы предотвратить ту депрессию, которая неизбежно должна последовать, где понятие об особой неблагоприятности нынешних времен для достоинства ума было доведено слишком далеко. Ибо в той мере, в какой мы представляем себе препятствия, существующие вне нас, чтобы замедлить наш прогресс, в действительности наш прогресс будет замедлен. Полагая, таким образом, что во все века пытливый ум будет сбит с толку и уведен в сторону образом, находящимся под рассмотрением, хотя и в разной степени, я в настоящее время ограничусь несколькими практическими и отрывочными комментариями к некоторым из тех общих причин, которым мой корреспондент справедливо приписывает ошибки в мнении и снижение или притупление чувства, которым подвержена простодушная и стремящаяся юность. И во-первых, за ободряющую сердце веру в постоянный прогресс вида к точке недостижимого совершенства. Если нынешний век действительно превосходит прошлое в том, что является наиболее полезным и почетным, тот, кто воспринимает это, не будучи в ошибке, не имеет причин для жалоб; но если это не так, юноша гения мог бы, как кажется, быть сохранен от любого неправильного влияния этой веры прозрением в простую истину, а именно, что не обязательно, чтобы удовлетворить желания нашей природы или примирить нас с экономией провидения, чтобы во все времена был непрерывный прогресс в том, что имеет наивысшую ценность. На самом деле, как замечательно заметил писатель наших дней, не в силах вымысла изобразить словами или воображения представить в духе действия или характеры более возвышенной добродетели, чем те, которые тысячи лет назад существовали на земле, как мы знаем из записей достоверной истории. Таково присущее человеческой природе достоинство, что к ней принадлежат возвышенности добродетелей, которых все люди могут достичь и которые никто не может превзойти: и хотя это не верно в равной степени для интеллектуальной силы, все же в лицах Платона, Демосфена и Гомера, и в лицах Шекспира, Мильтона и лорда Бэкона, было воплощено столько божественности интеллекта, сколько жители этой планеты могут надеяться, что когда-либо поселится среди них. Но вопрос не в силе или ценности отдельных умов, а в общих моральных или интеллектуальных достоинствах века, или народа, или человеческого рода. Пусть будет так. Давайте допустим и поверим, что существует прогресс вида к недостижимому совершенству, или, так это или нет, что это необходимость доброй и одаренной природы верить в это; конечно, из этого не следует, что этот прогресс должен быть постоянным в тех добродетелях и интеллектуальных качествах, и в тех областях знания, которые сами по себе, абсолютно рассматриваемые, имеют наибольшую ценность, вещи независимые и в своей степени незаменимые. Прогресс вида не является и не может быть подобен римской дороге по прямой линии. Его можно более справедливо сравнить с прогрессом реки, которая, как в своих меньших изгибах, так и в больших поворотах, часто вынуждена возвращаться к своим истокам объектами, которые иначе нельзя избежать или преодолеть; все же с сопутствующим импульсом, который обеспечит ее продвижение в будущем, она либо набирает силу каждый час, либо тайно завоевывает некоторую трудность трудом, который способствует ее продвижению так же эффективно, как когда она движется вперед непрерывно по линии, прямой, как та римская дорога, с которой я начал сравнение.

Достаточно удовлетворить ум, хотя может быть кажущийся застой или ретроградное движение в виде, что делается что-то, что необходимо сделать, и эффекты чего в должное время появятся; что что-то непрестанно приобретает, либо в тайной подготовке, либо в открытом и триумфальном прогрессе. Но на самом деле здесь, как и везде, мы обмануты творениями, которые ум вынужден создавать для себя; мы говорим о виде не как об агрегате, а как о наделенном формой и отдельной жизнью индивида. Но человеческий род — что это такое, как не мириады разумных существ в разной степени послушных своему разуму; некоторые оцепенелые, некоторые стремящиеся; некоторые в жадной погоне в правую сторону, некоторые в левую; эти растрачивают свою моральную природу, а те питают ее для бессмертия? Целое поколение может казаться даже спящим, или может быть раздражено яростью — те, кто его составляет, разрывая друг друга на куски с более чем животной яростью. Достаточно для самоуспокоения и надежды, что рассеянные и одинокие умы всегда трудятся где-то на службе истины и добродетели; и что сном множества энергия множества может быть подготовлена; и что яростью народа цепи народа могут быть разорваны. Счастливым моментом было для Англии, когда ее Чосер, которого справедливо называли утренней звездой ее литературы, появился над горизонтом; когда ее Уиклиф, подобно солнцу, пустил восточные лучи сквозь ночь римской суеверия! Все же тьма и опустошительный ураган, которые немедленно последовали в войнах Йорков и Ланкастеров, могут быть сочтены в свою очередь благословением, которым была посещена Земля.

Могу ли я вернуться к мысли о прогрессе, о накоплении, о возрастающем свете или о любом другом образе, которым нам может быть угодно представлять улучшение вида? Сто лет, которые последовали за узурпацией Генриха IV, были отбрасыванием назад ума страны, разрушением, вымиранием; все же институты, законы, обычаи и привычки были тогда разрушены, которые не были бы так легко, и, возможно, не так тщательно уничтожены постепенным влиянием возрастающего знания; и под гнетом которых, если бы они продолжали существовать, добродетель и интеллектуальная доблесть последующего века не могли бы появиться вовсе, тем более они не могли бы проявить себя с той жадной поспешностью и с теми благотворными триумфами, на которые до конца времен будут оглядываться с восхищением и благодарностью.

Если вышеуказанные очевидные различия будут однажды ясно восприняты и твердо удержаны в поле зрения, я не вижу, почему вера в прогресс человеческой природы к совершенству должна располагать юный ум, как бы он ни был полон энтузиазма, к чрезмерному восхищению своим собственным веком и, таким образом, стремиться унизить этот ум.

Но позвольте мне ударить сразу в корень зла, на которое жалуются в письме моего корреспондента. Защита от любого фатального эффекта соблазнов и препятствий, которые мнение может бросить на пути чистой и высокодумной юности, может быть получена с уверенностью только по той же цене, по которой получается все великое и доброе, а именно, твердой зависимостью от добровольного и самозарождающегося усилия, и от практики самоанализа, искренне направленного и строго исполняемого. Но как этого ожидать от юности? Разве это не требовать плода, когда цветок едва распустился и ежечасно находится во власти морозов и ветров? Ожидать от юности этих добродетелей и привычек в той степени совершенства, до которой они могут быть доведены в зрелые годы, было бы действительно нелепо. Все же у юности есть много помощников и способностей для выполнения этих трудных обязанностей, которые по большей части изъяты из более поздних стадий жизни. Ибо у юности есть свое богатство и независимость; она богата здоровьем тела и жизненными силами, своей чувствительностью к впечатлениям естественной вселенной, сознательным ростом знания, живой симпатией и близким общением с великодушными действиями, записанными в истории, и с высокими страстями поэзии; и, прежде всего, юность богата обладанием временем и сопутствующим сознанием свободы и силы. Молодой человек чувствует, что он стоит на расстоянии от сезона, когда его урожай должен быть собран; что у него есть досуг, и он может оглядеться, и может отложить как выбор, так и исполнение своих целей. Если он делает попытку и потерпит неудачу, новые надежды немедленно врываются, и новые обещания. Следовательно, в счастливой уверенности своих чувств и в эластичности своего духа, ни мирские амбиции, ни любовь к похвале, ни страх перед порицанием, ни необходимость мирского содержания, ни любая из тех причин, которые искушают или принуждают ум привычно искать поддержки вне себя; ни эти, ни страсти зависти, страха, ненависти, уныния и терзания разочарованных надежд (все из которых в дальнейшей жизни порождают и регулируют усилия людей и определяют их мнения) не имеют власти председательствовать над выбором молодых, если расположение не является естественно плохим или обстоятельства не были в необычайной степени неблагоприятными.

В созерцании, таким образом, этого бескорыстного и свободного состояния юного ума, я считаю его во многих пунктах особенно способным исследовать самого себя и извлекать пользу из нескольких простых вопросов, таких как те, что следуют. Являюсь ли я главным образом удовлетворенным проявлением своей силы от чистого удовольствия интеллектуальной активности и от знания, тем самым приобретенного? Другими словами, в какой степени я ценю свои способности и свои достижения ради них самих? или они главным образом ценятся мной из-за различия, которое они даруют, или превосходства, которое они дают мне над другими? Осознаю ли я, что немедленное влияние и общее признание заслуг не являются необходимыми дополнениями успешного следования учебе и медитации в тех областях знания, которые имеют наибольшую ценность для человечества; — что вознаграждение почестями и доходами гораздо менее ожидаемо; на самом деле, что между ними мало естественной связи? Заметил ли я эту истину; и, заметив ее, продолжает ли лицо философии казаться таким же ярким и красивым в моих глазах? — Не затуманила ли его дымка? Не прошло ли облако и не скрыло ли от меня тот взгляд, который был прежде таким обнадеживающим? Зная, что это мой долг, и чувствуя, что это моя склонность, общаться как социальное существо с моими собратьями; подготовленный также подчиниться с радостью необходимости, которая, вероятно, будет существовать, отказаться, с целью получения средств к существованию, большей частью моего времени на занятия, где у меня будет мало или совсем не будет выбора, как или когда я должен действовать; имею ли я в этот момент, когда я стою как бы на пороге занятого мира, ясное интуитивное понимание того превосходства, в котором добродетель и истина (включая в это последнее слово святыни религии) восседают на троне над всеми деноминациями и достоинствами, которые в различных степенях возвышения правят желаниями людей? Чувствую ли я, что, если их торжественные мандаты будут забыты, или проигнорированы, или им будет отказано в послушании, причитающемся им, когда они противопоставлены другим, я не только буду жить без всякой доброй цели, но что я принесу в жертву свое первородство как разумного существа; и что каждое другое приобретение будет для меня ядом и позором? Это сказано не в отношении таких жертв, которые представляются юному воображению в форме преступлений, действий, которыми нарушается совесть; такая мысль, я знаю, была бы отвергнута сразу, не без негодования; но я пишу в духе древней басни Продика, представляющей выбор Геракла. Вот Мир, женская фигура, приближающаяся во главе поезда желающих или легкомысленных последователей: ее вид и поведение сразу небрежны, расслаблены, самодовольны и высокомерны: и есть Интеллектуальная Доблесть, с бледной щекой и безмятежным челом, ведущая в цепях Истину, свою прекрасную и скромную пленницу. Одна делает свое приветствие с дискурсом о легкости, удовольствии, свободе и домашнем спокойствии; или, если она приглашает к труду, это труд на занятом и протоптанном пути, с заверением в благосклонном внимании родителей, друзей и тех, с кем мы общаемся. Обещание также может быть на ее губах о криках множества, об улыбке королей и щедрых наградах сенатов. Другая не решается выставить напоказ какие-либо из этих соблазнов; она не скрывает от того, к кому обращается, препятствия, разочарования, невежество и предрассудки, с которыми ее последователь должен будет столкнуться, если предан, когда долг зовет, активной жизни; и если созерцательной, она обнаженно кладет перед ним схему одинокого и непрестанного труда, жизнь полного пренебрежения, возможно, или, безусловно, жизнь, подверженную презрению, оскорблению, преследованию и ненависти; но ободренную поддержкой от благодарного меньшинства, одобряющей совестью и пророческим предвкушением, возможно, славы — позднего, хотя и длительного, последствия. Из этих двух, каждая таким образом склоняющая вас стать ее приверженцем, вы не сомневаетесь, какую предпочесть; но о! мысль момента — это не предпочтение, а степень предпочтения; страстный и чистый выбор, внутреннее чувство абсолютной и неизменной преданности.

Я говорил о нескольких простых вопросах. Вопрос, вовлеченный в это обсуждение, прост, но в то же время он высок и ужасен; и я бы с радостью узнал, может ли быть возвращен ответ, удовлетворительный для ума. Мы на мгновение предположим, что не может; что есть вздрагивание и колебание. Должны ли мы тогда унывать, — удалиться от всякого состязания, — и примириться сразу с заботами без великодушной надежды и с усилиями, в которых нет больше моральной жизни, чем та, что найдена в делах и трудах неблагоприятных и нестремящихся многих? Нет. Но если запрос не был на справедливых основаниях удовлетворительно отвечен, мы можем уверенно направить нашу юность к той природе, последователем которой он считает себя с энтузиазмом, и тому, кто желает оставаться не менее верным и полным энтузиазма. Мы сказали бы ему, что есть пути, по которым он не ступал; углубления, в которые он не проникал; что есть красота, которую он не видел, пафос, который он не чувствовал, возвышенность, к которой он не был поднят. Если он дрожал, потому что в нем иногда происходил срыв, который он осознает; если он предвидит открытые или тайные атаки, о которых у него были намеки, что он не будет ни достаточно силен, чтобы сопротивляться, ни достаточно бдителен, чтобы избежать, пусть он не поспешно приписывает эту слабость, этот недостаток и болезненные опасения, сопровождающие их, в какой-либо степени добродетелям или благородным качествам, которыми юность по природе наделена; но пусть он сначала будет уверен, прежде чем он оглянется в поисках средств достижения прозрения, различающих способностей и подтвержденной мудрости мужественности, что его душа имеет больше требовать от соответствующих совершенств юности, чем юность еще предоставила ей; что зло, от которого он страдает, — это не избыток инстинктов и оживляющего духа того возраста, а нехватка или неудача. Но что он может получить от этого увещевания? Он не может отозвать прошлое время; он не может начать свое путешествие заново; он не может распутать связи, которыми в небезрадостной гармонии образы и чувства соединены в его уме. Допустим, что священный свет детства есть и должен быть для него не более чем воспоминанием. Он может, тем не менее, быть возвращен к природе, и с заслуживающими доверия надеждами, основанными менее на его чувствующем, чем на его интеллектуальном существе; к природе, как ведущей незаметно к обществу разума, но к разуму и воле, как ведущим обратно к мудрости природы. Воссоединение, в этом порядке осуществленное, принесет реформацию и своевременную поддержку; и две силы разума и природы, таким образом взаимно учитель и ученик, могут продвигаться вместе по пути, которому нет предела.

Мы рассуждали (по крайней мере, косвенно) о младенчестве, детстве, отрочестве и юности, об удовольствиях, лежащих на раскрывающемся интеллекте обильно, как утренние капли росы, — о знании, вдыхаемом незаметно, как аромат, — о расположениях, крадущихся в дух, как музыка из неизвестных кварталов, — об образах, невызванных и поднимающихся, как испарения, — о надеждах, сорванных, как прекрасные полевые цветы с разрушенных гробниц, которые граничат с шоссе древности, чтобы сделать гирлянду для живого лба; — одним словом, мы рассматривали природу как учителя истины через радость и через веселье, и как создательницу способностей процессом гладкости и восторга. Мы не упоминали страх, стыд, печаль, ни неуправляемые и досаждающие мысли; потому что, хотя они были и совершили могучую службу, они упускаются из виду на той стадии жизни, когда юность переходит в мужественность — упускаются из виду или забываются. Мы теперь обращаемся за помощью, в которой нуждаемся, к способности, которая работает по другому курсу; эта способность — разум; она дает более спонтанно, но она ищет большего; она работает мыслью через чувство; все же в мыслях она начинается и заканчивается.

Знакомый инцидент может прояснить этот контраст в операциях природы, может сделать понятным способ, которым процесс интеллектуальных улучшений, обратный тому, который преследует природа, вводится разумом. Возможно, никогда не существовало школьника, который, когда он удалился на покой, небрежно задув свою свечу, и случайно заметив, лежа на своей кровати в последующей темноте, угрюмый свет, который пережил погасшее пламя, не наблюдал бы когда-нибудь этот свет, как если бы его ум был привязан к нему заклинанием. Он угасает и оживает, собирается в точку, кажется, как если бы он погас в мгновение ока, снова восстанавливает свою силу, более того, становится ярче, чем прежде: он продолжает светить с выносливостью, которая в своей кажущейся слабости является тайной; он продлевает свое существование так долго, цепляясь за силу, которая поддерживает его, что наблюдатель, который лег в свою постель таким спокойным, становится грустным и меланхоличным; его симпатии затронуты; это для него намек и образ уходящей человеческой жизни; мысль приближается к нему; это жизнь почитаемого родителя, любимого брата или сестры, или старого слуги, которые ушли в могилу, или чья судьба вскоре может быть такой — задерживаться, висеть на последней точке смертного существования, наконец уйти и не быть увиденным больше. Это природа, обучающая серьезно и сладко через привязанности, растапливающая сердце и, через этот инстинкт нежности, развивающая понимание. В этом случае объектом заботы является телесная жизнь другого. Давайте сопроводим этого же мальчика к тому периоду между юностью и мужественностью, когда может быть пробуждена забота о моральной жизни самого себя. Есть ли какие-либо силы, которыми, начиная с чувства внутреннего распада, который не затрагивает, однако, естественную жизнь, он мог бы вызвать в памяти тот же образ и висеть над ним с равным интересом как видимый тип своего собственного погибающего духа? О! конечно, если бытие индивида находится под его собственной заботой, если это его первая забота, если долг начинается с точки подотчетности нашей совести и, через нее, Богу и человеческой природе; если без такого первичного чувства долга всякая вторичная забота учителя, друга или родителя должна быть беспочвенной и бесплодной; если, наконец, движения души превосходят по ценности движения животных функций, более того, дают им их единственную ценность; тогда поистине есть такие силы; и образ умирающей свечи может быть вызван и созерцаем, хотя без печали в нервах, без расположения к слезам, без непреодолимых вздохов, все же с меланхолией в душе, погружением внутрь самих себя от мысли к мысли, твердым протестом и высоким решением. Пусть тогда юноша вернется, как позволит случай, к природе и к одиночеству, таким образом увещеваемый разумом и полагающийся на эту вновь обретенную поддержку. Мир свежих ощущений постепенно откроется перед ним, когда его ум сбросит свои немощи, и когда вместо того, чтобы быть неустанно движимым к другим в восхищении или слишком поспешной любви, он сделает своим главным делом понять самого себя. Новые ощущения, утверждаю я, будут открыты, чистые и санкционированные тем разумом, который является их первоначальным автором; и драгоценные чувства бескорыстной, то есть не считающейся с собой, радости и любви могут быть регенерированы и восстановлены; и в этом смысле можно сказать, что он измеряет обратно путь жизни, который он прошел.

В таком расположении ума пусть юноша вернется к видимой вселенной, и к разговору с древними книгами, и к тем, если таковые есть, которые в нынешний день дышат древним духом; и пусть он питается той красотой, которая раскрывается не его глазу, как он видит небрежно вещи, которые невозможно не увидеть, и которые запоминаются или нет, как решит случай, а думающему уму; который ищет, обнаруживает и хранит, вливая медитацией в объекты, с которыми он беседует, интеллектуальную жизнь, благодаря которой они остаются посаженными в памяти, сейчас и навсегда. До сих пор юноша, я полагаю, был доволен по большей части смотреть на свой собственный ум, подобно тому, как он блуждает вдоль звезд на небосводе голым невооруженным взглядом: пусть он теперь применит телескоп искусства, чтобы вызвать невидимые звезды из их укрытий; и пусть он попытается посмотреть сквозь систему своего бытия, органом разума, призванным проникнуть, насколько у него есть сила, в открытие движущих сил и управляющих законов.

Эти ожидания не являются чрезмерными; они не требуют ничего большего, чем восприятие нескольких простых истин; а именно, что знание, эффективное для производства добродетели, является конечной целью всех усилий, единственным раздатчиком самоуспокоения и покоя. Восприятие также подразумевается присущего превосходства созерцания над действием. Друг не противоречит в этом своим собственным словам, где он сказал ранее, что 'несомненно, действовать благороднее, чем думать'.

В этих словах его целью было осудить то бесплодное созерцание, которое остается удовлетворенным собой в случаях, когда мысли такого качества, что они могут и должны быть воплощены в действии. Но он говорит теперь об общем превосходстве мысли над действием; как исходящей и управляющей всем действием, которое движется к спасительным целям; и, во-вторых, как ведущей к возвышению, абсолютному владению индивидуальным умом, и к последовательности или гармонии бытия внутри самого себя, которую никакое внешнее агентство не может достичь, чтобы потревожить или ослабить; и наконец, как производящей работы чистой науки; или объединенных способностей воображения, чувства и разума; работы, которые, как по своей независимости в своем происхождении от случая, своей природе, своей продолжительности, так и по широкому распространению своего влияния, имеют право по праву занять место самых благородных и самых благотворных дел героев, государственных деятелей, законодателей или воинов.

Тем не менее, начиная с восприятия этого установленного превосходства, мы не предполагаем, что юноша, которого мы хотим направлять и поощрять, должен быть нечувствителен к тем влияниям богатства, или ранга, или положения, которыми управляется масса человечества. Наши глаза не были устремлены на добродетель, которая лежит отдельно от человеческой природы или превосходит ее. На самом деле такой добродетели нет. Мы не предполагаем и не желаем, чтобы он недооценивал или пренебрегал этими различиями как способами силы, вещами, которые могут позволить ему быть более полезным своим современникам; ни как удовольствиями, которые могут даровать достоинство его живой личности и, через него, тем, кто любит его; ни как они могут соединить его имя, через семью, которая будет основана его преемственностью, в более тесной цепи благодарности с некоторой частью потомства, которые будут говорить о нем как среди своих предков, с более нежным интересом, чем общая связь патриотизма или человечности могла бы обеспечить. Мы не предполагаем никакого безразличия к, тем более презрения к, этим наградам; но пусть они имеют свое должное место; пусть будет установлено, когда душа исследуется, что они являются лишь вспомогательным мотивом к усилию, никогда не главной или зарождающейся силой. Если это слишком много ожидать от юноши, который, я принимаю как должное, обладает неординарными дарованиями и которому обстоятельства в отношении более опасных страстей благоприятствовали, тогда, действительно, благородный дух страны должен быть растрачен; тогда наши институты были бы плачевны, а образование, распространенное среди нас, совершенно подлым и унизительным.

Но мой корреспондент, который вызвал эти мысли, сказал справедливо, что характер века не может без несправедливости быть таким образом заклеймен. Он не будет отрицать, что, не говоря о других странах, на этих островах, в отделах естественной философии, механической изобретательности, в общей деятельности страны и в особом совершенстве отдельных умов, на высоких постах гражданских или военных, достаточно, чтобы вызвать восхищение и любовь у трезвомыслящих, и более чем достаточно, чтобы опьянить юных и неопытных. Я сравню, тогда, стремящегося юношу, покидающего школы, в которых он был дисциплинирован, и готовящегося принять участие в делах мира, я сравню его в этот сезон жадного восхищения с недавно инвестированным рыцарем, появляющимся со своим пустым несигнализированным щитом, в какой-нибудь день торжественного турнира, при дворе Королевы Фей, как эта суверенность была задумана существовать моральным и творческим гением нашего божественного Спенсера. Он не вступает сам немедленно в списки как комбатант, но он оглядывается вокруг себя с бьющимся сердцем, ослепленный великолепным зрелищем, знаменами, импрезами, дамами преодолевающей красоты, лицами рыцарей, впервые увиденными им, слава чьих действий разносится путешественником, как товар, по миру и звучит на арфе менестреля. Но я не волен делать это сравнение. Если бы юноша начал свою карьеру в таком собрании, с такими примерами для руководства и вдохновения, будет заявлено, не было бы причин для опасений; он не мог бы дрогнуть, он не мог бы быть введен в заблуждение. Но наш век, несмотря на его многообразные совершенства, является выродившимся веком; и рыцари-отступники среди нас далеко превосходят числом истинных. Ложная Глориана в эти дни навязывает никчемные услуги, которые те, кто исполняет их, в своей слепоте не знают, что они таковы; и которые вознаграждаются наградами столь же никчемными, но жадно схватываемыми, как если бы они были бессмертной наградой добродетели.

Я в этой декларации незаметно переступил пределы, которые я решил не переходить: пусть мне будет прощено; ибо это надежда, которая понесла меня вперед. В таком смешанном собрании, какое представляет наш век, с его подлинной заслугой и его большим перевесом сплава, я могу смело спросить, в какие ошибки, либо в отношении личности, либо вещи, мог бы впасть молодой человек, который искренне вступил на курс моральной дисциплины, который был рекомендован и к которому состояние юности, как было доказано, благоприятно? Его мнения нигде не могли бы обмануть его за пределами той точки, до которой, после сезона, он обнаружил бы, что для него было спасительно быть обманутым. Ибо как тот человек не может установить правильную ценность здоровью, кто никогда не знал болезни, ни почувствовать благословение легкости, кто был всю свою жизнь незнаком с болью, так не может быть подтвержденной и страстной любви к истине для того, кто не испытал пустоты ошибки. Расположите друг против друга как адвокатов, противопоставьте как комбатантов, два отдельных интеллекта, каждый энергично утверждающий доктрины, в которые он искренне верит; но один борется за ценность и красоту той одежды, которую другой перерос и отбросил. Отметьте превосходство, легкость, достоинство на стороне более продвинутого ума, как он смотрит на свой предмет, командует им от центра до окружности и имеет то же самое глубокое знание догматов, которые его противник, с бурным рвением, но в замешательстве также, и выбитый из равновесия на каждом повороте аргумента, трудится поддерживать. Если это вопрос изящных искусств (поэзии, например), более зрелый ум не только видит, что его оппонент обманут; но, что гораздо важнее, видит, как он обманут. Воображение стоит перед ним со всеми его несовершенствами, выставленными напоказ; как одураченное шоу, порабощенное словами, испорченное ошибочной деликатностью и ложным утончением, как не уделившее даже внимания с заботой отчетам чувств, и поэтому дефицитное грубо в рудиментах своей собственной силы. Он отметил, как, в качестве предполагаемого необходимого условия, понимание спит, чтобы фантазия могла мечтать. Изученный в истории общества и сведущий в тайных законах мысли, он может проходить регулярно через все градации, может пронзать безошибочно все извилины, которые ложный вкус через века преследовал, с самого времени, когда впервые, из-за неопытности, невнимательности или аффектации, воображение взяло свой отъезд от стороны истины, своего первоначального родителя. Может ли спорщик, таким образом снаряженный, быть выдержан? — тот, кому, далее, каждое движение в мыслях его антагониста открыто светом его собственного опыта; кто, следовательно, сочувствует слабости нежно и выигрывает свой путь снисходительностью; и имеет, когда нужно, непреодолимую силу атаки, возникающую из благодарности к истине, которую он защищает, не просто как положительное благо для человечества, но как свое собственное особое спасение и искупление.

На этом я мог бы закончить; но мой корреспондент ближе к концу своего письма так проникновенно высказался о преимуществах, которые, по его мнению, можно извлечь из общения с живым наставником, что я не должен оставлять эту часть темы без прямого ответа. «Друг», цитировавший некоторое время назад отрывок из прозаических произведений Мильтона, красноречиво описывал, как добро и зло почти неразрывно произрастают вместе на поле мира; и настаивал, следовательно, на том, что знание и изучение порока необходимы для формирования человеческой добродетели, а исследование заблуждения — для утверждения истины.

Если это так — а я рассуждал в том же духе в предыдущем абзаце, — то этот факт и мысли, которые он может вызвать, при правильном применении будут способствовать умеренности в стремлении к руководству со стороны более опытного или превосходящего ума. Преимущество, если оно и есть, далеко не является абсолютным благом: более того, такой наставник, всегда находящийся под рукой, может оказаться бременем, от которого невозможно избавиться, и роковой помехой. Допустим, что в общем ходе общения со своим учеником он терпим и осмотрителен, поскольку богат тем знанием (прежде всего необходимым для учителя), которое не может существовать без живости памяти, сохраняющей для него неразрывный образ извилистого, блуждающего и часто попятного пути, по которому прошел его собственный интеллект. Допустим, что, обладая этими отчетливыми воспоминаниями, он желает, чтобы ум его ученика был свободен наслаждаться удовольствиями, привязанностями и восхищениями, подобающими его возрасту; что он не спешит убить то, что, как он знает, со временем умрет само собой или преобразится, приняв более благородную форму и обретя высшие способности, недостижимые иным путем. Одним словом, что учитель привычно руководствуется мудростью терпения, ожидающего с удовольствием. И все же, осознавая, насколько внешняя помощь искусства может облегчить прогресс природы, он может быть вовлечен во многие ненужные или пагубные ошибки, когда считает свое вмешательство оправданным существенным опытом. И вопреки всей его осторожности, с его уст могут незаметно слететь замечания, которые иссушат в душе его ученика благородное сочувствие, уничтожат чувство одобрения или неприязни, не просто невинное, но и целительное; и сколько удовольствий может быть таким образом отсечено для неопытного ученика, сколько радости, сколько восхищения и сколько любви! А вместо них в простодушный ум внедряются сомнения, недоверие к собственным свидетельствам, склонность притворяться, что чувствуешь там, где не может быть подлинного чувства, нерешительные суждения, надстройка из мнений, не имеющая под собой основания, и слова, произносимые механически с дерзостью попугая или пересмешника, которые, однако, не могут быть выслушаны с тем же равнодушием, поскольку не могут быть услышаны без некоторого чувства морального осуждения.

Эти результаты, я утверждаю, какой бы пользы ни следовало ожидать от такого просвещенного учителя, в своей степени неизбежны. И при таком процессе смирение и послушный нрав могут существовать по отношению к мастеру, наделенному властью, которую дает личное присутствие; но в то же время они будут склонны переступать свои надлежащие границы и вырождаться в пассивность и подавленность ума. Это по отношению к нему; в то время как по отношению к другим живым людям, да и к могучим духам прошлых времен, с такой слабостью может сочетаться недостаток скромности и смирения. Незаметно может закрасться самомнение и привычка судить в тех случаях, когда не должно было существовать никакого чувства, кроме робости или почтения. Такие добродетели — священные атрибуты юности; ее подобающее призвание — не различать в страхе быть обманутым или униженным, не анализировать со скрупулезной тщательностью, а накапливать в благодушной уверенности; ее инстинкт, ее безопасность, ее польза, ее слава — любить, восхищаться, чувствовать и трудиться. Природа безвозвратно постановила, что наша главная опора на всех этапах жизни после того, как пройдены младенчество и детство (и я не знаю, следует ли делать исключение для последнего), должна быть на наш собственный ум; и что путь к знанию должен быть долгим, трудным, извилистым и зачастую возвращающимся к самому себе.

Сказанное — лишь набросок, и то лишь части той интересной страны, в которую мы были направлены; но мой корреспондент сможет вступить на указанные пути. Если он сделает это и будет некоторое время неуклонно продвигаться вперед, ему не нужно бояться никаких отклонений от истины, которые в конечном итоге будут для него пагубны. Он недолго будет фиксировать свое восхищение на недостойных объектах; он не будет ни скован, ни сбит с толку любовью друзей или близких, предающих его понимание через его привязанности; он не будет согбен условными правилами манер, слишком часто порождающими безжизненную пристойность; и скала его духа не сотрется от бесконечного биения волн мира; и та часть его собственного времени, которую он должен отдать трудам, которыми зарабатывается на жизнь или выполняются социальные обязанности, не будет для него бесполезной косвенно, в то время как она прямо полезна другим; ибо это время было изначально отдано через акт послушания моральному закону, установленному им самим, и поэтому он движет их также по орбите совершенной свободы.

Следует помнить, что запрашиваемый совет не касается управления более опасными страстями или фундаментальными принципами добра и зла, признанными всеобщей совестью человечества. Поэтому я могу заверить моего юного корреспондента, если он постарается заглянуть в себя так, как я его призывал, что в нем осуществится желание, и ему в должное время будет дарована молитва, которую произнес тот живой учитель, о котором он говорит с благодарностью как о благодетеле, когда в своем характере философствующего поэта, помыслив о морали как о подразумевающей в своей сущности добровольное послушание и производящей эффект порядка, он переносит в порыве воображения закон морали на физическую природу, и, созерцая через посредство этого порядка все способы существования как подчиненные одному духу, завершает свое обращение к силе долга следующими словами:

To humbler functions, awful power!

 I call thee:
 I myself commend

 Unto thy guidance from this hour;

Oh, let my weakness have an end!

 Give unto me,
 made lowly wise,

 The spirit of self-sacrifice;

The confidence of reason give,

 And in the light
 of truth thy bondman let me live!

III. ОБ ОБРАЗОВАНИИ.

 (a) ON THE EDUCATION OF THE YOUNG: LETTER TO A
 FRIEND, 1806.
 (b) OF THE PEOPLE, THEIR WAYS AND NEEDS: LETTER
 TO ARCHDEACON WRANGHAM, 1808.
 (c) EDUCATION: TWO LETTERS TO
 THE REV. H.J. ROSE, 1828.
 (d) EDUCATION OF DUTY: LETTER TO
 REV. DR. WORDSWORTH, 1830.
 (e) SPEECH ON LAYING THE
 FOUNDATION-STONE OF THE NEW SCHOOL IN THE VILLAGE OF BOWNESS, WINDERMERE,
 1836.

(а) ОБ ОБРАЗОВАНИИ МОЛОДЕЖИ.

Письмо другу [1806].

ДОРОГОЙ СЭР,

Я рад слышать о наставлениях, которые вы готовите для родителей, и польщен тем, что вы предложили мне такую возможность донести до публики любые сведения, которыми я могу обладать по этому предмету; но, по правде говоря, я настолько мало компетентен в нынешнем неупорядоченном состоянии моих идей написать что-либо ценное, что было бы величайшим самомнением с моей стороны пытаться это сделать. Это не ложная скромность, а суровая и трезвая истина. Что касается случая с вашим собственным ребенком, я изложу несколько мыслей, которые, я не надеюсь, прольют много света на ваш ум, но они покажут мою готовность сделать то немногое, что в моих силах.

Поскольку ребенок является ребенком такого человека, как вы, то, что я должен сказать, будет кратким.

Я считаю факты, которые вы упоминаете, показательными для того, что обычно называют чувствительностью, а также быстротой и талантом, и буду считать само собой разумеющимся, что это так; вы добавляете, что ребенок слишком избалован вниманием взрослых, и опасаетесь эгоизма.

Такой ребенок почти всегда будет получать слишком много внимания; и едва ли возможно полностью оградить его от этого зла: отсюда тщеславие, а при плохом воспитании — эгоизм худшего рода. И истинно то, что при лучшем и даже самом лучшем воспитании такие натуры склонны к эгоизму; не проявляющемуся в форме тирании, капризов, алчности, низости, зависти, скрытности и низкого себялюбия; но эгоизму более достойного рода, который, однако, все еще справедливо называется этим именем. Что я имею в виду, я объясню позже.

Тщеславие не является необходимым или даже естественным порождением такого темперамента; совсем наоборот. Такой ребенок, если бы его оставили без присмотра и позволили расти как дичку, вероятно, был бы полностью свободен от тщеславия благодаря живости своих чувств и множеству своих ресурсов. Он был бы по природе независимым и самодостаточным. Но поскольку таких детей, особенно в наше время, редко, если вообще когда-либо, оставляют без внимания, или, вернее, редко, если вообще когда-либо, не уделяют им слишком много внимания, сто против одного, что у вашего ребенка будет больше тщеславия, чем вы могли бы пожелать. Это одно из зол, от которого следует остерегаться. Раньше, впрочем, до последних нескольких лет, детей воспитывали очень небрежно; в настоящее время они слишком рано и слишком привычно чувствуют свою собственную важность из-за заботы и непрестанного внимания, которое им уделяется. Ребенок, подобный вашему, я полагаю, если не находится под самым мудрым руководством, процветал бы больше всего там, где на него меньше всего обращали внимания и меньше всего баловали; я имею в виду больше этого — где он получал наименьшее воспитание. Он не нуждается в стимуле похвалы (столько, сколько может принести ей пользу, т.е. столько, сколько требует ее природа, невозможно будет удержать от нее); ни в том, чтобы его побуждали к усилию, или, даже если ей не мешают неразумно, к трудолюбию. И нет никакой необходимости быть усердным в вызывании ее привязанностей; ее собственные живые наслаждения сделают все это для нее, а также укажут, что нужно делать для нее. Но приложите все усилия, какие можете, она будет получать слишком много внимания. Другие беды также будут осаждать ее, возникая скорее из нее самой; и как их предотвратить? Но сначала давайте попытаемся найти, что это будут за беды.

Заметьте, я исключаю всякое грубое небрежное воспитание, и я полагаю, что тогда они, вероятно, будут следующими: во-первых, как упоминалось ранее, значительная доля тщеславия. Но если ребенка не ограничивать слишком сильно, оставить достаточно предоставленным своим собственным занятиям, не опекать слишком тревожно и не насаждать в его уме искусственно симпатии, которые не возникают в нем естественным образом, то это почти полностью исчезнет благодаря живости его независимого наслаждения, и он станет скромным и застенчивым; и, не будучи склонным по той же главной причине — я имею в виду свежесть его собственных ощущений — сравнивать себя с другими, он будет слишком низко оценивать себя. Но он, вероятно, все еще будет эгоистичен; и это подводит меня к объяснению того, на что я намекал ранее, а именно, каким образом он будет эгоистичен.

Мне кажется, что все постоянные беды, которых вам следует опасаться для вашей дочери, если предположить, что вы доживете до того, чтобы воспитывать ее самостоятельно, могут быть сведены к этому принципу — чрезмерному преобладанию настоящих объектов над отсутствующими, что, поскольку она, несомненно, будет отличаться крайней любовью к окружающим, породит определенную беспокойность ума, постоянно требующую доказательств вечно живого внимания и привязанности: ее должны любить так же сильно и так же, как она любит, иначе она не будет удовлетворена. Отсюда — быстрота в принятии обид, мелкая ревность и опасения, что ее игнорируют или она теряет почву в любви людей, отсутствие спокойного и твердого чувства собственных достоинств, чтобы обезопасить ее от этих приступов воображаемых пренебрежений; ибо, во-первых, она, как намекалось ранее, в целом будет испытывать недостаток в этой справедливой оценке собственной ценности и, кроме того, будет склонна забывать обо всем подобном в настоящем ощущении предполагаемой обиды. Она будет (все это относится к той же причине) в компании других испытывать слишком постоянную жажду сочувствия до высоты, превышающей ту, которую ее спутники способны дать; это часто будет унизительно для нее самой и обременительно для других; и если обстоятельства будут неблагоприятными, а ее ум недостаточно снабжен идеями и знаниями, эта жажда была бы наиболее пагубной для нее самой, терзая ум и тело. Она будет слишком легко довольствоваться, склонна переоценивать достоинства новых знакомых, подвержена приступам чрезмерной любви и чрезмерной радости, в отсутствие тех, кого она любит, полна страхов и опасений и т.д., вредных для ее здоровья; ее страсти по большей части будут счастливыми и добрыми, но она будет слишком мало владеть ими. Различия, которые будет делать ее интеллект, будут меткими, способными и справедливыми, но в разговоре она будет склонна перегибать палку и совершать красноречивые ошибки из-за рвения. В конце концов, ее манеры будут откровенными и пылкими, но им будет не хватать достоинства; и недостаток достоинства будет общим дефектом ее характера.

Нечто подобное этому характеру, который я так небрежно набросал, и нечто подобное тому эгоизму, на который я намекнул, мне кажется, при самом лучшем воспитании у вас есть основания опасаться за вашу дочь. Если она окажется единственным ребенком или единственной сестрой братьев, которые, вероятно, будут боготворить ее, можно было бы предсказать почти с абсолютной уверенностью, что большинство этих качеств будут обнаружены в ней в значительной степени. Как же тогда смягчить или предотвратить это зло? Безусловно, не унижением ее, что является курсом, обычно преследуемым с такими темпераментами; не проповедями ей о ее собственных недостатках; не наводнением ее младенчества книгами о хороших мальчиках и девочках, и плохих мальчиках и девочках, и всей этой чепухой; но (и это единственное важное, что я должен сказать по этому предмету) поставив ее на путь приобретения без меры и предела таких знаний, которые выведут ее из самой себя, таких знаний, которые интересны сами по себе; вещи, известные потому, что они интересны, а не интересные потому, что они известны; одним словом, оставив ее свободной наслаждаться такими чувствами и образами, которые будут питать ее ум в безмолвном удовольствии. Это питание содержится в сказках, романах, лучших биографиях и историях, и тех частях естественной истории, относящихся к силам и явлениям земли и элементов, и привычкам и строению животных, которые принадлежат к ней не как искусство или наука, а как магазин форм и чувств. Этот вид знания чисто хорош, прямое противоядие от каждого зла, которого следует опасаться, и пища, абсолютно необходимая для сохранения ума ребенка, подобного вашему, от болезненных аппетитов. Рядом с этими объектами стоят такие знания, которые, будучи интересными главным образом сами по себе, допускают товарищество другого рода удовольствия, удовольствия от сознательного проявления способностей и любви к похвале. Достижения в танцах, музыке и рисовании относятся к этой главе; грамматика, изучение языков, ботаника, вероятно, и необычные знания искусств и мануфактур и т.д. Второй класс объектов, поскольку они склонны питать тщеславие и самомнение, являются злом; но пусть они имеют свою справедливую пропорцию в плане образования, и они впоследствии будут способствовать уничтожению этих, снабжая ум силой и независимым удовлетворением: тщеславие исчезнет, а добро останется.

Наконец, идет тот класс объектов, которые интересны почти исключительно потому, что они известны, и знание может быть продемонстрировано; и это, к сожалению, охватывает три четверти того, чем, согласно плану современного образования, набиты головы детей; то есть мелкие, отдаленные или пустяковые факты в географии, топографии, естественной истории, хронологии и т.д., или приобретения в искусстве, или достижения, которые ребенок делает механически и которые совершенно не соответствуют его возрасту; вещи, не имеющие ценности сами по себе, кроме как они показывают ловкость; вещи, вредные для любого темперамента, но для ребенка, подобного вашему, — абсолютный яд. Сказав так много, кажется почти неуместным добавить, что ваш ребенок, прежде всего, должен, я мог бы сказать, быть прикован к самому строгому вниманию к истине — я имею в виду к малейшей точности во всем, что она рассказывает; это ударит в корень зла, научив ее формировать правильные представления о настоящих вещах, и будет неуклонно укреплять ее ум. Следует проявлять большую осторожность, чтобы не подавить ее естественную живость, ибо это может иметь очень плохой эффект; и через косвенное влияние примера мужественных и достойных манер любые чрезмерные дикости ее самой будут лучше всего сдерживаться. Самая неуклонная твердость должна с настоящего часа поддерживаться в противостоянии таким ее желаниям, которые являются грубо неразумными. Но, право, я забываю, к кому я обращаюсь, и стыжусь этих наставлений; они покажут мою добрую волю, и только в этой надежде я могу позволить им остаться. Прощайте, есть большая причина поздравить себя с тем, что у вас такой многообещающий ребенок; и вы имеете мои лучшие и самые горячие пожелания, чтобы она была благословением для своих родителей и всех окружающих.

(b) О НАРОДЕ, ЕГО ОБЫЧАЯХ И НУЖДАХ.

Письмо архидиакону Рангему.

Grasmere, June 5. 1808.

ДОРОГОЙ РАНГЕМ,

Я только что получил ваше письмо.

— самый провоцирующий малый; очень добрый, очень гуманный, очень щедрый, очень готовый служить, с тысячей других хороших качеств, но в практических делах жизни — самый отъявленный вредитель, который когда-либо жил. Когда я впервые написал вам, я написал также и ему, отправив заявление, которое я послал вам, и прося его усилий среди его друзей. Постепенно возвращается мое заявление, претерпевшее рифачименто (переделку) из его рук, и напечатанное, с сопроводительным письмом, говорящим, что если некоторые из главных людей в этом районе, которые уже подписались, поставят свои имена на этой бумаге, свидетельствуя, что это надлежащий случай для благотворительного вмешательства, или что упомянутые лица являются надлежащими объектами благотворительности, то он вставит напечатанную бумагу в публичные газеты и т.д. На что моя сестра написала ему, что вследствие того, что уже было подписано, и того, что мы имели основание ожидать от тех друзей, которые частным образом хлопотали в этом деле, среди которых мы в своих мыслях главным образом ссылались на вас как на того, на кого мы больше всего полагались, что не будет необходимости в публичных объявлениях, но что если среди своих частных друзей он сможет собрать для нас какие-либо деньги, мы будем очень рады их получить. И после этого он пишет вам в этой (как мне ее назвать? ибо я действительно рассержен!) бестолковой манере! Я не буду призывать вас взять на себя неловкую задачу восстановления той части здания, которую ———— разрушил, но пусть то, что осталось, будет сохранено; и если можно было бы добавить немного, не было бы никакого вреда. Я должен просить вас передать деньги мне, с именами лиц, которым мы обязаны.

Что касается более важной части вашего письма, я нахожусь в больших затруднениях. Я пишу из окна, которое дает мне вид на маленькую лодку, тихо скользящую по поверхности нашего бассейна-озера. Я хотел бы быть в ней, но что бы я мог делать с таким судном в сердце Атлантического океана? Как эта лодка была бы для такого плавания, так и мое письмо к предмету, на который вы хотели бы меня направить. Позвольте мне, однако, сказать, что я прочитал вашу проповедь (которую я недавно получил от Лонгмана) с большим удовольствием; я только бегло просмотрел ее, ибо с тех пор, как она прибыла, наша семья находится в большой путанице, так как мы переехали в другой дом, в котором мы еще не наполовину устроились. Приложение я получил раньше в письме с франкировкой, и о нем я чувствую себя более вправе говорить, потому что прочитал его более неспешно. Я полностью согласен с вами в том, что главным образом рекомендую религиозные книги для бедных; но о многих из тех, которые вы рекомендуете, я не могу говорить ни с похвалой, ни с порицанием, так как никогда их не читал. Тем не менее, насколько позволяет мое собственное наблюдение, которое было в основном занято сельскохозяйственными работниками в малонаселенных районах, я не могу найти, чтобы среди рабочих классов было много склонности к чтению или много повода для этого. Среди мануфактурщиков и лиц, занятых сидячей работой, это, я знаю, совсем другое. Сельскохозяйственный рабочий обычно выполняет свою работу либо в одиночестве, либо со своей семьей — с людьми, чьи умы он хорошо знает, и с которыми у него нет искушения вступать в дискуссии или сравнивать мнения. Он возвращается домой с поля или сарая, и внутри и вокруг своего дома он находит сотню мелких дел, которые доставляют ему смену занятий, что приятно и выгодно; затем ужин и постель. Это для будних дней. По субботам он ходит в церковь с нами часто или в основном дважды в день; по возвращении домой кто-то обращается к Библии, находит текст и, вероятно, читает главу, откуда он взят, или, возможно, какую-то другую; и во второй половине дня хозяин или хозяйка часто читают Библию, если одни; и в этот день хозяйка дома почти всегда учит детей читать, или, как они выражаются, слушает их урок; или если не заняты этим, они посещают своих соседей или принимают их в своих домах, когда они заходят, и часами ведут медленную и фамильярную беседу. Этот образ жизни, о котором я много видел и который, я знаю, будет встречен с малым удовлетворением многими религиозными людьми, является мирным и таким же невинным, как (учитывая, что структура общества и практика правительства таковы, каковы они есть) мы имеем право ожидать; кроме того, он гораздо более интеллектуален, чем предположил бы небрежный наблюдатель. Один из наших соседей, который живет так, как я описал, вчера гулял со мной; и когда мы шагали, разговаривая о безразличных делах, у ручья, он внезапно сказал мне с большим духом и живой улыбкой: «Мне нравится гулять там, где я могу слышать звук ручья!» (слово, как вы знаете, в нашем диалекте для ручья). Я не могу не думать, что этот человек, не осознавая того, имел много благочестивых чувств, связанных с явлениями, которые представали перед ним в его работе пастуха, и что удовольствие его сердца в тот момент было приемлемым подношением Божественному Существу. Но вернемся к теме книг. Я нахожу среди людей, о которых я говорю, полпенсовые баллады и пенсовые и двухпенсовые истории в большом изобилии; их часто покупают как благотворительную дань бедным людям, которые развозят их (и это лучший способ их приобретения). Они часто сшиты вместе в довольно толстые тома, и такие я читал; некоторые из содержаний, хотя и не часто религиозные, очень хороши; другие сомнительны, либо из-за суеверия в них, такого как пророчества, гадания и т.д., или чаще из-за непристойности. Я так сильно чувствовал влияние этих разрозненных бумаг, что много раз желал, чтобы у меня были таланты создавать песни, стихи и маленькие истории, которые могли бы распространяться среди других хороших вещей таким образом, вытесняя частично плохие цветы и бесполезные травы, и занимая место сорняков. Действительно, некоторые из стихов, которые я опубликовал, были сочинены не без надежды, что когда-нибудь они могут послужить этой цели. Тот вид библиотеки, который вы рекомендуете, не был бы, я думаю, по причинам, приведенным выше, прямо полезен ни в одном из сельскохозяйственных районов Камберленда и Уэстморленда, с которыми я знаком, хотя почти каждый человек здесь умеет читать; я имею в виду общую пользу в отношении морали или поведения. Это могло бы, однако, с отдельными лицами сделать многое в пробуждении предприимчивости, вызывании изобретательности и воспитании гения. Я знал нескольких человек, которые охотно искали бы не только эти книги, но любые книги, и были бы очень счастливы иметь такую коллекцию, к которой можно обратиться. Знание, таким образом приобретенное, также распространилось бы, будучи распределенным в разговоре среди их соседей, у двери и у камина; так что нетрудно предвидеть, насколько далеко добро могло бы распространиться; а вреда я не вижу никакого, который не был бы значительно перевешен преимуществом. Ситуация мануфактурщиков плачевно иная. Монотонность их занятий делает какой-то стимул, интеллектуальный или телесный, абсолютно необходимым для них. Их работа ведется группами — люди из разных частей мира, и постоянно меняющиеся; так что каждый индивид постоянно находится на пути к тому, чтобы вступить в контакт с новыми понятиями и чувствами, и быть соответственно неустроенным в своих собственных; избранная библиотека, следовательно, в таких ситуациях может быть такой же полезной, как общественные солнечные часы, поддерживая часы каждого в некотором порядке.

Помимо противопоставления мануфактурщика сельскохозяйственному работнику, можно заметить, что у него гораздо больше досуга; и в свои сверхурочные часы, не имея другого приятного занятия, к которому можно обратиться, он, скорее всего, найдет чтение облегчением. Какие же тогда книги следует поставить на его пути? Не будучи сам священником, я без колебаний скажу: главным образом религиозные; хотя я не зашел бы так далеко, как вы, казалось, были склонны сделать, исключая другие, потому что они не соответствуют букве или духу вашей профессии. Я, вместе с вами, чувствую мало склонности восхищаться некоторыми из тех, что упомянуты Гилбертом Бернсом, тем более другими, которые вы называете как рекомендованные. В коллекции Гилберта Б. может быть слишком мало религии, и я опасаюсь, что вы, как и все другие священники, можете ограничить себя слишком исключительно той заботой, которую вы справедливо считаете самой важной, но которая при исключительном рассмотрении никогда не может быть полностью понята. Я допущу вместе с вами, что религиозная способность — это око души; но если мы хотим иметь успешных окулистов души, нужно изучать не только этот орган, но и общую анатомию и конституцию интеллектуального строения; ибо силы этого ока зависят от общего состояния системы. Мой смысл в том, что благочестие и религия будут лучше всего поняты тем, кто принимает самый всеобъемлющий взгляд на человеческий ум, и что, по большей части, они будут укрепляться вместе с общей силой ума, и что это лучше всего поощряется должным сочетанием прямого и косвенного питания и дисциплины. Например, «Потерянный рай» и «Робинзон Крузо» могли бы быть столь же полезны, как «Серьезный призыв» Лоу или «Великая важность религиозной жизни» Мелмота; по крайней мере, если книги все хороши, они взаимно помогали бы друг другу. В том, что я сказал, хотя и следуя своим собственным мыслям, лишь вызванным вашим Приложением, подразумевается ответ на вашу просьбу, чтобы я дал вам «пол-идеи об образовании как национальной цели». Я только оставался на поверхности вопроса, но вы должны были сделать вывод, что я считаю любой план национального образования в такой стране, как наша, наиболее трудным для применения на практике. В Швейцарии, или Швеции, или Норвегии, или Франции, или Испании, или где угодно, кроме Великобритании, это было бы сравнительно легко. Небо и ад едва ли более отличаются друг от друга, чем Шеффилд и Манчестер и т.д. отличаются от равнин и долин Суррея, Эссекса, Камберленда или Уэстморленда. У нас есть могучие города и городки всех размеров, с деревнями и коттеджами, разбросанными повсюду. Мы моряки, шахтеры, мануфактурщики в десятках тысяч, торговцы, земледельцы, все. Какая форма дисциплины, какие книги или доктрины — я не скажу, одинаково подошли бы всем этим — но которые, если бы счастливо подошли для одного, не были бы, возможно, абсолютной помехой в другом? Вы также сделали вывод, что ничего романтического нельзя сказать с правдой о влиянии образования на район, в котором я живу. У нас, слава богу, есть бесплатные школы или школы с некоторым обеспечением почти везде; и почти каждый умеет читать. Но не потому, что у нас есть бесплатные или обеспеченные школы, а потому, что наша земля гораздо больше, чем где-либо еще, возделывается людьми, которые являются ее владельцами; и поскольку население не перенаселено, и пороки, которые ускоряются и лелеются в перенаселенном населении, поэтому не преобладают, родители имеют больше способности и склонности посылать своих детей в школу; гораздо больше, чем в мануфактурных районах, а также, хотя и в меньшей степени, больше, чем в сельскохозяйственных, где земледельцы не являются собственниками. Если в Шотландии детей посылают в школу, где родители не имеют преимущества, о котором я говорил, это главным образом потому, что их труд не может быть использован дома. Пошлите среди них мануфактурщиков или фермеров в большом масштабе, и вы можете действительно заменить воскресные школы или другие способы их обучения; но обычные приходские школы будут заброшены. Влияние наших школ в этом районе никогда не может быть понято, если эта их связь с состоянием земельной собственности будет упущена из виду. На самом деле, это влияние не является поразительным. Люди не являются привычно религиозными в обычном смысле этого слова, тем более благочестивыми. Эффект их школьного обучения главным образом виден по активности, с которой молодые люди эмигрируют, и успеху, сопутствующему этому; и дома, по общей порядочности и серьезности, с привычками независимости и самоуважения: ничего подобострастного или заискивающего никогда не может быть увидено среди них.

Можно добавить, что эта способность (из-за двух причин: земли и школ) давать своим детям образование способствует распространению уважения к учености по всей стране. Если в какой-либо семье один из детей оказывается быстрее в своей книге или более склонен к ней, чем другие, он часто отмечается вследствие этого для профессии священника. Это (прежде чем торговые или мануфактурные занятия предложили такие лестные надежды) очень часто случалось; так что школы Севера были великими питомниками викариев, некоторые из которых продвинулись в своей профессии, некоторые с помощью, а другие без помощи университетского образования; и во всех случаях такая связь семей (все члены которых жили самым скромным и простым образом, работая своими собственными руками как рабочие) с ученой и достойной профессией помогала (и до сих пор помогает, хотя и в меньшей степени) не мало возвысить их чувства и придавала важность им в их собственных глазах. Но я должен остановиться, мой дорогой Рангем. Начните свое образование с вершины общества; пусть голова идет в правильном направлении, и хвост последует. Но чего вы можете ожидать от национального образования, проводимого правительством, которое в течение двадцати лет сопротивлялось отмене работорговли и ежегодно развращает мораль народа каждым возможным устройством? протягивая искушение одной рукой и бичуя другой. Винокурни и лотереи — это постоянная запись того, что правительство не заботится о морали народа, и что все, что им нужно, — это их деньги. Но мудрость и справедливость — единственные истинные источники дохода народа; проповедуйте это, и пусть вы не проповедуете напрасно!

Желая вам успеха в каждом добром деле, я остаюсь вашим любящим другом, У. ВОРДСВОРТ.

Спасибо за ваши расспросы о нашем маленьком мальчике, который здоров, хотя еще не совсем окреп. [30]

(c) ОБРАЗОВАНИЕ.

Два письма преподобному Хью Джеймсу Роузу, Хоршам, Сассекс.

Райдал Маунт, 11 декабря 1828 г.

ДОРОГОЙ СЭР,

Я прочитал ваши превосходные проповеди, прочитанные перед Университетом [31], несколько раз. Ни в чем мои понятия не отличались от ваших, как там выражено. Случилось так, что я читал как раз перед этим проповедь епископа Булла [32], о которой вы отзываетесь так высоко: она поразила меня точно так же как неоценимая продукция. Я был высоко удовлетворен вашими дискурсами и не могу не думать, что они должны были быть полезны слушателям, в них изобилует такой чистый пыл. Я пока уделил меньше внимания вашей немецкой полемике [33], чем заслуживает столь важный предмет.

С момента нашего разговора на тему образования я не нашел причин изменить мнения, которые я тогда выразил. Из тех, кто кажется мне ошибающимся, две партии особенно заметны; они, наиболее видным главой которых является г-н Брум, которые думают, что обострение интеллекта и достижение знания — вещи хорошие сами по себе, без ссылки на обстоятельства, при которых интеллект обостряется, или на качество приобретенного знания. «Знание», — говорит лорд Бэкон, — «это сила», но, конечно, не меньше для зла, чем для добра. Лорд Бэкон говорил как философ; но те, у кого эта максима на устах чаще всего, имеют наименьшее понимание ее.

Другой класс состоит из лиц, которые осознают важность религии и морали выше всего; но, не понимая конституции нашей природы и состава общества, они введены в заблуждение и торопятся в рвении на пути, который не может не привести к разочарованию. Один пример этого попался на мои глаза на днях в маленьком городке Эмблсайд, где группа, лидеры которой — молодые леди, полны решимости создать школу для девочек по Мадрасской системе, уверенно ожидая, что эти девочки вследствие этого будут менее склонны сбиться с пути, когда вырастут в женщин. Увы, увы! они могут быть обучены, признаю, быстрее читать и писать по Мадрасской системе, и отвечать более охотно, и, возможно, с большим интеллектом, на вопросы, заданные им, чем они могли бы сделать при обучении у дамы. Но поэзия может, с почтением к философу и религионисту, быть проконсультирована в этих делах; и я поддержу школьную учительницу Шенстоуна, у ее зимнего огня и на ее летнем садовом сиденье, против всех учителей д-ра Белла с кислым видом в юбках, которых я когда-либо видел.

Какая польза от того, чтобы так быстро продвигать образование девочек, и главным образом стимулом Эмуляции, которая, не говоря ничего худшего о ней, является двоюродной сестрой Зависти? Что вы собираетесь делать с этими девочками? какой спрос на способность, которую они могли преждевременно приобрести? Не будут ли они не расположены склониться к какому-либо виду тяжелого труда или черной работы? и все же многие из них должны подчиниться этому или поступить неправильно. Механизм системы Белла не требуется в маленьких местах; молиться после фугельмана — это не то же самое, что молиться у колен матери. Беллиты упускают из виду разницу: они говорят о моральной дисциплине; но в чем она поощряет воображаемые чувства, без которых практическое понимание мало полезно и слишком склонно стать хитрым рабом плохих страстей. Я не люблю демонстрацию во всем; прежде всего в образовании.... Старая дама не претендовала на то, чтобы делать теологов или логиков; но она учила читать; и она практиковала память, часто, без сомнения, механически; но все же способность была улучшена: что-то, возможно, она объясняла, и доверяла остальное родителям, мастерам и пастору прихода. Я уверен, что такие же хорошие дочери, такие же хорошие слуги, такие же хорошие матери и жены были воспитаны в то время, как сейчас, когда мир так гораздо менее смирен. Полные руки занятий и голова, не возвышающаяся над ними, с такими принципами и привычками, которые могут быть приобретены без Мадрасской машинерии, являются лучшей гарантией целомудрия жен низшего ранга.

Прощайте. Я исчерпал свою бумагу.

Ваш любящий У. ВОРДСВОРТ. [34]

От того же тому же,

ДОРОГОЙ СЭР,

Я взял фолиантный лист, чтобы сделать определенные заметки по предмету ОБРАЗОВАНИЯ.

Как христианский проповедник, ваше дело — человек как бессмертное существо. Давайте представим, что вы обращаетесь к тем, и только к тем, кто охотно сотрудничал бы с вами в любом курсе образования, который наиболее вероятно обеспечит людям счастливое бессмертие. Довольны ли вы тем курсом, на который нацелены самые активные из этого класса? Явно нет, как я помню из вашего разговора, что подтверждается вашим последним письмом. Великие принципы, вы считаете, приносятся в жертву уловкам и ухищрениям. Я согласен с вами. Какой более священный закон природы, например, чем то, что мать должна воспитывать своего ребенка? тем не менее мы поздравляем себя с созданием детских садов, что находится в прямом противоречии с этим. Более того, мы вмешиваемся в материнский инстинкт до того, как ребенок родился, предоставляя, в случаях, когда нет необходимости, матери детское белье для ее нерожденного ребенка. Теперь, что в слишком многих случаях может существовать плачевная необходимость для этого, я допускаю; но почему такая благотворительность должна навязываться? Почему так много отличных дам должны формировать себя в комитеты и бросаться в почти неразборчивую благотворительность, которая исключает бедную мать от самого сильного мотива, которым человеческая природа может быть побуждена к трудолюбию, к предусмотрительности и самоотречению? Когда поток был таким образом отравлен у своего истока, мы продолжаем, разделяя через детские сады мать от ребенка и от остальной семьи, освобождая их от всякой заботы о малыше, возможно, на восемь часов в день. Тем, кто считает это злом, но необходимым, можно было бы сказать многое, чтобы квалифицировать неразумные ожидания. Но есть тысячи активных людей сейчас в Англии, которые настолько введены в заблуждение, что считают эти школы хорошими сами по себе и желают, чтобы даже в самых маленьких деревнях дети бедных имели то, что они называют «хорошим образованием» таким образом. Теперь эти люди (и никакая ошибка в настоящее время не является более распространенной) путают образование с обучением.

Образование, мне не нужно напоминать вам, — это все, что вытягивает человеческое существо, из чего обучение, особенно обучение в школах, как бы важно оно ни было, является сравнительно незначительной частью. Тем не менее нынешний наклон общественного ума состоит в том, чтобы принести в жертву большую силу меньшей — всему, чему учат жизнь и природа, тому малому, что можно узнать из книг и от мастера. В глазах просвещенного государственного деятеля это абсурдно; в глазах чистого, смиренного христианина это чудовищно.

Спартанские и другие древние сообщества могли пренебрегать семейными узами, потому что у них была замена страны, которой мы не можем иметь. У нас страна — это просто имя по сравнению с тем, чем она была для греков; во-первых, как противопоставление варварам; и во-вторых, и прежде всего, как та страсть, которая была достаточно сильна, чтобы сохранить индивида, его семью и все Государство от вечно надвигающегося разрушения. Наш курс состоит в том, чтобы вытеснить домашние привязанности без возможности замены их другими, более емкими. Что может вырасти из этого, кроме эгоизма?

Пусть тогда будет повсеместно признано, что детские сады — это зло, терпимое только для того, чтобы квалифицировать большее, а именно, неспособность матерей заботиться о своих детях, и подобная неспособность старших заботиться о младших, из-за того, что их труд требуется на фабриках или где-либо еще для их общего содержания. Но, конечно, это печальное состояние общества; и если эти уловки обучения или образования (если это слово не должно быть оставлено) отвлекают наше внимание от того факта, что средство от столь могучего зла должно быть найдено в другом месте, они являются наиболее пагубными вещами, и чем скорее они будут устранены, тем лучше.

Но даже как курс обучения, у меня есть сильные возражения против детских садов; и в немалой степени против Мадрасской системы также. Мы не должны быть обмануты преждевременной ловкостью. Интеллект не должен тренироваться с видом на то, что младенец или ребенок может выполнить, без постоянной ссылки на то, что это выполнение обещает для человека. С умом так же, как с телом. Я помню, как видел немецкого младенца, набитого пивом и говядиной, который имел вид младенца Геркулеса. В нем могло быть достаточно старой тевтонской крови, чтобы вырасти в сильного человека; но десятки тысяч чахли бы и погибали после такого неразумного пичканья. Теперь я не могу не думать, что то же самое произошло бы с нашими современными учениками, если бы взгляды покровителей этих школ были реализованы. Диета, которую они предлагают, — не естественная диета для младенческих и юношеских умов. Способности перенапряжены и не упражняются с той одновременной операцией, к которой следует стремиться, насколько это практически осуществимо. Естественная история преподается в детских садах картинками, приклеенными к стенам, и подобным маскарадом. Минутное внимание к малиновке, клюющей у зимнего очага, стоит всего этого.

Эти намеки для отрицательной стороны вопроса: а для положительной — какое самомнение, и тщеславие, и зависть, и унижение, и лицемерие и т.д. и т.д. являются неизбежным результатом схем, где так много демонстрации и соперничества! Все это враждебно христианству; и если практика искренних церковников в этом деле такова, чего нам не бояться, когда мы бросаем наши глаза на другие кварталы, где религиозное обучение намеренно исключено? Самые мудрые из нас ожидают слишком многого от школьного обучения. Один из самых невинных, довольных, счастливых и, в своей сфере, наиболее полезных людей, которых я знаю, не умеет ни читать, ни писать. Хотя обучение и острота ума должны существовать где-то, чтобы защищать и в некоторых пунктах интерпретировать Писания, все же нам сказано, что Основатель этой религии радовался духом, что вещи были скрыты от мудрых и разумных и открыты младенцам: и снова, «Из уст младенцев и грудных детей Ты совершил хвалу». По-видимому, младенцы, здесь рассматриваемые, находились под очень другим курсом дисциплины, чем тот, к которому многие в наши дни приговорены. В городе Ланкашир, около девяти утра, улицы оглашаются плачем младенцев, вывозимых в тележках и других транспортных средствах (некоторые дамы, я полагаю, одалживают свои кареты для этой цели) в их школьные тюрьмы.

Но вернемся немного назад. Человеческое обучение, поскольку оно имеет тенденцию порождать гордость и самооценку (и то, что требуется постоянная бдительность, чтобы противодействовать этой тенденции, мы все должны чувствовать), против духа Евангелия. Много причин тогда есть, чтобы оплакивать то необдуманное рвение, где бы оно ни было найдено, которое оттачивает интеллект, притупляя привязанности. Может ли это, в общем виде, быть хорошо, чтобы младенец узнал много такого, чего его родители не знают? Не будет ли ребенок присваивать себе превосходство, неблагоприятное для любви и послушания?

Но предположим, что это зло только для нынешнего поколения, и что последующая раса младенцев не будет иметь такого преимущества над своими родителями; все же можно спросить, не сделали ли бы мы этих младенцев слишком сильно созданиями общества, когда мы не можем сделать их более таковыми? Здесь они были бы по восемь часов в день как растения в оранжерее. Что станет с ними в остальные шестнадцать часов, когда они возвращены ко всем влияниям, страх перед которыми впервые предложил эту уловку? Будут ли они лучше способны противостоять вреду, которому они могут быть подвергнуты от плохого примера своих родителей, или братьев и сестер? Следует опасаться, что нет, потому что, хотя они должны были слышать много хороших наставлений, их состояние в школе искусственно; они были удалены от дисциплины и упражнения человечности, и они, кроме того, были подвержены многим злым искушениям внутри школы и специфическим для нее.

В нынешнем поколении я не вижу ничего похожего на гармоничное сотрудничество между этими школами и влиянием семьи. Если семья совершенно порочна, а ребенка нельзя полностью изъять из нее, то насколько слаб этот барьер, насколько тщетна эта мера! Если же семья среднего достатка, дети потеряют больше от отрыва от домашних забот и взаимных обязанностей, чем смогут приобрести в заточении при таком формальном обучении, какое им может быть предложено.

Мы приходим к выводу, что именно физическая, а не моральная необходимость должна служить оправданием этого пренебрежения — я почти готов сказать, нарушения — основного закона человеческой природы. Связь благотворительного обучения объединяет школы для младенцев с национальными школами, работающими по Мадрасской системе. Должен признаться, я считаю, что в этой стране слишком много беспорядочного бесплатного обучения, что проистекает из упомянутого выше заблуждения относительно реальной силы школьного преподавания по сравнению с дисциплиной самой жизни, а также из переоценки таланта, как бы он ни проявлялся, и знаний, ценимых ради них самих и приобретаемых в форме знаний. Последние части этого предложения скорее намекают на Лондонский университет и Институты механики, чем на Мадрасские школы, хотя они имеют некоторое отношение и к ним. Соревнование, как я отмечал в своем последнем письме, является главной пружиной этой системы. Оно слишком сильно проникает во все преподавание и во все обучение; но в Мадрасском методе это то самое большое колесо, которое приводит в движение каждую часть механизма.

Но я зашел немного слишком далеко от темы бесплатного обучения. По возможности, обучение никогда не должно быть полностью таковым. Ребенок вскоре научится чувствовать большую любовь и привязанность к своим родителям, когда увидит, что они идут на жертвы ради его образования. Все, чему могут научить наставления, — ничто по сравнению с убеждениями такого рода. Короче говоря, если книжные знания не подкрепляются моральным влиянием, они бесполезны. Благодарность — одно из самых благотворных моральных влияний; может ли ребенок испытывать благодарность к корпорации за свое обучение? Или даже к «леди-благодетельнице» из окрестностей, со всем тем блеском, который он видит вокруг нее, так, как он был бы благодарен своему бедному отцу и матери, которые отрывают от своего скудного пропитания гроши для развития его ума в школе? Если мы оглянемся на ход событий в этой стране со времен Реформации, то обнаружим, что обучение никогда не отделялось от моральных влияний и целей, а также от естественного хода обстоятельств так, как это пытаются сделать сейчас. Наши предки основали множество бесплатных грамматических школ, но с четко осознаваемой религиозной целью. Они были призваны предотвратить возвращение нации к папизму путем распространения знания языков, на которых написаны Священные Писания, чтобы достаточное число людей могло осознать, как мала доля папистских верований, имеющая основание в Священном Писании.

Безусловно, желательно, чтобы каждый умел читать и, возможно (ибо это далеко не столь очевидно), писать. Но вы согласитесь со мной, я думаю, что эти навыки принесут больше пользы там, где они не раздаются бесплатно, и где либо родители и родственники обладают определенным имуществом, позволяющим им обеспечить обучение своих детей, либо где они своим бережливым отношением и другими серьезными, требующими самоотречения привычками вносят посильный вклад в благополучие своего потомства таким образом. Конечно, если мы посмотрим на пользу и счастье индивида или на процветание и безопасность государства, то этот путь, которым следовали наши предки, является лучшим. Сравните его с тем, что рекомендуют люди, в чьих глазах знания и интеллектуальная ловкость должны сделать все сами по себе.

У нас нет гарантий относительно социального положения этих хорошо информированных учеников в том, как они могут использовать свою силу и свои знания: эта схема не рассматривает человека как религиозное существо; ее цель недостойна, а средства не уважают порядок вещей. Проверьте этим критерием Институты механики, Лондонский университет и т. д. Эти силы не соразмерны тем, которым эта нация обязана своей добродетелью и процветанием. Здесь, в одном случае, внезапная формальная абстракция жизненного принципа, а в обоих — неестественное и насильственное подстегивание. Институты механики порождают недовольные умы, а также непокорных и самонадеянных рабочих. По крайней мере, таково было мнение Уатта, одного из самых опытных и умных людей. А обучение, где религия прямо исключена, немногим менее страшно, чем то, при котором она попирается ногами. И, со своей стороны, я не могу без содрогания смотреть на перечень лекций по хирургическому акушерству, на которые молодежь Лондона была приглашена в начале этого сезона объявлениями Лондонского университета. Хогарт понимал человеческую натуру лучше, чем эти профессора: я не видел его картину много долгих лет, но мне кажется, что его последняя стадия жестокости — это анатомический театр.

Но я должен закончить, иначе вам придется платить двойной почтовый сбор за это письмо. Прошу прощения за это; и простите стиль, который намеренно сделан мною настолько скудным ради краткости. Надеюсь, что вы сможете уловить смысл, и этого достаточно. Я обнаружил, что у меня есть несколько свободных минут, и поэтому обращусь со словом к тем, кто может быть склонен спросить: в чем польза всех этих возражений? Школьный учитель есть и останется повсюду. Жажда знаний распространяется и будет распространяться, идут ли добродетель и долг рука об руку с ней или нет. Допустим; но, несомненно, эти наблюдения могут быть полезны, если они помогут сдержать необоснованные ожидания. Одна из самых трудных задач — сохранить союз благожелательности с благодеянием. В первом недостатка нет, но мы не видим пути ко второму. Чуткость сердца необходима для доброго человека, но определенная твердость сердца столь же необходима для мудрого. Мы так же нетерпеливы к бедам общества, как и к своим собственным, и даже более того; ибо в последнем случае необходимость принуждает к покорности. Тяжело смотреть на положение, в котором рождаются так много наших ближних, но их нельзя поднять из него частичными и временными мерами: недостаточно бросаться очертя голову в любую новую схему, которая может быть предложена, будь то общества взаимопомощи, сберегательные кассы, школы для младенцев, институты механики или любые другие. Обстоятельства вынудили эту нацию выполнять силами своих рабочих чрезмерную долю грязной и нездоровой работы на земном шаре. Революции, среди которых мы жили, подорвали ценность всех видов собственности и труда — самого драгоценного из всех — до такой степени, что нищета и лишения стали пугающе распространенными. Мы должны выносить вид этого и терпеть его давление, пока путем размышлений не обнаружим причину, и только тогда сможем надеяться хотя бы смягчить зло. Тысяча против одного, что средства, к которым прибегают, лишь усугубят его.

Прощайте, всегда искренне ваш, У. Вордсворт.

Вопрос. — Является ли образование в приходских школах Шотландии бесплатным, или, если нет, в какой степени оно таково?

(d) ВОСПИТАНИЕ ДОЛГА.

Письмо преподобному д-ру Вордсворту.

Райдал-Маунт, 27 апреля 1830 г.

МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ,

Был ли курс проповедей мистера Роуза об образовании? Чем больше я размышляю над этим предметом, тем больше убеждаюсь, что позитивное обучение, даже религиозного характера, сильно переоценено. Воспитание человека, и прежде всего христианина, — это воспитание долга, которому наиболее убедительно учат дела и заботы жизни, из которых, даже для детей, особенно детей бедняков, книжное учение составляет лишь малую часть. Со стороны высших и средних классов существует навязчивое стремление ускорить склонность народа к интеллектуальной культуре таким образом, который подрывает их собственное счастье и опасен для мира в обществе. Печально наблюдать, как мало пользы приносят уроки благочестия, преподаваемые в школе, если домашнее внимание и обязанности заброшены из-за времени, затрачиваемого на школьное обучение, и если голова набита тщеславием от джентльменского характера занятий чтением. Прощайте.

У. В.

(e) РЕЧЬ ПРИ ЗАКЛАДКЕ ФУНДАМЕНТА НОВОЙ ШКОЛЫ В ДЕРЕВНЕ БОУНЕСС, УИНДЕРМИР, 1836 Г.

Стоя здесь в качестве заместителя мистера Болтона по его собственной просьбе — честь, которую я глубоко осознаю, — мне доставляет особое удовольствие видеть, несмотря на эту штормовую погоду, столь многочисленное собрание его друзей и соседей по этому случаю. Как счастлив был бы он стать очевидцем собрания, которое справедливо можно рассматривать как доказательство интереса к его благотворительному начинанию и залог того, что доброе дело не будет сделано напрасно. Я также уверен, что нет ни одного присутствующего, кто не сожалел бы глубоко о причине, по которой этот достойный человек не может появиться среди нас. Общественный дух мистера Болтона всегда был примечателен как своей широтой, так и разумным способом, которым он проявлялся. Много лет назад, когда нам угрожало иностранное вторжение, он снарядил и возглавил отряд добровольцев для защиты нашей страны. Не так давно жители Алверстона (его родного места, полагаю) были обязаны ему крупным пожертвованием на возведение церкви в том городе. Его недавние щедрые пожертвования на общественные благотворительные цели Ливерпуля хорошо известны; и я лишь повторяю чувства этого собрания, когда говорю, что каждый был бы рад видеть джентльмена (который завершил свой 80-й год), возглавляющего сегодняшнее мероприятие, в котором не было бы необходимости, если бы не его желание навсегда принести пользу району, в котором он так долго был домовладельцем. Из старых документов можно почерпнуть, что более 200 лет назад это место было обеспечено школой, которая в начале правления Карла II была наделена средствами благодаря щедрости определенных лиц из окрестностей. Здание, изначально маленькое и низкое, долгое время находилось в состоянии, которое делало возведение нового очень желательным; это мистер Болтон взял на себя за свой счет. Структура, которая заменит старое школьное здание, будет иметь два помещения, воздушных, просторных и высоких, одно для мальчиков, другое для девочек, в которых они будут обучаться соответствующими учителями, а не тесниться вместе, как в старой школьной комнате, под руководством одного и того же лица; каждая комната будет способна вместить по крайней мере 100 детей; внутри ограды будут просторные и отдельные игровые площадки для мальчиков и девочек, с отдельными крытыми навесами для игр в сырую погоду. Также будет библиотечная комната для школы, содержащая книги на благо окрестностей; и, короче говоря, все удобства, которые только можно пожелать. Можно добавить, что здание, благодаря элегантности своей архитектуры и возвышенному, заметному расположению, станет поразительным украшением прекрасной местности, посреди которой оно будет стоять. Поскольку таковы предложенные преимущества, позвольте мне выразить надежду, что они будут использованы наилучшим образом. Привилегия бесплатного обучения, надеюсь, не искусит родителей забирать своих детей с пунктуальных занятий по незначительным и пустяковым поводам; и они позаботятся, насколько это зависит от них самих, чтобы пожелания нынешнего благодетеля были встречены, а его намерения выполнены. Эти пожелания и намерения, возьму на себя смелость сказать, согласуются с тем, что было выражено в первоначальном доверительном акте уже упомянутых благочестивых и разумных людей, которые в этом документе заявляют, что они предоставили фонд «на содержание способного школьного учителя и ремонт школьного здания время от времени, навсегда; для обучения и наставления молодежи в пределах упомянутых деревень грамматике, письму, чтению и другим добрым знаниям и дисциплине, подобающим и удобным для них; во славу Божью, для лучшего продвижения и преуспевания упомянутой молодежи, и в вечную и благодарную память об основателях и авторах столь доброго дела». Эффект этого прекрасного резюме на ваши умы не будет, надеюсь, ослаблен, если я сделаю краткий комментарий к нескольким его пунктам, который будет включать почти все, что я чувствую побуждение сказать по этому случаю. Я возьму на себя смелость, однако, изменить порядок, в котором упоминаются цели этих добрых людей, начав с того, чем они заканчивают. «Вечная и благодарная память об основателях и авторах столь доброго дела». Не позволяйте предполагать, что ваши предки, когда они смотрели вперед на этот результат, делали это из тщеславия и любви к аплодисментам, соединяясь с местной привязанностью; они желали, чтобы их добрые дела помнили главным образом потому, что они осознавали, что такая память будет полезна сердцам тех, кому они желали служить, и эффективно продвинет то конкретное благо, которое они имели в виду. Позвольте мне добавить за них то, на чем их скромность и смирение помешали бы им настаивать, что такая дань благодарного воспоминания была и остается их долгом; ибо если благодарность не является самой совершенной формой справедливости, то она, безусловно, ее самая красивая корона — ореол и слава, которыми она любит окружать свои брови. Столько этой благодарности, сколько надеялись получить те добрые люди, я могу просить для вашего соседа, который сейчас воодушевлен тем же духом и идет по их стопам.

Второй момент, на который я обращу внимание, — это то, где сказано, что такие-то и такие-то вещи должны преподаваться «для лучшего продвижения и преуспевания упомянутой молодежи». Эта цель столь же почетна, сколь и естественна, и напоминает о времени, когда северные графства имели в этом отношении большие преимущества перед остальной Англией. Благодаря ревностной заботе многих благочестивых и добрых людей, среди которых я не могу не назвать (из-за его связи с этой местностью и благ, которые он ей даровал) архиепископа Сэндиса, бесплатные школы были основаны в этих частях королевства в гораздо большем количестве, чем где-либо еще. Ученые профессии получили много украшений из этого источника; но более примечательным следствием было то, что до последних 40 лет или около того купеческие конторы и офисы, в низших отделах которых требовалась определенная степень школьных знаний, снабжались в значительной мере выходцами из Камберленда и Уэстморленда. Многочисленные и крупные состояния были результатом мастерства, трудолюбия и честности, которые молодые люди, обученные таким образом, приносили с собой в Метрополию. Это превосходство больше не существует; не столько, надеюсь, из-за ослабления со стороны учителей или нежелания жителей извлекать выгоду из своих бесплатных школ, но потому, что королевство в целом осознало преимущества школьного обучения; и мы, северяне, следовательно, имеем конкурентов со всех сторон. Пусть это не обескураживает, а скорее стимулирует нас к более энергичным усилиям, чтобы, если мы не опережаем остальных наших соотечественников, мы могли, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы не остаться позади в гонке благородных амбиций. Но в конце концов, мирское продвижение и преуспевание не являются и не должны быть главной целью обучения ни в школах, ни где-либо еще, и особенно в тех, которые находятся в сельских местах и скудно наделены средствами. В порядке Провидения, как мы все знаем, большинство людей должны закончить свой земной путь примерно так же, как они его начали; и вдумчивый человек не будет роптать на это провидение. В землях, где природа большинства не попирается несправедливостью, крестьянин может с чувством сказать придворному—

The sun that bids your diamond blaze

 To deck our
 lily deigns.

Довольство, согласно общеизвестной пословице, лучше богатства; и почему оно лучше? Не только потому, что без него не может быть счастья, но и ради его морального достоинства. Человечество, мы знаем, помещено на землю, чтобы упражнять и совершенствовать свои сердца и умы, некоторые в одной сфере, некоторые в другой, чтобы проходить через различные испытания и выполнять разнообразные обязанности; тот долг, который в оценке мира может казаться наименьшим, часто является наиболее важным в глазах нашего небесного Отца. Хорошо и мудро было сказано словами, которые я не побоюсь процитировать здесь, где крайняя нищета и жалкое убожество неизвестны—

God doth not need

 Either man's work
 or his own gifts; who best

 Bear his mild yoke, they
 serve him best; his state

 Is kingly—thousands at
 his bidding speed

 And post o'er land and ocean without
 rest;

 They also serve who only stand and wait.

Таким образом, я естественно подхожу к третьему и последнему пункту в декларации древнего доверительного акта, которого я намерен коснуться: — «Молодежь должна быть обучена грамматике, письму, чтению и другой доброй дисциплине, подобающей и удобной для них, во славу Божью». Теперь, мои друзья и соседи, как бы мы ни восхищались рвением и активностью, которые в последние годы проявлялись в обучении молодежи, я откровенно спрошу тех из вас, у кого было достаточно возможностей наблюдать, является ли обучение, даваемое во многих школах, на самом деле подобающим и удобным? В здании, которое собираются возвести здесь, у меня нет ни малейшего основания опасаться, что будет иначе. Но я говорю в присутствии лиц, которые могут быть активны в управлении школами в других местах; и они извинят меня за то, что я скажу, что многие из них в настоящее время ведутся так, что дают печальное доказательство того, что обучение не является ни подобающим, ни удобным для учеников, там обучаемых, да и, по правде говоря, для человеческого ума в любом ранге или состоянии общества. Я не собираюсь говорить, что религиозное обучение, самое важное из всех, заброшено; отнюдь нет; но я утверждаю, что оно слишком часто дается с меньшим вниманием к чувствам, воображению и практическим обязанностям, чем к тонким различиям в вопросах доктрины и к фактам священной истории, знание которых может быть извлечено катехизическим процессом. Эту ошибку, какой бы великой она ни была, следует рассматривать со снисхождением, потому что для учителей заманчиво чрезмерно упражнять понимание и память, поскольку прогресс в отделах, в которых используются эти способности, наиболее очевидно доказывается самому учителю и наиболее лестно демонстрируется инспекторам школ и случайным наблюдателям. Еще более прискорбная ошибка, которая во многом проистекает из той же причины, — это чрезмерное усердие в применении ментальных процессов арифметики и математики; и слишком пристальное внимание к отделам естественной и гражданской истории. Сколько хитрости может смешиваться с этим, мы не будем спрашивать, но проявление преждевременной интеллектуальной силы в этих отраслях часто поразительно; и в той мере, в какой это так, может, по большей части, быть признано не только бесполезным, но и вредным. Тренировка, которая готовит боксера к победе на ринге, дает ему силу, которая не может и не требуется для поддержания обычной работы, и часто закладывает основу последующей слабости и фатальной болезни. Точно так же, поскольку в дальнейшей жизни нет потребности в этих необычайных силах ума и мало пользы от этих знаний, силы угасают, а знания увядают и осыпаются. Здесь, следовательно, не только прямой вред, но и потеря возможностей для культуры интеллекта и приобретения информации, которая, будучи востребованной в ходе регулярной жизни, была бы в дальнейшем: одна — укреплена, а другая — естественно увеличена. Все это зло, друзья мои, берет начало в упадке того чувства, которое у наших отцов было превыше всего в их сердцах, а именно: что дело образования должно вестись во славу Божью. И здесь я должен обратить ваше внимание на фундаментальную ошибку, которой этот век, столь выдающийся своим поразительным прогрессом в искусствах и науках, к несчастью, характеризуется — ошибку, проявляющуюся в использовании слова «образование», которое привычно путают с обучением или школьным наставлением; это, действительно, очень важная часть образования, но когда оно принимается за целое, мы обмануты и преданы. Образование, согласно происхождению слова и в единственном использовании, в котором оно строго оправдано, охватывает все те процессы и влияния, откуда бы они ни исходили, которые способствуют наилучшему развитию телесных сил, а также моральных, интеллектуальных и духовных способностей, которые допускает положение индивида. В этом справедливом и высоком смысле слова образование искреннего христианина и хорошего члена общества на христианских принципах не заканчивается его юностью, но продолжается до последнего момента его сознательного земного существования — образование не для времени, а для вечности. Для такого образования совершенно необходимо, как сотрудничество со школьными учителями и служителями Евангелия, непрестанная бдительность родителей; не столько проявляемая в добавлении их усилий к усилиям школьного учителя или священника в преподавании уроков или катехизисов, или в навязывании максим или наставлений (хотя эту часть их долга следует привычно держать в уме), сколько в заботе об их собственном поведении. Именно через безмолвное действие примера в их собственном хорошо устроенном поведении и через приучение своих детей с раннего возраста к дисциплине повседневной и ежечасной жизни, в таких обязанностях и занятиях, которые требует положение семьи и которые подходят для нежных лет, родители становятся бесконечно более важными наставниками своих детей, не появляясь или не имея в виду быть таковыми. Это воспитание обстоятельствами, к счастью, в этом районе еще не было сильно нарушено экспериментальными новшествами; родители здесь стремятся отправить свое потомство в те школы, где прививаются существенно полезные знания и наиболее тщательно преподаются те искусства, в которых в дальнейшей жизни будет больше всего нужды; это особенно верно в отношении суждений родителей относительно обучения их дочерей, которое, я знаю, они хотели бы ограничить чтением, письмом, арифметикой и простым рукоделием или любым другим искусством, благоприятным для экономии и домашнего уюта. Их проницательный ум понимает, что руки, полные занятий, и голова, не возвышающаяся над ними, обеспечивают лучшую защиту от беспокойства и недовольства, а также от всех опасных искушений, которым через них подвергаются молодые женщины. О Бернсе, знаменитом шотландском поэте, рассказывают, что однажды, находясь в компании друга, он смотрел с возвышенности на широкую полосу земли и сказал, что вид столь многих дымящихся коттеджей доставил его уму удовольствие, которое никто не мог понять, кто не был свидетелем, подобно ему, счастья и достоинства, которые они содержали. Как были воспитаны эти счастливые и достойные люди? Влиянием наследственного доброго примера дома и тем, что их приходские школьные учителя открывали путь для наставлений и увещеваний их духовенства; это было в то время, когда знания, возможно, лучше, чем сейчас, отличались от поверхностных сведений, и когда сами знания больше ценились в должном подчинении мудрости. Как проводился вечер перед субботой тогда семьями, среди которых был воспитан поэт? Он сам рассказал нам об этом в бессмертных стихах. Библия была принесена, и после того, как отец семейства благоговейно отложил свой чепец, были прочитаны отрывки из Священного Писания, и поэт так описывает то, что последовало:—

Then kneeling down to Heaven's eternal King,

 The saint, the father, and the husband prays;

Hope springs exulting on triumphant wing,

 That thus they all shall meet in future days:

There ever bask in uncreated rays,

 No
 more to sigh or shed the bitter tear

 Together hymning
 their Creator's praise,

 In such society,
 yet still more dear;

 While circling time moves round
 in an eternal sphere.

Пусть Тот, Кто просветил понимание тех сельских жителей знанием о Себе для утешения такой надежды, «Кто освятил их чувства, чтобы они могли любить Его, и вложил страх Свой в их сердца, чтобы они могли бояться оскорбить Его» — пусть Тот, Кто, готовя эти благословенные последствия, не погнушался смиренным инструментом приходских школ, позволит этой нашей школе, благодаря дисциплине и обучению, проводимым в ней, посеять семена для подобного урожая! В этом пожелании, я уверен, мои друзья, вы все горячо присоединитесь; и теперь, после возобновления нашего выражения сожаления, что благожелательный основатель не здесь, чтобы совершить церемонию самому, мы приступим к закладке первого камня намеченного здания.

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ.

I. ПОЛИТИЧЕСКИЕ.

I. Апология Французской революции.

С. 3, стр. 5. «Возвышенная аллегория». «Видение Мирзы» Аддисона, первоначально опубликованное в «Зрителе» (№ 159, 1 сентября 1711 г.).

С. 4, стр. 38-9. «Епископ, человек философии и гуманности, столь же выдающийся, как ваша светлость». Это был аббат Грегуар, которого Шлоссер описывает как «добродушного, благочестивого и мечтательного епископа»; и далее: «особое внимание должно быть уделено речам благочестивого Грегуара и его мечтам об утопической добродетели». («История XVIII века», том VI, стр. 203-434). Ср. «История Французской революции» Алисона, том II, гл. VII, стр. 81-2 (изд. 1853 г.); том XII, стр. 3, и в других местах.

С. 7, стр. 20. «Герой ожерелья». Принц де Роган. Точнее, кардинал де Роган, который был из княжеского дома Де Роганов. Карлейль характерно рассказал историю «бриллиантового ожерелья» в одном из своих эссе. Ср. Алисона, как прежде, I, стр. 177; и Шлоссера, там же.

С. 8, стр. 22. «Мистер Берк в философском сетовании об угасании рыцарства» и т. д. Знаменитый апостроф в отношении Марии-Антуанетты в его «Размышлениях о революции во Франции» (1790).

С. 9, стр. 8-12. Автор не дает никакой ссылки на источник этой французской цитаты.

С. 14, стр. 34. «Права человека». Знаменитая (или печально известная) книга Томаса Пейна, опубликованная в 1791-2 гг. как «Права человека; будучи ответом на атаку мистера Берка на Французскую революцию». См. стр. 21 для яростного осуждения Берка Вордсвортом в работе, на которую отвечает Пейн, а именно «Размышлениях» и т. д. Но окончательная оценка Берка Вордсвортом — это великолепная похвала в «Прелюдии», книга VII, стр. 513-544.

II. Конвенция Синтры.

Титульный лист. «Qui didicit» и т. д. Из Горация, «Наука поэзии», стр. 312, 314, 315.

Оборот титульного листа. Цитата из Бэкона. Из «Объявления, касающегося споров Церкви Англии» (4-й абзац), «Письма и жизнь» Спеддинга, том I, стр. 76.

С. 55, стр. 40. «Генерал Луазон». Французский генерал кавалерии. Он был известен под прозвищем Манета, кровавый однорукий. Он был Аларихом Эворы. «Его злодеяния», — говорит Саути, — «никогда не были равны или сопоставимы в темные века». Именно из Оренсе Сульт вторгся в Португалию, имея Луазона и Фуа своими лейтенантами.

С. 56, стр. 26. «Герцог д'Абрантес». Андош Жюно, герцог д'Абрантес, родился 23 октября 1771 г. и умер от собственной руки 29 июля 1813 г. Он был возведен в герцоги Наполеоном, когда был послан им командовать французской армией в Португалии (1808); побежден сэром Артуром Уэлсли (Веллингтоном) при Вимейру 21 августа 1808 г.

С. 65, стр. 27. «Массаредо». Скорее Мазаредо, испанский генерал. Он много жил в Англии. Он очистил и отремонтировал могилу сэра Джона Мура в Ла-Корунье и засадил землю для общественной Аламеды (прогулочной аллеи).

С. 59, стр. 25-6. «Генерал Морла». В продуваемом ветрами Фуэнканале (одна лига от Мадрида) находится старый особняк семьи Мендоса, в котором Бонапарт проживал со 2 декабря 1808 г. по 22 декабря; и здесь, 3 декабря, он принял мадридскую делегацию во главе с предателем Морлой. «4 декабря 1808 г. генерал Морла и генерал дон Фернандо де Вера, губернатор города (Мадрида), представились, и в десять часов генерал Бельяр принял командование Мадридом. Все посты были переданы в руки французов, и было провозглашено всеобщее помилование» (Саути, там же).

С. 60, стр. 15. «Имена Пелайо и Сида» и т. д. (1) Пелайо. Мавританское вторжение было совершено большими силами близ Гибралтара в 711 г. Битва при Гвадалете (происходившая близ Херес-де-ла-Фронтера) последовала немедленно; и в течение трех лет они (мавры) завоевали всю Испанию, кроме северо-западного региона (Бискайя и Астурия), за чьими горами отступил большой отряд христиан под предводительством Пелайо. Семь лет спустя он (Пелайо) победил мавров, захватил Леон и стал первым королем Астурии. (2) Сид. Родриго Руй Диас де Вивар, родившийся в 1026 г., — это принц, поборник Испании, Эль Сид Кампеадор, Ахиллес и Эней готско-испанского эпоса. Таким образом, как говорит Шлегель, «он стоит целой библиотеки для понимания духа своего века и характера старого кастильца». «Отлитый в суровой форме спорного и враждебного вторжения, когда люди сражались за своего Бога и свое отечество, за все, что они имели или на что надеялись в этом мире и в следующем, Сид обладал пороками и добродетелями средневекового испанца и сочетал дерзкую личную доблесть, хладнокровную решимость и настойчивость норманна, привитые к тонкому вероломству и блестящему рыцарству восточного человека».

С. 63, стр. 15. «Фердинанд VII». Король Испании; родился 1784 г.; умер 1833 г. Отец Изабеллы II, нынешней экс-королевы Испании. В оппозиции к своему отцу и своим лучшим советникам он просил защиты у Наполеона, за что был заключен в тюрьму (1807); вынужден отречься от своих прав (1808); проживал в Байонне, где рабски подчинился Наполеону с 1808 по 1813 г.; восстановлен в 1814 г., когда он упразднил Кортесы и возродил инквизицию. С помощью французской армии он подавил восстание и восстановил абсолютный деспотизм (1823). Он женился на Кристиане Неаполитанской (ныне герцогиня Риансарес) в 1829 г. Упразднил салический закон в пользу своей дочери в 1830 г.

С. 84, стр. 35. «Radice in Tartara tendit». Из Вергилия, Георгики, II, 292.

С. 92, стр. 28. «Генерал Дюпон». В июне 1808 г. Дюпон, командующий французской армией, прошел маршем из Мадрида в Андалусию, на юг Испании, предал Кордову разграблению и совершил злодеяния, которые привели испанский народ в ярость. Испанский генерал Кастаньос (впоследствии созданный герцогом Байленским) с армией, посланной Севильской хунтой, выиграл кровавую битву при Байлене и вынудил французов сдаться на милость победителя 21 июля 1808 г.

С. 96, стр. 37. «Генерал Фрире». Точнее, Фрейре, а именно Мануэль Фрейре, испанский генерал; родился 1795 г.; умер 1834 г. Он отличился в Войне за независимость 1809-1813 гг. Он много помог в достижении победы при Тулузе 10 апреля 1814 г. Верный конституционным принципам, он ушел из общественной жизни в 1820 г.

С. 109, стр. 12-16. Цитата из Мильтона. Адаптировано из «Потерянного рая», книга X, стр. 294-7.

С. 117, стр. 33. «Мальчик из Сарагосы». Вероятно, lapsus (ошибка) вместо «Девы из Сарагосы», Агустины. Эта амазонка (в хорошем, мягком смысле), хотя и была всего лишь странствующим продавцом прохладительных напитков, соперничала в героизме с благородной графиней де Бурита, которая среди грохота войны ухаживала за больными и ранеными, напоминая видом и делами ангела-хранителя. Она (Агустина) выхватила фитиль из руки умирающего артиллериста и выстрелила из пушки по французам; отсюда ее называли Ла Артильера.

С. 122, стр. 8-10. Латинская цитата. Вергилий, Эклоги, IV, 6.

С. 149, стр. 16-19. Цитата из Мильтона, а именно «Потерянный рай», книга III, стр. 455-7.

С. 149, стр. 40. «Сицилийская вечерня». Историческое название, данное резне французов на Сицилии, начавшейся в Палермо 30 марта 1282 г. Покойный граф Элсмир написал монографию на эту тему.

С. 160, стр. 11-13. Цитата на итальянском языке. Из Данте, «Ад», песнь III, стр. 1-3.

С. 165, стр. 30-1. Изречение Пирра. Точнее: «Еще одна такая победа, и я должен вернуться в Эпир один» (сказано о знаменитой битве на берегу Сириса). См. «Плутарх и Дионисий» и Дройзен, «История эллинизма», там же.

С. 166, стр. 31. «Вперед». Сэр Филип Уорвик. Его «Мемуары» были переизданы и отредактированы сэром Вальтером Скоттом (1702). Его «портрет» Кромвеля относится к общим местам истории.

С. 167, стр. 30. «Падре Сантьяго Сасс». Он введен в знаменитую картину Уилки «Дева из Сарагосы».

С. 167, стр. 31. «Палафокс». Хосе Палафокс-и-Мельси, герцог Сарагосский, родился в 1780 г.; героически защищал Сарагосу против нападения французов 27 июля 1808 г.; отправлен в плен во Францию 21 февраля 1809 г.; освобожден 11 декабря 1813 г.; умер 16 февраля 1847 г.

С. 173-4. «Петрарка». Из его «Писем», там же. — «Мильтон». По-видимому, несколько свободное воспоминание по памяти отрывка из «Готового и легкого способа установления свободной республики» и т. д. (1659-60), начинающегося со слов «Это может показаться странным» и т. д.

III. Оправдание мнений в Трактате о Конвенции Синтры.

С. 205, сноска. Латинская цитата. Читать: «Totis imperii viribus [contra mirmillonem] consurgitur». Флор, III, 20.

II. ЭТИЧЕСКИЕ.

I. О законодательстве для бедных.

С. 275, стр. 28 и далее. Цитата из Мильтона. Из «Потерянного рая», книга X, стр. 743-747, но несколько измененная по смыслу.

С. 277, стр. 16-17. Цитата. Адаптировано из «Вины и скорби», строфа XLI, стр. 8-9.

II. (e) Речь при закладке фундамента новой школы и т. д.

По этому случаю была вознесена молитва преподобным Р. П. Грейвсом, магистром искусств, (тогдашним) викарием, которая — как удивительно подходящая и как произведшая глубокое впечатление в то время, когда склоненная голова и благоговейный вид почтенного поэта, присоединившегося к ней, остаются «радостями памяти» до сих пор — считается целесообразным сохранить навсегда. Я извлекаю ее из того же источника, что и всю Речь, и привожу контекст: «Затем Вордсворт спустился по стремянке к фундаментному камню и поместил бутылку в полость, которая была закрыта латунной пластиной с выгравированным на ней именем основателя, датой и т. д. Будучи снабжен мастером-каменщиком мистером Джоном Холмом мастерком и раствором, он размазал его; еще один массивный камень был затем опущен на первый и подогнан к своему положению, Вордсворт управлялся с правилом, отвесом и молотком, и, похлопав по камню, он отошел. Преподобный Р. П. Грейвс затем вознес следующую молитву за благополучие и успех предприятия: «Фундаментный камень новой приходской школы Боунесса теперь заложен, остается, чтобы, как ваш служитель, я призвал на эту работу то Божье благословение, без которого никакое человеческое начинание не может процветать, — О Господь Бог, обитающий в вышних, Чей престол — Небеса небес, и Кто все же снисходишь смотреть с благостью и милосердием на Своих детей земных, взгляни, молим Тебя, с благоволением на нас, которые теперь умоляют о Твоем милостивом благословении на работу, которая перед Тобой. Здание, которое Ты вложил в сердце Своего раба воздвигнуть, даруй, чтобы, как оно счастливо начато, оно могло быть успешно завершено, и чтобы оно могло стать источником благословения для этого места и окрестностей. Ты направил нас, о Господь, воспитывать наших детей в Твоем наставлении и увещевании; благослови, молим Тебя, это усилие обеспечить постоянное выполнение столь важного долга, столь неразрывно связанного с нашим собственным и наших детей благополучием. Даруй, чтобы здесь, из века в век, молодежь этих деревень могла получать такое верное наставление, которое могло бы подготовить их к полезности в этой жизни и к счастью в следующей. Даруй, чтобы одна школа могла выпускать множество людей, наделенных такими принципами и знаниями, которые могли бы сделать их в их различных призваниях трудолюбивыми, честными, полезными людьми; в обществе — мирными соседями, довольными гражданами, лояльными подданными; в своих семьях — любящими сыновьями, мужьями и отцами; в Церкви — послушными членами того чистого и основанного на Писании учреждения, которым Ты благословил нашу Землю; и, как венчающее и включающее все, решительными и благочестивыми последователями нашего Искупителя Христа. Даруй также, о Господь, чтобы женщины, которые будут обучаться в другой школе, получили там такие ценные принципы и такие полезные знания, которые могли бы подготовить их делать счастливыми дома таких людей; чтобы с Твоим благословением на их обучение они могли стать послушными и покорными детьми, скромными и добродетельными женщинами, верными и любящими женами и матерями, благочестивыми и непритязательными христианами; так чтобы в отношении обоих можно было широко и благодарно признать, что здесь было посеяно доброе семя, которое принесло плод в изобилии во всех отношениях жизни, и которое в великий день жатвы в будущем будет, согласно Твоему слову, собрано в Твою житницу. Таковы, о Господь Бог, Ты знаешь, добрые цели, предусмотренные первоначальными основателями школы, и продвижение которых находится в сердце того, чье благодеяние мы сегодня видели благополучно начатым. Уповая, поэтому, о Господь, с полной уверенностью, что Ты благосклонно допускаешь и принимаешь эти благочестивые замыслы, я теперь берусь, как служитель Божий и во имя Его, благословить и посвятить навсегда это место земли и здание, которое, с Божественного позволения, будет здесь воздвигнуто и фундаментным камнем которого является этот, на здравое и религиозное воспитание молодежи из поколения в поколение, на постоянную благодарную память о благочестивом благодетеле и на вечную славу Бога Всевышнего, Отца, Сына и Святого Духа. И пусть весь народ скажет: Аминь».

С. 288, стр. 1-3. Эти строки могли бы войти в заключительную книгу «Прелюдии», но я не смог проследить или вспомнить их.

С. 223. Длинная стихотворная цитата. Из «Прелюдии», книга XIII, стр. 220-277.

С. 311, сноска [A], а именно «Путешествия в Америку в 1806 году с целью исследования рек Аллегейни, Мононгахила, Огайо и Миссисипи и установления продукции и состояния их берегов и окрестностей» капитана Т. Эша. 3 тома, 12-й формат, 1808 г. Александр Уилсон, «орнитолог», тщетно пытался сопровождать Эша. Если бы он это сделал, неправдоподобия этих «Путешествий», вероятно, были бы опущены. (См. его «Работы» под моей редакцией, 2 тома, 8-й формат, 1875 г.)

С. 326. Стихотворная цитата в конце. Из окончания «Оды долгу» (XIX, «Стихотворения о чувствах и размышлениях»).

С. 353, стр. 7-8. Стихотворная цитата. Откуда? Звучит знакомо.

С. 353, стр. 20-25. Из Мильтона, «Сонет XIV».

С. 356, стр. 16-24. Стихотворная цитата. Из «Субботнего вечера котаря» Бернса. Здесь можно отметить, что «святой, отец и муж» этого бессмертного прославления низкого шотландского благочестия был Уильям Бернс (или Бернесс), отец поэта; и пока пишется эта заметка, ко мне попадает копия очень интересной рукописи (которая скоро будет опубликована) Уильяма Бернесса, подготовленной им для своих детей. Она озаглавлена «Руководство по религиозным убеждениям Уильяма Бернесса в форме диалога между отцом и сыном». Г.

СНОСКИ:

[1] «Мемуары», том II, стр. 466.

[2] Там же, том I, стр. 420.

[3] Lucubrations = медитативные исследования. С тех пор значение этого слова ухудшилось.

[4] «Жизнь Скотта» Локхарта, том III, стр. 260-1 (издание 1856 г.).

[5] «Мемуары», как прежде, том I, стр. 383, 399.

[6] «Стихотворения, посвященные национальной независимости и свободе», VIII.

[7] «Жизнь и переписка» Саути, т. III, стр. 180; «Джентльменский журнал» за июнь 1850 г., стр. 617.

[8] «Мемуары», как указано выше, т. I, стр. 404–405.

[9] «Стихотворения, посвященные национальной независимости и свободе», VII.

[10] Очаровательный «Дневник» мисс Вордсворт в полном объеме был опубликован лишь в прошлом году. Тот радушный прием, который он встретил — уже успев выйти третьим изданием, — служит одновременно доказательством здравости суждения, которое наконец-то привело к его публикации, и в то же время упреком тем многим, кто ушел из жизни, так и не успев его прочесть. Редактор берет на себя смелость обратить особое внимание на прямо выраженное желание Вордсворта, чтобы зарубежные «Дневники» мисс Вордсворт и миссис Вордсворт были опубликованы. Безусловно, его слова должны быть обязательными к исполнению (т. III, стр. 77)?

[11] Здесь, пожалуй, стоит особо указать на ошибку в заголовках двух писем Вордсворта сэру У. Р. Гамильтону: «Королевское дублинское общество» вместо «Королевская ирландская академия» (см. т. III, стр. 350 и 352); а также на то, что на стр. 394 слова «of the» случайно продублировались из первого «of the», и теперь фраза читается как «Of the Heresiarch of the Church of Rome» вместо «The Heresiarch Church», как в тексте самого письма.

[12] Не будет ли читатель столь любезен исправить крайне досадную опечатку, допущенную наборщиками в т. III, стр. 497, строка 15, где «no angel smiled» (ошибочно) читается как «no angle smiled»?

[13] Возможно, негодование, вызванное «Воспоминаниями», спровоцировало слишком яростное осуждение. Поэтому следует отметить, что порицанию подвергаются именно «Воспоминания». В других местах Де Куинси, безусловно, проявляет проблески признания великих качеств Вордсворта, причем еще до того, как они были признаны в полной мере; однако повсюду сквозит неуместная фамильярность и покровительственное самодовольство, которые раздражают любого, кто чтит великий гений и высокую порядочность. Можно признать, что Де Куинси, насколько был способен, чтил Вордсворта; но его преувеличенные восторги и задержки с публикацией несут на себе печать неискренности.

[14] Мистер Грейвс опубликовал следующие работы о Вордсвортах: (a) «Воспоминания о Вордсворте и Озерном крае»; лекция, и весьма достойная. (b) «Доброе имя и день смерти: два благословения»; проповедь, произнесенная в церкви Эмблсайда 30 января 1859 года по случаю смерти миссис Вордсворт — исполненная нежности и утешения. (c) «Вознесение Господне и его уроки для скорбящих»; проповедь (1858), прекрасно увековечивающая память Арнольда, Вордсвортов, миссис Флетчер и других.

[15] М. Грегуар.

[16] См. «Аталия», [акт I], сцена 2:

'Il faut que sur le trône un roi soit élevé,

Qui se souvienne un jour qu'au rang de ses ancêtres.

[17]

Dieu l'a fait remonter par la main de ses prêtres:

L'a tiré par leurs mains de l'oubli du tombeau,

Et de David éteint rallumé le flambeau.'

Заключение той же речи настолько сильно относится к нынешнему периоду, что я не могу удержаться от того, чтобы не привести его здесь:

'Daigne, daigne, mon Dieu, sur Mathan, et sur elle

Répandre cet esprit d'imprudence et d'erreur,

De la chute des rois funeste avant-coureur!'

[18] Принц де Роган.

[19] Разумеется, исключаются те редкие случаи, когда превосходство одной стороны не только справедливо предполагается, но и является очевидным — и настолько вызывающе навязчивым, что предлагать условия означает навязывать их.

[20] Написано в феврале.

[21] Из этого числа, однако, должен быть исключен доблестный и патриотичный генерал Фергюсон. Ибо этот офицер имел добродетель публично и самым решительным образом, в двух случаях, осудить всю эту сделку.

[22] «Totis imperii viribus consurgitur» («Восстают со всеми силами империи»), — говорит историк, рассказывая о войне гладиаторов.

[23] «Мемуары», т. I, стр. 406–420.

[24] В этой классификации я предвосхищаю материал, который мистер Саути готовит к печати, — суть нашей с ним беседы.

[25] Кн. I, 9. Но этот отрывок скорее составлен на основе Антонина, нежели взят из него. Изд. «Друга».

[26] См. «Путешествия по Америке» Эша.

[27] «Друг», т. I, стр. 158 (изд. 1850 г.). Г.

[28] «Друг», т. I, стр. 96 (изд. 1850 г.). Г.

[29] «Мемуары», т. II, стр. 164–170. Г.

[30] «Мемуары», т. II, стр. 171–179. Г.

[31] «О поручении и вытекающих из него обязанностях духовенства», проповедь, прочитанная перед Кембриджским университетом в апреле 1826 года и опубликованная в 1828 году. Г.

[32] Название которой — «Служение священника: трудное и опасное». Ее можно найти в т. I, стр. 137, в издании трудов епископа под редакцией доктора Бертона. Г.

[33] «Состояние протестантской религии в Германии», серия проповедей, прочитанных перед Кембриджским университетом преподобным Хью Джеймсом Роузом; Лондон, 1825 г.: и его «Письмо епископу Лондонскому в ответ на труд мистера Пьюзи по этому вопросу»; Лондон, 1829 г. Г.

[34] «Мемуары», т. II, стр. 180–183. Г.

[35] «Мемуары», т. II, стр. 183–192. Г.

[36] «Мемуары», т. II, стр. 193. Г.

ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

ВПЕРВЫЕ СОБРАННЫЕ ВМЕСТЕ,

С ДОПОЛНЕНИЯМИ ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ РУКОПИСЕЙ.

Под редакцией, с предисловием, примечаниями и иллюстрациями,

ПРЕПОДОБНОГО АЛЕКСАНДРА Б. ГРОСАРТА, СВЯТОГО ГЕОРГИЯ, БЛЭКБЕРН, ЛАНКАШИР.

В ТРЕХ ТОМАХ.

ТОМ II.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ.

ЛОНДОН: ЭДВАРД МОКСОН, СЫН И КО. 1 АМЕН КОРНЕР, ПАТЕРНОСТЕР РОУ.

1876.

AMS Press, Inc. Нью-Йорк 10003 1967

Изготовлено в Соединенных Штатах Америки

Contents of Vol. I.
 Contents of Vol. III.
 INDEX.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II

*** Звездочкой [*] отмечены публикации, представленные здесь впервые. Г.

I. Of Literary
 Biography and Monuments:

(a)
 A Letter to a Friend of Robert Burns, 1816

(b) Letter to a
 Friend on Monuments to Literary Men, 1819

(c)
 Letter to John Peace, Esq., of Bristol, 1844

II. Upon Epitaphs:

(a) Из «Друга»

*(b) Из рукописей автора: «Сельский погост» и критическое «Исследование древних эпитафий»

*(c) Из рукописей автора: «Рассмотрение знаменитых эпитафий»

 III. Essays, Letters, and Notes Elucidatory and Confirmatory of the
 Poems, 1798-1935

(a) О принципах поэзии и «Лирических балладах», 1798–1802 гг.

(b) О поэтической дикции

(c) Poetry as a Study, 1815

(d) О поэзии как наблюдении и описании, и посвящение 1815 года

(e) О «Прогулке»: Предисловие

*(f) Письма сэру Джорджу и леди Бомонт и другим о стихотворениях и смежных темах [1]

(g) Письмо Чарльзу Фоксу с «Лирическими балладами» и его ответ и т. д.

(h) Письмо о принципах поэзии и собственных стихотворениях (впоследствии) профессору Джону Уилсону

IV. DESCRIPTIVE.

(a)
 A Guide through the District of the Lakes, 1835

(b) Kendal and
 Windermere Railway: two Letters reprinted from the Morning Post.
 Revised, with Additions, 1844

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ.

I. О ЛИТЕРАТУРНОЙ БИОГРАФИИ И ПАМЯТНИКАХ.

 (a) A LETTER TO A FRIEND OF ROBERT BURNS, 1816.
 (b)
 LETTER TO A FRIEND ON MONUMENTS TO LITERARY MEN, 1819.
 (c)
 LETTER TO JOHN PEACE OF BRISTOL, 1844.

 NOTE.
 For details on the several portions of this division, see the
 Preface in Vol. I. G.

А

ПИСЬМО

ДРУГУ

РОБЕРТА БЕРНСА:

ПО ПОВОДУ

НАМЕЧЕННОГО ПЕРЕИЗДАНИЯ

ОТЧЕТА

О ЖИЗНИ БЕРНСА,

ДОКТОРА КЕРРИ;

И

ОТБОРА, СДЕЛАННОГО ИМ ИЗ ЕГО ПИСЕМ.

УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

LONDON:
 PRINTED FOR LONGMAN, HURST, REES, ORME, AND BROWN,
 PATERNOSTER-ROW.

 1816.

(a) ПИСЬМО ДРУГУ РОБЕРТА БЕРНСА.

ДЖЕЙМСУ ГРЕЮ, ЭСКВАЙРУ, ЭДИНБУРГ.

ДОРОГОЙ СЭР,

Я внимательно изучил рецензию на «Жизнь» вашего друга Роберта Бернса [2], которую вы любезно мне передали; автор оказал существенную услугу памяти поэта, а приложенные письма весьма важны для этой темы. Высказав это мнение, я не стану утруждать вас комментариями к публикации, а ограничусь просьбой мистера Гилберта Бернса высказать мои соображения о наилучшем способе защиты запятнанной репутации его брата; поскольку сейчас ему представилась благоприятная возможность донести свои чувства до мира вместе с переизданием книги доктора Керри, которую он собирается курировать. Из уважения, которое я давно питаю к характеру человека, оказавшего мне такую честь, и из благодарности, которую я, как любитель поэзии, питаю к гению его покойного родственника, я с величайшей радостью выполнил бы это желание, если бы мог надеяться, что какие-либо мои предложения будут полезны этому делу. Но, право, мне кажется делом весьма деликатным давать советы в данном случае, поскольку, как мне представляется, это по большей части не вопрос мнения или вкуса, а вопрос совести. Мистер Гилберт Бернс должен знать, если кто-либо из живущих вообще знает, кем был его брат; и никто не станет отрицать, что человек, обладающий этим знанием, является человеком безупречной правдивости. Он уже обращался к миру, опровергая сделанные оскорбительные утверждения, и объяснил, почему воздерживался от этого при их первом появлении.

Если будет сочтено целесообразным перепечатать повествование доктора Керри, не вычеркивая те отрывки, которые автор, будь он сейчас жив, вероятно, с радостью бы удалил, пусть к самым одиозным из них будут приложены примечания, в которых можно исправить искажения фактов и разоблачить преувеличения. Я рекомендую этот путь, если «Жизнь» доктора Керри должна быть переиздана в том виде, в каком она есть, в сочетании со стихотворениями и письмами, и особенно если она будет им предшествовать; но, по моему суждению, лучше всего было бы последовать примеру, который Мейсон дал во втором издании сочинений Грея. Там, изменив порядок, который был принят, когда «Жизнь» и «Письма» были новым материалом, стихотворения помещены первыми, а остальное занимает свое место как вспомогательное по отношению к ним. Если бы это было сделано в намеченном издании сочинений Бернса, я бы настоятельно рекомендовал, чтобы в начале была помещена краткая биография поэта, написанная Гилбертом Бернсом, который уже публично доказал, насколько он квалифицирован для этого предприятия. Я не знаю лучшей модели в отношении пропорций и степени требуемой детализации, да и, по правде говоря, в отношении общего исполнения, чем «Жизнь Мильтона» Фентона, предваряющая многие издания «Потерянного рая». Но от брата ожидалось бы более подробное повествование, и в этом и других отношениях следует сделать скидку на столь естественное ожидание.

В этих вступительных мемуарах, когда автор подготовится, поразмыслив о том, что братская пристрастность могла сделать его в некоторых пунктах не столь заслуживающим доверия, как другие, менее облагодетельствованные возможностью, ему будет вменено в обязанность действовать откровенно и открыто, насколько такая процедура будет способствовать восстановлению в отношении его брата той доли общественного признания, которой он, по-видимому, был несправедливо лишен. Более того, когда мы вспоминаем те черные вещи, которые были написаны об этом великом человеке, и те ужасные вещи, которые были внушены против него; и, насколько знала публика до недавнего времени, без жалоб, протестов или отречений со стороны его ближайших родственников; я не уверен, не лучше ли было бы в наши дни прямо заявить, до какой степени Роберт Бернс поддался пагубным привычкам, и, насколько это возможно, определить точку, до которой опустился его моральный облик. Это позорная черта времени, что такая мера может быть необходимой; крайне больно думать, что брат должен выполнять такую обязанность. Но если Гилберт Бернс осознает, что предмет может быть так рассмотрен, у него нет выбора; долг был возложен на него ошибками, в которые впал прежний биограф в отношении самых принципов, на которых должен был строиться его труд.

Я хорошо помню острую скорбь, с которой у своего собственного камина я впервые прочел «Повествование» доктора Керри и некоторые письма, особенно те, что были написаны в последней части жизни поэта. Если моя жалость к Бернсу была безмерной, то эта жалость не исключала сильного негодования, объектом которого он не был. Если, сказал я, в силах биографа рассказать правду, всю правду и ничего, кроме правды, друзья и выжившие родственники покойного, ради общей пользы человечества, могли бы вынести, чтобы такое душераздирающее сообщение было сделано миру. Но ни в коем случае это невозможно; а в данном случае возможности непосредственно приобрести иное, нежели поверхностное знание, были весьма скудны; ибо писатель едва видел человека, который является предметом его рассказа; да и его занятия не позволяли ему приложить усилия, необходимые для выяснения того, какая часть переданной ему информации была достоверной. Столько о фактах и действиях; и с какой целью рассказывать их, даже если бы они были правдивы, если повествование невозможно слушать без крайней боли; если только они не помещены в такой свет и не выдвинуты в таком порядке, чтобы они объясняли свои собственные законы и оставляли читателя в такой малой неопределенности, какую только позволяют тайны нашей природы, относительно духа, из которого они черпали свое существование и который управлял деятелем? Но послушайте на эту патетическую и ужасную тему самого поэта, заступающегося за тех, кто преступил!

One point must still be greatly dark,

 The
 moving why they do it,

 And just as lamely can
 ye mark

 How far, perhaps, they rue it.

Who made the heart, 'tis he alone

 Decidedly
 can try us;

 He knows each chord—its various
 tone,

 Each spring, its various bias.

Then at the balance let's be mute,

 We never
 can adjust it;

 What's done we partly may compute,

But know not what's resisted.

Как случилось, что воспоминание об этом волнующем отрывке не остановило такого любезного человека, как доктор Керри, в то время как он открывал миру немощи его автора? Он должен был знать достаточно о человеческой природе, чтобы быть уверенным, что люди будут стремиться судить и выносить окончательные решения о виновности или невиновности Бернса по его свидетельству; более того, что существовали множества, чей главный интерес к обвинениям будет проистекать из побуждений, которые они нашли в них, чтобы взять на себя эту самонадеянную обязанность. И в чем заключается побочная польза, или какое конечное преимущество можно ожидать, чтобы противодействовать вреду, который многие таким образом склонны причинить своим собственным умам; и чтобы компенсировать скорбь, которая должна быть запечатлена в сердцах немногих вдумчивых людей, языком, который провозглашает так много и провоцирует догадки, столь же неблагоприятные, какие только может представить воображение? Здесь, сказал я, будучи тронут сверх того, что подобало бы мне выразить, здесь отвратительный отчет о человеке изысканного гения и, по общему признанию, многих высоких моральных качеств, погруженном в самые низкие глубины порока и нищеты! Но болезненная история, несмотря на свою детальность, неполна — в существенном она недостаточна; так что самый внимательный и проницательный читатель не может объяснить, как ум, столь хорошо утвержденный знаниями, пал — и продолжал падать, не имея сил предотвратить или замедлить собственную гибель.

Рассказал бы близкий друг автора, его советник и духовник, такие вещи, если бы они были правдой, какие содержит эта книга? И кто, кроме человека, обладающего интимным знанием, которое может приобрести только близкий друг, мог бы быть оправдан в совершении этих признаний? Такой человек, сам чистая душа, сопровождавший, так сказать, на крыльях паломника по скорбной дороге, которую тот прошел пешком; такой человек, не увлеченный вниз по ее скользким спускам, не запутавшийся в ее терниях, не сбитый с толку ее извилинами, не обескураженный ее топкими проходами — для наставления других — мог бы начертить, почти как на карте, путь, который прошел страждущий паломник до печального конца своего разнообразного путешествия. Таким образом, почтенный дух Исаака Уолтона был квалифицирован, чтобы проследить нетвердый курс высокоодаренного человека, который в этом прискорбном пункте и в универсальности гения имел не совсем неочевидное сходство с шотландским бардом; я имею в виду его друга КОТТОНА — которого, несмотря на все, что мудрец должен был не одобрять в его жизни, он удостоил титула сына. Ничего подобного, однако, биограф Бернса не совершил; и, при его средствах информации, обильных, как в некоторых отношениях они были, было бы абсурдно пытаться это сделать. Единственный мотив, следовательно, который мог бы оправдать написание и публикацию материала, столь тягостного для чтения, — отсутствует!

И не только по этим соображениям труд доктора Керри заслуживает порицания; ибо информация, которая имела бы абсолютную ценность, если бы в своем качестве биографа и редактора он знал, когда остановиться, становится неудовлетворительной и неэффективной из-за отсутствия этой сдержанности и из-за того, что она сопряжена с утверждениями невероятных и непримиримых фактов. Письма автора обрушиваются на нас ливнями; но как мало читателей возьмут на себя труд сравнить эти письма друг с другом и с другими документами публикации, чтобы прийти к подлинному знанию характера писателя! — «Жизнь Джонсона» Босуэлла прорвала многие существовавшие ранее деликатности и предоставила британской публике возможность приобрести опыт, в котором она до этого счастливо нуждалась; тем не менее, в то время, когда впервые появилась плохо отобранная мешанина переписки Бернса, было достигнуто мало прогресса (да и маловероятно, что массой человечества он когда-либо будет достигнут) в определении того, какая часть этих конфиденциальных сообщений вырывается из-под пера в вежливом, но часто невинном согласии — чтобы удовлетворить различные вкусы корреспондентов; и так же мало в различении мнений и чувств, высказанных для минутного развлечения исключительно собственной фантазии писателя, от тех, которые его суждение сознательно одобряет, а сердце верно лелеет. Но предметом этой книги был человек необычайного гения; чье рождение, образование и занятия поставили и держали его в положении, далеко ниже того, в котором обычно находятся писатели и читатели дорогих томов. Критики произведений художественной литературы установили как правило, что удаленность места при выборе предмета и при предписании способа обращения с ним по эффекту равна отдаленности во времени; — ограничения могут быть отброшены соответственно. Судите же о заблуждениях, которые навязывают искусственные различия, когда для человека, подобного доктору Керри, пишущего с такими почетными взглядами, социальное положение индивида, о котором он писал, могло казаться ставящим его на такое расстояние от возвышенного читателя, что церемонии могли быть отброшены с ним, а его память принесена в жертву, так сказать, почти без угрызений совести. Поэт был положен там, где эти обиды не могли достичь его; но у него была родительница, я понимаю, замечательная женщина, все еще живущая; брат, подобный Гилберту Бернсу! — вдова, достойная уважения за свои добродетели; и дети, в то время младенцы, с миром перед ними, которому они должны противостоять, чтобы получить средства к существованию; которые помнили своего отца, вероятно, с самой нежной привязанностью; — и чьи открывающиеся умы, по мере того как их годы продвигались, осознавали бы так много причин для восхищения им. — Злосчастное дитя природы, слишком часто ты сам себе враг, — несчастный любимец гения, слишком часто вводимый в заблуждение, — это действительно значит быть «раздавленным под тяжестью борозды»!

Почему, сэр, я пишу вам так пространно, когда все, что я должен был выразить в прямом ответе на просьбу, которая вызвала это письмо, лежало в столь узких рамках? — Потому что, начав эту тему, я не в силах оставить ее! — Ваши чувства, я верю, идут рука об руку с моими; и, поднимаясь от этого индивидуального случая к общему взгляду на предмет, вы, вероятно, согласитесь со мной во мнении, что биография, хотя и отличающаяся в некоторых существенных аспектах от произведений художественной литературы, является, тем не менее, подобно им, искусством — искусством, законы которого определяются несовершенствами нашей природы и устройством общества. Истина здесь не должна, как в науках и в натурфилософии, искаться без колебаний и провозглашаться ради самой себя, на простой случай того, что она может быть полезной; но только для очевидно оправдывающих целей, моральных или интеллектуальных.

Молчание — это привилегия могилы, право усопших: пусть поэтому тот, кто нарушает это право, говоря публично о, за или против тех, кто не может говорить за себя, остерегается, чтобы он не открывал рта без достаточной санкции. De mortuis nil nisi bonum (О мертвых — либо хорошо, либо ничего) — это правило, в котором эти чувства были доведены до крайности, доказывающей, как глубоко человечество заинтересовано в их поддержании. И было мудро провозгласить этот принцип столь абсолютно; как потому, что существуют в той же самой природе, которой он был продиктован, так много искушений пренебречь им, — так и потому, что существуют силы и влияния, внутри и вне нас, которые предотвратят его буквальное исполнение — к подавлению полезной истины. Штрафы закона, условности манер и личный страх защищают репутацию живых; и нечто от этой защиты распространяется на недавно умерших, — которые выживают, до определенной степени, в своих родственниках и друзьях. Немногие настолько бесчувственны, чтобы не чувствовать этого и не руководствоваться этим чувством. Но только философии, просвещенной привязанностями, принадлежит право справедливо оценивать притязания усопших, с одной стороны, и нынешнего века и будущих поколений — с другой; и подводить баланс между ними. — Такая философия рискует исчезнуть среди нас, если грубые вторжения в уединение, грубые нарушения святости частной жизни, к которым мы в последнее время все больше привыкаем, должны рассматриваться как признаки энергичного состояния общественного мнения — благоприятного для поддержания свобод нашей страны. — Интеллектуальные любители свободы являются по необходимости смелыми и стойкими любителями истины; но, согласно мере, в которой их любовь интеллектуальна, она сопровождается более тонкой проницательностью и более чувствительной деликатностью. Мудрые и добрые (а все остальные, будучи любителями распущенности, а не свободы, на самом деле являются рабами) уважают, как одну из благороднейших характеристик англичан, ту ревность к фамильярному подходу, которая, способствуя поддержанию личного достоинства, является одним из самых эффективных стражей рациональной общественной свободы.

Общее обязательство, на котором я настаивал, особенно связывает тех, кто берется за биографию авторов. Безусловно, нет причин, по которым жизни этого класса людей должны быть исследованы с тем же прилежным любопытством и открыты с тем же пренебрежением к сдержанности, которые иногда могут быть целесообразны при составлении истории людей, игравших активную роль в мире. Такое глубокое знание хороших и плохих качеств последних, которое может быть получено только путем изучения их частной жизни, способствует объяснению не только их собственного общественного поведения, но и поведения тех, с кем они действовали. Ничто из этого не относится к авторам, рассматриваемым просто как авторы. Наше дело — их книги, чтобы понимать и наслаждаться ими. И, в отношении поэтов более особенно, это верно — что, если их произведения хороши, они содержат в себе все необходимое для того, чтобы быть понятыми и оцененными. Должно казаться, что древние думали таким образом; ибо об известных греческих и римских поэтах, я полагаю, было подготовлено мало и скудных мемуаров; а сохранилось еще меньше. Восхитительно читать то, что в счастливом упражнении собственного гения Гораций решает сообщить о себе и своих друзьях; но я признаюсь, что я не настолько любитель знания, независимого от его качества, чтобы сделать вероятным, что меня бы сильно обрадовало, если бы я услышал, что записи о сабинском поэте и его современниках, составленные по плану Босуэлла, были выкопаны среди руин Геркуланума. Вы будете интерпретировать то, что я пишу, либерально. Что касается света, который такое открытие могло бы пролить на римские нравы, были бы причины желать его: но я боялся бы обезобразить прекрасный идеал памяти тех прославленных лиц несоответствующими чертами и запятнать воображаемую чистоту их классических произведений грубыми и тривиальными воспоминаниями. Наименее весомое возражение против гетерогенных деталей заключается в том, что они в основном излишни и, следовательно, являются обузой.

Но вы, возможно, обвините меня в том, что я слишком утончаю; и это, признаю, сравнительно мало важно, пока мы заняты чтением «Илиады», «Энеиды», трагедий «Отелло» и «Король Лир», были ли авторы этих поэм хорошими или плохими людьми; жили ли они счастливо или несчастно. Если бы мысль такого рода пересекла наш ум, не было бы сомнений, если бы неопровержимые внешние доказательства не решили вопрос неблагоприятно, что люди такого трансцендентного гения были и хорошими, и счастливыми: и если бы, к несчастью, было записано, что они были иными, сочувствие к судьбе их вымышленных персонажей изгнало бы нежеланную истину всякий раз, когда она навязывалась, так что она лишь слегка нарушила бы наше удовольствие. Совсем иначе обстоит дело с тем классом поэтов, главный шарм чьих писаний зависит от фамильярного знания, которое они передают о личных чувствах своих авторов. Это в высшей степени случай с излияниями Бернса; — в том небольшом количестве повествования, которое он дал, он сам играет немаловажную роль, и он не создал никакой драмы. Ни темы его поэм, ни его манера обращения с ними не позволяют нам долго забывать их автора. На основе своего человеческого характера он воздвиг поэтический, который с большей или меньшей отчетливостью предстает перед взором почти в каждой части его более ранних и, по моей оценке, его самых ценных стихов. Эта поэтическая ткань, выкопанная из карьера подлинной человечности, воздушна и духовна: — и хотя материалы, в некоторых частях, грубы, а расположение часто фантастично и нерегулярно, все же целое приятно и поразительно привлекательно. Проклятие, следовательно, на ваших безжалостных охотников за фактами (которые, в конце концов, входят в число самых слепых человеческих существ), когда они хотят убедить вас, что фундаменты этого восхитительного здания пусты; и что его каркас нездоров! Допуская, что все, что было выгребено в ущерб Бернсу, было буквально правдой; и что это добавило, чего оно не делает, к нашему лучшему пониманию человеческой природы и человеческой жизни (ибо то, что гений не несовместим с пороком, и что порок ведет к нищете — тем более острой от чувствительности, которая является элементами гения — нам не нужны были те сообщения, чтобы информировать нас), как бедна была бы компенсация за вычет, сделанный этим внешним знанием из внутренней эффективности его поэзии — радовать и наставлять!

В иллюстрацию этого чувства позвольте мне напомнить вам, что привилегия поэтического гения — ловить, при определенных ограничениях, о которых, возможно, во время его проявления он лишь смутно осознает, дух удовольствия, где бы он ни мог быть найден, — в прогулках природы и в делах людей. — Поэт, доверяясь первичным инстинктам, роскошествует среди блаженств любви и вина, и приходит в восторг, описывая более светлые аспекты войны: и он не уклоняется от компании страсти любви, хотя и неумеренной — от застольного удовольствия, хотя и невоздержанного — ни от присутствия войны, хотя и дикой, и признанной служанкой опустошения. Часто и восхитительно Бернс поддавался этим импульсам природы; как в отношении себя, так и описывая состояние других. Кто, кроме какого-нибудь непробиваемого тупицы или узколобого пуританина в произведениях искусства, когда-либо читал без восторга картину, которую он нарисовал застольного экстаза деревенского искателя приключений, Тэма о'Шентера? Поэт не боится сказать читателю в самом начале, что его герой был отчаянным и пьяным забулдыгой, чьи излишества были так же часты, как его возможности. Этот негодяй садится за свои чаши, пока бушует шторм, и небо и земля в смятении; — ночь гонится песней и шумным гамом — смех и шутки густеют по мере того, как напиток улучшается на вкус — супружеская верность лукаво склоняется к служению всеобщему благожелательству — эгоизм не отсутствует, но носит маску социальной сердечности — и, пока эти различные элементы человечности смешиваются в одну гордую и счастливую композицию приподнятого духа, гнев бури за дверями только усиливает и оттеняет наслаждение внутри. — Я жалею того, кто не может понять, что во всем этом, хотя и не было моральной цели, есть моральный эффект.

Kings may be blest, but Tam was glorious,

 O'er
 a' the ills of life victorious.

Какой урок передают эти слова о благотворительном снисхождении к порочным привычкам главного действующего лица в этой сцене и тех, кто похож на него! — Людей, которые для строго добродетельных являются объектами почти отвращения, и которым поэтому они не могут служить! Поэт, проникая сквозь неприглядные и отвратительные поверхности вещей, с изысканным мастерством обнажил более тонкие связи воображения и чувства, которые часто привязывают этих существ к практикам, приносящим так много несчастья им самим и тем, кого они обязаны лелеять; — и, насколько он вводит читателя в обладание этим интеллектуальным сочувствием, он квалифицирует его для осуществления благотворного влияния на умы тех, кто таким образом прискорбно порабощен.

Не менее успешно Бернс использует свой собственный характер и положение в обществе, чтобы построить из них поэтическое «я», — введенное как драматический персонаж — с целью воодушевления своих инцидентов, разнообразия своих картин, рекомендации своих мнений и придания остроты своим чувствам. Его брат может поправить меня, если я ошибаюсь, когда выражаю веру, что в то время, когда он писал свою историю «Смерть и доктор Хорнбук», он очень редко был пьян или, возможно, даже сильно взбодрен спиртным. И все же как счастливо он ведет своего читателя в этот путь ощущений! и с каким живым юмором он описывает расстройство своих чувств и смятение своего понимания, подвергнутое испытанию преднамеренной попыткой сосчитать рога луны!

But whether she had three or four

 He
 could na' tell.

Узрите внезапное явление, которое рассеивает это расстройство, и в мгновение ока охлаждает его до обладания самим собой! Придя с не более важной миссией, чем та, с которой был заряжен жуткий фантом, какой способ введения мог бы быть более эффективным или уместным?

Но в тех ранних поэмах, сквозь завесу принятых привычек и притворных качеств, достаточно реального человека появляется, чтобы показать, что он осознавал достаточную причину бояться своих собственных страстей и оплакивать свои ошибки! Мы отвергли как ложные, иногда в букве, и по необходимости как ложные в духе, многие из свидетельств, которые другие несли против него; но, собственной рукой — словами, смысл которых не может быть ошибочно понят — было записано, что порядок его жизни лишь слабо соответствовал ясности его взглядов. Вероятно, он оказался бы еще большим поэтом, если бы силой разума мог контролировать склонности, которые порождала его чувствительность; но он был бы поэтом другого класса: и несомненно, если бы это желаемое ограничение было установлено рано, многие своеобразные красоты, которые обогащают его стихи, никогда не могли бы существовать, и многие вспомогательные влияния, которые вносят большой вклад в их эффект, отсутствовали бы. Например, важная истина уже процитированного отрывка, «Один пункт должен все еще оставаться в большой темноте» и т. д., не могла бы быть передана с такой патетической силой ни одним поэтом, который когда-либо жил, говорящим своим собственным голосом; если бы не чувствовалось, что, подобно Бернсу, он был человеком, который проповедовал с текста своих собственных ошибок; и чья мудрость, прекрасная, как цветок, который мог бы подняться из семени, посеянного свыше, была на самом деле отпрыском от корня личного страдания. О ком поэт намеревался, чтобы думали как о занимающем ту могилу, над которой, после скромного изложения моральной проницательности и теплых привязанностей ее «бедного обитателя», предполагается быть начертанным, что

—Thoughtless follies laid him low,

 And
 stained his name.

Кто, кроме него самого, — он сам, предвидя слишком вероятное завершение своего собственного курса? Здесь искреннее и торжественное признание — публичная декларация от его собственной воли — исповедь одновременно набожная, поэтическая и человеческая — история в форме пророчества! Что еще требовалось от биографа, кроме как приложить свою печать к написанному, свидетельствуя, что предчувствие было реализовано и что запись была аутентичной? — Надолго остается сожалеть в отношении этого памятного существа, что необдуманное вторжение не оставило нас в свободе наслаждаться его весельем или его любовью; его мудростью или его остроумием; без примеси бесполезных, утомительных и болезненных деталей, которые отнимают у его поэм так много того права — которое, при всей его небрежности и частых нарушениях самоуважения, он не был небрежен поддерживать для них — права передавать твердое наставление через посредство чистого удовольствия.

Вы заметите, что мои наблюдения до сих пор ограничивались книгой доктора Керри: если братской благочестивостью яд может быть высосан из этой раны, те, что нанесены более низкими руками, могут быть безопасно оставлены заживать сами собой. Из других писателей, которые дали свои имена, только один претендует даже на легкое знакомство с автором, чей моральный характер они берут на себя публично анатомировать. Эдинбургский рецензент — и его я выделяю, потому что автор оправдания Бернса относился к его преступлениям со сравнительным снисхождением, на которое он не имеет права и которое, по какой бы причине оно ни возникало, мешало отправлению правосудия — эдинбургский рецензент пишет следующее [3]: «Ведущим пороком в характере Бернса и кардинальной деформацией, действительно, ВСЕХ его произведений было его презрение, или аффектация презрения, к благоразумию, приличию и регулярности, и его восхищение бездумностью, странностью и яростной чувствительностью: его вера, короче говоря, в диспенсаторную силу гения и социального чувства во всех вопросах морали и здравого смысла»; добавляя, что эти пороки и ошибочные представления «сообщили большой части его произведений характер аморальности, одновременно презренной и ненавистной». Нам потом говорят, что он постоянно делает парад своей бездумности, воспламеняемости и неосмотрительности; и, в следующем абзаце, что он постоянно делает что-то другое; т. е. «хвастается своей собственной независимостью». — Изумительная ловкость в совершении ошибок! не меньше, чем Цезарь показал в управлении делами; который, говорят, мог диктовать трем секретарям по трем разным делам, в один и тот же момент! Но, чтобы быть серьезным. Когда человек, самоизбранный на должность публичного судьи литературы и жизни своих современников, может иметь дерзость заходить так далеко в составлении резюме содержания томов, которые разбросаны по каждому уголку земного шара и существуют почти в каждой хижине Шотландии, чтобы дать ложь своим трудам; мы не должны удивляться, если, в полноте своей заботы об интересах абстрактной морали, одурманенный клеветник не нашел препятствия, чтобы помешать ему внушить, что поэт, чьи писания до такой степени запятнаны и обезображены, был «одним из сыновей фантазии и песни, которые тратят впустую излишества деньги, принадлежащие по праву бледному трудолюбивому ремесленнику и его голодающим младенцам; и которые бредят о дружбе и философии в таверне, в то время как сердца их жен», и т. д. и т. д.

Общеизвестно, что этот настойчивый Аристарх [4], как только перед ним предстает произведение оригинального гения, пользуется этой возможностью, чтобы вновь провозгласить миру узкий диапазон своего собственного понимания. Счастливое самодовольство, ничего не подозревающее тщеславие и сердечная bonhommie (добродушие), с которыми выполняется эта часть его долга, не оставляют ему свободы жаловаться на то, что с ним плохо обошлись, если кто-либо объявит правду, провозгласив большую часть вышеуказанной атаки на интеллектуальный и моральный характер Бернса проступком (по причинам, которые вскоре появятся, его нельзя назвать простительным проступком) ума тупого, поверхностного и нелепого. Какой части злобы такой ум восприимчив, рассудительные поклонники поэта и проницательные друзья человека не будут утруждать себя спрашивать; но они пожелают, чтобы этот злой принцип обладал большим влиянием, чем они вольны приписать ему; состояние преступника тогда не было бы столь безнадежным. Ибо злоба выбирает свою диету; но где найти пищу, от которой откажется тщеславие? Злоба может быть умиротворена триумфами, реальными или предполагаемыми, и тогда будет спать или уступит свое место раскаянию, производящему расположения доброй воли и желания загладить прошлую обиду; но тщеславие беспокойно, безрассудно, неукротимо, неутолимо, ненасытно.

Счастлив мир, когда этот дух побуждает только к действиям, которые встречают адекватное наказание в насмешке; такие, как в схеме поэтической справедливости, были бы уместно вознаграждены назначением агентам, когда они покидают этот низший мир, станции в том не очень неудобном лимбе — Раю Дураков! Но, безусловно, мы будем иметь здесь еще одно доказательство того, что насмешка не является тестом истины, если она помешает нам осознать, что у депрессивности нет союзника более активного, более закоренелого, ни, из-за трудности угадать, к какому роду и степени экстравагантности она может побудить, более пагубного, чем самомнение. Там, где этот союз слишком очевиден, чтобы его оспаривать, преступнику не должно быть позволено преимущество презрения — как укрытие от ненависти; тем более ему не должно быть позволено оправдываться в своих прегрешениях тем, что особая злоба не имела в них почти никакой роли. Не записано, что древний, который поджег храм Дианы, имел особую неприязнь к богине целомудрия или питал отвращение к идолопоклонству: он был дураком, вопиющим дураком, но не менее того, по этой причине, самым отвратительным монстром. Тиран, который описан как гремевший своей колесницей по мосту из меди над головами своих подданных, был, без сомнения, внутренне высмеиваем; но что, если этот фальшивый Юпитер, не удовлетворенный пустым шумом собственного производства, развлекался бросанием огненных брендов на крыши домов, как замену молнии; и, со своей высоты, метал камни на головы своих людей, чтобы показать, что он мастер разрушительного болта, так же как и безвредного голоса грома! — Любители всего, что почетно для человечества, недавно имели повод радоваться падению одурманенного деспота, чьи причуды предоставляют более твердые материалы, которыми философ проиллюстрирует, как строга связь между смехотворно и ужасно фантастическим. Мы знаем также, что Робеспьер был одним из самых тщеславных людей, которых произвела самая тщеславная страна на земле; — и из этой страсти, и из той трусости, которая естественно связывает себя с ней, вытекали ужасы его администрации. Это спуск, который, я боюсь, вы едва ли простите, сравнивать этих грозных врагов человечества с анонимным проводником скоропортящейся публикации. Но движущий дух один и тот же во всех них; и, насколько разница обстоятельств и неравенство сил позволяют, проявляется тем же самым способом; профессиями почтения к истине и заботой о долге — доведенными до головокружительных высот остенизации, в то время как практика, кажется, не имеет иной опоры, кроме как на всемогущество лжи.

Переход от оправдания Роберта Бернса к этим намекам для картины интеллектуальной деформации того, кто грубо оскорбил его память, слишком естественен, чтобы требовать извинения: но я чувствую, сэр, что нуждаюсь в снисхождении за то, что задержал вас так долго. Позвольте мне просить, чтобы вы передали любым рассудительным друзьям поэта столько содержания этих страниц, сколько вы считаете полезным для дела; но не придавайте гласности никакой их части, если не будет сочтено вероятным, что открытое распространение всего может быть полезным [5]. Предмет деликатен, и некоторые мнения такого рода, которые, если их оторвать от ствола, который их поддерживает, будут склонны увядать и, в этом состоянии, приобретать ядовитые качества; подобно ветвям тиса, которые, будучи соединенными живым духом со своим родным деревом, не являются ни вредными, ни лишенными красоты; но, будучи отделенными и брошенными на землю, становятся смертельными для скота, который неосторожно питается ими.

Мистеру Гилберту Бернсу, особенно, пусть будут переданы мои чувства, с моим искренним уважением и наилучшими пожеланиями успеха его похвальному предприятию. И если, из скромного опасения, он усомнится в своей собственной способности воздать должное памяти своего брата, пусть он примет ободрение от заверения, что самая отвратительная часть обвинений обязана своим кредитом молчанию тех, кто считался наиболее имеющим право говорить; и кто, как думали, не был бы нем, если бы верил, что может говорить благотворно. Более того, можно полагаться как на общую истину, которая не ускользнет от его воспоминания, что задачи такого рода не столь трудны, как, тем, кто нежно обеспокоен их исходом, они могут поначалу казаться; ибо, если многие поспешны осуждать, существует реакция великодушия, которая стимулирует их — когда принудительно призваны — исправить ошибку; и, для разумной части человечества, они не являются ни тупыми, чтобы понять, ни медленными, чтобы сделать скидку на отклонения людей, чьи интеллектуальные силы делают честь их виду.

Искренне Ваш, дорогой сэр, Уильям Вордсворт.

Райдал-Маунт, январь 1816 г.

(b) О памятниках литературным деятелям.

Письмо другу.

Райдал-Маунт, 21 апреля 1819 г.

СЭР,

Письмо, которым Вы удостоили меня, датированное 31 марта, я получил только вчера; и поэтому не мог раньше выразить свое сожаление о том, что, несмотря на сердечное одобрение чувств, побудивших к этому начинанию, и искреннее сочувствие джентльменам, сделавшим взносы на памятник Бернсу, я не могу объединить свои скромные усилия с их усилиями в достижении этой цели.

Могу искренне подтвердить, что мое уважение к мотивам, которыми руководствовались эти джентльмены, побудило меня побеспокоить Вас кратким изложением причин моего несогласия.

Во-первых: выдающиеся поэты представляются мне классом людей, которые меньше всех нуждаются в подобных знаках отличия; и отсюда я делаю вывод, что этот способ признания их заслуг — не тот, к которому они стремились бы в целом сами. Бернс, правда, воздвиг памятник Фергюссону; но я полагаю, что его благодарность приняла такую форму, потому что он чувствовал, что Фергюссон был преждевременно унесен из жизни и что его слава не соответствовала его достоинствам. Ни в одном из этих пунктов судьбу Бернса нельзя справедливо назвать похожей на судьбу его предшественника: его годы были действительно недолгими, но достаточно многочисленными, чтобы позволить ему распространить свое имя повсюду и пустить глубокие корни в сердцах своих соотечественников; короче говоря, он воздвиг себе памятник столь заметный и из столь нетленных материалов, что местное каменное сооружение становится излишним, а следовательно, сравнительно незначительным.

Но почему, если это признать, его пылким почитателям не позволить предаться своим чувствам и в то же время украсить столицу Шотландии? Если против этого можно справедливо возразить, а на мой взгляд, можно, то лишь потому, что показные дани уважения гению склонны отвлекать внимание от тех усилий, которыми интересы литературы могли бы быть существенно продвинуты; и истощать общественный дух на сравнительно бесполезные начинания, когда несправедливость по отношению к литературным деятелям вопиет о возмещении со всех сторон. Мне кажется, что ни по отношению к какому другому классу подданных Его Величества законы не являются столь несправедливыми и притеснительными. Внимание парламента недавно было направлено посредством петиции на взимание копий вновь изданных произведений для определенных библиотек; но это пустяковое зло по сравнению с ограничениями, наложенными на срок действия авторского права, что в отношении произведений глубоких по философии или возвышенных, абстрактных и утонченных по воображению равносильно почти полному лишению автора всякого денежного вознаграждения; и даже там, где произведения воображения и нравов созданы так, чтобы соответствовать немедленному спросу, как в случае с произведениями Бернса, справедливо можно спросить, какая причина может быть названа тому, что автор, умирающий молодым, должен иметь перед собой перспективу того, что его дети будут томиться в бедности и зависимости, в то время как книготорговцы будут купаться в роскоши на доходах, полученных от произведений, которые являются восторгом многих народов.

Эту тему можно было бы развить гораздо дальше, и мы могли бы спросить: если ход вещей обеспечивал немедленное богатство и сопутствующие ему положение и почести — почести и богатство, часто передаваемые по наследству семьям людей, отличившихся в других ученых профессиях, — почему законы должны вмешиваться, чтобы отнимать те денежные доходы, которые являются естественным наследством потомков авторов, чьи занятия, если они направляются гением и поддерживаются трудолюбием, не уступают по важности ни одним из тех, в которых могут участвовать члены общества?

Но вернемся к предложению в Вашем письме. Я бы охотно помог, по мере своих средств, в возведении памятника памяти поэта Чаттертона, который, обладая выдающимся гением, был унесен из жизни, будучи еще мальчиком; это, если бы он мог предвидеть такую дань уважения, могло бы успокоить его мятежный дух как выражение всеобщей веры в существование тех сил, которые он был слишком нетерпелив и слишком горд, чтобы развить. Во всяком случае, это могло бы стать грозным и полезным предостережением. Я был бы также рад видеть памятник, воздвигнутый на берегах озера Лох-Ливен в память о невинном и нежносердечном Майкле Брюсе, который после короткой жизни, проведенной в бедности и безвестности, был призван слишком рано, чтобы оставить после себя что-либо, кроме нескольких заслуживающих доверия обещаний чистых чувств и незапятнанного воображения.

Пусть доблестные защитники нашей страны будут щедро вознаграждены памятниками; их благородные действия не могут говорить сами за себя, как это способны делать сочинения людей гениальных. Благодарность по отношению к ним нуждается в напоминании; и само множество героических соперников, которое увеличивает потребность в этом чувстве по отношению к нашим военно-морским и военным защитникам, рассматриваемым как единое целое, наносит ущерб притязаниям отдельных лиц. Пусть наши великие государственные деятели и выдающиеся юристы, наши ученые и красноречивые богословы, и те, кто успешно посвятил себя более абстрактным наукам, будут вознаграждены подобным образом; но по отношению к ушедшему гению, проявленному в изящных искусствах, и особенно в поэзии, я смиренно полагаю, что в нынешнем положении вещей чувство нашего долга перед ним может быть более удовлетворительно выражено средствами, направленными непосредственно на общую пользу литературы.

Надеясь, что эти мнения частного лица будут восприняты благосклонно, имею честь быть

Вашим покорным слугой, У. ВОРДСВОРТ.

(c) О Сэре Томасе Брауне, памятнике Саути и др.

Письмо Джону Пису, эсквайру, Городская библиотека, Бристоль.

Райдал-Маунт, 8 апреля 1844 г.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ПИС,

Вы порадовали меня тем, что сказали о сэре Томасе Брауне. У меня есть его «Religio Medici», «Христианская мораль», «Ошибки простонародья» и др. в отдельных изданиях, и я высоко ценю его как глубоко оригинального автора. Я почти сожалею, что Вы не добавили его «Трактат об урнах» к Вашей публикации; он невелик и весьма примечателен силой ума, которую он демонстрирует.

Были ли у Вас какие-либо контакты с мистером Коттлом по поводу подписки, которую он начал для возведения памятника Саути в Бристольском соборе? Мы все заняты подобной данью уважения, которая будет установлена в приходской церкви Кесвика. Что касается меня, я не особенно люблю устанавливать памятники в церквях, по крайней мере в наше время. Я бы предпочел, чтобы их ставили в общественных местах в городе, с которым лицо было связано по рождению или иным образом; или в сельской местности, если это был человек, живший вдали от мирской суеты. И в случае с Саути я бы предпочел бронзовый бюст в какой-нибудь доступной и вряд ли потревоженной части скал Сент-Винсент в качестве места, а не собор.

Спасибо за поздравления с моим днем рождения. Я вступил, о ужасная мысль!, в свой 75-й год.

Да благословит Вас Бог, и поверьте мне, мой дорогой друг,

Всегда преданный Вам, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Миссис Вордсворт просит передать Вам свои добрые пожелания, как и мисс Фенвик, которая сейчас с нами.

II. ОБ ЭПИТАФИЯХ.

(a) FROM 'THE FRIEND.'
 (b and c) FROM THE AUTHOR'S
 MSS.

(a) ОБ ЭПИТАФИЯХ.

Из «Друга», 22 февраля 1810 г.

Едва ли нужно говорить, что эпитафия предполагает наличие памятника, на котором она должна быть выгравирована. Почти все народы желали, чтобы определенные внешние знаки указывали на места, где погребены их мертвецы. Среди диких племен, не знающих письменности, это чаще всего делалось либо с помощью грубых камней, помещенных у могил, либо с помощью земляных насыпей, воздвигнутых над ними. Этот обычай очевидно проистекал из двойного желания: во-первых, оградить останки усопшего от непочтительного приближения или дикого осквернения; и, во-вторых, сохранить память о них. «Никто, — говорит Кемден, — не пренебрегал погребением, кроме некоторых диких народов; как бактрийцы, которые бросали своих мертвецов собакам; некоторые философы-негодяи, как Диоген, который желал быть пожранным рыбами; некоторые распутные придворные, как Меценат, который имел обыкновение говорить: Non tumulum curo; sepelit natura relictos».

 I'm careless of a grave:—Nature her dead will save.

Как только народы узнали употребление букв, эпитафии стали начертывать на этих памятниках, чтобы их намерение могло быть более верно и адекватно исполнено. Я вывел памятники и эпитафии из двух источников чувства: но на самом деле они сводятся к одному. Изобретение эпитафий, как справедливо говорит Уивер в своем «Рассуждении о погребальных памятниках», «произошло от предчувствия или предвосхищения бессмертия, заложенного во всех людях от природы, и относится к ученикам Лина, фиванского поэта, процветавшего около двух тысяч семисотого года от сотворения мира; которые впервые оплакивали этого Лина, своего учителя, когда он был убит, в скорбных стихах, названных им Aelina, впоследствии Epitaphia, ибо они сначала пелись на похоронах, а затем выгравировывались на надгробиях».

И, поистине, без осознания принципа бессмертия в человеческой душе человек никогда не смог бы пробудить в себе желание жить в памяти своих ближних: одна лишь любовь или стремление одного существа к другому не могли бы породить его. Собака или лошадь погибают в поле или в стойле рядом со своими товарищами и не способны предвидеть скорбь, с которой окружающие их соратники будут оплакивать их смерть или тосковать об их потере; они не могут заранее представить себе это сожаление, они не могут составить о нем никакого представления; и поэтому не могут иметь желания оставить такое сожаление или память после себя. Добавьте к принципу любви, существующему у низших животных, способность разума, существующую только у человека; объяснит ли соединение этих начал данное желание? Несомненно, это необходимое следствие такого соединения; однако, я думаю, не как прямой результат, а лишь достижимый через промежуточную мысль, а именно: через намек или уверенность внутри нас, что какая-то часть нашей природы нетленна. По крайней мере, первенство одного чувства перед другим в порядке рождения неоспоримо. Если мы оглянемся на дни детства, то обнаружим, что не помним того времени, когда по отношению к нашему собственному индивидуальному бытию разум был лишен этой уверенности; тогда как желание быть вспоминаемым друзьями или родственниками после смерти, или даже в разлуке, есть, как мы обнаружим, ощущение, которое не формируется до тех пор, пока социальные чувства не развились, а разум не связал себя с широким кругом объектов. Одиноким и отрезанным от общения с лучшей частью своей природы должен быть тот человек, который вывел бы чувство бессмертия, существующее в уме ребенка, из той же бездумной веселости или живости животных инстинктов, которыми наделен ягненок на лугу или любое другое иррациональное существо; который приписал бы его, короче говоря, полному невежеству ребенка; неспособности, возникающей из несовершенного состояния его способностей, соприкоснуться в какой-либо точке своего бытия с понятием смерти; или бездумному согласию с тем, что было в него вложено! Неужели такой раскрыватель тайн природы, хотя он, возможно, и забыл свое прежнее «я», никогда не замечал раннего, упорного и неутолимого любопытства детей к вопросу о происхождении? Этот единственный факт внешне доказывает чудовищность подобных предположений: ибо, если бы у нас не было прямого внешнего свидетельства того, что умы очень маленьких детей с чувством размышляют о смерти и бессмертии, эти вопросы, которые, как мы все знаем, они постоянно задают относительно «откуда», неизбежно включают в себя соответствующие привычки вопрошания относительно «куда». Происхождение и направленность — понятия неразрывно соотносительные. Никогда ребенок не стоял у бегущего ручья, размышляя про себя, какая сила питает этот вечный поток, из каких неутомимых источников снабжается масса воды, чтобы он неизбежно не был побужден последовать за этим вопросом другим: «К какой бездне он направляется? какой сосуд может вместить этот мощный приток?» И дух ответа должен был быть, хотя словом могло быть море или океан, сопровождаемый, возможно, образом, почерпнутым из карты или из реального объекта в природе — это могла быть буква, но дух ответа должен был быть столь же неизбежно — сосуд без границ и измерений; — не что иное, как бесконечность. Мы можем, таким образом, быть оправданы в утверждении, что чувство бессмертия, если не является сосуществующим и рожденным вместе с разумом, то принадлежит к числу его самых ранних отпрысков: и мы можем далее утверждать, что из них, соединенных вместе и под их покровительством, постепенно формируются и раскрываются человеческие привязанности. Это не место для того, чтобы входить в дебри этих исследований; но предмет требует от меня здесь сделать прямое признание, что, что касается меня, для меня непостижимо, чтобы симпатии любви друг к другу, которые растут вместе с нашим ростом, могли когда-либо обрести новую силу или даже сохранить старую после того, как мы получили от внешних чувств впечатление смерти и имели привычку ежедневно обновлять это впечатление и доводить сопутствующее ему чувство до нас самих и до тех, кого мы любим; если бы то же самое не было уравновешено теми сообщениями с нашим внутренним бытием, которые предшествуют всем этим опытам, и с которыми совпадает откровение, и имеет через это совпадение (ибо иначе оно не могло бы обладать им) силу воздействовать на нас. Признаюсь, во мне убеждение абсолютно, что если бы впечатление и чувство смерти не были таким образом уравновешены, такая пустота пронизала бы всю систему вещей, такая нехватка соответствия и последовательности, диспропорция, столь поразительная между средствами и целями, что не могло бы быть ни покоя, ни радости. Если бы мы выросли, не согретые этим благодатным теплом, мороз охладил бы дух, столь пронизывающий и мощный, что не могло бы быть никаких движений жизни любви; и тем более у нас не могло бы быть никакого желания быть вспоминаемыми после того, как мы ушли из мира, в котором каждый человек двигался как тень. — Если, следовательно, в существе, наделенном способностями предвидения и разума, социальные привязанности не могли бы раскрыться без поддержки веры в то, что человек есть существо бессмертное; и если, следовательно, ни умирающий индивид не мог бы иметь желания выжить в памяти своих ближних, ни с их стороны они не могли бы почувствовать желание сохранить для будущих времен следы ушедших; то следует, как окончательный вывод, что без веры в бессмертие, из которой проистекают эти различные желания, ни памятники, ни эпитафии в любовном или хвалебном поминовении усопших не могли бы существовать в мире.

Симонид, как рассказывается, высадившись в чужой стране, нашел труп неизвестного человека, лежащий на берегу моря; он похоронил его и был почитаем по всей Греции за благочестие этого поступка. Другой древний философ, случайно остановив взгляд на мертвом теле, отнесся к нему с пренебрежением, если не с презрением, сказав: «Смотрите на скорлупу улетевшей птицы!» Но не следует полагать, что моральный и нежносердечный Симонид был неспособен к возвышенным движениям мысли, которым предавался тот другой мудрец в момент, когда его душа была устремлена только к неразрушимому бытию; равно как и то, что тот, в чьих глазах безжизненное человеческое тело было не более ценно, чем никчемная скорлупа, из которой улетела живая птица, не был бы, в ином настроении духа, затронут теми земными соображениями, которые побудили философствующего поэта к исполнению этого благочестивого долга. И что касается последнего, мы можем быть уверены, что если бы он был лишен способности общаться с более возвышенными мыслями, которые присущи человеческой природе, он не заботился бы о трупе незнакомца больше, чем о мертвом теле тюленя или морской свиньи, которые могли быть выброшены волнами. Мы уважаем телесную оболочку человека не просто потому, что она является обиталищем разумной, но бессмертной души. Каждый из этих мудрецов был в созвучии с лучшими чувствами нашей природы; чувствами, которые, хотя и кажутся противоположными друг другу, имеют другую и более тонкую связь, чем связь контраста. — Это связь, сформированная через тонкий процесс, посредством которого, как в естественном, так и в моральном мире, качества незаметно переходят в свои противоположности, и вещи вращаются друг вокруг друга. Как при плавании по сфере этой планеты путешествие к регионам, где заходит солнце, ведет постепенно к той стороне, где мы привыкли видеть его появляющимся при восходе; и точно так же путешествие к востоку, месту рождения в нашем воображении утра, ведет в конечном итоге к той стороне, где солнце в последний раз видно, когда оно покидает наши глаза; так и созерцательная душа, путешествующая в направлении смертности, продвигается к стране вечной жизни; и точно так же она может продолжать исследовать эти радостные просторы, пока не будет возвращена, к своей выгоде и пользе, в землю преходящих вещей — печали и слез.

На промежуточной точке, следовательно, которая управляет мыслями и чувствами двух мудрецов, которых мы представили в контрасте, занимает свою позицию автор того вида сочинений, законы которого мы сейчас намерены объяснить. Соответственно, возвращаясь к двойному желанию оградить останки усопшего и сохранить память о нем, можно сказать, что надгробный памятник — это дань уважения человеку как человеческому существу; и что эпитафия (в обычном значении, придаваемом этому слову) включает в себя это общее чувство и нечто большее; и является записью, призванной сохранить память о мертвых как дань уважения его индивидуальному достоинству, для удовлетворения скорбящих сердец выживших и для общей пользы живых: каковая запись должна быть исполнена не в общем порядке, а, где это возможно, в тесной связи с телесными останками усопшего: и они, можно добавить, среди современных народов Европы погребены внутри или в непосредственной близости от их мест поклонения. В древние времена, как известно, существовал обычай хоронить мертвых за стенами городов и поселений; а среди греков и римлян их часто хоронили у дорог.

Я мог бы здесь с удовольствием остановиться и пригласить читателя предаться вместе со мной созерцанию преимуществ, которые должны были сопровождать такую практику. Мы могли бы поразмышлять о красоте, которую памятники, таким образом расположенные, должны были заимствовать из окружающих образов природы — от деревьев, полевых цветов, от ручья, бегущего, возможно, в пределах видимости или слышимости, от проселочной дороги, растянувшей свою утомительную длину совсем рядом. Многие нежные сравнения должны были представляться уму путешественника, опирающегося на одну из гробниц или отдыхающего в прохладе ее тени, остановился ли он от усталости или в ответ на приглашение «Остановись, путник!», так часто встречающееся на памятниках. И к ее эпитафии также должны были быть добавлены сильные призывы к видимым явлениям или непосредственным впечатлениям, живые и волнующие аналогии жизни как путешествия — смерти как сна, одолевающего уставшего путника — несчастья как бури, внезапно обрушивающейся на него — красоты как цветка, который проходит — или невинного удовольствия как того, что может быть собрано — добродетели, которая стоит твердо, как скала против бьющих волн; — надежды, «подкопанной незаметно, как тополь у реки, которая питала его», или уничтоженной в одно мгновение, как сосна ударом молнии на вершине горы — предостережений и волнующих сердце воспоминаний, как освежающий бриз, который приходит без предупреждения, или вкус воды из неожиданного источника. Эти и подобные внушения должны были в прошлом придавать языку бесчувственного камня голос, усиленный и ставший дорогим благодаря благости той природы, с которой он был в унисоне. — Мы, в наше время, утратили многое из этих преимуществ; и они лишь в малой степени уравновешены для жителей больших городов и поселений обычаем погребения мертвых внутри или в непосредственной близости от их мест поклонения; как бы великолепно или внушительно ни выглядели эти здания, или как бы интересны или полезны ни были связанные с ними воспоминания. Даже если бы не было правдой, что гробницы теряют свою предостерегающую добродетель, когда их так навязчиво выставляют на внимание людей, занятых заботами мира, и слишком часто запятнанных и оскверненных этими заботами, все же, когда смерть в наших мыслях, ничто не может компенсировать отсутствие успокаивающего влияния природы и отсутствие тех типов обновления и распада, которые поля и леса предлагают вниманию серьезного и созерцательного ума. Чтобы почувствовать силу этого чувства, пусть человек только сравнит в воображении неприглядный способ, которым наши памятники сгружены вместе на оживленном, шумном, нечистом и почти лишенном травы церковном кладбище большого города, с тихим уединением турецкого кладбища в каком-нибудь отдаленном месте; и еще более освященного рощей кипарисов, в которой оно утопает. Мысли в том же духе, что и эти, уже были выражены с истинной чувствительностью одним простодушным поэтом наших дней. Предмет его стихотворения — «Церковь Всех Святых, Дерби»: он оплакивал запрещающий и неприглядный вид ее кладбища и высказывал пожелание, чтобы в прошлые времена была принята практика погребения жителей больших городов в сельской местности. —

Then in some rural, calm, sequestered spot,

 Where
 healing Nature her benignant look

 Ne'er changes,
 save at that lorn season, when,

 With tresses
 drooping o'er her sable stole,

 She yearly mourns the
 mortal doom of man,

 Her noblest work, (so Israel's
 virgins erst,

 With annual moan upon the mountains
 wept

 Their fairest gone,) there in that rural scene,

So placid, so congenial to the wish

 The
 Christian feels, of peaceful rest within

 The silent
 grave, I would have stayed:

—wandered forth, where the cold dew of heaven

Lay on the humbler graves around, what time

 The
 pale moon gazed upon the turfy mounds,

 Pensive, as
 though like me, in lonely muse,

 Twere brooding on
 the dead inhumed beneath.

 There while with him, the
 holy man of Uz,

 O'er human destiny I sympathised,

Counting the long, long periods prophecy

 Decrees
 to roll, ere the great day arrives

 Of resurrection,
 oft the blue-eyed Spring

 Had met me with her
 blossoms, as the Dove,

 Of old, returned with olive
 leaf, to cheer

 The Patriarch mourning o'er a world
 destroyed:

 And I would bless her visit; for to me

'Tis sweet to trace the consonance that links

 As
 one, the works of Nature and the word

 Of God.—        JOHN
 EDWARDS.

Деревенское церковное кладбище, лежащее, как оно есть, на лоне природы, может быть, действительно, весьма благоприятно противопоставлено кладбищу города с густым населением; и погребение в нем сочетает многие из лучших тенденций, которые принадлежат способу, практикуемому древними, с другими, присущими только ему. Ощущения благочестивой бодрости, которые сопровождают празднование субботнего дня в сельских местах, полезно смиряются видом могил родных и друзей, собранных вместе в том общем доме, к которому сами задумчивые, но счастливые зрители совершают путь. Отсюда приходская церковь, в тишине сельской местности, является видимым центром сообщества живых и мертвых; точкой, к которой привычно относятся ближайшие заботы тех и других.

Поскольку, таким образом, как в городах, так и в деревнях, мертвые погребены в тесной связи с нашими местами поклонения, у нас сочинение эпитафии естественно обращается, еще больше, чем среди народов древности, к самым серьезным и торжественным чувствам человеческого ума; к ушедшему достоинству — к личной или социальной скорби и восхищению — к религии, индивидуальной и социальной — ко времени и к вечности. Соответственно, в обычных случаях достаточно, чтобы обезопасить сочинение такого рода от порицания, чтобы оно не содержало ничего, что могло бы шокировать или быть несовместимым с этим духом. Но чтобы заслужить похвалу эпитафии, необходимо нечто большее. Она должна содержать какую-то мысль или чувство, принадлежащее смертной или бессмертной части нашей природы, трогательно выраженное; и если это сделано, как бы ни была обща или даже банальна эта сентенция, каждый человек с чистым умом прочтет эти слова с удовольствием и благодарностью. Муж оплакивает жену; родитель испускает вздох разочарованной надежды над потерянным ребенком; сын произносит чувство сыновнего почтения к ушедшему отцу или матери; друг, возможно, начертывает панегирик, записывающий общительные качества или твердые добродетели обитателя могилы, чей уход оставил печаль в его памяти. Это и благочестивое предостережение живым, и смиренное выражение христианской уверенности в бессмертии — язык тысячи церковных кладбищ; и не часто случается, что что-либо в большей степени отличительное или подходящее для мертвых или живых можно найти в них. Эта нехватка различения была приписана доктором Джонсоном в его эссе об эпитафиях Поупа двум причинам; во-первых, скудости объектов человеческой похвалы; и, во-вторых, отсутствию разнообразия в характерах людей; или, говоря его собственными словами, «тому факту, что большая часть человечества вообще не имеет характера». Такой язык может быть использован без вины среди общностей обычного разговора; но не подобает критику и моралисту, говорящему серьезно на серьезную тему. Объекты восхищения в человеческой природе не скудны, а обильны: и каждый человек имеет характер свой собственный, для глаза, который имеет навык его воспринимать. Истинная причина признанной нехватки различения в погребальных мемориалах такова: что анализировать характеры других, особенно тех, кого мы любим, не является обычным или естественным занятием людей в любое время. Мы не стремимся безошибочно понять устройство умов тех, кто успокаивал нас, кто подбадривал нас, кто поддерживал нас: с кем мы были долго и ежедневно довольны или восхищены. Привязанности — это их собственное оправдание. Свет любви в наших сердцах — это удовлетворительное доказательство того, что в умах наших друзей или родственников есть совокупность достоинств, откуда этот свет исходит. Мы уклоняемся от мысли о том, чтобы положить их достоинства и недостатки на весы чистого интеллекта; и мы не находим большого искушения обнаружить оттенки, которыми доброе качество или добродетель отличается в них от совершенства, известного под тем же общим именем, как оно существует в уме другого; и, меньше всего, мы склонны к этим уточнениям, когда находимся под давлением скорби, восхищения или сожаления, или когда движимы любыми из тех чувств, которые побуждают людей продлевать память о своих друзьях и родственниках записями, помещенными в лоно всеобъединяющего и уравнивающего сосуда мертвых.

Первое требование, следовательно, к эпитафии состоит в том, чтобы она говорила тоном, который должен проникнуть в сердце, общим языком человечества, связанным с предметом смерти — источником, из которого исходит эпитафия — смерти и жизни. Родиться и умереть — это две точки, в которых все люди чувствуют себя в абсолютном совпадении. Этот общий язык может быть произнесен столь поразительно, что эпитафия заслуживает высокой похвалы; однако она не может претендовать на высшую, если не добавлены другие достоинства. Проходя через все промежуточные шаги, мы попытаемся определить сразу, что это за достоинства и в чем заключается совершенство этого вида сочинения. — Оно будет найдено в должной пропорции общего или универсального чувства человечества к ощущениям, возбуждаемым отчетливым и ясным представлением, переданным уму читателя, об индивиде, чья смерть оплакивается и чья память должна быть сохранена; по крайней мере, о его характере, каким он после смерти представлялся тем, кто любил его и оплакивает его потерю. Общая симпатия должна быть оживлена, спровоцирована и разнообразна конкретными мыслями, действиями, образами — обстоятельствами возраста, рода занятий, образа жизни, процветания, которое знал усопший, или невзгод, которым он был подвержен; и они должны быть связаны вместе и освящены в одну гармонию общей симпатией. Две силы должны смягчать, сдерживать и возвышать друг друга. Читатель должен знать, кто и что был тот человек, о котором его призывают думать с интересом. Должно быть дано отчетливое представление (подразумеваемое, где это возможно, а не явное) об оплакиваемом индивиде. — Но автор эпитафии не анатом, который препарирует внутреннее устройство ума; он даже не художник, который пишет портрет на досуге и в полном спокойствии; его описание, мы должны помнить, выполняется у могилы; и, что более того, могилы того, кого он любит и кем восхищается. В какой чистоте и яркости облачена та добродетель, образ которой больше не должен благословлять наши живые глаза! Характер усопшего друга или любимого родственника не видится, нет — и не должен видеться иначе, как дерево сквозь нежную дымку или светящийся туман, который одухотворяет и украшает его; который отнимает, действительно, но только для того, чтобы части, которые не абстрагированы, могли казаться более достойными и прекрасными; могли впечатлять и воздействовать сильнее. Скажем ли мы тогда, что это не истина, не верный образ; и что, соответственно, цели поминовения не могут быть достигнуты? — Это истина, и высшего порядка; ибо, хотя, несомненно, вещи не очевидны, которые существовали; все же, объект, рассматриваемый через эту среду, части и пропорции приводятся в отчетливый вид, которые раньше были видны лишь несовершенно или бессознательно: это истина, освященная любовью — совместное порождение достоинства мертвых и привязанностей живых! Это может быть легко проверено. Пусть тот, чьи глаза были обострены личной враждебностью, чтобы обнаружить, что было не так в характере хорошего человека, услышит весть о его смерти, и какое изменение происходит в одно мгновение! Вражда тает; и, по мере того как она исчезает, неприглядность, диспропорция и уродство исчезают; и через влияние сострадания наступает гармония любви и красоты. Приведите такого человека к надгробию, на котором будет начертана эпитафия его противнику, составленная в духе, который мы рекомендовали. Отвернулся бы он от нее, как от пустой сказки? Нет; — задумчивый взгляд, вздох и, возможно, непроизвольная слеза свидетельствовали бы, что она имела здравый, великодушный и добрый смысл; и что в уме автора осталось впечатление, которое было истинным абстрактом характера усопшего; что его дары и милости помнились в той простоте, в которой они должны были помниться. Состав и качество ума добродетельного человека, созерцаемые у могилы, где его тело истлевает, должны казаться и ощущаться как нечто среднее между тем, чем он был на земле, расхаживая со своими живыми слабостями, и тем, чем он может предполагаться как дух на небесах.

Достаточно, следовательно, чтобы ствол и главные ветви достоинства усопшего были смело и непринужденно представлены. Любая дальнейшая деталь, преследуемая мелко и скрупулезно, особенно если это делается с трудоемкими и антитетическими различениями, неизбежно должна сорвать свою собственную цель; вынуждая проходящего зрителя к такому выводу — либо что мертвый не обладал приписанными ему достоинствами, либо что те, кто воздвиг памятник его памяти и, следовательно, должны считаться тесно связанными с ним, были неспособны воспринимать эти достоинства; или, по крайней мере, во время акта сочинения упустили их из виду; ибо, поскольку рассудок был так занят своим мелким занятием, как могло сердце скорбящего быть иным, кроме как холодным? и в любом из этих случаев, будь то вина погребенного человека или выживших, мемориал неэффективен и бесполезен.

Гораздо лучше не дойти в различении, чем преследовать его слишком далеко или трудиться над ним без чувства. Ибо ни в одном месте мы не склонны так много останавливаться на тех моментах природы и состояния, в которых все люди похожи друг на друга, как в храме, где поклоняются всеобщему Отцу, или у могилы, которая собирает всех человеческих существ к себе и «уравнивает высоких и низких». Мы страдаем и плачем одним сердцем; мы любим и беспокоимся друг о друге в одном духе; наши надежды смотрят в одну сторону; и добродетели, которыми мы все должны быть продвинуты и поддержаны, как терпение, кротость, добрая воля, справедливость, умеренность и умеренные желания, в равной степени являются заботой всех нас. Пусть эпитафия, тогда, содержит по крайней мере эти признания нашей общей природы; и пусть чувство их важности не будет принесено в жертву балансу противоположных качеств или мелким различиям в индивидуальном характере; которые, если они не (как это будет в большинстве случаев), при рассмотрении, сводятся к игре слов, будут, даже когда они истинны и справедливы, по большей части прискорбно неуместны; ибо, поскольку вероятно, что лишь немногие исследовали эти тонкости человеческой природы, так и прослеживание их может быть интересно лишь немногим. Но эпитафия — это не гордое писание, закрытое для изучающих: она открыта для всех — для мудрых и самых невежественных; она снисходительна, ясна и с любовью просит внимания; ее история и предостережения кратки, чтобы бездумные, занятые и ленивые не были отпугнуты, а нетерпеливые не утомились: сгорбленный старик изучает выгравированную запись, как букварь; — ребенок гордится тем, что может прочесть ее; — и незнакомец вводится через ее посредство в компанию друга: она касается всех и для всех: — на церковном кладбище она открыта дню; солнце смотрит вниз на камень, и дожди небесные бьют по нему.

И все же, хотя писатель, который хочет вызвать сочувствие, обязан в этом случае, больше, чем в любом другом, дать доказательство того, что он сам был тронут, следует помнить, что воздвигнуть памятник — это трезвый и рефлексивный акт; что надпись, которую он несет, предназначена быть постоянной и для всеобщего прочтения; и что по этой причине выраженные мысли и чувства должны быть постоянными также — освобожденными от той слабости и муки скорби, которая по природе преходяща и которая с инстинктивной пристойностью уходит от внимания. Страсти должны быть подавлены, эмоции контролируемы; сильные, действительно, но ничего неуправляемого или полностью непроизвольного. Благопристойность требует этого, и истина требует этого также: ибо как иначе можно доверять рассказчику? Более того, могила — это успокаивающий объект: смирение с течением времени вырастает из нее так же естественно, как полевые цветы, окропляющие дерн, которым она может быть покрыта, или собирающиеся вокруг памятника, которым она защищена. Сама форма и субстанция памятника, который получил надпись, и вид букв, свидетельствующие, какой медленной и трудоемкой рукой они должны были быть выгравированы, могли бы показаться упреком автору, который поддался по этому случаю порывам ума или быстрым поворотам конфликтующих страстей; хотя то же самое могло бы составить жизнь и красоту надгробной речи или элегического стихотворения.

Эти ощущения и суждения, действующие, возможно, бессознательно, были одной из главных причин, почему эпитафии так часто олицетворяют усопшего и представляют его говорящим со своего собственного надгробия. Ушедший смертный представлен говорящим вам самому, что его боли прошли; что наступило состояние покоя; и он заклинает вас больше не плакать о нем. Он предостерегает голосом человека, опытного в суетности тех привязанностей, которые ограничены земными объектами, и выносит вердикт, как высшее существо, исполняющее обязанности судьи, у которого нет искушений ввести его в заблуждение и чье решение не может не быть бесстрастным. Так смерть обезоруживается от своего жала, а скорбь лишается субстанции. Этой нежной фикцией выжившие связывают себя с более спокойной скорбью и используют вмешательство воображения, чтобы разум мог говорить на своем собственном языке раньше, чем он был бы способен сделать это иначе. Это теневое вмешательство также гармонично объединяет два мира живых и мертвых их соответствующими привязанностями. И можно заметить, что здесь мы имеем дополнительное доказательство того, с какой уместностью погребальные надписи относились к осознанию бессмертия как к их первоначальному источнику.

Я не говорю с желанием рекомендовать, чтобы эпитафия была отлита в этой форме предпочтительнее еще более распространенной, в которой то, что сказано, исходит от выживших напрямую; но скорее указать, насколько естественны те чувства, которые побудили людей во всех состояниях и рангах общества так часто принимать этот способ. И это я сделал главным образом для того, чтобы законы, которые должны управлять сочинением другой, могли быть лучше поняты. Этот последний способ, а именно тот, в котором выжившие говорят от своего собственного лица, кажется мне в целом гораздо более предпочтительным: поскольку он допускает более широкий круг замечаний; и, прежде всего, потому, что, исключая фикцию, которая является основой другой, он покоится на более твердом фундаменте.

Достаточно было сказано, чтобы передать наше понятие о совершенной эпитафии; но следует иметь в виду, что имеется в виду та, которая лучше всего ответит общим целям этого вида сочинения. Согласно указанному курсу, достоинство частной жизни, через все разнообразия ситуации и характера, будет наиболее почетно и полезно сохранено в памяти. И модель, рекомендованная не меньше подошла бы общественным деятелям, во всех случаях, кроме тех лиц, которые величием своих услуг в занятиях мира или войны, или превосходящим совершенством своих работ в искусстве, литературе или науке, сделали себя не только всемирно известными, но и наполнили сердце своей страны вечной благодарностью. И все же я должен здесь остановиться, чтобы поправить себя. Описывая общее направление мысли, которое должны держать эпитафии, я упустил сказать, что если это действия человека, или даже какой-то один заметный или полезный акт местной или общей пользы, которые отличили его и возбудили желание, чтобы его помнили, тогда, конечно, внимание должно быть направлено главным образом на эти действия или этот акт: и такие чувства, на которых останавливаются, как естественно возникающие из них или него. Сделав это необходимое различие, я продолжаю. — Могучие благодетели человечества, поскольку они известны не только непосредственным выжившим, но и будут продолжать быть известными фамильярно самому позднему потомству, не нуждаются в биографических очерках в таком месте; ни в описаниях характера, чтобы индивидуализировать их. Это уже сделано их работами, в памяти людей. Их голые имена и великое всеобъемлющее чувство гражданской благодарности, патриотической любви или человеческого восхищения — или высказывание какого-то элементарного принципа, наиболее существенного в конституции истинной добродетели; — или декларация, касающаяся того благочестивого смирения и самоуничижения, которые всегда наиболее глубоки, когда умы наиболее восприимчивы к подлинному возвышению — или интуиция, сообщенная адекватными словами, возвышенности интеллектуальной силы; — это единственная дань, которая может быть здесь уплачена — единственное подношение, которое на таком алтаре не было бы недостойным.

What needs my Shakspeare for his honoured bones

The labour of an age in piled stones,

 Or that
 his hallowed reliques should be hid

 Under a star
 y-pointing pyramid?

 Dear Son of Memory, great Heir
 of Fame,

 What need'st thou such weak witness of thy
 name?

 Thou in our wonder and astonishment

Hast built thyself a livelong monument,

 And so
 sepulchred, in such pomp dost lie,

 That kings for
 such a tomb would wish to die.

(b) СЕЛЬСКОЕ ЦЕРКОВНОЕ КЛАДБИЩЕ И КРИТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ДРЕВНИХ ЭПИТАФИЙ

Из рукописей автора.

Yet even these bones from insult to protect

 Some frail memorial still erected nigh,

 With
 uncouth rhymes and shapeless sculpture deck'd,

 Implores the passing tribute of a sigh.

 Their
 name, their years, spelt by the unletter'd Muse,

 The place of fame and elegy supply,

 And
 many a holy text around she strews,

 That
 teach the rustic moralist to die.

Когда незнакомец обошел сельское церковное кладбище и бросил взгляд на так много кратких хроник, как обычно содержат надгробия, верных жен, нежных мужей, послушных детей и добрых людей всех классов; он будет искушен воскликнуть на языке одного из персонажей современной сказки, в подобной ситуации: «Где похоронены все плохие люди?» Он может улыбнуться про себя ответу на этот вопрос и может пожалеть, что он вторгся к нему так скоро. Что касается меня, то такова была моя участь; и действительно, человек, который имеет привычку позволять своему уму пассивно переноситься к истине, а также идти с сознательным усилием в ее поисках, может быть прощен, если он иногда незаметно поддавался заблуждению тех лестных рассказов и находил удовольствие в вере, что перспектива реальной жизни была такой же прекрасной, как она была представлена в той картине. И такой преходящий недосмотр без труда будет прощен теми, кто наблюдал тривиальный факт в повседневной жизни, а именно: как мы склонны, в серии спокойной погоды, забывать, что дожди и бури были и вернутся, чтобы прервать любой план бизнеса или удовольствия, который наши умы заняты организацией. Среди тишины церковного кладбища, таким образом украшенного, как казалось, рукой памяти, и сияющего, если можно так сказать, в свете любви, я был затронут ощущениями, сродни тем, которые возникли в моем уме, пока я стоял у спокойного моря в летний день. Это такое счастье иметь в недобром мире одно ограждение, где голос злословия не слышен; где следы злых наклонностей неизвестны; где преобладает довольство и нет резкого тона в мирном концерте дружбы и благодарности. Я был разбужен от этого мечтания сознанием, внезапно вспыхнувшим во мне, о тревогах, возмущениях и, во многих случаях, пороках и злобных наклонностях, которыми были взволнованы сердца тех, кто лежит под такой гладкой поверхностью и таким прекрасным внешним видом. Образ спокойного моря все еще оставался; но мое воображение проникло в глубины этого моря — с сопутствующими мыслями о кораблекрушении, о разрушении надежд моряка, костях утонувших людей, сваленных вместе, монстрах глубин и всех отвратительных и запутанных зрелищах, которые Кларенс видел во сне.

Тем не менее, я смог вернуться (а кто может нет?) к устойчивому созерцанию благотворного влияния такого благоприятного реестра, открытого для глаз всех. Не будучи настолько убаюканным, чтобы вообразить, что я видел на деревенском церковном кладбище глаз или центральную точку сельской Аркадии, я почувствовал, что со всеми расплывчатыми и общими выражениями любви, благодарности и похвалы, которыми оно обычно переполнено, это гораздо более верное представление о домашней жизни, существующей среди сообщества, в котором обстоятельства не были неблагоприятными, чем любой отчет, который мог бы быть сделан строгим наблюдателем, лишенным того духа снисходительности и тех добрых предубеждений, без которых человеческая жизнь ни в каком состоянии не может быть с пользой рассмотрена или описана. Ибо мы должны помнить, что в природе порока — навязывать себя вниманию, как в действии, так и своими последствиями. Пьянство, жестокость, грубые манеры, чувственность и нечестивость, бездумная расточительность и праздность шумны, пока они находятся в разгаре и расцвете своего наслаждения; и когда это проходит, длинна и навязчива вереница страданий, которую они тянут за собой. Но, напротив, добродетели, особенно те, что принадлежат скромной жизни, уединены; и многие из самых высоких должны быть найдены, иначе они будут упущены из виду. Трудолюбие, экономия, умеренность и чистоплотность, действительно, становятся очевидными благодаря процветающим полям, розовым цветам лица и улыбающимся лицам; но как мало кто знает что-либо об испытаниях, которым подвержены люди в одиноком состоянии, или о твердом и триумфальном способе, которым эти испытания часто выдерживаются, кроме них самих? Страдания, с которыми крестьяне и сельские жители должны бороться, по большей части тайные; слезы, которые они вытирают, и вздохи, которые они подавляют, — это все труд уединения. На самом деле их победы известны им самим лишь несовершенно; ибо неотделимо от добродетели, в чистом смысле этого слова, быть бессознательной силы собственного доблестного подвига. Это верно для умов, наиболее просвещенных размышлением; которые предвидели, что им, возможно, придется вынести, и подготовились соответственно. Это верно даже для них, когда они призваны к действию, что они неизбежно теряют из виду свои собственные достижения и поддерживают свои конфликты в самозабвении и смирении. Тот вид счастливого невежества, который является следствием этих благородных качеств, должен существовать еще чаще и в большей степени у тех лиц, для которых долг никогда не был предметом трудоемких размышлений и которые не имеют представлений о силе действовать и сопротивляться, которая есть в них, пока они не призваны проявить ее. Я мог бы проиллюстрировать это многими примерами, которые сейчас перед моими глазами; но это задержало бы меня слишком долго от моего главного предмета, который состоял в том, чтобы предложить причины для веры в то, что хвалебный язык сельских надгробий не так сильно превышает реальность, как можно было бы легко предположить. Несомненно, невнимательный или недоброжелательный наблюдатель, который применил бы к окружающим коттеджам знание, которым он может обладать о любом сельском соседстве, при первом импульсе уверенно сообщил бы, что в их живых обитателях мало что отражало согласие и добродетель, о которых там говорилось так нежно. Многое было сказано в предыдущей статье, направленной на исправление этого расположения; и что естественно объединится с настоящими соображениями. Кроме того, пренебрегать единообразным языком этих мемориалов как по этой причине не заслуживающим доверия было бы, очевидно, неоправданно.

Войдите на церковное кладбище на морском побережье, и вы почти наверняка обнаружите, что надгробия изобилуют метафорами, заимствованными из моря и морской жизни. Все они выдержаны в одном духе; но, безусловно, нам не следует делать отсюда вывод, что эти слова используются по привычке, без искреннего чувства их уместности. Разве не был бы верным противоположный вывод? Но я приведу факт, который убедительнее сотни аналогичных доводов докажет уму силу и святость тех чувств, которые люди, занимающие скромное положение в обществе, связывают со своими усопшими друзьями и близкими. Из «Статистического отчета по Шотландии» мы узнаем, что в некоторых округах произошел массовый переезд жителей; и что подавляющее большинство тех, кто живет, трудится и посещает богослужения в одной части страны, погребены в другой. Сильным и непреодолимым остается желание каждого, чтобы их кости покоились рядом с предками, и даже очень бедные люди заботятся о том, чтобы их тела, если потребуется, были перевезены на большое расстояние ради этого последнего удовлетворения. И я не могу не сказать, что этот естественный обмен, из-за которого живые прихожане мало знают о мертвых, погребенных на их церковном кладбище, вызывает глубокое сожаление, где бы он ни существовал. Ибо это неизбежно препятствует не просто значительной, а самой лучшей части благотворного влияния того общения между живыми и мертвыми, которое соединение места погребения и места богослужения в сельских районах столь эффективно способствует развивать. Наконец, давайте помнить, что если в природе человека — быть нечувствительным к невзгодам и скорбям, когда они проходят, то он столь же нечувствителен к высоте и глубине своих благословений, пока они не отняты у него. Опытный и хорошо дисциплинированный ум, следовательно, не останется равнодушным к этому монотонному языку скорби и нежного восхищения; но найдет под этой завесой суть индивидуальной истины. И все же на всех людей, и на такой ум в особенности, эпитафия должна производить впечатление проблеском удовольствия, когда выражение таково, что сразу убеждает сердце: автор искренне скорбел, а обитатель могилы заслуживал того, чтобы о нем так скорбели. Иногда это может быть достигнуто простым восклицанием; как в примере, который мой друг встретил на церковном кладбище в Германии, в буквальном переводе: «Ах! Они положили в могилу храброго человека: он был для меня больше, чем многие!»

Ach! sie haben

 Einen Braven

 Mann
 begraben

 Mir war er mehr als viele.

Столь же приятный эффект часто достигается описанием страдания, перенесенного с мужеством, или лишения, принятого с довольством; или благодарным перечислением земных благ, которыми Провидение одарило усопшего, и счастливого жизненного пути, который он прошел. И там, где эти индивидуальные черты не затронуты, может случиться так, что состояние человека в его беспомощности, в его зависимости от Создателя или какая-либо иная неотъемлемая черта его природы будут выражены трогательно и поучительно. Каждый читатель сможет привести из собственных наблюдений примеры всех этих видов, и ему будет приятнее обратиться к своей памяти, чем видеть страницу, переполненную ненужными цитатами. Я, однако, приведу один или два примера из старой книги, упомянутой ранее. Следующее, имеющее общее применение, было очень любимо нашими предками:

Farwel my Frendys, the tyd abidyth no man,

 I am departed hens, and so sal ye,

 But in
 this passage the best song I can

 Is Requiem
 Eternam, now Jesu grant it me.

 When I have ended
 all myn adversity

 Grant me in Paradys to have a
 mansion

 That shedst Thy bloud for my redemption.

Эта эпитафия могла бы показаться принадлежащей эпохе Чосера, ибо она имеет самый тон и манеру «Рассказа настоятельницы».

Следующая начинается с мысли, несколько нарушающей то спокойствие и благодатный покой, которые стремятся распространить язык и образы церковного кладбища, но истина эта весома и не станет менее приемлемой из-за грубости выражения.

When the bells be mearely roung

 And the Masse
 devoutly soung

 And the meate merrely eaten

Then sall Robert Trappis his Wyffs and his Chyldren be

forgotten.

 Wherfor Iesu that of
 Mary sproung

 Set their soulys Thy Saynts among,

Though it be undeservyd on their syde

 Yet good
 Lord let them evermor Thy mercy abyde!

Хорошо известно, как любили наши предки игру слов на имени усопшего, когда оно допускало двойной смысл. Следующее — пример этой склонности, не праздной, а проявленной. Она приближает общую истину к личности посредством каламбура, который будет легко прощен ради образа, подсказанного им, ради счастливого настроения ума, в котором составлена эпитафия, ради красоты языка и сладости стихосложения, что, впрочем, учитывая дату, весьма любопытно. Она посвящена человеку по фамилии Палмер. Я осовременил написание, чтобы его странность не мешала удовольствию читателя.

Palmers all our Fathers were

 I a Palmer livèd
 here

 And travelled still till worn with age

I ended this world's pilgrimage,

 On the blest
 Ascension-day

 In the chearful month of May;

One thousand with four hundred seven,

 And took
 my journey hence to heaven.

К этому добавьте следующее, которое прежде можно было видеть на прекрасном мраморе под портретом одного из аббатов Сент-Олбанса.

Hic quidem terra tegitur

 Peccati solvens
 debitum

 Cujus nomen non impositum

 In
 libro vitae sit inscriptum.

Дух ее можно передать так: «Здесь лежит, покрытый землей и платящий свой долг греху, тот, чье имя не указано: пусть оно будет вписано в Книгу Жизни!»

Но эти примеры смирения, благочестивой веры и простоты наших предков увели меня от места наших размышлений — сельского церковного кладбища! — и от памятников, ныне там обыкновенно встречающихся. Я начал с того, что отметил те, которые могут быть совершенно неинтересны из-за однообразия языка, который они демонстрируют; ибо, не разделяя предварительно истин, на которых основаны эти общие свидетельства, невозможно прийти к тому состоянию ума, которое необходимо, чтобы глубоко прочувствовать те эпитафии, которые имеют особую рекомендацию. С той же целью я рискну сказать несколько слов о другой характеристике этих сочинений, почти столь же поразительной; а именно, о просторечии некоторых надписей, странности иллюстративных образов, гротескном правописании, с двусмысленным значением, часто из него вытекающим, и причудливом звоне рифм. Это часто вызывало сожаление у серьезных умов и провоцировало нежелающих на добродушный смех. И все же, со своей стороны, не претендуя на превосходство в святости, я должен сказать, что был более доволен собой, когда в этих свидетельствах видел доказательство того, как глубоко благочестие грубых предков из деревни укоренено в их природе; я имею в виду, насколько оно привычно и конституционально, и сколь благоговейно чувство, которое они связывают с положением своих усопших друзей, — доказательство этого, а не их невежества или омертвения их способностей к чувству смешного. И то, что это заключение может быть верным, становится вероятным благодаря частому появлению отрывков, согласно нашим нынешним представлениям, столь же нелепых, в сочинениях самых мудрых и ученых людей прошлых веков, богословов и поэтов, которые в искренности своих душ применяли метафоры и иллюстрации, взятые либо из Священного Писания, либо из обычаев своей страны, в полной уверенности, что священность темы, которую они обсуждали, освятит самый ничтожный объект, связанный с ней; или, скорее, даже не допуская мысли, что нелепая идея могла возникнуть в любом уме, занятом такими размышлениями. И, безусловно, эти странные и фантастические сочетания не ограничиваются эпитафиями крестьянства или низших слоев общества, но, возможно, еще чаще встречаются среди высших, в степени равной или более поразительной. Например, что мы скажем на это, посвященное сэру Джорджу Вейну, известному государственному секретарю короля Карла I?

His Honour wonne i'th' field lies here in dust,

His Honour got by grace shall never rust:

 The
 former fades, the latter shall fade never

 For why?
 He was Sr George once but St George ever.

Дата — 1679 год. Когда мы размышляем о том, что вкус этого лица должен был сформироваться при каламбурном дворе Якова I и что эпитафия была составлена в то время, когда наша литература была набита причудливыми или необычными мыслями, покажется вполне вероятным, что автор гордился тем, что он мог назвать остроумным попаданием: я имею в виду, что его лучшие чувства были менее заняты различными ассоциациями, принадлежащими двум идеям, чем его тщеславие наслаждалось тем актом изобретательности, посредством которого они были объединены. Но первый куплет состоит из верной мысли, естественно выраженной; и я скорее заключил бы, что все это — работа честной простоты; и что чувство мирского достоинства, связанное с титулом, в степени, привычной для наших предков, но с которой в настоящее время мы можем лишь слабо сопереживать, и воображаемое чувство, вовлеченное в это — а именно, святое и рыцарское имя защитника Англии, были непринужденно связаны вместе: и что оба они были объединены и консолидированы в уме автора и в умах его современников, которых, несомненно, он порадовал, благочестивым созерцанием счастливого бессмертия, награды праведников.

Во всяком случае, оставляя этот частный случай нерешенным, общая уместность этих заметок не может быть поставлена под сомнение; и я с радостью пользуюсь этой возможностью, чтобы ясно показать силу и величие страстной веры, каков бы ни был ее объект: показать, как она подчиняет легкие движения ума и сметает поверхностные различия в вещах. И это я сделал не для того, чтобы принизить остроумца и мирского человека в их собственном мнении, а с желанием привести искренних людей в еще более тесное общение с теми первичными ощущениями человеческого сердца, которые являются жизненными источниками возвышенного и патетического сочинения, в этом и во всяком другом роде. И как из этих первичных ощущений такое сочинение говорит, так, если соответствующие им не слушают быстро и покорно во внутренней келье ума, к которому оно обращено, голос не может быть услышан; его высшие силы растрачиваются.

Эти предложения могут быть далее полезны для установления критерия искренности, по которому можно судить о писателе; и это имеет большое значение. Ибо, когда человек рассматривает интересный предмет или тот, который он не должен рассматривать вовсе, если он не заинтересован, никакие ошибки не обладают такой убивающей силой, как те, что доказывают, что он не искренен, что он играет роль, имеет досуг для жеманства и чувствует, что без него он ничего не смог бы сделать. Это один из самых отвратительных пороков; потому что он шокирует моральное чувство и хуже в надгробной надписи ровно в той же степени, в какой этот вид сочинения требует искренности более настоятельно, чем любой другой. И действительно, там, где внутренние свидетельства доказывают, что писатель был тронут, другими словами, где это очарование искренности скрывается в языке надгробия и тайно пронизывает его, нет таких ошибок в стиле или манере, для которых это не было бы в некоторой степени вознаграждением; но без привычек к размышлению тест на эту внутреннюю простоту не может быть достигнут; и, как я уже сказал, я пишу сейчас с надеждой помочь благорасположенным достичь его.

Возьмем пример, где никто не может быть в затруднении. Следующие строки, как говорят, были написаны прославленным маркизом Монтрозом острием его меча, после того как он был извещен о смерти своего господина, Карла I:

Great, good, and just, could I but rate

 My
 griefs, and thy so rigid fate;

 I'd weep the world to
 such a strain,

 As it should deluge once again.

But since thy loud-tongued blood demands supplies,

More from Briareus' hands than Argus' eyes,

 I'll
 sing thy obsequies with trumpets' sounds

 And write
 thy epitaph with blood and wounds.

Эти погребальные стихи, безусловно, были бы совершенно не на своем месте на надгробии; но кто может сомневаться, что писатель был вознесен до высоты этого события? что он был тронут так, как подобает быть тронутым героическому солдату, придерживающемуся этих принципов и мнений? Его душа трудится; — самое грандиозное событие в истории планеты, а именно потоп, предстает перед его воображением через физический образ слез, — связь, ужасающая самой своей отдаленностью и тонкой нитью, соединяющей идеи: — она переходит также в область басни; ибо все способы существования, которые способствуют его цели, должны быть призваны на службу. Все это исполнено духа, и каждое слово имеет свою отдельную жизнь; подобно колеснице Мессии и колесам этой колесницы, как они предстали воображению Мильтона, подкрепленному воображением пророка Иезекииля. Она имела силу двигаться сама по себе, но была ведома херувимами.

— with stars their bodies all

And wings were set with eyes, with eyes the wheels

Of beryl, and careering fires between.

Сравните с вышеприведенными стихами Монтроза следующую эпитафию сэру Филипу Сидни, которая прежде была помещена над его могилой в соборе Святого Павла.

England, Netherland, the Heavens, and the Arts,

The Soldiers, and the World, have made six parts

Of noble Sidney; for who will suppose

 That a
 small heap of stones can Sidney enclose?

 England
 hath his Body, for she it fed,

 Netherland his Blood,
 in her defence shed:

 The Heavens have his Soul, the
 Arts have his Fame,

 The Soldiers the grief, the
 World his good Name.

Было много моментов, в которых случай Сидни напоминал случай Карла I. Он был сувереном, но более благородного рода — сувереном в сердцах людей; и после своей преждевременной смерти он был поистине, как его называли, «оплаканным миром Сидни». Так нежно восхищение его современников сосредоточилось на нем, что внезапный уход человека столь доброго, великого и всесторонне одаренного подействовал на многих даже до ропота и до сомнения в провидении Провидения. И все же тот, кого Спенсер и все люди гения его века нежно оплакивали, так увековечен на своем надгробии; и в довершение оскорбления, памятник — не что иное, как пальто с чужого плеча французского полководца! Это рабский перевод с французской эпитафии, которая, говорит Уивер, «была счастливо имитирована и остроумно применена в честь нашего достойного вождя неким английским остроумцем». И все же Уивер в предыдущем абзаце так выражается по тому же предмету, давая, без собственного ведома, на мой взгляд, пример того, как должна была быть составлена эпитафия: «Но я не могу обойти молчанием сэра Филипа Сидни, старшего брата, будучи (по словам Кемдена) славной звездой этого семейства, живым образцом добродетели и прекрасной радостью всех ученых людей; который, доблестно сражаясь с врагом под Зютфеном в Гелдерланде, мужественно погиб. Это тот самый Сидни, которого, как была воля Божья, он должен был поэтому родиться в мир, чтобы показать нашему веку образец древних добродетелей: так Его благоволением было, прежде чем кто-либо ожидал этого, призвать его снова и забрать его из мира, как более достойного небес, чем земли. Таким образом, мы можем видеть, что совершенная добродетель внезапно исчезает из виду, и лучшие люди не остаются долго».

Нет нужды анализировать это простое излияние момента, чтобы противопоставить его приведенному ранее натужному сочинению; разница сразу бросится в глаза читателю. Но я могу сказать, что вряд ли такая холодная композиция, как первая, когда-либо была бы применена к человеку, чья смерть так взволновала сердца его современников, если бы не чувствовалось, что в его случае требуется нечто иное, чем та природа, которую каждый человек носил в своей собственной груди; и что определенное напряжение ума было неотделимо от предмета. Соответственно, принята эпитафия, в которой писатель отвернулся от подлинных чувств и их самозабвенных вдохновений, с той целью, чтобы его рассудок, или способность, обозначенная словом «голова» в противоположность «сердцу», могли любопытно сконструировать сооружение, которому можно было бы удивляться. Гипербола в языке Монтроза — это скромный инструмент, ставший могучим, потому что им владела скорбящая душа, и странность здесь — порядок Природы. Монтроз тянулся к отдаленным вещам, но в то же время был устремлен к ним; французский писатель намеренно отправляется на их поиски: неудивительно тогда, если то, что он приносит домой, не стоит затраченных усилий.

Вернемся к примеру из обычной жизни. Я цитирую его с неохотой, не столько из-за его абсурдности, сколько потому, что выражение в одном месте покажется на первый взгляд чуть ли не кощунственным; и оно действительно, хотя и непреднамеренно, весьма непочтительно. Но я не знаю другого примера, который так убедительно проиллюстрировал бы важную истину, которую я хочу утвердить. Следующая эпитафия находится на церковном кладбище в Уэстморленде; о котором нынешний автор имеет основания думать с интересом, так как оно содержит останки некоторых его предков и родственников. Дата — 1678 год.

Under this Stone, Reader, inter'd doth lye,

 Beauty and Virtue's true epitomy.

 At her
 appearance the noone-son

 Blush'd and
 shrunk in 'cause quite outdon.

 In her concentered
 did all graces dwell:

 God pluck'd my rose
 that He might take a smel.

 I'll say no more: but
 weeping wish I may

 Soone with thy dear
 chaste ashes com to lay.

 Sic efflevit
 Maritus.

Может ли что-то превзойти это в экстравагантности? И все же, если фундаментальные мысли перевести на естественный стиль, они окажутся разумными и трогательными: «Женщина, которая здесь погребена, была в моих глазах совершенным образом красоты и добродетели; она была для меня более ярким объектом, чем солнце на небе: Бог забрал ее, которая была моим наслаждением, с этой земли, чтобы приблизить ее к Себе. Ничего более не стоит говорить, кроме того, что, плача, я желаю вскоре лечь рядом с твоим дорогим чистым прахом. Так муж изливал свои слезы».

Этим стихам предшествует краткий рассказ о леди на латинской прозе, в котором немногое сказанное является неиспорченным языком привязанности. Но без этого вводного сообщения у меня самого не было бы сомнений, после того как я оправился от первого шока удивления и неодобрения, что этот человек, несмотря на свои экстравагантные выражения, был искренне скорбящим; и что его сердце во время самого акта сочинения было тронуто. Эти фантастические образы, хотя они и пачкают письмо, не запятнали ее душу, — они даже не коснулись ее; но висели, как капли дождя, подвешенные над зеленым листом, по которому они могут катиться и не оставлять следа, что они прошли по нему. Этот простодушный человек, должно быть, был предан общей идее, что то, что естественно в прозе, будет неуместно в стихах; — что не Муза надевает наряд, а наряд делает Музу. И, приняв эту идею в то время, когда порочные сочинения такого рода соответствовали общественному вкусу, вероятно, в избытке своей скромности, пустоте своей неопытности и интенсивности своей привязанности он думал, что чем дальше он будет уходить от Природы в своем языке, тем больше он будет чтить свою усопшую супругу, которая теперь казалась ему превзошедшей человечество в совершенстве своих дарований. Качество его ошибки и само ее излишество — оба в пользу этого вывода.

Давайте противопоставим эту эпитафию одной, взятой у прославленного писателя прошлого века.

Памяти ЛЮСИ ЛИТТЛТОН, дочери и т. д., которая скончалась и т. д. в возрасте 20 лет. Посвятив короткое время, отведенное ей здесь, единообразному упражнению в религии и добродетели.

Made to engage all hearts, and charm all eyes,

 Though
 meek, magnanimous; though witty, wise;

 Polite, as
 all her life in Courts had been;

 Yet good, as she
 the world had never seen;

 The noble fire of an
 exalted mind,

 With gentle female tenderness
 combined.

 Her speech was the melodious voice of
 love,

 Her song the warbling of the vernal grove;

Her eloquence was sweeter than her song,

 Soft
 as her heart, and as her reason strong;

 Her form
 each beauty of the mind express'd,

 Her mind was
 Virtue by the Graces drest.

Прозаическая часть этой надписи имеет вид предназначенной для надгробия; но в стихах нет ничего, что навело бы на такую мысль. Сочинение выдержано в стиле тех натужных портретов в словах, которые мы иногда видим помещенными внизу гравюры, чтобы заполнить линии выражения, которые неумелый художник оставил несовершенными. Мы знаем из других свидетельств, что лорд Литтлтон нежно любил свою жену; он действительно сочинил монодию в ее память, которая доказывает это, и она была милой женщиной; ни один из этих фактов не мог быть почерпнут из этих надгробных стихов. Эта эпитафия мало выиграла бы от перевода в другой стиль, как это было с предыдущей; ибо здесь нет подспудного течения; нет скелета или основы мысли и чувства. Читатель сразу заметит, что ничто в сердце писателя не определило ни выбор, ни порядок, ни выражение идей; что нет обмена действием изнутри и снаружи; что связи механические и произвольные, и самого низкого рода из них — сердце и глаза: мелкие аллитерации, как кроткий и великодушный, остроумный и мудрый, сочетаются с противопоставлениями в мыслях, где нет необходимого или естественного противопоставления. Затем следуют голос, песня, красноречие, форма, ум — каждый перечисляется отдельным актом, как если бы автор составлял каталог.

Эти недостатки проходят через все; единственный сносный стих — это,

Her speech was the melodious voice of love.

Заметьте, вопрос не в том, какая из этих эпитафий лучше или хуже; а в том, какие ошибки являются худшего рода. В первом случае у нас есть скорбящий, чья душа занята горем и подгоняема его восхищением. Он полагает в своей простоте, что никакая гипербола не может превзойти совершенства той, которую он потерял; ибо версия, которую я привел, справедливо демонстрирует, что, несмотря на его возмутительные выражения, подспудное течение его мыслей было естественным и чистым. Мы имеем, следовательно, в нем пример ума во время акта сочинения, введенного в заблуждение ложным вкусом в высшей возможной степени; и, в случае с лордом Литтлтоном, мы имеем пример чувствующего сердца, не просто введенного в заблуждение, но полностью усыпленного той же силой. Лорд Литтлтон не мог бы писать таким образом на такой предмет, если бы не был соблазнен примером Поупа, чья сверкающая и мелодичная манера околдовала литераторов его современников и развратила суждение нации во всех слоях общества. Так что большая доля оригинального гения была необходима, чтобы осмелиться писать верно Природе на любой волнующий предмет, если он принадлежал к классу сочинений, в которых Поуп предоставил примеры.

Я беспокоюсь, чтобы меня не поняли превратно. Уже было сказано, что в этом виде сочинения превыше любого другого наши ощущения и суждения зависят от нашего мнения или чувства о состоянии ума автора. Литература здесь настолько отождествляется с моралью, качество акта настолько определяется нашим представлением о цели и намерении действующего лица, что ничто не может доставить нам удовольствие, как бы хорошо ни было исполнено в своем роде, если мы убеждены, что первичные добродетели искренности, серьезности и морального интереса к главному объекту отсутствуют. Нечувствительность здесь шокирует нас, и еще больше, если она проявляется писателем, полностью сходящим со своего пути в поисках предполагаемых красот, которые, если бы он был по-настоящему тронут, он не мог бы ценить, не мог бы даже думать о них. Мы поражены в этом случае не просто чувством несоразмерности и непригодности, но мы не можем удержаться от того, чтобы не приписать немалую часть его интеллектуального несовершенства моральному. И здесь начинаются трудности вопроса, а именно в установлении того, какие ошибки в выборе или способе выражения мыслей наиболее верно указывают на отсутствие того, что является наиболее необходимым. Плохой вкус, какую бы форму он ни принимал, вреден для сердца и рассудка. Если человек придает большой интерес способности вкуса, как она существует в нем самом, и тратит много времени на те исследования, о которых эта способность (я использую слово «вкус» в его всеобъемлющем, хотя и наиболее неоправданном смысле) считается арбитром, несомненно, его моральные представления и склонности должны быть либо очищены и укреплены, либо испорчены и ослаблены. Как может быть иначе, когда его способность проникнуть в дух произведений в литературе должна зависеть от его чувств, его воображения и его рассудка, то есть от его воспринимающих, от его творческих или активных и от его судящих способностей, и от точности и широты его знаний, в конечном счете от всего, что составляет морального и интеллектуального человека. Что верно для индивидов, то же верно и для наций. Тем не менее человек, призванный к задаче, в которой он не практиковался, может иметь свое выражение полностью оскверненным и засоренным стилем, преобладающим в его эпоху, но все же, в силу обстоятельств, которые пробудили его, его подспудное чувство может оставаться сильным и чистым; однако это может быть полностью скрыто от общего взгляда. Действительно, излюбленный стиль разных эпох настолько различен и уходит так далеко от уместности, что если бы не то, что первоклассные писатели во всех нациях и на всех языках руководствуются общими принципами, мы могли бы предположить, что истина и природа — вещи, которые не следует искать в книгах; отсюда для непрактичного читателя произведения каждой эпохи будут представлять препятствия в различной степени, трудные для преодоления; деформация стиля, не худшая сама по себе, но того рода, с которым он наименее знаком, с одной стороны, скорее всего, сделает его нечувствительным к сути и силе, которые могут быть внутри, а с другой стороны, он будет наименее способен видеть сквозь тот род лжи, который наиболее распространен в произведениях его собственного времени. Многие из моих читателей, чтобы применить эти общие наблюдения к настоящему случаю, должны были получить удовольствие от эпитафии лорда Литтлтона и, несомненно, будут поражены сравнением, которое я сделал; но если подвергнуть ее рекомендованному тесту, то обнаружится, что ее недостатки, хотя и не столь невыносимые по степени, по роду более радикальны и смертоносны, чем те, что присущи странному сочинению, с которым она была сравнена.

Курс, который мы взяли, приведя нас к имени этого выдающегося писателя — Поупа, — я здесь дам несколько наблюдений о его эпитафиях, самой большой коллекции, которую мы имеем в нашем языке, из-под пера любого выдающегося писателя. Поскольку эпитафии Поупа, а также Кьябреры, которые вызвали эту диссертацию, написаны метром, может быть уместным здесь исследовать, насколько понятие совершенной эпитафии, как оно дано в предыдущей статье, может быть модифицировано выбором метра в качестве средства выражения, в предпочтение прозе. Если наши мнения верны, очевидно, что основа должна оставаться той же в любом случае; и что разница может лежать только в надстройке; и столь же ясно, что рассудительный человек будет менее склонен в этом случае, чем в любом другом, воспользоваться свободой, предоставляемой метром, чтобы принять фразы фантазии или войти в более отдаленные области иллюстративных образов. Ибо повод для написания эпитафии — это факт в своей интенсивности, и он запрещает более авторитетно, чем любой другой вид сочинения, все способы вымысла, кроме тех, которые создала сама сила страсти; которые были признаны человеческим сердцем и стали настолько привычными, что превратились в существенные реальности. Когда я перейду к эпитафиям Кьябреры, я, возможно, приведу примеры, в которых, по моему мнению, он писал не под впечатлением этой истины; где поэтическая образность не возвышает, не углубляет и не очищает человеческую страсть, что она всегда должна делать, или не действовать вовсе, а исключает ее. В гораздо большей степени эпитафии Поупа обесценены ошибками, в которые он, я думаю, не мог бы впасть, если бы писал прозой как простой человек, а не как метрический остроумец. Я перепишу из эпитафий Поупа ту, что посвящена миссис Корбет (умершей от рака), доктор Джонсон высоко превознес ее и объявил лучшей в коллекции.

Here rests a woman, good without pretence,

 Blest
 with plain reason and with sober sense;

 No conquest
 she but o'er herself desir'd;

 No arts essayed, but
 not to be admir'd.

 Passion and pride were to her
 soul unknown,

 Convinc'd that virtue only is our own.

So unaffected, so compos'd a mind,

 So firm yet
 soft, so strong yet so refin'd,

 Heaven as its purest
 gold by tortures tried,

 The saint sustain'd it, but
 the woman died.

Это может быть лучшая из эпитафий Поупа; но если стандарт, который мы установили, является верным, она не может быть одобрена. Во-первых, следует заметить, что в эпитафиях этого писателя истинный импульс отсутствует, и что его движения по необходимости должны быть слабыми. Ибо у него нет иной цели, кроме как дать благоприятный портрет характера усопшей. Теперь заметьте процесс, посредством которого это выполняется. Ничто не представлено имплицитно, то есть с его сопровождением обстоятельств, или передано через его эффекты. Автор забывает, что именно живое существо должно интересовать нас, а не интеллектуальное существование, которым является простой характер. Нечувствительный к этому различию, мозг писателя начинает работать, чтобы отчитаться как можно более лестно об уме своего субъекта; хорошие качества отдельно абстрагируются (может ли это быть иначе, чем холодно и бесчувственно?) и собираются вместе снова так же холодно и бесчувственно. Эпитафия, которая сейчас перед нами, обязана тем освобождением, которое она может иметь от этих недостатков в своем общем плане, мучительной болезни, от которой умерла леди; но она подлежит тому же порицанию и, как и остальные, дополнительно возразительна в том; а именно, что мысли меняют свою природу и формуются порочным выражением, в котором они запутаны, до излишества, делающего их совершенно непригодными для места, которое они занимают.

Here rests a woman, good without pretence,

 Blest
 with plain reason—

от которого «здравый смысл» недостаточно отличим. Этот стих с половиной, и тот «столь невозмутимый, столь спокойный ум», характерны, и выражение верно природе; но они, если я могу позволить себе сказать это, единственные части эпитафии, которые имеют это достоинство. Мелочная критика по своей природе утомительна, и, как обычно практикуется в книгах и разговорах, она одновременно утомительна и вредна. И все же каждый ум должен время от времени упражняться в этой дисциплине, иначе он не сможет научиться искусству строгого испытания слов мыслями; а эти последние — сравнению с вещами, их архетипами, созерцаемыми сначала сами по себе, а во-вторых, в отношении друг к другу; во всех этих процессах ум должен быть искусным, иначе он будет постоянно обманут. В следующем куплете слово «завоевание» применено таким образом, что было бы неприятно даже из-за своей банальности в копии комплиментарных стихов модной красавице; но говорить о совершении завоеваний в эпитафии — это невыносимо. «Никаких искусств не пробовала, но не для того, чтобы ею восхищались» — это слова, выражающие, что она прибегала к уловкам, чтобы скрыть свои милые и достойные восхищения качества; и контекст подразумевает, что в этом была заслуга; что, безусловно, никакой здравомыслящий ум не допустил бы. Но смысл автора, просто и честно переданный, был не чем иным, как тем, что она избегала восхищения, вероятно, с более опасливой скромностью, чем это было принято; и большее было бы несовместимо с похвалой, возданной ей — что у нее был невозмутимый ум. Этот куплет дополнительно возразителен, потому что чувство любви и мирного восхищения, которое такой характер естественно внушает, нарушается косым и несвоевременным ударом сатиры. Ее хвалят не столько, сколько других порицают, и она унижена автором, будучи таким образом сделанной прикрытием или ширмой для удовлетворения склонности, наиболее отвратительной ее собственной природе — «Страсть и гордость были неведомы ее душе». Не может иметься в виду, что у нее не было страстей, но что они были умеренными и подчиненными ее разуму; но мысль здесь не выражена; и не ясно, что убеждение в рассудке, что «добродетель — единственное, что наше», хотя оно могло бы подавить ее гордость, было бы само по себе способно управлять или уменьшить многие другие привязанности и страсти, которым наша хрупкая природа подвержена и должна быть подвержена в разной степени. Фактически, автор, по-видимому, не имел точного представления о своем собственном смысле. Если она была «хороша без притворства», кажется ненужным говорить, что она не была гордой. Доктор Джонсон, делая исключение для стиха «Убежденный, что добродетель — единственное, что наше», хвалит эту эпитафию за то, что она «не содержит ничего, взятого из общих мест». Теперь, фактически, как можно вывести из принципов этого дискурса, это не только не ошибка, но первичное требование в эпитафии, чтобы она содержала мысли и чувства, которые по своей сути являются общими местами и даже банальными. Она основана на универсальной интеллектуальной собственности человека — ощущениях, которые все люди чувствовали и чувствуют в некоторой степени ежедневно и ежечасно; — истинах, чей интерес и важность заставили их остаться без внимания, как вещи, которые могли позаботиться о себе сами. Но требуется, чтобы эти истины были инстинктивно воскликнуты или возникали непреодолимо из обстоятельств; одним словом, чтобы они были произнесены в такой связи, которая заставила бы почувствовать, что они не приняты, не сказаны по заученному, а восприняты во всем своем объеме со свежестью и ясностью оригинальной интуиции. Писатель должен представить истину с таким сопровождением, которое подразумевало бы, что он поднялся к источникам вещей, проник в темную пещеру, из которой река, журчащая в ухе каждого, текла из поколения в поколение. Строка «Добродетель — единственное, что наше» — возразительна не из-за банальности истины, а из-за пресного способа, которым она передана. Похожее чувство выражено с подобающим достоинством в эпитафии Кьябреры, где он заставляет архиепископа Альбино сказать о себе, что он был

— smitten by the great ones of the world,

But did not fall; for virtue braves all shocks,

Upon herself resting immoveably.

«Столь тверд, но мягок, столь силен, но столь утончен»: Эти интеллектуальные операции (пока их можно вообще представить как операции интеллекта, ибо на самом деле половина процесса механическая, слова делают свою собственную работу, а половина строки производит остальное) напоминают мне движения мастера поз или человека, балансирующего мечом на пальце, который должен быть удержан от падения любой ценой. «Святой поддерживал это, но женщина умерла». Давайте пристально посмотрим на эту антитезу: святой, то есть ее душа, укрепленная религией, поддерживала муки ее болезни с терпением и смирением; но женщина, то есть ее тело (ибо если под словом «женщина» подразумевается что-то другое, это противоречит первой части утверждения, и отрывок — бессмыслица), была побеждена. Почему это не было просто выражено; без игры с воображением читателя, к заблуждению и бесчестию его рассудка, пустяковой эпиграмматической точкой? Но увы! Века должны пройти, прежде чем люди откроют глаза на красоту и величие Истины и будут научены почитать Поэзию не иначе как служанку, чистую, как ее госпожа — самую благородную служанку в ее свите!

(c) РАССМОТРЕНИЕ ЗНАМЕНИТЫХ ЭПИТАФИЙ.

Из рукописей автора.

Я защищаю права и достоинство Природы; и пока я не осуждаю ничего, не приводя причин, которые не даются легкомысленно, я не могу позволить ни одному индивиду, как бы высоко и заслуженно ни почитаемому моими соотечественниками, стоять на моем пути. Если мои представления верны, эпитафии Поупа не могут быть осуждены слишком сурово; ибо они не только почти полностью лишены тех универсальных чувств и простых движений ума, которые мы требовали как необходимых, но они немногим лучше, чем ткань ложных мыслей, вялых и расплывчатых выражений, бессмысленных антитез и трудоемких попыток к различению. Ум Поупа был занят главным образом наблюдением за пороками и глупостями людей. Теперь, порок и глупость находятся в противоречии с моральным принципом, который никогда не может быть погашен в уме; и поэтому, лишенные контраста, они нерегулярны, капризны и непоследовательны сами по себе. Если человек однажды сказал (см. «Друг», №...), «Зло, будь ты моим добром!» и действовал соответственно, как бы ни было упорно его следование этому принципу, тем, кто имел возможность наблюдать его пристально, будет хорошо известно, что в его курсе были постоянные отклонения; злые страсти, мешающие друг другу различными способами; и время от времени возрождения его лучшей природы, которые сдерживают его на короткое время или заставляют его перемерить свои шаги: — не говоря уже о различных необходимостях притворства в добродетели, которые продвижение его схем наложит на него, и разделении, которое будет, следовательно, введено в его природу.

Разумно тогда, что Цицерон, когда выставлял Катилину на всеобщее порицание; и (не доходя до такого крайнего случая) что Драйден и Поуп, когда они описывают характеры вроде Бекингема, Шефтсбери и герцогини Мальборо, должны представлять качества и действия, воюющие друг с другом и с самими собой; и что страница должна быть подобающим образом переполнена антитетическими выражениями. Но все это свидетельствует о притупленной моральной чувствительности и, как следствие, о недостатке знания, если применяется там, где добродетель должна быть описана на языке нежного восхищения. В уме поистине великого и доброго все, что имеет значение, находится в мире с самим собой; все — тишина, сладость и стабильное величие. Соответственно, созерцание добродетели сопровождается покоем. Прекрасное качество, если его прелесть ясно осознана, приковывает ум с абсолютным суверенитетом к себе; позволяя или побуждая его перейти, посредством плавного градирования или нежного перехода, к какому-либо другому родному качеству. Таким образом, совершенный образ кротости (я ссылаюсь на пример, приведенный ранее), когда на него смотрит нежный ум в своем самом счастливом настроении, мог бы легко привести к мыслям о великодушии; ибо, безусловно, нет ничего несообразного в этих добродетелях. Но ум тогда не был бы отделен от человека, который является объектом его мыслей; он все еще был бы ограничен этим человеком или другими лицами того же общего характера; то есть, был бы удержан в кругу качеств, которые располагаются тихо рядом друг с другом. В то время как, когда кротость и великодушие представлены антитетически, ум не только уносится от главного объекта, но вынужден обратиться к предмету, в котором качество существует отдельно от другого, столь же благородного, его естественного союзника: болезненное чувство! которое сдерживает ход любви и отталкивает сладкие мысли, которые могли бы осесть вокруг человека, которого автор желал сделать нам дорогим; но о котором, после этого прерывания, мы больше не заботимся. Если тогда человек, чей долг — хвалить ушедшее совершенство не без некоторого чувства сожаления или печали, сделать это или молчать, должен во всех случаях демонстрировать тот способ соединения мыслей, который естественен, пока мы описываем порок при определенных отношениях, мы можем быть уверены, что благородные симпатии не живы в нем; что он не имеет ясного понимания внутреннего устройства добродетели; и сам не был успокоен, ободрен, гармонизирован теми внешними эффектами, которые следуют повсюду за ее хождениями, — объявляя присутствие невидимого Божества. И хотя это правда, что самые достойные из них должны быть далеки от совершенства, и что большинство тех, чья работа увековечена на их надгробиях, должны были быть людьми, в которых добро и зло были смешаны в различных пропорциях и стояли в различных степенях оппозиции друг к другу, все же читатель вспомнит то, что было сказано ранее об этой среде любви, скорби и восхищения, через которую рассматривается усопший друг; как она смягчает или удаляет эти резкости и противоречия, которые, кроме того, должны предполагаться никогда не бывшими тяжкими: ибо не может быть истинной любви, кроме как между добрыми; и никакая эпитафия не должна быть написана на плохого человека, кроме как для предупреждения.

Цель замечаний, данных в последнем эссе, заключалась главным образом в том, чтобы помочь читателю отделить истину и искренность от лжи и жеманства; предполагая, что если помазание благочестивого сердца отсутствует, все остальное не имеет смысла. Было показано, что поток верной мысли и чувства может течь под поверхностью иллюстративных образов, настолько нечистых, что производит эффект, противоположный тому, который был задуман. И все же, хотя эта ошибка может быть доведена до невыносимой степени, читатель поймет, что в нашей оценке она не является по роду самой оскорбительной и вредной. Мы противопоставили ее в ее излишестве примерам, где подлинный поток или жила полностью отсутствовали; где мысли и чувства не имели жизненного союза, но были искусственно соединены или формально накоплены, способом, который подразумевал бы прерывность и слабость ума в любом случае, но еще более предосудительно здесь!

Я перейду к приведению более мягких примеров не в этом последнем роде, а в первом; а именно, неудачи по различным причинам, где основа хороша.

Take holy earth! all that my soul holds dear:

 Take
 that best gift which Heaven so lately gave:

 To
 Bristol's fount I bore with trembling care,

 Her
 faded form. She bow'd to taste the wave—

 And
 died. Does youth, does beauty read the line?

 Does
 sympathetic fear their breasts alarm?

 Speak, dead
 Maria! breathe a strain divine;

 Even from the grave
 thou shalt have power to charm.

 Bid them in duty's
 sphere as meekly move:

 And if so fair, from vanity
 as free,

 As firm in friendship, and as fond in love;

Tell them, tho 'tis an awful thing to die,

 ('Twas
 e'en to thee) yet, the dread path once trod;

 Heaven
 lifts its everlasting portals high,

 And bids 'the
 pure in heart behold their God.'

Эта эпитафия имеет многое из того, что мы требовали; но она обесценена в некоторых случаях слабостью выражения, в других — ложной миловидностью. «Она склонилась, чтобы попробовать волну, и умерла». Простая истина заключалась в том, что она пила бристольские воды, которые не смогли восстановить ее, и ее смерть вскоре последовала; но выражение вовлекает множество мелких занятий для фантазии. «Она склонилась»: была ли в этом какая-то правда? «чтобы попробовать волну»: вода минерального источника, которую должны были пить из кубка. Странное применение слова «волна» и «умерла»: это было бы верным выражением, если бы вода убила ее; но, как есть, нежное чувство, вовлеченное в разочарование надежды, как бы слабо оно ни было, оставлено невыраженным; и дан шок удивления, занимательный, возможно, для легкой фантазии, но для устойчивого ума неудовлетворительный, потому что ложный. «Говори! Мертвая Мария, вдохни божественный напев!» Это чувство течет благородно из сердца и воображения; но, возможно, это не одна из тех страстных мыслей, которые должны быть зафиксированы в языке на надгробном камне. Оно по своей природе слишком острое и преходящее. Муж, размышляющий у могилы своей жены, отбросил бы такое чувство и дал бы ему голос; и оно было бы на своем месте в монодии в ее память; но, если я не ошибаюсь, должно было быть подавлено здесь или произнесено иным образом. Подразумеваемое олицетворение усопшей (согласно содержанию того, что было сказано ранее) должно было быть более общим и призрачным.

And if so fair, from vanity as free,

 As firm
 in friendship and as fond in love;

 Tell them—

Это два сладких стиха, но слово «прекрасный» неуместно; ибо, несомненно, не предполагалось, что их право получить это заверение должно зависеть от их личной красоты. Более того, в этом куплете и в том, что следует, долгое приостановление смысла возбуждает ожидание мысли, менее обычной, чем заключительная; и является примером неудачи в том, что наиболее необходимо и наиболее трудно сделать в эпитафии; а именно, придать универсально принятым истинам пафос и дух, которые вновь допустят их в душу, как откровения момента.

Я сказал, что этого совершенства трудно достичь; и почему? Потому что природа слаба? Нет! Там, где душа была полностью поражена (и Небеса знают, что жизненный путь должен был поставить всех людей, в то или иное время, в это состояние), никогда нет недостатка в положительной силе; но потому что противник Природы (назовите этого противника Искусством или каким угодно именем) сравнительно силен. Далеко идущее влияние силы, которую, за неимением лучшего имени, мы назовем Вкусом, ни в чем не проявляется более, чем в изменчивом характере и цвете того вида сочинения, который мы рассматривали. По призыву столь настоятельному можно было бы ожидать, что привязанности, память и воображение будут вынуждены говорить на своем подлинном языке. И все же, если немногие образцы, которые были даны в ходе этого исследования, не демонстрируют факт, читателю нужно только посмотреть в любую коллекцию эпитафий, чтобы убедиться, что ошибки, преобладающие в литературе каждой эпохи, будут так же сильно отражены в надгробных надписях, как и везде; даже, возможно, более, из-за беспокойства автора сделать справедливость случаю: и особенно если сочинение в стихах; ибо тогда оно приходит более откровенно в форме произведения искусства; и, конечно, более вероятно, что оно будет окрашено произведением искусства, наиболее ценимым в то время. В объемном томе поэзии под названием «ЭЛЕГАНТНЫЕ ОТРЫВКИ В СТИХАХ», который должен быть известен большинству моих читателей, так как он циркулирует повсюду и фактически составляет в этот день поэтическую библиотеку наших школ, я нахожу ряд эпитафий в стихах последнего века; и едва ли есть хоть одна, которая не была бы полностью отравлена уловками, которые переполнили наши сочинения в метре со времен Драйдена и Поупа. Энергия, тишина, величие, нежность, те чувства, которые являются чистыми эманациями Природы, те мысли, которые имеют бесконечность истины, и те выражения, которые не являются тем, чем наряд является для тела, но чем тело является для души, сами по себе составная часть и сила или функция в мысли — все это оставлено ради их противоположностей, — как если бы наши соотечественники, через последовательные поколения, потеряли чувство торжественности и задумчивости (не говоря уже о более глубоких эмоциях) и прибегали к могилам своих предков и современников, только чтобы быть пощекотанными и удивленными. Разве мы не отпрянули бы от такого удовольствия, в таком месте, если бы общая литература страны не сотрудничала с другими причинами, коварно ослабляя наши чувства и развращая наши суждения? Несомненно, есть шоки событий и обстоятельств, публичных и частных, которыми для всех умов истины Природы будут извлечены; но горе тому индивиду или народу, для которых эти специальные вмешательства необходимы, чтобы привести их в общение с внутренним духом вещей! Ибо такое общение должно быть бесполезным в той мере, в какой оно нечасто нерегулярно и преходяще. Слова — слишком ужасный инструмент для добра и зла, чтобы с ними играть; они держат превыше всех других внешних сил господство над мыслями. Если слова не являются (возвращаясь к метафоре, использованной ранее) воплощением мысли, а только одеждой для нее, тогда, несомненно, они окажутся плохим даром; таким, как те одержимые одежды, о которых читают в историях суеверных времен, которые имели силу поглощать и отчуждать от его здравого ума жертву, которая их надевала. Язык, если он не поддерживает, и не питает, и не оставляет в покое, подобно силе гравитации или воздуху, которым мы дышим, является контр-духом, непрестанно и бесшумно работающим, чтобы подрывать, опустошать, портить и растворять. Из глубокого убеждения тогда, что совершенство письма, будь то в прозе или стихах, состоит в соединении Разума и Страсти, соединении, которое должно быть по необходимости благотворным; и что из сказанного можно было бы вывести, что вкус, интеллектуальная сила и мораль страны неразрывно связаны в взаимной зависимости, я так долго останавливался на этом аргументе. И повод оправдывает меня; ибо как можно было бы донести тиранию плохого вкуса до ума более подходяще, чем показав, в какой степени чувства природы уступают ей, когда мы воздаем нашим друзьям торжественное свидетельство нашей любви? более убедительно, чем дав доказательство того, что мысли не могут, даже под этим импульсом, принять внешнюю жизнь без трансмутации и падения.

Epitaph on Miss Drummond in the Church of Broadsworth, Yorkshire.

 MASON.

Here sleeps what once was beauty, once was grace;

Grace, that with tenderness and sense combin'd

 To
 form that harmony of soul and face,

 Where beauty
 shines, the mirror of the mind.

 Such was the maid,
 that in the morn of youth,

 In virgin innocence, in
 Nature's pride,

 Blest with each art, that owes its
 charm to truth,

 Sunk in her Father's fond embrace,
 and died.

 He weeps: O venerate the holy tear!

Faith lends her aid to ease Affliction's load;

 The
 parent mourns his child upon the bier,

 The Christian
 yields an angel to his God.

Нижеследующее — перевод с латыни, сообщенный одной даме в ее детстве и сохраненный ею в памяти. Сожалею, что мне не довелось увидеть оригинал.

She is gone—my beloved daughter Eliza is gone,

Fair, cheerful, benign, my child is gone.

Thee long to be regretted a Father mourns,

Regretted—but thanks to the most perfect God! not lost.

For a happier age approaches

 When again, my child, I shall behold

 And live with thee for ever.

Matthew Dobson to his dear, engaging, happy Eliza

Who in the 18th year of her age

 Passed peaceably into heaven.

Первая из этих эпитафий весьма далека от того, чтобы быть худшей в своем роде, и по этой причине я сопоставил их обе. Несомненно, поскольку в последней отец говорит от своего лица, ситуация гораздо более патетична; но, сделав должную скидку на это преимущество, кто не почувствует здесь превосходящую истину и святость, которые зависят не от этого обстоятельства, а являются лишь результатом выражения и связи мыслей? Мне не посчастливилось знать автора этого трогательного сочинения, но я сильно опасаюсь, что если бы он прибег к помощи английских стихов, чтобы лучше передать свои мысли, то в силу различных влияний даже им были бы принесены такие жертвы, что, хотя он, возможно, и вызвал бы восхищение у тысяч, он поистине не тронул бы никого. Последняя часть следующего отрывка Грея — едва ли не единственный пример среди метрических эпитафий на нашем языке прошлого века, который я помню, где трогательные мысли возникают естественно и остаются чистыми от порочной дикции, а потому сохраняют свою подобающую власть над умом.

Epitaph on Mrs. Clark.

 Lo!
 where the silent marble weeps,

 A friend, a wife, a
 mother, sleeps;

 A heart, within whose sacred cell

The peaceful virtues lov'd to dwell.

 Affection
 warm, and love sincere,

 And soft humanity were
 there.

 In agony, in death resigned,

She felt the wound she left behind.

 Her
 infant image, here below,

 Sits smiling on a father's
 woe;

 Whom what awaits, while yet he strays

Along the lonely vale of days?

 A pang to
 secret sorrow dear;

 A sigh, an unavailing tear,

Till time shall every grief remove,

 With life,
 with meaning, and with love.

Я говорил о недостатках, которые усугубляются искушениями, возникающими перед современными писателями, когда они сочиняют в метре. Первые шесть строк этой эпитафии расплывчаты и вялы, более, чем, я полагаю, было бы возможно, если бы она была написана прозой. И все же Грей, столь удачливый в оставшейся части, особенно в последних четырех строках, прискорбно потерпел неудачу в прозе в отношении предмета, от которого, как можно было ожидать, он должен был быть неразрывно связан с приличиями природы и всеобъемлющим разумом. Я имею в виду окончание эпитафии его матери, где он говорит: «она была заботливой нежной матерью многих детей, лишь один из которых имел несчастье пережить ее». Это глубокая мысль, но совершенно неуместная. Если бы было сказано об идиоте, о парализованном ребенке или о взрослом, по какой-либо причине зависящем от своей матери до степени беспомощности, которую не могло бы восполнить ничто, кроме материнской нежности и бдительности, что он имел несчастье пережить свою мать, мысль была бы справедливой. То же самое могло быть вырвано у любого человека (думающего о себе), когда его душа была поражена угрызениями совести или раскаянием из-за осознания проступка, от которого он мог быть убережен (как он надеется или верит) благоразумием своей матери, ее тревожной заботой, если бы она продолжалась дольше, или почтительным страхом оскорбить или ослушаться ее. Но даже тогда (если не сопровождалось описанием чрезвычайных обстоятельств), будучи перенесенным на ее памятник, это было бы неуместно, как слишком своеобразное, и по причинам, которые были приведены ранее, а именно как слишком преходящее и мучительное. Но в обычном случае, чтобы человек постоянно и заметно записывал, что это было его неизменным чувством; что это, как не противоречие ходу природы, которая сделала предметом ожидания и поздравления то, что родители должны умереть раньше своих детей? Что это, если вникнуть в суть, как не скрытый и болезненный эгоизм? Не включает ли сожаление желание, чтобы мать пережила все свое потомство, стала свидетельницей того горького запустения, где порядок вещей нарушен и перевернут? И наконец, не отвлекает ли это внимание читателя от предмета к автору памятника, как к тому, кому следует сочувствовать из-за его странно несчастного состояния, или осуждать за болезненное устройство его чувств, или за недостаток суждения? Порок того же рода, хотя и в меньшей степени, встречается в эпитафии Поупа Харкорту, о котором сказано, что «он никогда не огорчал своего отца, кроме как своей смертью». Мне нет нужды указывать, сколько существует ситуаций, в которых такое выражение чувств было бы естественным и подобающим; но в постоянной надписи следует допускать только то, что имеет прочное место в уме; и даже среди них требуется тонкий отбор. Герцог Ормонд сказал о своем сыне Оссори, «что он предпочитал своего мертвого сына любому живому сыну в христианском мире», — мысль, которая (если принять выражение, использованное ранее) обладает бесконечностью истины! Но хотя в этом нет мгновенной иллюзии, ничего мимолетного, это все же было бы неуместно, если бы было помещено на открытом обозрении над могилой сына; поскольку такое выражение его имело бы показной вид и подразумевало бы пренебрежение к другим. Возвышенность чувства состоит в том, что оно является тайным достоянием отца.

Занимаясь так долго неблагодарным делом судейства, где я нашел гораздо больше того, что следует порицать, чем одобрять, хотя, где это было в моих силах, я ставил добро рядом со злом, чтобы читатель мог интуитивно воспринять истины, которые я хотел донести, я теперь с удовольствием возвращаюсь к Кьябрере; о чьих произведениях в этом отделе читатель «Друга» может составить суждение, если внимательно ознакомился с немногими приведенными образцами. «Эпитафия», — говорит Уивер, — «это надпись (в стихах или прозе) или сжатая емкая диаграмма, написанная, вырезанная или выгравированная на гробнице, могиле или склепе усопшего, кратко объявляющая (и притом с некоторой долей сострадания) имя, возраст, заслуги, достоинства, состояние, похвалы как телу, так и духу, добрые и злые удачи в жизни, а также образ и время смерти лица, там погребенного». Это описание эпитафии, которое, насколько оно идет, справедливо, было, несомненно, взято Уивером с памятников нашей собственной страны, и оно показывает, что в его представлении эпитафия не должна была быть абстрактной характеристикой покойного, а сокращенной биографией, смешанной с описанием, посредством которого должно было быть передано впечатление о характере. Выдвиньте вперед одно случайное выражение, своего рода сострадание, соедините с ним заботу со стороны умершего о благополучии живых, выраженную через увещевание и наставление, и пусть это сострадание и забота пронизывают и витают над всем, так что то, что было свойственно индивиду, все еще будет подчинено чувству того, что он имел общего с видом, — наше понятие о совершенной эпитафии тогда было бы реализовано; и мне приятно сказать, что это именно та модель, по которой в большинстве своем построены эпитафии Кьябреры. Посмотрите, как изысканно это проиллюстрировано в той, что начинается словами «Остановись, любезный путник! Бальби молит», приведенной в «Друге» несколько недель назад. Предмет эпитафии представлен просящим, не прямо от своего лица, а устами автора, чтобы в соответствии с религиозными верованиями его страны была вознесена молитва за его душу Искупителю мира: поставленные в противовес этому праву, которое он имеет общего со всеми умершими, его индивидуальные земные достижения кажутся его погребальному биографу легкими, как они казались и самому лицу, о котором он говорит, при жизни, и Кьябрера не мог бы осмелиться коснуться их иначе, как под санкцией признания этого лица. Затем он продолжает говорить о том, сколь разнообразны и глубоки были его познания и как глубоко они овладели его привязанностями, но что он отучил себя от этих вещей как от сует и в поздние годы посвятил себя исключительно божественным истинам Евангелия как единственному знанию, в котором он мог найти полный покой. Здесь мы отброшены назад к вступительному прошению и заставлены почувствовать его особую уместность в данном случае; его жизнь была долгой, и каждая ее часть приносила подобающие плоды. Урбино, его родина, могла гордиться им, и прохожий, которого просили помолиться за его душу, слышит пожелание своего благополучия. Это сочинение — совершенное целое, здесь нет ничего произвольного или механического, но это организованное тело, члены которого связаны общей жизнью и все справедливо соразмерны. Если бы я не углубился так сильно в детали, я бы привел дальнейшие примеры эпитафий Кьябреры, но я должен ограничиться тем, что если бы он воздержался от введения языческой мифологии, к которой он щедр — непростительный порок для жителя христианской страны, хотя и допускающий некоторое оправдание для итальянца, который ступает по классической почве и имеет перед глазами руины храмов, посвященных тем вымышленным существам или объектам поклонения величественным народом, его предками, — если бы он также опустил некоторые нехарактерные детали и не забыл бы в некоторых случаях, что истина есть душа страсти, он оставил бы своим читателям мало поводов для сожаления. Я не хочу сказать, что в надгробных надписях нельзя найти более высоких и благородных мыслей, чем те, что содержатся у него; но он понимал свою работу, принципы, по которым он сочинял, справедливы. Читатель «Друга» имел тому доказательства: один пример будет дан из его смешанной манеры, иллюстрирующий некоторые моменты, в которых он ошибся.

O Lelius beauteous flower of gentleness,

 The
 fair Anglaia's friend above all friends:

 O darling
 of the fascinating Loves

 By what dire envy moved did
 Death uproot

 Thy days e'er yet full blown, and what
 ill chance

 Hath robbed Savona of her noblest grace?

She weeps for thee and shall for ever weep,

 And
 if the fountain of her tears should fail

 She would
 implore Sabete to supply

 Her need: Sabete,
 sympathizing stream,

 Who on his margin saw thee
 close thine eyes

 On the chaste bosom of thy Lady
 dear,

 Ah, what do riches, what does youth avail?

Dust are our hopes, I weeping did inscribe

 In
 bitterness thy monument, and pray

 Of every gentle
 spirit bitterly

 To read the record with as copious
 tears.

Эта эпитафия не лишена некоторых нежных мыслей, но сравнение ее с эпитафией юному Поццобонелли (см. «Друг», №...) яснее покажет, что Кьябрера здесь пренебрег тем, чтобы удостовериться, являются ли выраженные страсти по роду и степени проявлением разума или, по крайней мере, товарами, выпущенными под его лицензией и авторитетом.

Эпитафии Кьябреры насчитывают двадцать девять, все они, за исключением двух, вероятно, мало известны в наши дни в своей собственной стране и едва ли известны за ее пределами; и читатель обычно знакомится с моральным и интеллектуальным превосходством, которое отличало их, через краткую историю их жизни или подборку событий и обстоятельств, и таким образом они индивидуализируются; но в двух других случаях, а именно в случаях Тассо и Рафаэля, он не вдается в подробности, а довольствуется четырьмя строками, выражающими одно чувство, согласно принципу, изложенному в первой части этого рассуждения, где предметом эпитафии является человек первостепенной значимости.

Torquato Tasso rests within this tomb:

 This
 figure weeping from her inmost heart

 Is Poesy: from
 such impassioned grief

 Let every one conclude what
 this man was.

Эпитафия, которую Кьябрера сочинил для самого себя, также обладает подобающей краткостью и отличается своим величием, причем чувство в ней то же самое, что читатель уже видел ранее столь удачно развитым.

Поскольку я возвращаюсь к людям первостепенной значимости и общественным благодетелям, я не могу устоять перед удовольствием переписать метрическую часть эпитафии, которая ранее была начертана в соборе Святого Павла тому епископу Лондона, который убедил Вильгельма Завоевателя обеспечить жителям города все свободы и привилегии, которыми они пользовались во времена Эдуарда Исповедника.

These marble monuments to thee thy citizens assigne,

Rewards (O Father) farre unfit to those deserts of thine:

Thee unto them a faithful friend, thy London people found,

And to this towne of no small weight, a stay both sure and
 sound.

 Their liberties restorde to them, by means of
 thee have beene,

 Their publicke weale by means of
 thee, large gifts have felt and seene:

 Thy riches,
 stocke, and beauty brave, one hour hath them supprest,

Yet these thy virtues and good deeds with us for ever rest.

Таким образом, я попытался определить, чем должна быть надгробная надпись, и в то же время провел обзор того, какие эпитафии хороши, а какие плохи, и показал, к каким недостаткам в чувствительности и к каким ошибкам во вкусе и суждении они чаще всего относятся. Я намеревался привести несколько образцов из эпитафий древних; но я уже, боюсь, отнял слишком много времени у читателя. Я не стал критиковать такие, увы! слишком многочисленные, которые предосудительны из-за отсутствия моральной прямоты у тех, кто их сочинил или дал понять, что они должны быть так сочинены; хвастливые и высокомерные панегирики, смехотворно противоречащие твердой памяти тех, кто знал покойного; шокирующие здравый смысл человечества своей экстравагантностью и оскорбляющие сам алтарь своей нечестивой ложью. Их я оставляю на всеобщее презрение, не без общего, однако, пожелания, чтобы те, кто согрешил или может быть склонен согрешить таким образом, серьезно задумались о гнусности своего прегрешения.

Пересматривая написанное, я считаю лучшим здесь добавить несколько благоприятных образцов, таких, какие обычно встречаются на наших сельских кладбищах в наши дни. Если те первичные ощущения, на которых я так много останавливался, не подавлены в сердце читателя, они будут прочитаны с удовольствием, в противном случае ни эти, ни более возвышенные строки не могут быть им истинно истолкованы.

Aged 87 and 83.

Not more with silver hairs than virtue crown'd

 The
 good old pair take up this spot of ground:

 Tread in
 their steps and you will surely find

 Their Rest
 above, below their peace of mind.

At the Last Day I'm sure I shall appear,

 To
 meet with Jesus Christ my Saviour dear:

 Where I do
 hope to live with Him in bliss.

 Oh, what a joy at my
 last hour was this!

Aged 3 Months.

What Christ said once He said to all,

 Come
 unto Me, ye children small:

 None shall do you any
 wrong,

 For to My Kingdom you belong.

Aged 10 Weeks.

The Babe was sucking at the breast

 When God
 did call him to his rest.

В глухом углу сельского кладбища я однажды приметил, наполовину заросший болиголовом и крапивой, очень маленький камень, лежащий на земле, не несущий ничего, кроме имени покойного с датой рождения и смерти, означающий, что это был младенец, который родился один день и умер на следующий. Не знаю, насколько читатель может сочувствовать мне; но более страшные мысли о дарованных правах, о пробужденных надеждах, о воспоминаниях, ускользающих или исчезающих, были внушены моему уму той надписью там, перед моими глазами, чем любой другой, которую мне когда-либо доводилось встречать на надгробном камне.

Самый многочисленный класс надгробных надписей действительно не записывает ничего, кроме имени погребенного лица; но то, что он родился в один день и умер в другой. Аддисон в «Зрителе», делая это наблюдение, говорит, «что он не может смотреть на эти реестры существования, будь то из меди или мрамора, иначе как на своего рода сатиру на усопших лиц, которые не оставили о себе иного воспоминания, кроме того, что они родились и что они умерли». В определенных настроениях ума это естественное размышление; однако, возможно, не самое спасительное, к которому может привести это зрелище. Поскольку в этих реестрах имя чаще всего ассоциируется с другими членами той же семьи, это длительное общение, пусть и призрачное: даже такая гробница — это святилище, к которому фантазии рассеянной семьи могут вернуться в паломничестве; мысли индивидов без всякого общения друг с другом должны часто встречаться здесь. Такое хрупкое воспоминание, таким образом, не лишено своей тенденции удерживать семьи вместе. Оно питает также местную привязанность, которая является стержневым корнем древа патриотизма.

Не знаю, как я могу более удовлетворительно завершить это долгое рассуждение, чем предложив читателю в качестве прощального воспоминания следующие стихи, навеянные мне краткой эпитафией, которую я встретил некоторое время назад в одной из самых уединенных долин среди гор Уэстморленда. В деталях стихотворения нет ничего, что не было бы основано на эпитафии или собрано из расспросов о покойном, сделанных в окрестностях.

Beneath that pine which rears its dusky head

 Aloft,
 and covered by a plain blue stone

 Briefly inscribed,
 a gentle Dalesman lies;

 From whom in early childhood
 was withdrawn

 The precious gift of hearing. He grew
 up

 From year to year in loneliness of soul;

And this deep mountain valley was to him

 Soundless
 with all its streams. The bird of dawn

 Did never
 rouse this Cottager from sleep

 With startling
 summons; not for his delight

 The vernal cuckoo
 shouted, not for him

 Murmured the labouring bee.
 When stormy winds

 Were working the broad bosom of
 the Lake

 Into a thousand thousand sparkling waves,

Rocking the trees, or driving cloud on cloud

 Along
 the sharp edge of yon lofty crags,

 The agitated
 scene before his eye

 Was silent as a picture;
 evermore

 Were all things silent wheresoe'er he
 moved.

 Yet by the solace of his own calm thoughts

Upheld, he duteously pursued the round

 Of
 rural labours: the steep mountain side

 Ascended with
 his staff and faithful dog;

 The plough he guided and
 the scythe he swayed,

 And the ripe corn before his
 sickle fell

 Among the jocund reapers. For himself,

All watchful and industrious as he was,

 He
 wrought not; neither field nor flock he owned;

 No
 wish for wealth had place within his mind,

 No
 husband's love nor father's hope or care;

 Though
 born a younger brother, need was none

 That from the
 floor of his paternal home

 He should depart to plant
 himself anew;

 And when mature in manhood he beheld

His parents laid in earth, no loss ensued

 Of
 rights to him, but he remained well pleased

 By the
 pure bond of independent love,

 An inmate of a second
 family,

 The fellow-labourer and friend of him

To whom the small inheritance had fallen.

 Nor
 deem that his mild presence was a weight

 That
 pressed upon his brother's house; for books

 Were
 ready comrades whom he could not tire;

 Of whose
 society the blameless man

 Was never satiate; their
 familiar voice

 Even to old age with unabated charm

Beguiled his leisure hours, refreshed his thoughts,

Beyond its natural elevation raised

 His
 introverted spirit, and bestowed

 Upon his life an
 outward dignity

 Which all acknowledged. The dark
 winter night,

 The stormy day had each its own
 resource;

 Song of the Muses, sage historic tale,

Science severe, or word of Holy Writ

 Announcing
 immortality and joy

 To the assembled spirits of the
 just

 From imperfection and decay secure:

Thus soothed at home, thus busy in the field,

 To
 no perverse suspicion he gave way;

 No languour,
 peevishness, nor vain complaint.

 And they who were
 about him did not fail

 In reverence or in courtesy;
 they prized

 His gentle manners, and his peaceful
 smiles;

 The gleams of his slow-varying countenance

Were met with answering sympathy and love.

 At length when sixty years and five were told

A slow disease insensibly consumed

 The powers
 of nature, and a few short steps

 Of friends and
 kindred bore him from his home,

 Yon cottage shaded
 by the woody cross,

 To the profounder stillness of
 the grave.

 Nor was his funeral denied the grace

Of many tears, virtuous and thoughtful grief,

 Heart-sorrow
 rendered sweet by gratitude;

 And now that monumental
 stone preserves

 His name, and unambitiously relates

How long and by what kindly outward aids

 And
 in what pure contentedness of mind

 The sad privation
 was by him endured.

 And yon tall pine-tree, whose
 composing sound

 Was wasted on the good man's living
 ear,

 Hath now its own peculiar sanctity,

And at the touch of every wandering breeze

 Murmurs
 not idly o'er his peaceful grave.

III. ЭССЕ, ПИСЬМА И ЗАМЕТКИ, ПОЯСНЯЮЩИЕ И ПОДТВЕРЖДАЮЩИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

1798-1835.

(a) OF THE PRINCIPLES OF POETRY AND THE 'LYRICAL BALLADS'
 (1798-1802).
 (b) OF POETIC DICTION.
 (c) POETRY AS
 A STUDY (1815).
 (d) OF POETRY AS OBSERVATION AND DESCRIPTION,
 AND DEDICATION OF 1815.
 (e) OF 'THE EXCURSION:' PREFACE.

(f) LETTERS TO SIR GEORGE AND LADY BEAUMONT AND OTHERS ON THE POEMS
 AND RELATED SUBJECTS.
 (g) LETTER TO CHARLES FOX WITH THE
 'LYRICAL BALLADS,' AND HIS ANSWER, &c.
 (h) LETTER ON THE
 PRINCIPLES OF POETRY AND HIS OWN POEMS TO (AFTERWARDS) PROFESSOR JOHN
 WILSON.

 NOTE.
 Of the occasion and sources, &c. of the several portions of
 the present division see Preface in Vol. I. G.

(a) О ПРИНЦИПАХ ПОЭЗИИ И «ЛИРИЧЕСКИХ БАЛЛАДАХ» (1798-1802).

Первый том этих стихотворений уже был представлен на всеобщее прочтение. Он был опубликован как эксперимент, который, как я надеялся, мог бы быть полезен для установления того, в какой мере путем приспособления к метрическому расположению подборки реального языка людей в состоянии яркого ощущения может быть передано то удовольствие и то количество удовольствия, которое поэт может разумно стремиться передать.

Я составил не очень неточную оценку вероятного эффекта этих стихотворений: я льстил себя надеждой, что те, кому они понравятся, будут читать их с более чем обычным удовольствием: и, с другой стороны, я хорошо осознавал, что теми, кому они не понравятся, они будут прочитаны с более чем обычным неприятием. Результат отличался от моих ожиданий только в том, что большее число людей получили удовольствие, чем я осмеливался надеяться доставить.

Некоторые из моих друзей беспокоятся об успехе этих стихотворений из убеждения, что если бы взгляды, с которыми они были сочинены, были действительно реализованы, был бы создан класс поэзии, хорошо приспособленный для того, чтобы интересовать человечество постоянно, и не маловажный по качеству и по множественности своих моральных отношений: и по этой причине они посоветовали мне предпослать систематическую защиту теории, по которой были написаны стихотворения. Но я не хотел брать на себя эту задачу, зная, что в этом случае читатель холодно отнесется к моим аргументам, поскольку меня могли бы заподозрить в том, что на меня главным образом повлияла эгоистичная и глупая надежда убедить его в одобрении этих конкретных стихотворений: и я был еще более не склонен брать на себя эту задачу, потому что для адекватного отображения мнений и полного подкрепления аргументов потребовалось бы пространство, совершенно несоразмерное предисловию. Ибо, чтобы трактовать предмет с той ясностью и связностью, которой он восприимчив, необходимо было бы дать полный отчет о нынешнем состоянии общественного вкуса в этой стране и определить, насколько этот вкус здоров или испорчен; что, опять же, не могло быть определено без указания того, каким образом язык и человеческий разум действуют и взаимодействуют друг на друга, и без прослеживания революций не только литературы, но и самого общества. Поэтому я полностью отказался от регулярного вступления в эту защиту; однако я осознаю, что было бы неким подобием неприличия внезапно навязывать публике, без нескольких слов введения, стихотворения, столь существенно отличающиеся от тех, на которые в настоящее время возложено всеобщее одобрение.

Предполагается, что актом письма в стихах автор берет на себя формальное обязательство, что он удовлетворит определенные известные привычки ассоциации; что он не только таким образом уведомляет читателя, что определенные классы идей и выражений будут найдены в его книге, но что другие будут тщательно исключены. Этот показатель или символ, выдвигаемый метрическим языком, должен был в разные эпохи литературы вызывать очень разные ожидания: например, в эпоху Катулла, Теренция и Лукреция, и в эпоху Стация или Клавдиана; и в нашей собственной стране, в эпоху Шекспира и Бомонта и Флетчера, и в эпоху Донна и Коули, или Драйдена, или Поупа. Я не возьму на себя определение точного значения обещания, которое актом письма в стихах автор в сегодняшний день дает своему читателю: но многим лицам, несомненно, покажется, что я не выполнил условия обязательства, таким образом добровольно заключенного. Те, кто привык к вычурности и пустой фразеологии многих современных писателей, если они будут продолжать читать эту книгу до ее завершения, несомненно, часто будут вынуждены бороться с чувствами странности и неловкости: они будут оглядываться в поисках поэзии и будут побуждены спросить, по какому виду любезности эти попытки могут быть допущены к ношению этого титула. Поэтому я надеюсь, что читатель не осудит меня за попытку заявить, что я предложил себе выполнить; а также (насколько позволяют пределы предисловия) объяснить некоторые из главных причин, которые определили меня в выборе моей цели: чтобы, по крайней мере, он был избавлен от любого неприятного чувства разочарования, и чтобы я сам был защищен от одного из самых бесчестных обвинений, которые могут быть выдвинуты против автора; а именно, от лени, которая мешает ему попытаться установить, в чем заключается его долг, или, когда его долг установлен, мешает ему его исполнить.

Главная цель, предложенная в этих стихотворениях, состояла в том, чтобы выбрать инциденты и ситуации из обыденной жизни и рассказать или описать их повсюду, насколько это было возможно, в подборке языка, действительно используемого людьми, и в то же время набросить на них некую окраску воображения, посредством которой обычные вещи должны были быть представлены уму в необычном аспекте; и, далее, и прежде всего, сделать эти инциденты и ситуации интересными, прослеживая в них, истинно, хотя и не показно, первичные законы нашей природы: главным образом, насколько это касается способа, которым мы ассоциируем идеи в состоянии возбуждения. Смиренная и сельская жизнь была выбрана в основном потому, что в этом состоянии существенные страсти сердца находят лучшую почву, в которой они могут достичь своей зрелости, менее стеснены и говорят более простым и выразительным языком; потому что в этом состоянии жизни наши элементарные чувства сосуществуют в состоянии большей простоты и, следовательно, могут быть более точно созерцаемы и более сильно переданы; потому что нравы сельской жизни прорастают из этих элементарных чувств и, по необходимому характеру сельских занятий, легче постигаются и более долговечны; и, наконец, потому что в этом состоянии страсти людей включены в красивые и постоянные формы природы. Язык этих людей также был принят (очищенный, конечно, от того, что кажется его реальными дефектами, от всех длительных и рациональных причин неприязни или отвращения), потому что такие люди ежечасно общаются с лучшими объектами, из которых изначально происходит лучшая часть языка; и потому что, в силу их ранга в обществе и однообразия и узкого круга их общения, будучи менее подверженными влиянию социальной суетности, они передают свои чувства и понятия в простых и неразработанных выражениях. Соответственно, такой язык, возникающий из повторяющегося опыта и регулярных чувств, является более постоянным и гораздо более философским языком, чем тот, который часто подставляется вместо него поэтами, которые думают, что они оказывают честь себе и своему искусству в той мере, в какой они отделяют себя от симпатий людей и предаются произвольным и капризным привычкам выражения, чтобы обеспечить пищу для изменчивых вкусов и изменчивых аппетитов собственного создания.

Я не могу, однако, быть нечувствительным к нынешнему протесту против тривиальности и низости, как мысли, так и языка, которые некоторые из моих современников иногда вводили в свои метрические сочинения; и я признаю, что этот дефект, где он существует, более бесчестен для собственного характера писателя, чем ложная утонченность или произвольное новшество, хотя я должен утверждать в то же время, что он гораздо менее пагубен в сумме своих последствий. От таких стихов стихотворения в этих томах будут отличаться, по крайней мере, одним признаком отличия, что каждое из них имеет достойную цель. Не то чтобы я всегда начинал писать с четкой целью, формально задуманной; но привычки медитации, я верю, так побуждали и регулировали мои чувства, что мои описания таких объектов, которые сильно возбуждают эти чувства, будут нести вместе с собой цель. Если это мнение ошибочно, я могу иметь мало прав на имя поэта. Ибо всякая хорошая поэзия есть спонтанный излив мощных чувств: и хотя это верно, стихотворения, которым может быть придана какая-либо ценность, никогда не создавались на любом разнообразии предметов иначе, как человеком, который, обладая более чем обычной органической чувствительностью, также думал долго и глубоко. Ибо наши непрерывные притоки чувств модифицируются и направляются нашими мыслями, которые действительно являются представителями всех наших прошлых чувств; и, как созерцая отношение этих общих представителей друг к другу, мы обнаруживаем то, что действительно важно для людей, так, путем повторения и продолжения этого акта, наши чувства будут связаны с важными предметами, пока, наконец, если мы изначально обладаем большой чувствительностью, не будут выработаны такие привычки ума, что, подчиняясь слепо и механически импульсам этих привычек, мы будем описывать объекты и излагать чувства такого рода и в такой связи друг с другом, что понимание читателя должно будет неизбежно в некоторой степени просветиться, а его привязанности укрепиться и очиститься.

Было сказано, что каждое из этих стихотворений имеет цель. Должно быть упомянуто другое обстоятельство, которое отличает эти стихотворения от популярной поэзии дня; оно таково: чувство, развитое в них, придает важность действию и ситуации, а не действие и ситуация чувству.

Чувство ложной скромности не помешает мне утверждать, что внимание читателя направлено на этот признак отличия гораздо меньше ради этих конкретных стихотворений, чем из-за общей важности предмета. Предмет действительно важен! Ибо человеческий разум способен быть возбужденным без применения грубых и насильственных стимулов; и он должен иметь очень слабое восприятие его красоты и достоинства, кто не знает этого и кто далее не знает, что одно существо возвышается над другим в той мере, в какой оно обладает этой способностью. Поэтому мне показалось, что стремление произвести или расширить эту способность — одна из лучших служб, в которой в любой период может быть занят писатель; но эта служба, отличная во все времена, особенно такова в сегодняшний день. Ибо множество причин, неизвестных прежним временам, действуют сейчас с комбинированной силой, чтобы притупить различающие способности ума и, делая его непригодным для всякого добровольного усилия, свести его к состоянию почти дикого оцепенения. Самые эффективные из этих причин — великие национальные события, которые ежедневно происходят, и растущее накопление людей в городах, где однообразие их занятий порождает тягу к необычайному инциденту, которую быстрое сообщение информации ежечасно удовлетворяет. К этой тенденции жизни и нравов литература и театральные представления страны приспособились. Бесценные работы наших старших писателей, я почти сказал работы Шекспира и Мильтона, вытесняются в пренебрежение неистовыми романами, болезненными и глупыми немецкими трагедиями и потоками праздных и экстравагантных историй в стихах. — Когда я думаю об этой унизительной жажде возмутительной стимуляции, мне почти стыдно говорить о слабом усилии, сделанном в этих томах, чтобы противодействовать ей; и, размышляя о величине общего зла, я был бы подавлен не бесчестной меланхолией, если бы не имел глубокого впечатления о некоторых присущих и неразрушимых качествах человеческого разума, а также о некоторых силах в великих и постоянных объектах, которые действуют на него, которые одинаково присущи и неразрушимы; и если бы к этому впечатлению не добавилась вера, что приближается время, когда злу будут систематически противостоять люди с большими силами и с гораздо более выдающимся успехом.

Остановившись так долго на предметах и цели этих стихотворений, я попрошу разрешения читателя уведомить его о нескольких обстоятельствах, касающихся их стиля, чтобы, среди прочих причин, он не осудил меня за невыполнение того, чего я никогда не пытался. Читатель обнаружит, что олицетворения абстрактных идей редко встречаются в этих томах; и полностью отвергаются как обычное устройство для возвышения стиля и поднятия его над прозой. Моей целью было подражать и, насколько это возможно, принять самый язык людей; и, безусловно, такие олицетворения не составляют никакой естественной или регулярной части этого языка. Они, действительно, фигура речи, иногда побуждаемая страстью, и я использовал их как таковую; но стремился полностью отвергнуть их как механическое устройство стиля или как семейный язык, на который писатели в метре, кажется, претендуют по праву давности. Я хотел держать читателя в компании плоти и крови, убежденный, что, делая это, я заинтересую его. Другие, кто следует иным путем, заинтересуют его также; я не вмешиваюсь в их притязания, но хочу выдвинуть притязание собственное. В этих томах также будет найдено мало того, что обычно называют поэтической дикцией; столько же усилий было приложено, чтобы избежать ее, сколько обычно прилагается, чтобы произвести ее; это было сделано по причине, уже упомянутой, чтобы приблизить мой язык к языку людей; и далее, потому что удовольствие, которое я предложил себе передать, того рода, который сильно отличается от того, который, как полагают многие лица, является надлежащим объектом поэзии. Не будучи виновно дотошным, я не знаю, как дать моему читателю более точное понятие о стиле, в котором я желал и намеревался писать, иначе как проинформировав его, что я во все времена стремился смотреть устойчиво на свой предмет; следовательно, в этих стихотворениях, я надеюсь, мало лжи описания, и мои идеи выражены на языке, соответствующем их соответствующей важности. Что-то должно было быть выиграно этой практикой, так как она дружественна к одному свойству всей хорошей поэзии, а именно, здравому смыслу: но она неизбежно отрезала меня от большой части фраз и фигур речи, которые из поколения в поколение долгое время рассматривались как общее наследие поэтов. Я также счел целесообразным ограничить себя еще больше, воздержавшись от использования многих выражений, самих по себе правильных и красивых, но которые глупо повторялись плохими поэтами, пока с ними не связались такие чувства отвращения, которые едва ли возможно преодолеть любым искусством ассоциации.

Если в стихотворении найдется серия строк или даже одна строка, в которой язык, хотя и естественно расположенный и согласно строгим законам метра, не отличается от прозы, существует многочисленный класс критиков, которые, натыкаясь на эти прозаизмы, как они их называют, воображают, что сделали заметное открытие, и торжествуют над поэтом, как над человеком, невежественным в своей собственной профессии. Теперь эти люди установили бы канон критики, который, как заключит читатель, он должен полностью отвергнуть, если желает получить удовольствие от этих томов. И было бы самой легкой задачей доказать ему, что не только язык большой части каждого хорошего стихотворения, даже самого возвышенного характера, должен неизбежно, за исключением ссылки на метр, ни в чем не отличаться от языка хорошей прозы, но также что некоторые из самых интересных частей лучших стихотворений окажутся строго языком прозы, когда проза хорошо написана. Истина этого утверждения могла бы быть продемонстрирована бесчисленными отрывками почти из всех поэтических сочинений, даже самого Мильтона. Чтобы проиллюстрировать предмет в общем порядке, я здесь приведу короткое сочинение Грея, который был во главе тех, кто своими рассуждениями пытался расширить пространство разделения между прозой и метрическим сочинением, и был более, чем любой другой человек, любопытно сложен в структуре своей собственной поэтической дикции.

In vain to me the smiling mornings shine,

 And
 reddening Phoebus lifts his golden fire:

 The birds in
 vain their amorous descant join,

 Or cheerful fields
 resume their green attire.

 These ears, alas! for other
 notes repine;

 A different object do these eyes
 require;

 My lonely anguish melts no heart but
 mine;

 And in my breast the imperfect joys
 expire;

 Yet morn to cheer,

And new-born pleasure brings to happier men;

The fields to all their wonted tribute bear;

 To
 warm their little loves the birds complain.

 I
 fruitless mourn to Him that cannot hear,

 And
 weep the more because I weep in vain.

Легко будет заметить, что единственная часть этого сонета, которая имеет какую-либо ценность, — это строки, напечатанные курсивом; столь же очевидно, что, за исключением рифмы и использования единственного слова «бесплодный» вместо «бесплодно», что является в некоторой степени дефектом, язык этих строк ни в чем не отличается от языка прозы.

Предыдущей цитатой было показано, что язык прозы может быть все же хорошо приспособлен к поэзии; и ранее было утверждено, что большая часть языка каждого хорошего стихотворения ни в чем не может отличаться от языка хорошей прозы. Мы пойдем дальше. Можно безопасно утверждать, что не существует и не может быть никакой существенной разницы между языком прозы и метрического сочинения. Мы любим прослеживать сходство между поэзией и живописью и, соответственно, называем их сестрами: но где мы найдем узы связи, достаточно строгие, чтобы типизировать близость между метрическим и прозаическим сочинением? Они оба говорят теми же органами и к тем же органам; тела, в которые они оба одеты, можно сказать, одной субстанции, их привязанности родственные и почти идентичные, не обязательно отличающиеся даже по степени; поэзия не проливает слез, «какие плачут ангелы», но естественные и человеческие слезы; она не может похвастаться никаким небесным ихором, который отличает ее жизненные соки от соков прозы; та же человеческая кровь циркулирует через вены их обоих.

Если утверждается, что рифма и метрическое расположение сами по себе составляют различие, которое опрокидывает то, что только что было сказано о строгой близости метрического языка с языком прозы, и прокладывает путь для других искусственных различий, которые ум добровольно допускает, я отвечаю, что язык такой поэзии, какая здесь рекомендуется, является, насколько это возможно, подборкой языка, действительно говоримого людьми; что эта подборка, где бы она ни была сделана с истинным вкусом и чувством, сама по себе образует различие гораздо большее, чем можно было бы сначала вообразить, и полностью отделит сочинение от вульгарности и низости обыденной жизни; и, если к этому будет добавлен метр, я верю, что будет произведено несходство, вполне достаточное для удовлетворения рационального ума. Какое еще различие мы бы хотели иметь? Откуда оно должно прийти? И где оно должно существовать? Не, конечно, там, где поэт говорит устами своих персонажей: это не может быть необходимо здесь, ни для возвышения стиля, ни для каких-либо его предполагаемых украшений: ибо, если предмет поэта выбран рассудительно, он естественно, и по подходящему случаю, приведет его к страстям, язык которых, если выбран истинно и рассудительно, должен неизбежно быть достойным и разнообразным, и живым с метафорами и фигурами. Я воздерживаюсь от разговора о несоответствии, которое шокировало бы интеллигентного читателя, если бы поэт вплел какой-либо чужеродный блеск своего собственного с тем, что страсть естественно подсказывает: достаточно сказать, что такое добавление излишне. И, конечно, более вероятно, что те отрывки, которые с приличием изобилуют метафорами и фигурами, будут иметь свой должный эффект, если в других случаях, где страсти более мягкого характера, стиль также будет сдержанным и умеренным.

Но, поскольку удовольствие, которое я надеюсь дать стихотворениями, теперь представленными читателю, должно зависеть полностью от справедливых понятий об этом предмете, и, поскольку это само по себе имеет высокое значение для нашего вкуса и моральных чувств, я не могу довольствоваться этими отдельными замечаниями. И если в том, что я собираюсь сказать, некоторым покажется, что мой труд излишен и что я подобен человеку, ведущему битву без врагов, таким лицам можно напомнить, что, какой бы язык ни держали внешне люди, практическая вера в мнения, которые я желаю установить, почти неизвестна. Если мои выводы будут допущены и доведены так далеко, как они должны быть доведены, если вообще допущены, наши суждения о работах величайших поэтов, как древних, так и современных, будут сильно отличаться от тех, что они есть в настоящее время, как когда мы хвалим, так и когда мы порицаем: и наши моральные чувства, влияющие на эти суждения и подвергающиеся их влиянию, будут, я верю, исправлены и очищены.

Принимая предмет, таким образом, на общих основаниях, позвольте мне спросить, что подразумевается под словом «поэт»? Что такое поэт? К кому он обращается? И какой язык следует ожидать от него? — Он человек, говорящий с людьми: человек, это правда, наделенный более живой чувствительностью, большим энтузиазмом и нежностью, который имеет большее знание человеческой природы и более всеобъемлющую душу, чем предполагается быть обычным среди человечества; человек, довольный своими собственными страстями и волеизъявлениями, и который радуется больше, чем другие люди, духу жизни, который в нем; наслаждающийся созерцанием подобных волеизъявлений и страстей, как они проявляются в ходе Вселенной, и привычно побуждаемый создавать их там, где он их не находит. К этим качествам он добавил склонность быть затронутым больше, чем другие люди, отсутствующими вещами, как если бы они были настоящими; способность вызывать в себе страсти, которые, конечно, далеки от того, чтобы быть теми же, что производятся реальными событиями, все же (особенно в тех частях общей симпатии, которые приятны и восхитительны) более близко напоминают страсти, производимые реальными событиями, чем что-либо, что из движений их собственных умов просто другие люди привыкли чувствовать в себе: — откуда, и из практики, он приобрел большую готовность и силу в выражении того, что он думает и чувствует, и особенно тех мыслей и чувств, которые, по его собственному выбору или из структуры его собственного ума, возникают в нем без непосредственного внешнего возбуждения.

Но какую бы часть этой способности мы ни предполагали даже величайшему поэту обладать, не может быть сомнения, что язык, который она ему подскажет, должен часто, в живости и истине, уступать тому, который произносится людьми в реальной жизни, под фактическим давлением тех страстей, определенные тени которых поэт таким образом производит или чувствует произведенными в себе.

Какое бы возвышенное понятие мы ни хотели лелеять о характере поэта, очевидно, что, пока он описывает и имитирует страсти, его занятие в некоторой степени механическое, по сравнению со свободой и силой реального и существенного действия и страдания. Так что желанием поэта будет приблизить свои чувства к чувствам лиц, чьи чувства он описывает, более того, на короткие промежутки времени, возможно, позволить себе соскользнуть в полное заблуждение и даже смешать и идентифицировать свои собственные чувства с их; модифицируя только язык, который таким образом подсказывается ему соображением, что он описывает для конкретной цели, цели доставления удовольствия. Здесь, тогда, он применит принцип отбора, на котором уже настаивали. Он будет зависеть от этого для удаления того, что в противном случае было бы болезненным или отвратительным в страсти; он будет чувствовать, что нет необходимости приукрашивать или возвышать природу: и, чем усерднее он применяет этот принцип, тем глубже будет его вера, что никакие слова, которые его фантазия или воображение могут подсказать, не будут сравнимы с теми, которые являются эманациями реальности и истины.

Но может быть сказано теми, кто не возражает против общего духа этих замечаний, что, поскольку для поэта невозможно производить во всех случаях язык, столь изысканно приспособленный для страсти, как тот, который подсказывает сама реальная страсть, уместно, чтобы он рассматривал себя в ситуации переводчика, который не стесняется подменять достоинства другого рода теми, которые для него недостижимы; и пытается иногда превзойти свой оригинал, чтобы сделать некоторое возмещение за общую неполноценность, которой, как он чувствует, он должен подчиниться. Но это означало бы поощрять лень и немужское отчаяние. Далее, это язык людей, которые говорят о том, чего не понимают; которые говорят о поэзии как о деле развлечения и праздного удовольствия; которые будут беседовать с нами так же серьезно о вкусе к поэзии, как они выражаются, как если бы это была вещь столь же безразличная, как вкус к хождению по канату, или Фронтиньяку или Шерри. Аристотель, мне говорили, сказал, что поэзия — самое философское из всех писаний: это так: ее объект — истина, не индивидуальная и локальная, а общая и оперативная; не стоящая на внешнем свидетельстве, а переносимая живой в сердце страстью; истина, которая есть свое собственное свидетельство, которая дает компетентность и уверенность трибуналу, к которому она апеллирует, и получает их от того же трибунала. Поэзия — образ человека и природы. Препятствия, которые стоят на пути верности биографа и историка и их последующей полезности, неизмеримо больше тех, с которыми должен столкнуться поэт, понимающий достоинство своего искусства. Поэт пишет под одним ограничением только, а именно, необходимостью доставлять немедленное удовольствие человеческому существу, обладающему той информацией, которая может ожидаться от него, не как от юриста, врача, моряка, астронома или естествоиспытателя, а как от человека. За исключением этого одного ограничения, нет объекта, стоящего между поэтом и образом вещей; между этим и биографом и историком их тысячи.

И пусть эта необходимость производить немедленное удовольствие не рассматривается как деградация искусства поэта. Это совсем иначе. Это признание красоты вселенной, признание тем более искреннее, потому что не формальное, а косвенное; это задача легкая и простая для того, кто смотрит на мир в духе любви: далее, это дань, отдаваемая врожденному и обнаженному достоинству человека, великому элементарному принципу удовольствия, посредством которого он знает, и чувствует, и живет, и движется. У нас нет симпатии, кроме той, что распространяется удовольствием: я не хотел бы быть понятым неправильно; но где бы мы ни сочувствовали боли, будет обнаружено, что симпатия производится и осуществляется тонкими комбинациями с удовольствием. У нас нет знания, то есть нет общих принципов, извлеченных из созерцания конкретных фактов, кроме того, что было построено удовольствием и существует в нас только удовольствием. Человек науки, химик и математик, с какими бы трудностями и отвращениями им ни приходилось бороться, знают и чувствуют это. Как бы болезненны ни были объекты, с которыми связано знание анатома, он чувствует, что его знание — удовольствие; и где у него нет удовольствия, у него нет знания. Что тогда делает поэт? Он рассматривает человека и объекты, которые окружают его, как действующие и взаимодействующие друг на друга, так чтобы произвести бесконечную сложность боли и удовольствия; он рассматривает человека в его собственной природе и в его обыденной жизни как созерцающего это с определенным количеством немедленного знания, с определенными убеждениями, интуициями и дедукциями, которые от привычки приобретают качество интуиций; он рассматривает его как смотрящего на эту сложную сцену идей и ощущений и находящего везде объекты, которые немедленно возбуждают в нем симпатии, которые, по необходимости его природы, сопровождаются перевесом наслаждения.

К этому знанию, которое все люди носят с собой, и к этим симпатиям, в которых, без всякой другой дисциплины, кроме дисциплины нашей повседневной жизни, мы приспособлены находить удовольствие, поэт главным образом направляет свое внимание. Он рассматривает человека и природу как существенно приспособленные друг к другу, а разум человека как естественно зеркало самых прекрасных и самых интересных свойств природы. И таким образом поэт, побуждаемый этим чувством удовольствия, которое сопровождает его через весь курс его исследований, беседует с общей природой, с привязанностями, сродни тем, которые через труд и долгое время человек науки вырастил в себе, беседуя с теми конкретными частями природы, которые являются объектами его исследований. Знание как поэта, так и человека науки — удовольствие; но знание одного прилипает к нам как необходимая часть нашего существования, наше естественное и неотчуждаемое наследие; другое — личное и индивидуальное приобретение, медленное в приходе к нам и никакой привычной и прямой симпатией не связывающее нас с нашими собратьями. Человек науки ищет истину как отдаленного и неизвестного благодетеля; он лелеет и любит ее в своем одиночестве: поэт, поющий песню, в которой все человеческие существа присоединяются к нему, радуется присутствию истины как нашему видимому другу и ежечасному спутнику. Поэзия — дыхание и более тонкий дух всего знания; это страстное выражение, которое находится на лице всей науки. Эмфатически может быть сказано о поэте, как Шекспир сказал о человеке, «что он смотрит вперед и назад». Он — скала защиты для человеческой природы; поддерживатель и хранитель, несущий везде с собой родство и любовь. Вопреки различию почвы и климата, языка и нравов, законов и обычаев: вопреки вещам, молча ушедшим из ума, и вещам, насильственно разрушенным; поэт связывает страстью и знанием огромную империю человеческого общества, как она распространена по всей земле и во все времена. Объекты мыслей поэта везде; хотя глаза и чувства человека, это правда, его любимые проводники, все же он будет следовать, где бы ни смог найти атмосферу ощущения, в которой двигать своими крыльями. Поэзия — первое и последнее из всего знания — она так же бессмертна, как сердце человека. Если труды людей науки когда-либо создадут какую-либо материальную революцию, прямую или косвенную, в нашем состоянии и в впечатлениях, которые мы привычно получаем, поэт будет спать тогда не больше, чем в настоящее время; он будет готов следовать по стопам человека науки, не только в тех общих косвенных эффектах, но он будет рядом с ним, неся ощущение в самую середину объектов самой науки. Самые отдаленные открытия химика, ботаника или минералога будут такими же подходящими объектами искусства поэта, как любые, на которые оно может быть применено, если когда-либо придет время, когда эти вещи станут знакомыми нам, и отношения, под которыми они созерцаются последователями этих соответствующих наук, будут явно и ощутимо материальны для нас как наслаждающихся и страдающих существ. Если когда-либо придет время, когда то, что сейчас называется наукой, таким образом ознакомленное с людьми, будет готово принять, как бы, форму плоти и крови, поэт одолжит свой божественный дух, чтобы помочь преображению, и будет приветствовать существо, таким образом произведенное, как дорогого и подлинного обитателя домашнего хозяйства человека. — Не следует, тогда, предполагать, что кто-либо, кто придерживается того возвышенного понятия о поэзии, которое я попытался передать, нарушит святость и истину своих картин преходящими и случайными украшениями и будет пытаться возбудить восхищение собой искусствами, необходимость которых должна явно зависеть от предполагаемой низости его предмета.

Все сказанное до сих пор относится к поэзии в целом, но особенно к тем частям сочинений, где поэт говорит устами своих персонажей; и в этом отношении представляется возможным сделать вывод, что найдется немного здравомыслящих людей, которые не согласились бы с тем, что драматические части сочинений несовершенны в той мере, в какой они отклоняются от подлинного языка природы и окрашены дикцией самого поэта — либо свойственной ему как отдельному поэту, либо просто присущей поэтам вообще; той группе людей, от которых, в силу того что их сочинения написаны метрически, ожидают использования особого языка.

Таким образом, не в драматических частях сочинений мы ищем это различие в языке; но все же оно может быть уместным и необходимым там, где поэт говорит с нами от своего собственного лица и в своем собственном характере. На это я отвечу, отослав читателя к описанию поэта, данному ранее. Среди качеств, перечисленных там как способствующие формированию поэта, не подразумевается ничего, что отличало бы его от других людей по существу, а лишь по степени. Суть сказанного заключается в том, что поэт отличается от других людей главным образом большей готовностью мыслить и чувствовать без непосредственного внешнего возбуждения, а также большей силой в выражении тех мыслей и чувств, которые возникают в нем таким образом. Но эти страсти, мысли и чувства являются общими страстями, мыслями и чувствами людей. И с чем они связаны? Несомненно, с нашими моральными чувствами и телесными ощущениями, а также с причинами, которые их возбуждают; с действием стихий и явлениями видимой вселенной; с бурей и солнечным светом, с круговоротом времен года, с холодом и жаром, с потерей друзей и близких, с обидами и негодованием, благодарностью и надеждой, со страхом и печалью. Это и тому подобное — те ощущения и объекты, которые описывает поэт, поскольку они являются ощущениями других людей и объектами, которые их интересуют. Поэт мыслит и чувствует в духе человеческих страстей. Как же тогда его язык может сколько-нибудь существенно отличаться от языка всех других людей, которые чувствуют живо и видят ясно? Можно было бы доказать, что это невозможно. Но если предположить, что это не так, то поэту можно было бы позволить использовать особый язык, выражая свои чувства для собственного удовольствия или удовольствия людей, подобных ему. Однако поэты пишут не только для поэтов, но и для людей. Поэтому, если только мы не являемся сторонниками того восхищения, которое питается невежеством, и того удовольствия, которое возникает от слушания того, чего мы не понимаем, поэт должен спуститься с этой воображаемой высоты; и чтобы вызвать разумное сочувствие, он должен выражать себя так, как выражают себя другие люди. К этому можно добавить, что, пока он лишь отбирает слова из реального языка людей или, что сводится к тому же, пишет точно в духе такого отбора, он ступает на твердую почву, и мы знаем, чего от него ожидать. Наши чувства в отношении метра те же; ибо, как, возможно, уместно напомнить читателю, различие метра является регулярным и единообразным, а не произвольным, как то, что порождается тем, что обычно называют ПОЭТИЧЕСКОЙ ДИКЦИЕЙ, и подверженным бесконечным капризам, относительно которых невозможно сделать никаких расчетов. В первом случае читатель полностью во власти поэта в том, какие образы или дикцию он решит связать со страстью; тогда как во втором случае метр подчиняется определенным законам, которым поэт и читатель оба охотно подчиняются, потому что они определенны и потому что они не вмешиваются в страсть иначе, как тем способом, который, согласно единодушному свидетельству веков, усиливает и улучшает удовольствие, сосуществующее с ней.

Теперь будет уместно ответить на очевидный вопрос, а именно: почему, исповедуя эти взгляды, я писал стихами? На это, в дополнение к ответу, содержащемуся в уже сказанном, я отвечу, во-первых, потому, что, как бы я себя ни ограничивал, мне все еще остается открытым то, что, по общему признанию, составляет наиболее ценный объект любого письма, будь то проза или стихи: великие и универсальные страсти людей, самые общие и интересные из их занятий, и весь мир природы передо мной — чтобы поставлять бесконечные комбинации форм и образов. Теперь, предположив на мгновение, что все, что интересно в этих объектах, может быть так же живо описано в прозе, почему меня должны осуждать за попытку добавить к такому описанию очарование, которое, с согласия всех народов, признано существующим в метрической речи? На это тем, кто еще не убежден, можно ответить, что очень малая часть удовольствия, доставляемого поэзией, зависит от метра, и что неразумно писать метром, если он не сопровождается другими искусственными отличиями стиля, с которыми метр обычно сопровождается, и что из-за такого отклонения будет потеряно больше от шока, который тем самым будет нанесен ассоциациям читателя, чем будет компенсировано любым удовольствием, которое он может извлечь из общей силы стихотворного размера. В ответ тем, кто все еще настаивает на необходимости сопровождения метра определенными соответствующими красками стиля для достижения его соответствующей цели, и кто, по моему мнению, сильно недооценивает силу метра самого по себе, возможно, было бы почти достаточно заметить, насколько это касается этих томов, что существуют поэмы, написанные на более скромные темы и в еще более обнаженном и простом стиле, которые продолжали доставлять удовольствие из поколения в поколение. Теперь, если обнаженность и простота являются недостатком, то упомянутый здесь факт дает сильное основание полагать, что поэмы, несколько менее обнаженные и простые, способны доставлять удовольствие и в наши дни; и то, что я главным образом хотел попытаться сделать в настоящее время, — это оправдать себя за то, что писал под впечатлением этого убеждения.

Но можно указать на различные причины, почему, когда стиль мужественен, а предмет имеет некоторое значение, метрически организованные слова будут долго продолжать доставлять человечеству такое удовольствие, какое пожелает передать тот, кто доказывает степень этого удовольствия. Цель поэзии — вызывать возбуждение, сосуществующее с избытком удовольствия; но, по предположению, возбуждение — это необычное и нерегулярное состояние ума; идеи и чувства в этом состоянии не следуют друг за другом в привычном порядке. Если, однако, слова, которыми вызывается это возбуждение, сами по себе сильны или образы и чувства имеют чрезмерную долю боли, связанную с ними, существует некоторая опасность, что возбуждение может быть выведено за свои надлежащие границы. Теперь сосуществование чего-то регулярного, чего-то, к чему ум привык в различных настроениях и в менее возбужденном состоянии, не может не иметь большой эффективности в смягчении и сдерживании страсти путем переплетения обычного чувства и чувства, не строго и не обязательно связанного со страстью. Это бесспорно верно; и поэтому, хотя это мнение поначалу покажется парадоксальным, из-за тенденции метра лишать язык в некоторой степени его реальности и, таким образом, набрасывать своего рода полусознание несущественного бытия на все сочинение, можно почти не сомневаться, что более патетические ситуации и настроения, то есть те, с которыми связана большая доля боли, могут быть перенесены в метрическом сочинении, особенно в рифмованном, чем в прозе. Метр старых баллад очень бесхитростен; однако они содержат много отрывков, которые проиллюстрировали бы это мнение; и я надеюсь, что если следующие поэмы будут внимательно прочитаны, в них найдутся подобные примеры. Это мнение может быть далее проиллюстрировано обращением к собственному опыту читателя относительно того, с какой неохотой он приступает к перечитыванию горестных частей «Клариссы Гарлоу» или «Игрока»; в то время как сочинения Шекспира в самых патетических сценах никогда не действуют на нас как патетические за пределами границ удовольствия — эффект, который в гораздо большей степени, чем можно было бы сначала представить, следует приписать малым, но постоянным и регулярным импульсам приятного удивления от метрической организации. С другой стороны (что, надо признать, будет случаться гораздо чаще), если слова поэта несоразмерны страсти и неадекватны тому, чтобы поднять читателя до высоты желаемого возбуждения, тогда (если только выбор метра поэтом не был грубо неразумным) в чувствах удовольствия, которые читатель привык связывать с метром вообще, и в чувстве, будь то веселое или меланхоличное, которое он привык связывать с этим конкретным движением метра, найдется нечто, что будет в значительной степени способствовать приданию страсти словам и достижению сложной цели, которую поэт ставит перед собой.

Если бы я предпринял СИСТЕМАТИЧЕСКУЮ защиту теории, поддерживаемой здесь, моей обязанностью было бы развить различные причины, от которых зависит удовольствие, получаемое от метрической речи. Среди главных из этих причин следует считать принцип, который должен быть хорошо известен тем, кто сделал какое-либо из искусств объектом точного размышления, а именно: удовольствие, которое ум извлекает из восприятия сходства в несходстве. Этот принцип является великим источником активности наших умов и их главным питателем. От этого принципа берут свое начало направление полового влечения и все связанные с ним страсти: это жизнь нашего обычного разговора; и от точности, с которой воспринимаются сходство в несходстве и несходство в сходстве, зависят наш вкус и наши моральные чувства. Было бы не бесполезным занятием применить этот принцип к рассмотрению метра и показать, что метр благодаря этому способен доставлять много удовольствия, и указать, каким образом это удовольствие производится. Но мои рамки не позволят мне углубиться в эту тему, и я должен довольствоваться общим резюме.

Я сказал, что поэзия — это спонтанный поток мощных чувств: она берет свое начало от эмоции, припомненной в спокойствии: эмоция созерцается до тех пор, пока в результате своего рода реакции спокойствие постепенно исчезает, и эмоция, родственная той, что была предметом созерцания, постепенно возникает и действительно существует в уме. В этом настроении обычно начинается успешное сочинение, и в настроении, подобном этому, оно продолжается; но эмоция, какого бы рода и в какой бы степени она ни была, по разным причинам квалифицируется различными удовольствиями, так что при описании любых страстей, которые описываются добровольно, ум в целом будет находиться в состоянии наслаждения. Если природа столь осторожна, чтобы сохранять в состоянии наслаждения существо, столь занятое, поэт должен извлечь урок, предложенный ему, и должен особенно позаботиться о том, чтобы, какие бы страсти он ни передавал своему читателю, эти страсти, если ум читателя здоров и энергичен, всегда сопровождались избытком удовольствия. Теперь музыка гармоничной метрической речи, чувство преодоленной трудности и слепая ассоциация удовольствия, которое было ранее получено от произведений в рифму или метре того же или подобного строения, неясное восприятие, постоянно возобновляемое, языка, тесно напоминающего язык реальной жизни, и все же, в обстоятельстве метра, отличающегося от него так сильно — все это незаметно складывается в сложное чувство восторга, которое имеет важнейшее значение для смягчения болезненного чувства, всегда обнаруживаемого вперемешку с мощными описаниями более глубоких страстей. Этот эффект всегда производится в патетической и страстной поэзии; в то время как в более легких сочинениях легкость и изящество, с которыми поэт управляет своими размерами, сами по себе, по общему признанию, являются главным источником удовлетворения читателя. Все, что необходимо сказать, однако, по этому предмету, может быть достигнуто утверждением, которое мало кто будет отрицать, что из двух описаний, будь то страстей, нравов или характеров, каждое из которых выполнено одинаково хорошо, одно в прозе, а другое в стихах, стихи будут прочитаны сто раз там, где проза читается один раз.

Объяснив таким образом несколько моих причин для написания стихами и почему я выбрал темы из обычной жизни и стремился приблизить свой язык к реальному языку людей, если я был слишком мелочен в защите своего собственного дела, я в то же время рассматривал предмет общего интереса; и по этой причине будет добавлено несколько слов исключительно в отношении этих конкретных поэм и некоторых недостатков, которые, вероятно, будут в них найдены. Я осознаю, что мои ассоциации, должно быть, иногда были частными, а не общими, и что, следовательно, придавая вещам ложную важность, я, возможно, иногда писал на недостойные темы; но я меньше опасаюсь этого, чем того, что мой язык часто страдал от тех произвольных связей чувств и идей с конкретными словами и фразами, от которых никто не может полностью защитить себя. Отсюда я не сомневаюсь, что в некоторых случаях чувства, даже смехотворные, могут быть вызваны у моих читателей выражениями, которые казались мне нежными и патетическими. Такие ошибочные выражения, если бы я был убежден, что они ошибочны в настоящее время и что они обязательно должны оставаться таковыми, я бы охотно приложил все разумные усилия, чтобы исправить. Но опасно делать эти изменения на простом авторитете нескольких лиц или даже определенных классов людей; ибо там, где понимание автора не убеждено или его чувства не изменены, это не может быть сделано без большого вреда для него самого: ибо его собственные чувства — это его опора и поддержка; и если он отбросит их в одном случае, он может быть побужден повторять этот акт до тех пор, пока его ум не потеряет всякую уверенность в себе и не станет совершенно ослабленным. К этому можно добавить, что критик никогда не должен забывать, что он сам подвержен тем же ошибкам, что и поэт, и, возможно, в гораздо большей степени: ибо не может быть самонадеянностью сказать о большинстве читателей, что не вероятно, чтобы они были так хорошо знакомы с различными стадиями значения, через которые прошли слова, или с изменчивостью или стабильностью отношений конкретных идей друг к другу; и, прежде всего, поскольку они гораздо меньше заинтересованы в предмете, они могут судить легкомысленно и небрежно.

Как бы долго ни был задержан читатель, я надеюсь, он позволит мне предостеречь его от способа ложной критики, который применялся к поэзии, в которой язык тесно напоминает язык жизни и природы. Такие стихи были высмеяны в пародиях, из которых строфа доктора Джонсона является справедливым образцом:—

I put my hat upon my head

 And walked into the
 Strand,

 And there I met another man

 Whose
 hat was in his hand.

Сразу под этими строками давайте поместим одну из наиболее заслуженно восхваляемых строф «Детей в лесу».

These pretty Babes with hand in hand

 Went
 wandering up and down;

 But never more they saw the Man

Approaching from the Town.

В обеих этих строфах слова и порядок слов ничем не отличаются от самого бесстрастного разговора. В обеих есть слова, например, «Стренд» и «Город», связанные только с самыми знакомыми идеями; однако одну строфу мы признаем восхитительной, а другую — справедливым примером превосходно презренного. Откуда возникает эта разница? Не из метра, не из языка, не из порядка слов; но содержание, выраженное в строфе доктора Джонсона, презренно. Правильный метод обращения с тривиальными и простыми стихами, для которых строфа доктора Джонсона была бы справедливой параллелью, состоит не в том, чтобы сказать: это плохой вид поэзии, или это не поэзия; но: этому не хватает смысла; это не интересно само по себе и не может привести ни к чему интересному; образы не происходят из того здравого состояния чувства, которое возникает из мысли, и не могут возбудить мысль или чувство у читателя. Это единственный разумный способ обращения с такими стихами. Зачем беспокоиться о виде, пока вы предварительно не решили вопрос о роде? Зачем прилагать усилия, чтобы доказать, что обезьяна — не Ньютон, когда самоочевидно, что она не человек?

Одну просьбу я должен сделать к своему читателю, а именно, чтобы, судя эти поэмы, он решал по своим собственным чувствам искренне, а не размышляя о том, каково, вероятно, будет суждение других. Как часто приходится слышать, как человек говорит: я сам не возражаю против этого стиля сочинения или этого или того выражения, но для таких-то и таких-то классов людей это покажется низким или смехотворным! Этот способ критики, столь разрушительный для всякого здравого, неискаженного суждения, почти универсален: пусть же читатель независимо придерживается своих собственных чувств, и, если он чувствует, что его это трогает, пусть не позволяет таким догадкам мешать его удовольствию.

Если автор каким-либо отдельным сочинением внушил нам уважение к своим талантам, полезно считать это основанием для предположения, что в других случаях, когда мы были недовольны, он, тем не менее, мог не писать плохо или абсурдно; и далее, оказать ему столько доверия за это одно сочинение, сколько может побудить нас пересмотреть то, что нас не удовлетворило, с большей тщательностью, чем мы уделили бы этому в противном случае. Это не только акт справедливости, но, особенно в наших решениях о поэзии, может в высокой степени способствовать улучшению нашего собственного вкуса: ибо точный вкус в поэзии и во всех других искусствах, как заметил сэр Джошуа Рейнольдс, есть приобретенный талант, который может быть произведен только мыслью и длительным общением с лучшими моделями сочинения. Это упоминается не с такой нелепой целью, чтобы помешать самому неопытному читателю судить самостоятельно (я уже сказал, что хочу, чтобы он судил самостоятельно), а лишь для того, чтобы смягчить поспешность решения и предположить, что если поэзия — это предмет, которому не было уделено много времени, суждение может быть ошибочным; и что во многих случаях оно неизбежно будет таковым.

Ничто, я знаю, не способствовало бы так эффективно продвижению цели, которую я имею в виду, как показ того, какого рода это удовольствие и как оно производится, которое, по общему признанию, производится метрическим сочинением, существенно отличающимся от того, которое я здесь пытался рекомендовать: ибо читатель скажет, что он был доволен таким сочинением; и что еще можно для него сделать? Сила любого искусства ограничена; и он заподозрит, что если предлагается предоставить ему новых друзей, это может быть только при условии, что он откажется от своих старых друзей. Кроме того, как я уже сказал, читатель сам осознает удовольствие, которое он получил от такого сочинения, сочинения, к которому он особенно привязал ласковое имя поэзии; и все люди чувствуют привычную благодарность и нечто вроде почетного фанатизма к объектам, которые долго продолжали радовать их: мы не только хотим быть довольными, но и быть довольными именно тем способом, которым мы привыкли быть довольными. В этих чувствах достаточно, чтобы противостоять множеству аргументов; и я был бы менее способен успешно бороться с ними, поскольку я готов признать, что для того, чтобы полностью насладиться поэзией, которую я рекомендую, необходимо было бы отказаться от многого из того, чем обычно наслаждаются. Но если бы мои рамки позволили мне указать, как производится это удовольствие, многие препятствия могли бы быть устранены, и читатель был бы поддержан в осознании того, что силы языка не так ограничены, как он может предполагать; и что поэзия может давать другие наслаждения, более чистого, более длительного и более изысканного характера. Эта часть предмета не была полностью проигнорирована, но моей нынешней целью было не столько доказать, что интерес, возбуждаемый некоторыми другими видами поэзии, менее ярок и менее достоин благородных сил ума, сколько предложить причины для предположения, что если бы моя цель была выполнена, был бы произведен вид поэзии, который является подлинной поэзией; по своей природе хорошо приспособленный к тому, чтобы интересовать человечество постоянно, а также важный в многообразии и качестве своих моральных отношений.

Из того, что было сказано, и из прочтения поэм читатель сможет ясно понять цель, которую я имел в виду: он определит, насколько она была достигнута; и, что является гораздо более важным вопросом, стоит ли ее достигать: и на решении этих двух вопросов будет покоиться мое притязание на одобрение публики.

(б) О ПОЭТИЧЕСКОЙ ДИКЦИИ.

 'What is usually called Poetic Diction' (Essay i. page 84,
 line 22).

Возможно, поскольку у меня нет права ожидать того внимательного прочтения, без которого, будучи ограниченным узкими рамками предисловия, мой смысл не может быть полностью понят, я стремлюсь дать точное представление о смысле, в котором использовалась фраза «поэтическая дикция»; и для этой цели здесь будет добавлено несколько слов относительно происхождения и характеристик фразеологии, которую я осудил под этим именем.

Первые поэты всех народов обычно писали под влиянием страсти, возбужденной реальными событиями; они писали естественно и как люди: чувствуя сильно, как они это делали, их язык был смелым и образным. В последующие времена поэты и люди, амбициозные в отношении славы поэтов, осознавая влияние такого языка и желая произвести тот же эффект, не будучи одушевленными той же страстью, принялись за механическое усвоение этих фигур речи и использовали их, иногда уместно, но гораздо чаще применяли их к чувствам и мыслям, с которыми они не имели никакой естественной связи вообще. Таким образом, незаметно возник язык, существенно отличающийся от реального языка людей в любой ситуации. Читатель или слушатель этого искаженного языка оказывался в встревоженном и необычном состоянии ума: когда он был затронут подлинным языком страсти, он также находился в встревоженном и необычном состоянии ума: в обоих случаях он был готов к тому, чтобы его здравый смысл и понимание были усыплены, и у него не было инстинктивного и безошибочного восприятия истины, чтобы заставить его отвергнуть ложное; одно служило паспортом для другого. Эмоция в обоих случаях была восхитительной, и неудивительно, если он путал одно с другим и верил, что они оба произведены одними и теми же или похожими причинами. Кроме того, поэт говорил с ним в характере человека, на которого следует равняться, человека гения и авторитета. Таким образом, и по ряду других причин, этот искаженный язык был встречен с восхищением; и поэты, вероятно, которые раньше довольствовались по большей части лишь неправильным применением выражений, которые поначалу были продиктованы реальной страстью, зашли в злоупотреблении еще дальше и ввели фразы, составленные, по-видимому, в духе оригинального образного языка страсти, но полностью их собственного изобретения и характеризующиеся различными степенями произвольного отклонения от здравого смысла и природы.

Действительно верно, что язык первых поэтов ощущался как существенно отличающийся от обычного языка, потому что это был язык чрезвычайных случаев; но он действительно был произнесен людьми, язык, который сам поэт произносил, когда был затронут событиями, которые описывал, или который слышал от тех, кто его окружал. К этому языку, вероятно, рано был добавлен метр того или иного рода. Это отделило подлинный язык поэзии еще дальше от обычной жизни, так что всякий, кто читал или слушал поэмы этих первых поэтов, чувствовал себя тронутым так, как он не привык быть тронутым в реальной жизни, и причинами, явно отличными от тех, которые действовали на него в реальной жизни. Это было великим искушением для всех последовавших искажений: под защитой этого чувства последующие поэты сконструировали фразеологию, которая имела одну вещь, это правда, общую с подлинным языком поэзии, а именно то, что она не была слышна в обычном разговоре; что она была необычной. Но первые поэты, как я сказал, говорили на языке, который, хотя и был необычным, все же был языком людей. Это обстоятельство, однако, игнорировалось их преемниками; они обнаружили, что могут нравиться более легкими средствами: они стали гордиться способами выражения, которые сами изобрели и которые произносились только ими самими. С течением времени метр стал символом или обещанием этого необычного языка, и всякий, кто брался писать метром, в зависимости от того, обладал ли он в большей или меньшей степени истинным поэтическим гением, вводил меньше или больше этой фальсифицированной фразеологии в свои сочинения, и истинное и ложное были неразрывно переплетены до тех пор, пока вкус людей постепенно не извратился, этот язык был принят как естественный язык: и в конце концов, под влиянием книг на людей, до некоторой степени действительно стал таковым. Злоупотребления такого рода импортировались из одной нации в другую, и с прогрессом утонченности эта дикция становилась с каждым днем все более и более испорченной, вытесняя из виду простые человечности природы пестрой маскарадом трюков, причуд, иероглифов и загадок.

Было бы не безынтересно указать причины удовольствия, доставляемого этой экстравагантной и абсурдной дикцией. Оно зависит от большого разнообразия причин, но, возможно, ни от одной больше, чем от его влияния на создание представления об исключительности и возвышенности характера поэта и на льщение самолюбию читателя путем приближения его к сочувствию с этим характером; эффект, который достигается путем расшатывания обычных привычек мышления и, таким образом, помощи читателю приблизиться к тому встревоженному и головокружительному состоянию ума, в котором, если он не находит себя, он воображает, что лишен особого наслаждения, которое поэзия может и должна даровать.

Сонет, процитированный из Грея в предисловии, за исключением строк, напечатанных курсивом, состоит почти исключительно из этой дикции, хотя и не самого худшего вида; и действительно, если позволено так сказать, она слишком распространена у лучших писателей, как древних, так и современных. Возможно, никаким способом, на положительном примере, нельзя было бы легче дать представление о том, что я имею в виду под фразой «поэтическая дикция», чем обратившись к сравнению между метрическим переложением, которое мы имеем для отрывков из Ветхого и Нового Завета, и теми отрывками, как они существуют в нашем обычном переводе. См. «Мессию» Поупа целиком; «Did sweeter sounds adorn my flowing tongue» и т. д. Прайора; «Хотя я говорю языками человеческими и ангельскими» и т. д. 1-е Коринфянам, гл. xiii. В качестве непосредственного примера возьмите следующее от доктора Джонсона:

Turn on the prudent Ant thy heedless eyes,

 Observe
 her labours, Sluggard, and be wise;

 No stern command,
 no monitory voice,

 Prescribes her duties, or directs
 her choice;

 Yet, timely provident, she hastes away

To snatch the blessings of a plenteous day;

 When
 fruitful Summer loads the teeming plain,

 She crops the
 harvest, and she stores the grain.

 How long shall
 sloth usurp thy useless hours,

 Unnerve thy vigour, and
 enchain thy powers?

 While artful shades thy downy
 couch enclose,

 And soft solicitation courts repose,

Amidst the drowsy charms of dull delight,

 Year
 chases year with unremitted flight,

 Till Want now
 following, fraudulent and slow,

 Shall spring to seize
 thee, like an ambush'd foe.

От этого шума слов перейдите к оригиналу. «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою. Доколе ты, ленивец, будешь спать? когда ты встанешь от сна твоего? Немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь: и придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя — как разбойник». Притчи, гл. vi.

Еще одна цитата, и я закончу. Она из стихов Каупера, предположительно написанных Александром Селькирком:—

Religion! what treasure untold

 Resides in that
 heavenly word!

 More precious than silver and gold,

Or all that this earth can afford.

 But the sound
 of the church-going bell

 These valleys and rocks never
 heard,

 Ne'er sigh'd at the sound of a knell,

Or smiled when a Sabbath appeared.

Ye winds, that have made me your sport,

 Convey
 to this desolate shore

 Some cordial endearing report

Of a land I must visit no more.

 My Friends, do
 they now and then send

 A wish or a thought after me?

O tell me I yet have a friend,

 Though a friend I
 am never to see.

Этот отрывок цитируется как пример трех различных стилей сочинения. Первые четыре строки выражены плохо; некоторые критики назвали бы язык прозаическим; факт в том, что это была бы плохая проза, настолько плохая, что она едва ли хуже в метре. Эпитет «церковный», примененный к колоколу, и притом таким целомудренным писателем, как Каупер, является примером странных злоупотреблений, которые поэты ввели в свой язык, пока они и их читатели не стали принимать их как нечто само собой разумеющееся, если они не выделяют их специально как объекты восхищения. Две строки «Ne'er sigh'd at the sound» и т. д., по моему мнению, являются примером языка страсти, вырванного из своего надлежащего употребления и, по самому обстоятельству того, что сочинение написано метром, примененного по случаю, который не оправдывает таких насильственных выражений; и я осудил бы этот отрывок, хотя, возможно, немногие читатели согласятся со мной, как порочную поэтическую дикцию. Последняя строфа выражена повсюду восхитительно: она была бы одинаково хороша как в прозе, так и в стихах, за исключением того, что читатель испытывает изысканное удовольствие, видя такой естественный язык, так естественно связанный с метром. Красота этой строфы искушает меня закончить принципом, который никогда не следует упускать из виду и который был моим главным руководством во всем, что я сказал, — а именно, что в произведениях воображения и чувства, ибо только о них я и вел речь, в той мере, в какой идеи и чувства ценны, будь то сочинение в прозе или в стихах, они требуют и требуют одного и того же языка. Метр — лишь привходящее к сочинению, и фразеология, для которой необходим этот паспорт, даже там, где она может быть хоть сколько-нибудь изящной, будет мало цениться здравомыслящими.

(в) ПОЭЗИЯ КАК ПРЕДМЕТ ИЗУЧЕНИЯ.

Для молодежи обоих полов поэзия — это, подобно любви, страсть; но для большей части тех, кто гордился ее властью над своим умом, вскоре возникает необходимость разорвать приятные узы; или же они ослабевают сами собой — мысли занимаются домашними заботами, или время поглощается делами. Поэзия тогда становится лишь случайным развлечением; в то время как для тех, чье существование проходит в череде светских удовольствий, это своего рода роскошное времяпрепровождение. В среднем и пожилом возрасте разрозненное число серьезных людей обращается к поэзии, как к религии, за защитой от давления тривиальных занятий и как за утешением от жизненных невзгод. И, наконец, есть многие, кто, будучи влюбленными в это искусство в юности, нашли досуг, после того как юность прошла, чтобы культивировать общую литературу; в которой поэзия продолжала быть включенной как предмет изучения.

На вышеуказанные классы можно разделить читателей поэзии; критиков в изобилии во всех из них; но только из последнего можно собрать мнения абсолютной ценности, достойные того, чтобы на них полагаться как на пророческие относительно судьбы нового произведения. Молодые, которые ни в чем не могут избежать заблуждения, особенно подвержены ему в своем общении с поэзией. Причина, не столь очевидная, как факт бесспорный, та же самая, из которой главным образом проистекают ошибочные суждения в этом искусстве в умах людей всех возрастов; но на молодежь она действует с особой силой. Надлежащее дело поэзии (которая, тем не менее, если она подлинная, так же постоянна, как чистая наука), ее надлежащее занятие, ее привилегия и ее долг — трактовать вещи не так, как они есть, а так, как они кажутся; не так, как они существуют сами по себе, а так, как они кажутся существующими для чувств и для страстей. Какой мир заблуждений готовит это признанное обязательство для неопытных! какие искушения сбиться с пути предлагаются здесь для тех, чьи мысли были мало дисциплинированы пониманием и чьи чувства восстают против власти разума! — Когда юный читатель находится в зените своего восторга от какого-нибудь порочного отрывка, если опыт подбросит сомнения или здравый смысл внушит подозрения, скрытое сознание того, что реальности музы — лишь представления и что ее самые живые возбуждения вызываются преходящими шоками конфликтующих чувств и последовательными собраниями противоречивых мыслей — всегда под рукой, чтобы оправдать экстравагантность и санкционировать абсурд. Но, можно спросить, поскольку эти иллюзии неизбежны и, без сомнения, чрезвычайно полезны для ума как процесс, какая польза может быть получена от наблюдений, тенденция которых состоит в том, чтобы уменьшить уверенность молодежи в своих чувствах и, таким образом, сократить ее невинные и даже полезные удовольствия? Упрек, подразумеваемый в вопросе, нельзя было бы отразить, если бы молодежь была неспособна восхищаться тем, что поистине превосходно; или если бы эти ошибки всегда заканчивались сами собой в должное время. Но у большинства, хотя их сила и ослабевает, они продолжают существовать всю жизнь. Более того, огонь юности — слишком живой элемент, чтобы быть потушенным или приглушенным философским замечанием; и, хотя нет опасности, что сказанное будет вредным или болезненным для пылких и уверенных, оно может оказаться полезным для тех, кто, будучи энтузиастами, в то же время скромны и простодушны. Это внушение может соединиться с их собственными сомнениями, чтобы отрегулировать их чувствительность и привести, раньше, чем это произошло бы в противном случае, к более осмотрительному и здравому суждению.

Если должно вызывать удивление, что люди способные, в более позднем возрасте, чьи умы были отточены практикой в делах, могут быть так легко и так сильно обмануты, когда им случается взять в руки новое произведение в стихах, то причиной этого, по-видимому, является то, что, прекратив свое внимание к поэзии, какой бы прогресс ни был сделан в других областях знания, они не продвинулись в этом искусстве в истинном проницательности дальше возраста юности. Если, таким образом, новая поэма попадается им на пути, чьи привлекательности того рода, которые привели бы их в восторг во время жара юности, суждение не будучи улучшенным до степени, что они будут испытывать отвращение, они ослеплены; и ценят и лелеют недостатки за то, что они имели силу заставить настоящее время исчезнуть перед ними и отбросить ум назад, как по волшебству, в самое счастливое время жизни. Когда они читают, силы кажутся возрожденными, страсти регенерированными, а удовольствия восстановленными. Книга, вероятно, была взята в руки после бегства от бремени дел и с желанием забыть мир и все его тревоги и беспокойства. Получив это желание и так много сверх того, естественно, что они должны отчитываться так, как они почувствовали.

Если люди зрелого возраста из-за недостатка практики так легко соблазняются на восхищение абсурдностями, экстравагантностями и неуместными украшениями, считая правильным, чтобы их понимание наслаждалось праздником, пока они расслабляют свои умы стихами, можно ожидать, что такие читатели будут напоминать самих себя прежних также в силе предрассудков и неспособности быть тронутыми неброскими красотами чистого стиля. В высшей поэзии просвещенный критик главным образом ищет отражение мудрости сердца и величия воображения. Везде, где они появляются, простота сопровождает их; само Величие, когда оно законно, зависит от простоты своей собственной, чтобы регулировать свои украшения. Но это хорошо известное свойство человеческой природы, что наши оценки всегда управляются сравнениями, о которых мы осознаем с различной степенью отчетливости. Неизбежно ли тогда (ограничивая эти наблюдения только эффектами стиля), что глаз, привыкший к ярким оттенкам дикции, которыми такие читатели захвачены и возбуждены, будет по большей части скорее отталкиваться, чем привлекаться оригинальным произведением, раскраска которого расположена в соответствии с чистой и утонченной схемой гармонии? Это в изобразительных искусствах так же, как в делах жизни: никто не может служить (т. е. повиноваться с рвением и верностью) двум господам.

Поскольку поэзия наиболее справедлива к своему собственному божественному происхождению, когда она доставляет утешения и дышит духом религии, те, кто научился воспринимать эту истину и кто обращается к чтению стихов для священных целей, должны быть сохранены от многочисленных иллюзий, которым подвержены два класса читателей, которых мы рассматривали. Но, по мере того как ум становится серьезным от тяжести жизни, диапазон его страстей соответственно сокращается; и его симпатии становятся настолько исключительными, что многие виды высокого совершенства полностью ускользают или лишь вяло возбуждают его внимание. Кроме того, люди, которые читают из религиозных или моральных побуждений, даже когда предмет того рода, который они одобряют, окружены заблуждениями и ошибками, свойственными им самим. Придавая такое большое значение истинам, которые их интересуют, они склонны переоценивать авторов, которыми эти истины выражены и подкреплены. Они приходят подготовленными к тому, чтобы вложить так много страсти в язык поэта, что остаются неосознанными того, как мало, на самом деле, они получают от него. И, с другой стороны, религиозная вера для того, кто ее придерживается, — вещь столь важная, и ошибка, кажется, сопровождается столь ужасными последствиями, что, если встречаются мнения, касающиеся религии, которые читатель осуждает, он не только не может сочувствовать им, как бы ни было одушевлено выражение, но, по большей части, кладется конец всякому удовлетворению и наслаждению. Любовь, если она существовала раньше, превращается в неприязнь; и сердце читателя настраивается против автора и его книги. — К этим крайностям те, кто по своим профессиям должны быть наиболее защищены от них, возможно, наиболее подвержены; я имею в виду те секты, чья религия, будучи от рассчитывающего понимания, холодна и формальна. Ибо когда христианство, религия смирения, основывается на самой гордой способности нашей природы, чего можно ожидать, кроме противоречий? Соответственно, верующие такого толка в одно время презрительны; в другое, будучи встревоженными, как они есть и должны быть, внутренними сомнениями, они ревнивы и подозрительны; — и во все времена они находятся под искушением восполнить, жаром, с которым они защищают свои догматы, ту одушевленность, которой не хватает самой конституции религии.

Вера была дана человеку, чтобы его привязанности, оторванные от сокровищ времени, могли быть склонны осесть на сокровищах вечности: — возвышение его природы, которое эта привычка производит на земле, будучи для него презумптивным доказательством будущего состояния существования; и давая ему право приобщиться к его святости. Религиозный человек ценит то, что он видит, главным образом как «несовершенное отражение» того, что он неспособен видеть. Заботы религии относятся к неопределенным объектам и слишком тяжелы для ума, чтобы поддерживать их, не облегчая себя, возлагая большую часть бремени на слова и символы. Торговля между человеком и его Создателем не может осуществляться иначе, как процессом, где многое представлено в малом, и Бесконечное Существо приспосабливается к конечному потенциалу. Во всем этом может быть воспринято сходство между религией и поэзией; между религией — восполняющей недостатки разума верой; и поэзией — страстной для наставления разума; между религией — чей элемент есть бесконечность и чье высшее доверие есть верховное из вещей, подчиняющаяся ограничению и примиряющаяся с замещениями; и поэзией — эфирной и трансцендентной, но неспособной поддерживать свое существование без чувственного воплощения. В этой общности природы может быть воспринято также скрытое искушение родственной ошибки; — так что мы обнаружим, что никакая поэзия не была более подвержена искажению, чем тот вид, аргумент и сфера которого религиозны; и никакие любители искусства не заходили дальше в заблуждении, чем благочестивые и набожные.

Куда же тогда нам обратиться за тем союзом квалификаций, который должен обязательно существовать, прежде чем решения критика могут иметь абсолютную ценность? За умом одновременно поэтическим и философским; за критиком, чьи привязанности так же свободны и добры, как дух общества, и чье понимание так же строго, как у бесстрастного правительства? Где нам искать то инициаторное спокойствие ума, которое никакой эгоизм не может потревожить? За естественной чувствительностью, которая была обучена до правильности, не теряя ничего из своей быстроты; и за активными способностями, способными отвечать на требования, которые автор оригинального воображения предъявит к ним, связанными с суждением, которое не может быть обмануто в восхищение ничем, что недостойно его? — среди тех и только тех, кто, никогда не позволяя своей юношеской любви к поэзии ослабить много из своей силы, применил к рассмотрению законов этого искусства лучшую силу своего понимания. В то же время следует заметить — что, поскольку этот класс включает в себя единственные суждения, которые заслуживают доверия, он включает в себя и самые ошибочные и извращенные. Ибо быть плохо наученным хуже, чем быть ненаученным; и никакая извращенность не сравнится с той, которая поддерживается системой, никакие ошибки не так трудно искоренить, как те, которые понимание обязалось поддерживать. В этом классе содержатся цензоры, которые, если они довольны тем, что хорошо, довольны этим только по несовершенным проблескам и на ложных принципах; которые, если они обобщают правильно, до определенной точки, обязательно пострадают за это в конце; которые, если они натыкаются на здравое правило, скованы его неправильным применением или чрезмерным натягиванием; будучи неспособными воспринимать, когда оно должно уступить место правилу более высокого порядка. В нем найдены критики, слишком дерзкие, чтобы быть пассивными к подлинному поэту, и слишком слабые, чтобы справиться с ним; люди, которые берутся сообщать о курсе, который держит тот, кого они совершенно неспособны сопровождать, — сбитые с толку, если он быстро поворачивается на крыле, встревоженные, если он парит устойчиво «в область»; — люди с парализованным воображением и очерствевшими сердцами; в чьих умах всякое здоровое действие вяло, которые поэтому питаются, как направляет их множество, или, вместе с множеством, жадны до порочных провокаторов; — судьи, чья цензура благоприятна, а чья похвала зловеща! В этом классе встречаются вместе две крайности лучшего и худшего.

Наблюдения, представленные в предыдущей серии, слишком нелюбезного характера, чтобы быть сделанными без неохоты; и, если бы только по этой причине, я пригласил бы читателя испытать их проверкой всестороннего опыта. Если число судей, на которых можно уверенно полагаться, в действительности так мало, должно следовать, что только частичное внимание или пренебрежение, возможно, долго продолжавшееся, или внимание, совершенно неадекватное их достоинствам, — должно было быть судьбой большинства произведений в высших отделах поэзии; и что, с другой стороны, многочисленные произведения вспыхнули в популярность и прошли, оставив едва след позади себя; далее будет обнаружено, что когда авторы наконец возвысили себя до всеобщего восхищения и удержали свои позиции, ошибки и предрассудки преобладали относительно их гения и их произведений, которые немногие, кто осознает эти ошибки и предрассудки, оплакивали бы; если бы они не были вознаграждены осознанием того, что есть избранные духи, для которых предопределено, что их слава будет в мире существованием, подобным существованию Добродетели, которая обязана своим бытием борьбе, которую она ведет, и своей энергией врагам, которых она провоцирует; — живое качество, всегда обреченное встречать сопротивление и все же торжествующее над ним; и, по природе своего господства, неспособное быть доведенным до печального заключения Александра, когда он плакал, что не осталось больше миров для него, чтобы завоевать.

Давайте сделаем беглый ретроспективный взгляд на поэтическую литературу этой страны за большую часть последних двух столетий и посмотрим, подтверждают ли факты эти выводы.

Кто сейчас читает «Творение» Дюбартаса? А ведь вся Европа когда-то гремела его похвалой; его ласкали короли; и когда его поэма была переведена на наш язык, «Королева фей» померкла перед ней. Имя Спенсера, чей гений выше даже гения Ариосто, в наши дни едва известно за пределами Британских островов. И если ценность его произведений оценивать по вниманию, которое сейчас уделяют им его соотечественники, по сравнению с тем, которое они уделяют произведениям некоторых других писателей, ее следует признать действительно малой.

The laurel, meed of mighty conquerors

 And poets
 sage—

— это его собственные слова; но его мудрость в данном случае оказалась его злейшим врагом: в то время как ее противоположность, будь то в форме глупости или безумия, была их лучшим другом. Но он был великой силой и носит высокое имя: лавровый венок был присужден ему.

Драматический автор, если он пишет для сцены, должен приспосабливаться к вкусу публики, иначе она его не потерпит; соответственно, могучий гений Шекспира был услышан. Народ был в восторге: но я недостаточно сведущ в театральных древностях, чтобы определить, не стекались ли они с таким же рвением на представления многих пьес современных авторов, совершенно не заслуживающих того, чтобы появляться на тех же подмостках. Если бы между драматическими писателями существовало формальное состязание за превосходство, то Шекспир, подобно своим предшественникам Софоклу и Еврипиду, часто подвергался бы огорчению, видя, как приз присуждают жалким соперникам, — это становится слишком вероятным, если вспомнить, что поклонники Сеттла и Шедвелла в более позднюю эпоху были столь же многочисленны и считались столь же почтенными с точки зрения таланта, как и поклонники Драйдена. Во всяком случае, то, что Шекспир склонился к тому, чтобы приспособиться к народу, достаточно очевидно; и одно из самых поразительных доказательств его почти всемогущего гения заключается в том, что он мог обратить во благо те материалы, которые предрассудки эпохи вынуждали его использовать. И все же даже этого чудесного мастерства, по-видимому, было недостаточно, чтобы помешать его соперникам иметь некоторое преимущество перед ним в общественном мнении; иначе как мы можем объяснить наличие в его произведениях пассажей и сцен, если не предположить, что некоторые из самых грубых из них — факт, в котором я лично не сомневаюсь, — были подброшены актерами ради удовлетворения толпы?

Но то, что его произведения, каков бы ни был их прием на сцене, произвели лишь слабое впечатление на правящие умы того времени, можно заключить из того факта, что лорд Бэкон в своих многообразных трудах нигде не цитирует его и не упоминает о нем. Его драматическое мастерство позволило ему вернуть себе сцену после Реставрации; но Драйден говорит нам, что в его время на одну пьесу Шекспира ставились две пьесы Бомонта и Флетчера. И столь слабым и ограниченным было восприятие поэтических красот его драм во времена Поупа, что в своем издании пьес, желая оказать необходимую услугу рядовому читателю, он печатал в кавычках те отрывки, которые считал наиболее достойными внимания.

По сей день французские критики ничуть не умерили своей неприязни к этому любимцу нашей нации: «англичане с их bouffon de Shakspeare» — выражение столь же привычное среди них, как и во времена Вольтера. Барон Гримм — единственный французский писатель, который, по-видимому, осознал его бесконечное превосходство над первыми именами французского театра; преимущество, которым парижский критик был обязан своей немецкой крови и немецкому воспитанию. Самые просвещенные итальянцы, хотя и хорошо знакомы с нашим языком, совершенно не способны измерить масштаб Шекспира. Только немцы из всех иностранных народов приближаются к пониманию и ощущению того, что он собой представляет. В некотором отношении они приобрели превосходство над соотечественниками поэта: ибо среди нас бытует, я бы сказал, устоявшееся мнение, что Шекспир справедливо восхваляется, когда его называют «диким, неровным гением, в котором великие недостатки компенсируются великими красотами». Как долго еще продлится это заблуждение, прежде чем станет общепризнанным, что суждение Шекспира при выборе материалов и в том, как он их объединил, какими бы разнородными они зачастую ни были, создает их собственное единство и все способствует одной великой цели, — это не менее достойно восхищения, чем его воображение, его изобретательность и его интуитивное знание человеческой природы!

Существует небольшой сборник стихотворений, в котором Шекспир выражает свои собственные чувства от своего собственного лица. Нетрудно представить, что редактор, Джордж Стивенс, мог остаться бесчувственным к красотам одной части этого сборника — сонетов; хотя ни в одной части сочинений этого поэта не встречается на таком же пространстве большего числа изысканных чувств, выраженных столь удачно. Но ради собственной репутации критика он не рискнул бы говорить о том, что парламентский акт недостаточно силен, чтобы принудить к прочтению этих маленьких произведений, если бы не знал, что народ Англии невежествен в отношении сокровищ, содержащихся в них; и если бы он, кроме того, не разделял слишком распространенную склонность человеческой природы торжествовать над предполагаемым падением в грязь гения, которым он был вынужден восхищаться как обитателем небесных сфер — «сидящим там, куда он не смел подняться».

За девять лет до смерти Шекспира родился Мильтон: и в ранней молодости он опубликовал несколько небольших поэм, которые, хотя при своем первом появлении и были восхвалены немногими из рассудительных, впоследствии были заброшены до такой степени, что Поуп в юности мог заимствовать из них без риска быть разоблаченным. Справедливо ли оцениваются эти поэмы сегодня, я не берусь судить: и не было бы суровым упреком массе читателей предполагать обратное; видя, что человек признанного гения, как Фосс, немецкий поэт, мог позволить их духу улетучиться; и мог изменить их характер, как это сделано в выполненном им переводе самых популярных из этих произведений. Во всяком случае, несомненно, что эти поэмы Мильтона сейчас много читают и громко хвалят; однако о них мало что было слышно в течение более чем 150 лет после их публикации; а о сонетах доктор Джонсон, как следует из жизнеописания, составленного Босуэллом, имел обыкновение думать и говорить так же презрительно, как Стивенс писал о сонетах Шекспира.

Примерно в то время, когда пиндарические оды Коули и его подражателей, а также произведения того класса любопытных мыслителей, которых доктор Джонсон странно назвал метафизическими поэтами, начали терять то чрезмерное восхищение, которое они вызывали, появился «Потерянный рай». «Найди себе аудиторию, пусть и немногочисленную», — такова была просьба, обращенная поэтом к своей вдохновляющей музе. Я уже говорил в другом месте, что он получил больше, чем просил; я считаю это правдой; но доктор Джонсон впал в грубую ошибку, пытаясь доказать продажами произведения, что соотечественники Мильтона были «справедливы к нему» при его первом появлении. За два года было продано тысяча триста экземпляров; необычный пример, утверждает он, преобладания гения вопреки столь недавней враждебности, которую вызвало общественное поведение Мильтона. Но вспомним, что если политические и религиозные взгляды Мильтона и манера, в которой он их провозглашал, нажили ему много врагов, то они же приобрели ему и многочисленных друзей, которые, поскольку ко времени публикации всякая личная опасность миновала, стремились приобрести главный труд человека, которого они почитали и которого гордились бы восхвалять. Если вычесть из числа покупателей лиц этого класса, а также тех, кто желал обладать поэмой как религиозным трудом, то, боюсь, останется лишь немного тех, кто искал ее из-за ее поэтических достоинств. Спрос не увеличивался немедленно; «ибо, — говорит доктор Джонсон, — нация не могла предоставить гораздо больше читателей» (он имеет в виду людей, привыкших читать поэзию), «чем было обеспечено сначала». Насколько небрежным должен быть писатель, который может сделать это утверждение перед лицом столь многих существующих титульных листов, опровергающих его! Обращаясь к собственным полкам, я нахожу фолиант Коули, седьмое издание, 1681 год. Рядом с ним книга — «Стихотворения» Флэтмена, четвертое издание, 1686 год; Уоллер, пятое издание, того же года. Стихотворения Норриса из Бемертона вскоре после этого, я полагаю, выдержали девять изданий. Какой еще спрос мог быть на эти работы, я не знаю; но хорошо помню, что двадцать пять лет назад книжные лавки в Лондоне кишели фолиантами Коули. Это упоминается не в умаление достоинств этого способного писателя и любезного человека, а лишь для того, чтобы показать: если произведение Мильтона читали не больше, то не потому, что в то время не существовало читателей. Ранние издания «Потерянного рая» печатались в формате, позволявшем продавать их по низкой цене, однако за одиннадцать лет было продано всего три тысячи экземпляров произведения; и нация, говорит доктор Джонсон, была удовлетворена с 1623 по 1664 год, то есть сорок один год, всего двумя изданиями сочинений Шекспира, которые, вероятно, в сумме не составили и тысячи экземпляров; факты, приведенные критиком, чтобы доказать «малочисленность читателей». — Читателей было множество; но их деньги уходили на другие цели, так как их восхищение было направлено в иную сторону. Мы вправе, таким образом, утверждать, что прием «Потерянного рая» и медленный рост его славы являются столь же поразительными доказательствами, сколь можно желать, того, что положения, которые я пытаюсь обосновать, не ошибочны. — Как забавно представить себе такую критику, которую выдал бы остроумец времен Карла или лорд из сборников, или торговец-журналист времен короля Вильгельма, если бы он прилежно приложил свои способности к этой поэме, повсюду пропитанной подлинным совершенством.

Столь странны, в самом деле, изгибы восхищения, что те, чьи мнения сильно зависят от авторитета, часто будут склонны думать, что в человеческой природе нет твердых принципов, на которых могло бы покоиться это искусство. Мне выпала честь ознакомиться в рукописи с трактатом, составленным в период между Революцией и концом того века. Это работа английского пэра с высокими достижениями, ее цель — сформировать характер и направить занятия его сына. Пожалуй, нигде не существует более прекрасного трактата подобного рода. Здравый смысл и мудрость мыслей, тонкость чувств и прелесть стиля повсюду одинаково заметны. И все же автор, выбирая среди поэтов своей страны тех, кого он считает наиболее достойными прочтения его сыном, выделяет только лорда Рочестера, сэра Джона Денхэма и Коули. Писавший примерно в то же время Шефтсбери, автор, ныне несправедливо принижаемый, описывает английских муз как все еще лепечущих в колыбелях.

Искусство, с помощью которого Поуп вскоре после этого сумел обеспечить себе более широкую и высокую репутацию, чем, пожалуй, любой английский поэт, когда-либо достигал при жизни, известно людям рассудительным. И столь же хорошо им известно, что чрезмерное использование этого искусства является причиной того, что Поуп некоторое время занимал в литературе ранг, до которого, если бы он не был соблазнен чрезмерной любовью к немедленной популярности и больше полагался на свой природный гений, он никогда не смог бы опуститься.

Он очаровал нацию своей мелодичностью и ослепил ее своим отточенным стилем, и сам был ослеплен собственным успехом. Удалившись от человечности в своих эклогах с юношеской неопытностью, он был искушен похвалами, которые получили эти сочинения, в убеждении, что природе нельзя доверять, по крайней мере в пасторальной поэзии. Чтобы доказать это на примере, он подтолкнул своего друга Гея к написанию тех эклог, которые их автор задумывал как бурлеск. Зачинщик работы и его поклонники не могли увидеть в них ничего, кроме смехотворного. Тем не менее, хотя эти поэмы содержат некоторые отвратительные пассажи, эффект, как хорошо замечает доктор Джонсон, «реальности и правды стал заметен даже тогда, когда намерение состояло в том, чтобы показать их пресмыкающимися и деградировавшими». Пасторали, смехотворные для тех, кто гордился своей утонченностью, вопреки этим отвратительным пассажам, «стали популярными и читались с восторгом как верные изображения сельских нравов и занятий».

Чуть менее чем через шестьдесят лет после публикации «Потерянного рая» появилась «Зима» Томсона; за которой вскоре последовали другие его «Времена года». Это произведение вдохновения: многое в нем написано от него самого, и благородно от него самого. Как оно было принято? «Едва его прочитали, — говорит один из его современных биографов, — как оно было повсеместно встречено с восхищением: за исключением тех, кто не привык чувствовать или искать в поэзии что-либо, кроме точки сатирического или эпиграмматического остроумия, бойкой антитезы, богато украшенной рифмой, или мягкости элегической жалобы. Таким его мужественный классический дух не мог легко прийтись по душе; пока после более внимательного прочтения они не преодолели свои предрассудки и либо не приобрели, либо не притворились, что приобрели более верный вкус. Немногие другие держались в стороне просто потому, что давно установили статьи своего поэтического кредо и предались абсолютному отчаянию когда-либо увидеть что-то новое и оригинальное. Они были несколько уязвлены, обнаружив, что их представления нарушены появлением поэта, который, казалось, ничем не обязан, кроме природы и собственного гения. Но вскоре аплодисменты стали единодушными; каждый удивлялся, как столько картин, и картин столь знакомых, могли лишь слабо тронуть их по сравнению с тем, что они чувствовали в его описаниях. Его отступления тоже, излияния нежного благожелательного сердца, очаровывали читателя не меньше; оставляя его в сомнении, кого ему больше восхищаться — поэтом или человеком».

Этот случай, по-видимому, сильно свидетельствует против нас: — но мы должны различать удивление и законное восхищение. Предметом работы являются изменения, происходящие в облике природы с круговоротом года: и, взявшись писать стихами, Томсон обязался обращаться со своим предметом так, как подобает поэту. Теперь примечательно, что, за исключением ночного «Раздумья» леди Уинчилси и пары пассажей в «Виндзорском лесу» Поупа, поэзия периода между публикацией «Потерянного рая» и «Времен года» не содержит ни одного нового образа внешней природы; и едва ли представляет хоть один знакомый, из которого можно было бы сделать вывод, что глаз поэта был твердо устремлен на свой объект, тем более что его чувства побуждали его работать над ним в духе подлинного воображения. До какого низкого состояния опустилось знание самых очевидных и важных явлений, видно из стиля, в котором Драйден выполнил описание ночи в одной из своих трагедий, а Поуп — свой перевод знаменитой лунной сцены в «Илиаде». Слепой человек, привыкший внимательно прислушиваться к описаниям, случайно оброненным с уст окружающих, мог бы легко изобразить эти явления с большей правдой. Строки Драйдена расплывчаты, напыщенны и бессмысленны; строки Поупа, хотя у него был Гомер в качестве проводника, повсюду ложны и противоречивы. Стихи Драйдена, некогда высоко прославленные, забыты; стихи Поупа все еще сохраняют свое влияние на общественное мнение — более того, нет ни одного пассажа описательной поэзии, который сегодня находил бы столько и столь пылких поклонников. Странно думать об энтузиасте, как это могло быть с тысячами, декламирующем эти стихи под сводом лунного неба, не испытывая при этом ни малейшего смущения от подозрения в их абсурдности! — Если эти два выдающихся писателя могли привычно думать, что видимая вселенная имеет столь малое значение для поэта, что ему едва ли было необходимо бросать на нее взгляд, мы можем быть уверены, что те пассажи старых поэтов, которые верно и поэтично описывают явления природы, в то время не были в большом почете, и что этим явлениям уделялось мало точного внимания.

Удивление — естественный продукт невежества; и поскольку почва была в таком хорошем состоянии во время публикации «Времен года», урожай был, несомненно, обильным. Ни отдельные люди, ни нации не становятся порочными сразу, как и не просвещаются в одно мгновение. Томсон был вдохновенным поэтом, но он не мог творить чудеса; в случаях, когда искусство видеть было в некоторой степени изучено, учитель способствовал бы мастерству своих учеников, но он мог сделать немногим больше; хотя тщеславие настолько помогает людям в актах самообмана, что многие часто воображали, будто узнают сходство, когда ничего не знали об оригинале. Показав, что многое из того, что его биограф считал подлинным восхищением, на самом деле должно было быть слепым изумлением — как объяснить остальное? — Томсону повезло с самим названием его поэмы, которое, казалось, приближало ее к подготовленным симпатиям каждого: во-вторых, несмотря на свои высокие способности, он пишет порочным стилем; и его ложные украшения — именно того рода, который скорее всего поразил бы неразборчивого. Он также изобилует сентиментальными банальностями, которые, благодаря манере, в которой они были представлены, несли на себе внушительный налет новизны. В любой часто используемой копии «Времен года» книга обычно сама открывается на рапсодии о любви или на одной из историй (возможно, «Деймон и Музидора»); они также заметны в наших сборниках отрывков и являются теми частями его работы, которые, в конце концов, вероятно, были наиболее эффективны в том, чтобы впервые рекомендовать автора всеобщему вниманию. Поуп, воздавая похвалы, которые он получил, и желая превознести его до небес, называет его лишь «изящным и философским поэтом»; и мы не можем собрать никаких неоспоримых доказательств того, что истинные характеристики гения Томсона как поэта-воображения были восприняты, пока старший Уортон, почти сорок лет спустя после публикации «Времен года», не указал на них примечанием в своем «Эссе о жизни и сочинениях Поупа». В «Замке праздности» (о котором Грей отзывается так холодно) эти характеристики были проявлены почти столь же заметно, и в стихах более гармоничных, и в дикции более чистой. И все же эта прекрасная поэма была проигнорирована при своем появлении и по сей день является восторгом лишь для немногих!

Когда Томсон умер, Коллинз выдохнул свои сожаления в элегической поэме, в которой он произносит поэтическое проклятие тому, кто с бесчувственностью отнесется к месту, где были преданы останки поэта. Стихотворения самого скорбящего ныне выдержали бесчисленные издания и повсеместно известны; но если бы, когда умер Коллинз, такое же проклятие было произнесено выжившим поклонником, малое число тех, кого бы оно не охватило. Внимание, которое его стихи получили при его жизни, было столь малым, и, конечно, продажи столь незначительными, что незадолго до смерти он счел правильным вернуть книготорговцу сумму, которую тот авансировал за них, и бросил издание в огонь.

Следующими по значимости после «Времен года» Томсона, хотя и на значительном расстоянии от этой работы по времени, идут «Памятники старинной английской поэзии», собранные, переработанные и во многих случаях (если можно использовать такое противоречие в терминах) сочиненные редактором, доктором Перси. Эта работа не прокралась безмолвно в мир, что очевидно из количества легендарных сказаний, появившихся вскоре после ее публикации; и которые были смоделированы, как убеждали себя авторы, по образцу старинной баллады. Однако компиляция была плохо приспособлена к тогдашнему вкусу городского общества; и доктор Джонсон, «среди маленького сената, которому он давал законы», не жалел усилий, чтобы сделать ее объектом презрения. Критик торжествовал, легендарные подражатели были заслуженно проигнорированы, и, столь же незаслуженно, их плохо имитированные модели погрузились в этой стране во временное забвение; в то время как Бюргер и другие способные писатели Германии переводили или имитировали эти «Памятники» и сочиняли, с помощью вдохновения, оттуда почерпнутого, поэмы, которые являются восторгом немецкой нации. Доктор Перси был настолько смущен насмешками, брошенными на его труды невежеством и бесчувственностью людей, с которыми он жил, что, хотя, пока он писал под маской, у него хватало решимости следовать своему гению в области истинной простоты и подлинного пафоса (как свидетельствует изысканная баллада «Сэр Колин» и многие другие произведения), все же, когда он появился в своем собственном лице и характере как поэтический писатель, он принял, как в повести «Отшельник Уоркворта», дикцию, едва ли в какой-либо из своих черт отличимую от расплывчатого, глянцевого и бесчувственного языка своего дня. Я упоминаю этот примечательный факт с сожалением, считая гений доктора Перси в этом роде письма превосходящим гений любого другого человека, кем в наше время он культивировался. Что даже Бюргер (которому Клопшток в моем присутствии высказал похвалу, в которой отказал Гёте и Шиллеру, провозгласив его подлинным поэтом и одним из немногих среди немцев, чьи работы будут жить) не обладал тонкой чувствительностью Перси, можно показать на многих пассажах, в которых он покинул свой оригинал только для того, чтобы сбиться с пути. Например,

Now daye was gone, and night was come,

 And all
 were fast asleepe,

 All save the Lady Emeline,

Who sate in her bowre to weepe:

And soone she heard her true Love's voice

 Low
 whispering at the walle,

 Awake, awake, my clear Ladye,

'Tis I thy true-love call.

Который таким образом приукрашен и растянут:

Als nun die Nacht Gebirg' und Thal

 Vermummt in
 Rabenschatten,

 Und Hochburgs Lampen überall

Schon ausgeflimmert hatten,

 Und alles tief
 entschlafen war;

 Doch nur das Fräulein immerdar,

Voll Fieberangst, noch wachte,

 Und seinen Ritter
 dachte:

 Da horch! Ein süsser Liebeston

Kam leis' empor geflogen.

 'Ho, Trüdchen,
 ho! Da bin ich schon!

 Frisch auf! Dich angezogen!'

Но от скромных баллад мы должны подняться к героике.

Привет тебе, Макферсон! Привет тебе, отец Оссиана! Призрак был порожден наглым объятием дерзкого горца на облаке предания — он отправился на юг, где был встречен с аккламацией, и тонкая субстанция проследовала через Европу на дыхании народных аплодисментов. Редактор «Памятников» косвенно заявил о праве на похвалу за изобретательность, не скрывая, что его дополнительные труды были значительны! Насколько эгоистично его поведение по сравнению с поведением бескорыстного гэла, который, подобно Лиру, раздает свое королевство и довольствуется тем, что становится пенсионером на собственном наследии за жалкую подачку! — Открой эту прославленную книгу! — Я сделал это наугад, и начало «Эпической поэмы Темора» в восьми книгах предстает перед глазами. «Синие волны Уллина катятся в свете. Зеленые холмы покрыты днем. Деревья трясут своими темными головами на ветру. Серые потоки изливают свои шумные струи. Два зеленых холма со старыми дубами окружают узкую равнину. Там синее русло ручья. На его берегах стоял Кайрбар из Аты. Его копье поддерживает короля; красные глаза его страха печальны. Кормак восстает в его душе со всеми его жуткими ранами». Драгоценные памятки из карманной книжки слепого Оссиана!

Если неуместно, как я признаю, что по большей части это так, говорить неуважительно о произведениях, которые долгое время пользовались широко распространенной репутацией, не приводя при этом неопровержимых доказательств их недостойности, пусть мне простят этот случай. — Имея счастье родиться и вырасти в горной стране, с самого детства я чувствовал фальшь, пронизывающую тома, навязанные миру под именем Оссиана. Из того, что я видел своими собственными глазами, я знал, что образы были поддельными. В природе все отчетливо, но ничто не определено в абсолютную независимую единичность. В работе Макферсона все в точности наоборот; все (что не украдено) таким образом определено, изолировано, вывихнуто, умерщвлено — но ничто не отчетливо. Так будет всегда, когда слова заменяются вещами. Сказать, что персонажи никогда не могли существовать, что нравы невозможны и что сон имеет больше субстанции, чем все состояние общества, как оно там изображено, — это не что иное, как произнесение осуждения, которому Макферсон бросил вызов; когда, имея перед глазами кручи Морвена, он мог так фамильярно говорить о своих героях на колесницах; — о Морвене, который, если судить по его виду с расстояния нескольких миль, содержит едва ли акр земли, достаточно пригодный для того, чтобы по нему можно было протащить сани. — Мистер Малкольм Лэйнг убедительно показал, что дикция этого претенциозного перевода представляет собой пестрое собрание со всех сторон; но он настолько любит выискивать параллельные пассажи, что призывает бедного Макферсона к ответу за его «и» и его «но»! И он ослабил свой аргумент, ведя его так, будто думал, что каждое поразительное сходство — это сознательный плагиат. Достаточно того, что совпадения слишком примечательны, чтобы было вероятно или возможно, что они могли возникнуть в разных умах без общения между ними. Теперь, поскольку переводчики Библии, а также Шекспир, Мильтон и Поуп не могли быть обязаны Макферсону, следует, что он должен был обязан своими прекрасными перьями им; если только мы не готовы серьезно утверждать, вместе с мадам де Сталь, что многие из характерных красот наших самых знаменитых английских поэтов происходят от древнего фингальского; в этом случае современный переводчик лишь возвращал Оссиану его собственное. — Последовательно, что Люсьен Бонапарт, который мог порицать Мильтона за то, что тот окружил Сатану в адских регионах придворным и королевским великолепием, должен провозгласить современного Оссиана славой Шотландии; — страны, которая породила Данбара, Бьюкенена, Томсона и Бернса! Эти мнения — дурное предзнаменование для эпических амбиций того, кто представил их миру.

И все же, как бы ни восхищались этими мнимыми сокровищами древности, они остались совершенно без влияния на литературу страны. Ни один последующий писатель, по-видимому, не уловил от них луча вдохновения; ни один автор, хоть сколько-нибудь выдающийся, не рискнул формально подражать им — кроме мальчика Чаттертона, при их первом появлении. Он понял, из успешных попыток, которые он сам предпринял в литературной подделке, как мало критиков способны отличить настоящую древнюю медаль от подделки современного производства; и он принялся за работу по наполнению журнала «Саксонскими поэмами» — двойниками оссиановских, столь же похожими на его, как одна из его туманных звезд на другую. Эта неспособность слиться с литературой острова, по моему мнению, является решающим доказательством того, что книга по существу неестественна; и мне не потребовалось бы никакого другого, чтобы продемонстрировать, что это подделка, столь же дерзкая, сколь и никчемная. Сравните в этом отношении эффект публикации Макферсона с «Памятниками» Перси, столь непритязательными, столь скромными в своих претензиях! — Я уже упоминал, скольким Германия обязана этой последней работе; а что касается нашей собственной страны, то ее поэзия была ею абсолютно искуплена. Я не думаю, что есть способный писатель в стихах сегодняшнего дня, который не гордился бы признать свои обязательства перед «Памятниками»; я знаю, что это так с моими друзьями; и, что касается меня, я счастлив в этом случае сделать публичное признание своих собственных.

Доктор Джонсон, более удачливый в своем презрении к трудам Макферсона, чем к трудам своего скромного друга, был вскоре после этого приглашен предоставить биографические и критические предисловия к работам некоторых из самых выдающихся английских поэтов. Книготорговцы взяли на себя составление коллекции; они ссылались, вероятно, на самые популярные сборники и, несомненно, на свои бухгалтерские книги; и решали вопрос о праве авторов быть допущенными в корпус самых выдающихся, исходя из знакомства читателей того времени с их именами и из прибыли, которую каждый из них приносил и приносит торговле от продажи своих работ. Редактору было позволено ограниченное проявление усмотрения, и авторов, которых он рекомендовал, едва ли можно упоминать без улыбки. Мы открываем том предисловий к жизнеописаниям, и к нашему изумлению первое имя, которое мы находим, — это Коули! — Что стало с утренней звездой английской поэзии? Где яркое елизаветинское созвездие? Или, если имена более приемлемы, чем образы, где вечно достойный почитания Чосер? Где Спенсер? где Сидни? и, наконец, где тот, чьи права как поэта, в отличие от тех, которыми он, как общепризнано, обладает как драматург, мы защищали, — где Шекспир? — Их, и множества других, не недостойных быть поставленными рядом с ними, их современников и преемников, у нас нет. Но вместо них у нас есть (можно ли было ожидать лучшего, когда первенство должно было быть установлено по сводке репутации на любой данный период, сделанной, как в данном случае перед нами?) Роскоммон, и Степни, и Филлипс, и Уолш, и Смит, и Дьюк, и Кинг, и Спрат — Галифакс, Гранвиль, Шеффилд, Конгрив, Брум и другие репутационные магнаты — стихотворцы, совершенно никчемные и бесполезные, за исключением случаев, подобных нынешнему, когда на их произведения ссылаются как на доказательство того, какое малое количество мозга необходимо, чтобы получить значительный запас восхищения, при условии, что претендент приспособится к вкусам и модам своего дня.

Поскольку я не намерен доводить этот ретроспективный обзор до наших дней, его можно с полным основанием завершить на эпохе этого выдающегося события. Из литературы других эпох и стран можно было бы привести столь же убедительные доказательства того, что мнения, высказанные в первой части этого эссе, основаны на истине. Это была не самая приятная обязанность и не самое благоразумное предприятие — заявить о них; но их важность, казалось, делала это долгом. Можно еще спросить, в чем заключается особая связь сказанного с этими томами? — На этот вопрос легко ответит проницательный читатель, который достаточно стар, чтобы помнить вкус, преобладавший, когда некоторые из этих поэм были впервые опубликованы семнадцать лет назад; который также наблюдал, до какой степени поэзия этого острова с того периода была ими окрашена; и который далее осведомлен о непрекращающейся враждебности, с которой, по тому или иному принципу, каждая из них и все они вместе были встречены. Был дан набросок моего собственного представления о строении славы; и, насколько это касается меня, у меня есть повод быть удовлетворенным. Любовь, восхищение, безразличие, пренебрежение, неприязнь и даже презрение, с которыми были встречены эти поэмы, зная, как я знаю, источник в моем собственном уме, из которого они произошли, и труд и усилия, которые, когда труд и усилия казались необходимыми, были на них потрачены, должны все, если я мыслю последовательно, быть приняты как залоги и знаки, несущие один и тот же общий отпечаток, хотя и широко различающиеся по ценности; — все они являются доказательствами того, что в настоящее время я трудился не напрасно; и дают заверения, более или менее достоверные, что плоды моего усердия пребудут.

Если есть один вывод, который более настойчиво, чем другой, навязывается нам обзором, который был дан судьбам и участи поэтических произведений, то это следующий: — каждый автор, насколько он велик и в то же время оригинален, имел задачу создания вкуса, которым он должен быть оценен; так было, так будет и впредь. Это замечание было давно сделано мне философским другом, за отделение стихов которого от моих собственных я ранее выразил свое сожаление. Предшественники оригинального гения высокого порядка проложат путь для всего, что у него есть общего с ними; — а многого у него будет общего; но для того, что является исключительно его собственным, он будет призван расчищать и часто прокладывать свой собственный путь: — он будет в положении Ганнибала в Альпах.

И в чем заключается реальная трудность создания того вкуса, которым должен быть оценен поистине оригинальный поэт? В разрыве оков обычая, в преодолении предрассудков ложной утонченности и вытеснении неприязни неопытности? Или, если он трудится ради цели, которую здесь и в другом месте я предложил себе, состоит ли она в том, чтобы избавить читателя от гордыни, которая побуждает его останавливаться на тех пунктах, в которых люди отличаются друг от друга, исключая те, в которых все люди одинаковы или равны; и в том, чтобы заставить его устыдиться тщеславия, которое делает его нечувствительным к подобающему совершенству, которое гражданские устройства, менее несправедливые, чем могло бы показаться, и природа, безграничная в своей щедрости, даровали людям, которые могут стоять ниже его на социальной лестнице? Наконец, заключается ли она в установлении того господства над духами читателей, посредством которого они должны быть смирены и гуманизированы, чтобы они могли быть очищены и возвышены?

Если эти цели должны быть достигнуты одним лишь сообщением знаний, то это не здесь. — ВКУС, я хотел бы напомнить читателю, подобно ВООБРАЖЕНИЮ, — это слово, которое было вынуждено расширить свои услуги далеко за пределы той точки, к которой философия ограничила бы их. Это метафора, взятая из пассивного чувства человеческого тела и перенесенная на вещи, которые по своей сути не пассивны, — на интеллектуальные акты и операции. Слово «воображение» было перенапряжено, из импульсов, почетных для человечества, чтобы удовлетворить требования способности, которая, возможно, является самой благородной в нашей природе. В случае со вкусом процесс был обратным; и из-за преобладания склонностей, одновременно вредных и дискредитирующих, будучи не чем иным, как тем эгоизмом, который является дитя апатии, — который, по мере того как нации приходят в упадок в производительной и творческой силе, заставляет их ценить себя за предполагаемую утонченность суждения. Бедность языка — первопричина того использования, которое мы делаем из слова «воображение»; но слово «вкус» было растянуто до того смысла, который оно несет в современной Европе, привычками самодовольства, вызывающими ту инверсию в порядке вещей, при которой пассивная способность становится главенствующей среди способностей, связанных с изящными искусствами. Пропорция и соответствие, при условии наличия необходимых знаний, являются предметами, в которых вкусу можно доверять; он компетентен для этой должности; — ибо в своем общении с ними ум пассивен и затрагивается болезненно или приятно, как инстинктом. Но глубокое и изысканное в чувстве, возвышенное и универсальное в мысли и воображении; или, на обычном языке, патетическое и возвышенное; — ни то, ни другое, строго говоря, не являются объектами способности, которая могла бы когда-либо без падения духа наций быть обозначена метафорой — Вкус. И почему? Потому что без проявления сотрудничающей силы в уме читателя не может быть адекватной симпатии ни к одной из этих эмоций: без этого вспомогательного импульса возвышенная или глубокая страсть не может существовать.

Страсть, следует заметить, происходит от слова, означающего страдание; но связь, которую страдание имеет с усилием, с напряжением и действием, является непосредственной и неразрывной. Как поразительно это свойство человеческой природы демонстрируется тем фактом, что на народном языке «быть в страсти» — значит злиться! — Но,

Anger in hasty words or blows

 Itself
 discharges on its foes.

Быть движимым страстью, значит быть возбужденным, часто к внешнему, и всегда к внутреннему усилию: будь то для продолжения и усиления страсти, или для ее подавления, в зависимости от того, может ли путь, который она принимает, быть болезненным или приятным. Если последнее, душа должна способствовать ее поддержке, иначе она никогда не станет яркой — и вскоре увядает и умирает. И это подводит нас к сути. Если каждый великий поэт, с чьими сочинениями люди знакомы, в высшем проявлении своего гения, прежде чем он может быть полностью оценен, должен вызвать и передать силу, эта услуга в еще большей степени ложится на оригинального писателя при его первом появлении в мире. — Единственным доказательством гения является акт хорошего выполнения того, что достойно быть сделанным и что никогда не было сделано раньше: единственным безошибочным признаком гения в изящных искусствах является расширение сферы человеческой чувствительности для восторга, чести и блага человеческой природы. Гений — это введение нового элемента в интеллектуальную вселенную: или, если это не допускается, это применение сил к объектам, на которых они ранее не упражнялись, или использование их таким образом, чтобы произвести доселе неизвестные эффекты. Что все это, как не продвижение или завоевание, совершенное душой поэта? Следует ли предполагать, что читатель может совершить прогресс такого рода, подобно индийскому принцу или генералу — растянувшись на паланкине и несомый своими рабами? Нет; он воодушевлен и вдохновлен своим лидером, чтобы он мог приложить усилия; ибо он не может двигаться в покое, он не может быть несомым как мертвый груз. Поэтому создать вкус — значит вызвать и даровать силу, эффектом которой является знание; и в этом заключается истинная трудность.

Поскольку патетическое участвует в животном ощущении, могло бы показаться, что если бы источники этой эмоции были подлинными, все люди, обладающие компетентным знанием фактов и обстоятельств, были бы мгновенно затронуты. И, несомненно, в работах каждого истинного поэта будут найдены пассажи того вида совершенства, которое доказывается эффектами непосредственными и универсальными. Но существуют эмоции патетического, которые просты и прямы, и другие — которые сложны и революционны; некоторые — которым сердце уступает с нежностью; другие — против которых оно борется с гордостью; эти разновидности бесконечны, как комбинации обстоятельств и конституции характера. Помните также, что среда, через которую в поэзии должно быть затронуто сердце, — это язык; вещь, подверженная бесконечным колебаниям и произвольным ассоциациям. Гений поэта переплавляет их для своей цели; но они сохраняют свою форму и качество для того, кто не способен проявить в своем собственном уме соответствующую энергию. Существует также медитативный, а также человеческий пафос; восторженная, а также обычная печаль; печаль, которая имеет свое место в глубинах разума, к которой ум не может опуститься мягко сам по себе — но к которой он должен спуститься, ступая по ступеням мысли. И что касается возвышенного, — если мы рассмотрим, каковы заботы, занимающие проходящий день, и как далека практика и ход жизни от источников возвышенности в душе человека, можно ли удивляться, что существует мало подготовки для поэта, наделенного новой миссией расширить ее царство, и приумножить и распространить ее наслаждения?

Долой, тогда, бессмысленное повторение слова «популярный», применяемого к новым работам в поэзии, как будто нет иного критерия совершенства в этом первом из изящных искусств, кроме того, что все люди должны бежать за его произведениями, как будто побуждаемые аппетитом или скованные заклинанием! — Качества письма, наиболее подходящие для жадного приема, либо таковы, что поражают мир своим вниманием своей дерзостью и экстравагантностью; либо они в основном поверхностного рода, лежащие на поверхности нравов; либо возникающие из выбора и расположения инцидентов, посредством которых ум держится в напряжении любопытства, а воображение развлекается без труда мысли. Но во всем, что должно отправить душу в саму себя, чтобы быть предупрежденной о своей слабости или осознать свою силу: — везде, где жизнь и природа описаны как подвергающиеся воздействию творческой или абстрагирующей добродетели воображения; везде, где инстинктивная мудрость древности и ее героические страсти, соединяясь в сердце поэта с медитативной мудростью более поздних веков, произвели то согласие сублимированной человечности, которое является одновременно историей далекого прошлого и пророческим провозглашением самого далекого будущего, там поэт должен примириться на время с немногими и рассеянными слушателями. — Великие мысли (и Шекспир должен был часто вздыхать над этой истиной), как они наиболее естественно и наиболее подобающе зачаты в одиночестве, так они не могут быть вынесены среди аплодисментов без некоторого нарушения их святости. Идите на безмолвную выставку произведений сестринского искусства и убедитесь, что качества, которые ослепляют с первого взгляда и зажигают восхищение толпы, существенно отличаются от тех, которыми обеспечивается постоянное влияние. Не будем уклоняться от следования этим принципам настолько, насколько они нас унесут, и закончим наблюдением — что никогда не было периода, и, возможно, никогда не будет, в котором порочная поэзия того или иного рода не вызывала бы более ревностного восхищения и не читалась бы гораздо более широко, чем хорошая; но это преимущество сопутствует хорошему, что индивид, как и вид, выживает из века в век; тогда как от испорченного, хотя вид бессмертен, индивид быстро погибает; объект нынешнего восхищения исчезает, будучи вытесненным другим, столь же легко произведенным; который, хотя и не лучше, приносит с собой по крайней мере раздражение новизны — с адаптацией, более или менее искусной, к меняющимся настроениям большинства тех, кто наиболее свободен обращать внимание на поэтические работы, когда они впервые требуют их внимания.

Является ли результатом всего этого то, что, по мнению писателя, суждение народа не следует уважать? Мысль эта в высшей степени оскорбительна; и, если бы обвинение могло быть предъявлено ему, он отверг бы его с негодованием. Народ уже был оправдан, и его панегирик произнесен по импликации, когда было сказано выше — что от хорошей поэзии индивид, как и вид, выживает. И как он выживает, если не через народ? Что сохраняет его, если не их интеллект и их мудрость?

—Past and future, are the wings

 On whose
 support, harmoniously conjoined,

 Moves the great
 Spirit of human knowledge—MS.

Голос, исходящий из этого духа, — это тот Vox Populi, который вдохновляет Божество. Глуп тот, кто может принять за это местную аккламацию или преходящий крик — преходящий, хотя бы он длился годами, местный, хотя бы от нации. Еще более прискорбна ошибка того, кто может верить, что есть что-то от божественной непогрешимости в шуме той небольшой, хотя и громкой части общества, всегда управляемой фиктивным влиянием, которая под именем ПУБЛИКИ выдает себя перед немыслящими за НАРОД. По отношению к публике писатель надеется, что чувствует столько почтения, сколько она заслуживает: но по отношению к народу, философски охарактеризованному, и к воплощенному духу их знания, насколько он существует и движется в настоящее время, верно поддерживаемый своими двумя крыльями, прошлым и будущим, его благоговейное уважение, его почитание причитается. Он предлагает его охотно и с готовностью; и, сделав это, прощается со своими читателями, заверяя их — что если бы он не был убежден, что содержание этих томов и работа, которой они являются вспомогательными, свидетельствуют о чем-то от «Видения и божественной способности»; и что, как в словах, так и в вещах, они будут действовать в своей степени, чтобы расширить область чувствительности для восторга, чести и блага человеческой природы, несмотря на многие счастливые часы, которые он потратил на их сочинение, и многообразные утешения и наслаждения, которые они ему доставили, он не стал бы, если бы желание могло это сделать, спасать их от немедленного уничтожения; — от того, чтобы стать в этот момент для мира вещью, которой никогда не было.

 1815

(d) О ПОЭЗИИ КАК НАБЛЮДЕНИИ И ОПИСАНИИ.

Силы, необходимые для создания поэзии, таковы: во-первых, силы наблюдения и описания, то есть способность точно наблюдать вещи такими, каковы они есть сами по себе, и верно описывать их, не искажая никакими страстями или чувствами, существующими в сознании описывающего: будь то вещи, непосредственно присутствующие перед чувствами, или же существующие лишь в памяти. Эта способность, хотя и является обязательной для поэта, применяется им лишь в силу необходимости и никогда — в течение долгого времени, поскольку ее упражнение предполагает, что все высшие качества ума пассивны и находятся в подчинении у внешних объектов, подобно тому, как переводчик или гравер должен быть подчинен своему оригиналу. Во-вторых, чувствительность, — чем она изысканнее, тем шире будет диапазон восприятий поэта; и тем больше он будет побуждаем наблюдать объекты как в их собственном существовании, так и в их взаимодействии с его собственным умом. (Различие между поэтической и человеческой чувствительностью было отмечено в характере Поэта, очерченном в оригинальном предисловии.) В-третьих, рефлексия, — которая знакомит Поэта с ценностью действий, образов, мыслей и чувств; и помогает чувствительности воспринимать их взаимосвязь. В-четвертых, воображение и фантазия — чтобы видоизменять, создавать и ассоциировать. В-пятых, изобретательность, — посредством которой характеры создаются из материалов, поставляемых наблюдением; будь то собственное сердце и ум Поэта, или внешняя жизнь и природа; и создаются такие инциденты и ситуации, которые наиболее впечатляют воображение и наиболее подходят для того, чтобы отдать должное характерам, чувствам и страстям, которые Поэт берется иллюстрировать. И, наконец, суждение — чтобы решать, как, где и в какой степени должна проявляться каждая из этих способностей; так, чтобы меньшее не приносилось в жертву большему, и чтобы большее, пренебрегая меньшим, не присваивало себе во вред себе же больше, чем ему причитается. Суждением также определяются законы и подобающие изящества каждого вида сочинения.

Материалы поэзии, собранные и произведенные этими силами, отливаются с помощью различных форм в разнообразные виды. Эти формы можно перечислить, а виды — специфицировать в следующем порядке. Во-первых, повествовательный — включая эпопею, историческую поэму, сказ, роман, ироикомическую поэму и, если дух Гомера допустит такое соседство, то дорогое нашему времени произведение — роман в стихах. Отличительным признаком этого класса является то, что рассказчик, как бы свободно ни вводились его говорящие агенты, сам является источником, из которого все проистекает в первую очередь. Эпические поэты, чтобы их способ сочинения соответствовал возвышенности их предмета, представляют себя поющими по вдохновению Музы, «Arma virumque cano»; но это фикция, в наше время имеющая малую ценность; «Илиада» или «Потерянный рай» мало выиграли бы в нашей оценке от того, что их распевали бы. Другие поэты, принадлежащие к этому классу, обычно довольствуются тем, что рассказывают свою историю; так что обо всем этом можно утверждать, что они не требуют и не отвергают музыкального сопровождения.

Во-вторых, драматический — состоящий из трагедии, исторической драмы, комедии и маски, в которых поэт вовсе не появляется в собственном лице, и где все действие осуществляется речью и диалогами агентов; музыка допускается лишь случайно и редко. Опера может быть помещена здесь, поскольку она развивается через диалог; хотя, завися в той степени, в какой она зависит от музыки, она имеет сильное право быть причисленной к лирическому роду. Характерное и страстное послание, примеры которого дали Овидий и Поуп, рассматриваемое как вид монодрамы, может без неуместности быть помещено в этот класс.

В-третьих, лирический — содержащий гимн, оду, элегию, песню и балладу; во всех них для достижения полного эффекта необходимо музыкальное сопровождение.

В-четвертых, идиллия — описывающая главным образом либо процессы и явления внешней природы, как «Времена года» Томсона; либо характеры, нравы и чувства, как «Школьница» Шенстоуна, «Субботний вечер поселянина» Бернса, «Две собаки» того же автора; либо их в сочетании с явлениями природы, как большинство произведений Феокрита, «L'Allegro» и «Il Penseroso» Мильтона, «Менестрель» Битти, «Покинутая деревня» Голдсмита. Эпитафия, надпись, сонет, большинство посланий поэтов, пишущих от собственного лица, и вся описательная поэзия (loco-descriptive poetry) принадлежат к этому классу.

В-пятых, дидактический — главной целью которого является прямое наставление; как поэма Лукреция, «Георгики» Вергилия, «Руно» Дайера, «Английский сад» Мейсона и т. д.

И, наконец, философская сатира, подобная сатире Горация и Ювенала; личная и ситуативная сатира редко содержит достаточно общего в индивидуальном, чтобы быть удостоенной названия поэзии.

Из трех последних был сконструирован композитный порядок, прекрасными примерами которого являются «Ночные мысли» Юнга и «Задача» Купера.

Из вышесказанного можно сделать вывод, что стихотворения, по-видимому, разнородные, могут быть с полным основанием классифицированы либо в зависимости от сил ума, преобладающих при их создании; либо по форме, в которую они отлиты; либо, наконец, по предметам, к которым они относятся. Исходя из каждого из этих соображений, следующие стихотворения были разделены на классы; которые, чтобы произведение более очевидно соответствовало ходу человеческой жизни, и ради представления в нем трех необходимых элементов законченного целого — начала, середины и конца, — были также расположены, насколько это было возможно, в порядке времени, начиная с детства и заканчивая старостью, смертью и бессмертием. Моим руководящим желанием было, чтобы небольшие пьесы, из которых состоят эти тома, будучи таким образом разграничены, могли рассматриваться в двояком аспекте: как составляющие цельное произведение сами по себе и как дополнения к философской поэме «Отшельник». Это расположение давно и привычно представлялось моему собственному уму. Тем не менее, я предпочел бы разбросать содержимое этих томов в случайном порядке, если бы был убежден, что принятый план хоть сколько-нибудь существенно умалит естественное воздействие пьес, взятых по отдельности, на ум нерефлексирующего читателя. Я верю, что в каждом классе достаточно разнообразия, чтобы предотвратить это; в то время как для того, кто читает с размышлением, это расположение послужит комментарием, ненавязчиво направляющим его внимание на мои цели, как частные, так и общие. Но, поскольку я хочу предостеречь от возможности введения в заблуждение этой классификацией, уместно прежде напомнить читателю, что некоторые стихотворения помещены в соответствии с силами ума, которые, по замыслу автора, преобладали при их создании; преобладали, что подразумевает проявление других способностей в меньшей степени. Там, где в стихотворении больше воображения, чем фантазии, оно помещено под рубрикой воображения, и наоборот. Оба вышеупомянутых класса могли бы без неуместности быть расширены за счет класса, состоящего из «Стихотворений, основанных на чувствах»; как и последний — за счет тех, и за счет класса, «происходящего из настроения и рефлексии». Наиболее яркие характеристики каждого произведения, взаимная иллюстрация, разнообразие и пропорция руководили мной повсюду.

Ни один из других классов, кроме классов фантазии и воображения, не требует особого внимания. Но можно сделать замечание общего применения. Все поэты, кроме драматических, имели обыкновение притворяться, что их произведения были сочинены под музыку арфы или лиры: с какой степенью притворства это делалось в наше время, я оставляю судить рассудительным. Что касается меня, то я не был склонен нарушать правдоподобие настолько или предъявлять такие большие требования к снисходительности читателя. Некоторые из этих пьес по своей сути лирические; и, следовательно, не могут иметь должной силы без предполагаемого музыкального сопровождения; но в подавляющем большинстве случаев, в качестве замены классической лире или романтической арфе, я не требую ничего, кроме оживленной или страстной декламации, адаптированной к предмету. Стихотворения, какими бы скромными они ни были в своем роде, если они хороши в этом роде, не могут читать себя сами; закон долгого и короткого слога не должен быть столь негибким, — буква метра не должна быть столь бесстрастной к духу стихосложения, — чтобы лишить читателя всякой добровольной силы модулировать, в подчинении смыслу, музыку стихотворения; — точно так же, как его ум остается свободным, и даже призывается действовать на свои мысли и образы. Но, хотя сопровождение музыкального инструмента часто не требуется, истинный поэт не отказывается от своей привилегии, отличной от привилегии простого прозаика;

He murmurs near the running brooks

 A music
 sweeter than their own.

Перейдем теперь к рассмотрению слов «фантазия» и «воображение», как они используются в классификации следующих стихотворений. «Человек, — говорит один умный автор, — обладает воображением в той мере, в какой он может отчетливо копировать в идее впечатления чувств: это способность, которая отображает в уме феномены ощущения. Человек обладает фантазией в той мере, в какой он может по своему желанию вызывать, соединять или ассоциировать эти внутренние образы (φαντἁζειν — заставлять казаться) так, чтобы завершить идеальные представления об отсутствующих объектах. Воображение — это сила изображения, а фантазия — сила вызова и комбинирования. Воображение формируется терпеливым наблюдением; фантазия — добровольной активностью в смене декораций ума. Чем точнее воображение, тем безопаснее художник или поэт может предпринять изображение или описание без присутствия объектов, подлежащих характеристике. Чем более разносторонняя фантазия, тем более оригинальными и поразительными будут произведенные украшения». — «Британские синонимы, различенные У. Тейлором».

Не похоже ли это на то, как если бы человек взялся предоставить отчет о здании и был настолько поглощен тем, что он обнаружил в фундаменте, что завершил бы свою задачу, ни разу не взглянув на надстройку? Здесь, как и в других случаях по всему тому, ум рассудительного автора порабощен этимологией; он берет исходное слово в качестве своего проводника и эскорта и слишком часто не замечает, как скоро становится его пленником, не имея свободы ступить на какой-либо путь, кроме того, к которому оно его ограничивает. Нелегко обнаружить, чем воображение, объясненное таким образом, отличается от отчетливого воспоминания образов; или фантазия — от быстрого и яркого их припоминания: каждое из них — не более чем способ памяти. Если эти два слова несут вышеуказанное значение и никакого другого, какой термин остается для обозначения той способности, из которой поэт «весь скроен»; того, чей глаз бросает взгляд с земли на небо, чьи духовные атрибуты воплощают то, что его перо готово облечь в форму; или что остается для характеристики фантазии, проникающей в сердце объектов с творческой активностью? Воображение, в смысле слова, дающего название классу следующих стихотворений, не имеет отношения к образам, которые являются лишь верной копией, существующей в уме, отсутствующих внешних объектов; но является словом более высокого значения, обозначающим операции ума над этими объектами и процессы создания или сочинения, управляемые определенными фиксированными законами. Я перехожу к иллюстрации своего значения на примерах. Попугай висит на прутьях своей клетки за клюв или за когти; или обезьяна на ветке дерева за лапы или за хвост. Каждое существо делает это буквально и фактически. В первой эклоге Вергилия пастух, думая о времени, когда он должен расстаться со своей фермой, так обращается к своим козам:—

Non ego vos posthac viridi projectus in antro

 Dumosa
 pendere procul de rupe videbo.

— half way down

 Hangs
 one who gathers samphire,

— известное выражение Шекспира, рисующее обычный образ на скалах Дувра. В этих двух примерах есть небольшое проявление способности, которую я называю воображением, в использовании одного слова: ни козы, ни сборщик морского укропа буквально не висят, как попугай или обезьяна; но, представляя чувствам нечто подобное, ум в своей активности, ради собственного удовлетворения, созерцает их как висящие.

As when far off at sea a fleet descried

 Hangs
 in the clouds, by equinoctial wind;

 Close sailing from
 Bengala, or the isles

 Of Ternate or Tidore, whence
 merchants bring

 Their spicy drugs; they on the trading
 flood

 Through the wide Ethiopian to the Cape

Ply, stemming nightly toward the Pole; so seemed

 Far
 off the flying Fiend.

Здесь заключена вся сила воображения, вовлеченная в слово «висят» и примененная ко всему образу: во-первых, флот, совокупность многих кораблей, представлен как одна могучая личность, чей путь, мы знаем и чувствуем, лежит по водам; но, пользуясь его видимостью для чувств, Поэт осмеливается представить его «висящим в облаках», как для удовлетворения ума при созерцании самого образа, так и в отношении движения и вида возвышенных объектов, с которыми он сравнивается.

От впечатлений зрения мы перейдем к впечатлениям звука; которые, поскольку они неизбежно должны быть менее определенного характера, будут выбраны из этих томов:

Over his own sweet voice the Stock-dove broods;

той же птицы,

His voice was buried among trees.

 Yet to
 be come at by the breeze;

O, Cuckoo! shall I call thee Bird,

 Or but
 a wandering Voice?

Говорят, что вяхирь «воркует» (coo) — звук, хорошо имитирующий ноту птицы; но благодаря вмешательству метафоры «высиживает» (broods), воображение призывает чувства помочь отметить то, как птица повторяет и продлевает свою мягкую ноту, как будто сама наслаждаясь тем, что слушает ее, и участвуя в тихом и спокойном удовлетворении, подобном тому, которое можно считать неотделимым от непрерывного процесса инкубации. «Его голос был погребен среди деревьев» — метафора, выражающая любовь к уединению, которой отмечена эта птица; и характеризующая ее ноту как не участвующую в пронзительном и резком, а потому легче заглушаемую промежуточной тенью; но ноту столь своеобразную и притом столь приятную, что ветерок, наделенный той любовью к звуку, которую чувствует Поэт, проникает в тени, в которых она погребена, и доносит ее до уха слушателя.

Shall I call thee Bird,

 Or but a wandering
 Voice?

Этот краткий вопрос характеризует кажущуюся вездесущность голоса кукушки и почти лишает существо телесного существования; воображение искушается этим проявлением своей силы сознанием в памяти, что кукушку почти постоянно слышно в течение весеннего сезона, но она редко становится объектом зрения.

Столько об образах, независимых друг от друга и непосредственно наделенных умом свойствами, которые не присущи им, по побуждению от свойств и качеств, существование которых является неотъемлемым и очевидным. Эти процессы воображения осуществляются либо путем придания объекту дополнительных свойств, либо путем абстрагирования от него некоторых из тех, которыми он фактически обладает, и тем самым позволяя ему взаимодействовать с умом, который совершил этот процесс, как с новым существованием.

Я перехожу от воображения, действующего на индивидуальный образ, к рассмотрению той же способности, примененной к образам в соединении, посредством которого они видоизменяют друг друга. Читатель уже имел перед собой прекрасный пример в отрывке, процитированном из Вергилия, где кажущаяся опасной ситуация козы, висящей на косматом обрыве, противопоставлена ситуации пастуха, созерцающего ее из уединения пещеры, в которой он лежит, вытянувшись в покое и безопасности. Возьмите эти образы отдельно, и насколько менее впечатляющей будет картина по сравнению с той, что создается их соединением и противопоставлением друг другу!

As a huge stone is sometimes seen to lie

 Couched
 on the bald top of an eminence,

 Wonder to all who do
 the same espy

 By what means it could thither come, and
 whence,

 So that it seems a thing endued with sense,

Like a sea-beast crawled forth, which on a shelf

 Of
 rock or sand reposeth, there to sun himself.

Such seemed this Man; not all alive or dead

 Nor
 all asleep, in his extreme old age.

Motionless as a cloud the old Man stood,

 That
 heareth not the loud winds when they call,

 And moveth
 altogether if it move at all.

В этих образах наделяющие, абстрагирующие и видоизменяющие силы воображения, действующие непосредственно и опосредованно, все приведены в соединение. Камень наделен чем-то от силы жизни, чтобы приблизить его к морскому зверю; а морской зверь лишен некоторых своих жизненных качеств, чтобы уподобить его камню; этот промежуточный образ таким образом обработан с целью приближения исходного образа, образа камня, к большему сходству с фигурой и состоянием пожилого человека; который лишен стольких признаков жизни и движения, чтобы привести его к точке, где два объекта объединяются и сливаются в справедливом сравнении. После сказанного образ облака не нуждается в комментариях.

Столько о наделяющей или видоизменяющей силе: но воображение также формирует и создает; и как? Посредством бесчисленных процессов; и ни в одном оно не находит большего удовольствия, чем в консолидации множества в единство и растворении и разделении единства на множество — чередованиях, проистекающих из возвышенного сознания души о своих собственных могучих и почти божественных силах и управляемых им. Вернитесь к отрывку, уже процитированному из Мильтона. Когда компактный флот, как одна личность, был представлен «плывущим из Бенгалии». «Они», т. е. «купцы», представляющие флот, разрешенный на множество кораблей, «прокладывают» свой путь к краям земли: «Так» (относясь к слову «Как» в начале) «казался летящий Демон»; образ его личности, действующий для рекомбинации множества кораблей в одно тело — точка, с которой началось сравнение. «Так казался», и кому казался? Небесной Музе, которая диктует поэму, глазу ума Поэта и глазу Читателя, присутствующим в один момент в широкой Эфиопии, а в следующий — в уединениях, тогда впервые нарушенных, адских областей!

Modo me Thebis, modo ponit Athenis.

Здесь снова этот могучий Поэт — говоря о Мессии, выходящем, чтобы изгнать из небес мятежных ангелов,

Attended by ten thousand thousand Saints

 He
 onward came: far off his coming shone,—

свита Святых и Личность самого Мессии, почти потерянные и слитые в великолепии той неопределенной абстракции «Его пришествие!»

Поскольку я не намерен здесь рассматривать этот предмет далее, чем для того, чтобы пролить некоторый свет на настоящие тома, и особенно на один их раздел, я избавлю себя и читателя от труда рассматривать воображение в его работе с мыслями и чувствами, в его регулировании композиции характеров и определении хода действий: я не буду рассматривать его (более, чем я уже сделал по смыслу) как ту силу, которая, по словам одного из моих самых уважаемых друзей, «притягивает все к одному; которая заставляет вещи одушевленные или неодушевленные, существа с их атрибутами, предметы с их принадлежностями принимать один цвет и служить одному эффекту». Великие хранилища восторженного и медитативного воображения, поэтического, в отличие от человеческого и драматического воображения, — это пророческие и лирические части Священного Писания и произведения Мильтона; к которым я не могу не добавить произведения Спенсера. Я выбираю этих писателей в предпочтение тем из древней Греции и Рима, потому что антропоморфизм языческой религии слишком сильно подчинял умы величайших поэтов тех стран рабству определенной формы; от чего евреи были сохранены своим отвращением к идолопоклонству. Это отвращение было почти столь же сильным у нашего великого эпического поэта, как из обстоятельств его жизни, так и из склада его ума. Как бы поверхность ни была пропитана классической литературой, он был евреем в душе; и все в нем стремилось к возвышенному. Спенсер, более мягкой природы, сохранил свою свободу с помощью своего аллегорического духа, в одно время побуждая его создавать личностей из абстракций; а в другое, высшим усилием гения, придавать универсальность и постоянство абстракций своим человеческим существам посредством атрибутов и эмблем, которые принадлежат высшим моральным истинам и чистейшим ощущениям — примером чего является его характер Уны. Неисчерпаемым источником человеческого и драматического воображения являются произведения Шекспира.

I tax not you, ye Elements, with unkindness,

 I
 never gave you kingdoms, call'd you Daughters!

И если, помня о многих поэтах, отличающихся этим первостепенным качеством, имена которых я опускаю, но оправданный воспоминанием об оскорблениях, которые невежественные, неспособные и самонадеянные люди нагромоздили на эти и другие мои сочинения, мне будет позволено предвосхитить суждение потомства о себе, я объявлю (осуждаемый, признаю, если известность вышеупомянутого факта не оправдывает меня), что я дал в эти неблагоприятные времена свидетельство проявлений этой способности на ее достойнейших объектах: внешней вселенной, моральных и религиозных чувствах человека, его естественных привязанностях и приобретенных страстях; которые имеют ту же облагораживающую тенденцию, что и произведения людей, в этом роде достойных того, чтобы остаться в вечной памяти.

К способу, которым фантазия уже была охарактеризована как сила вызова и комбинирования, или, как мой друг г-н Кольридж назвал ее, «агрегативная и ассоциативная сила», мое возражение состоит лишь в том, что определение слишком общее. Агрегировать и ассоциировать, вызывать и комбинировать — это относится как к воображению, так и к фантазии; но либо материалы, вызываемые и комбинируемые, различны; либо они собраны вместе по другому закону и для другой цели. Фантазия не требует, чтобы материалы, которые она использует, были восприимчивы к изменению в своем составе от ее прикосновения; и, где они допускают модификацию, для ее цели достаточно, если она будет незначительной, ограниченной и мимолетной. Прямо противоположны этим желания и требования воображения. Она отшатывается от всего, кроме пластичного, податливого и неопределенного. Она оставляет фантазии описывать королеву Мэб как приходящую,

In shape no bigger than an agate-stone

 On the
 fore-finger of an alderman.

Имея необходимость говорить о росте, она не говорит вам, что ее гигантский ангел был высотой с колонну Помпея; тем более, что он был двенадцать локтей или двенадцать сотен локтей высотой; или что его размеры равнялись размерам Тенерифе или Атласа; — потому что они, и если бы они были в миллион раз выше, было бы то же самое, ограничены: выражение таково: «Его рост достиг неба!» безграничного небосвода! — Когда воображение создает сравнение, если оно не поражает при первом представлении, чувство истинности сходства с того момента, как оно воспринято, растет — и продолжает расти — в уме; сходство зависит меньше от очертаний формы и черт, чем от выражения и эффекта; меньше от случайных и выдающихся, чем от неотъемлемых и внутренних свойств: более того, образы неизменно видоизменяют друг друга. — Закон, по которому осуществляются процессы фантазии, столь же капризен, как случайности вещей, и эффекты удивительны, игривы, смешны, забавны, нежны или патетичны, в зависимости от того, как объекты оказываются удачно произведенными или счастливо скомбинированными. Фантазия зависит от быстроты и изобилия, с которыми она разбрасывает свои мысли и образы; доверяя тому, что их количество и счастье, с которым они связаны вместе, компенсируют недостаток индивидуальной ценности: или она гордится любопытной тонкостью и успешной проработкой, с которой она может обнаружить их скрытые сродства. Если она может склонить вас к своей цели и передать вам свои чувства, она не заботится о том, насколько нестабильным или преходящим может быть ее влияние, зная, что ей будет нетрудно возобновить его при подходящем случае. Но воображение осознает неразрушимое владычество; — душа может отпасть от него, будучи не в силах выдержать его величие; но, если оно однажды почувствовано и признано, никаким актом никакой другой способности ума оно не может быть ослаблено, повреждено или уменьшено. — Фантазия дана, чтобы оживлять и обманывать временную часть нашей природы, воображение — чтобы побуждать и поддерживать вечную. — Но не менее верно и то, что фантазия, поскольку она является активной, также, по своим собственным законам и в своем собственном духе, является творческой способностью. Каким образом фантазия амбициозно стремится к соперничеству с воображением, а воображение склоняется к работе с материалами фантазии, можно проиллюстрировать на сочинениях всех красноречивых писателей, будь то в прозе или стихах; и главным образом на сочинениях нашей собственной страны. Едва ли можно открыть страницу страстных частей произведений епископа Тейлора, которая не предоставила бы примеров. — Отсылая читателя к этим бесценным томам, я ограничусь тем, что помещу концепт (приписываемый лорду Честерфилду) в контраст с отрывком из «Потерянного рая»:—

The dews of the evening most carefully shun,

 They
 are the tears of the sky for the loss of the sun.

После грехопадения Адама Мильтон, наряду с другими проявлениями сочувствующей природы, так отмечает непосредственное следствие,

Sky lowered, and, muttering thunder, some sad drops

Wept at completion of the mortal sin.

Ассоциативная связь одинакова в каждом случае: роса и дождь, неотличимые от жидкой субстанции слез, используются как признаки печали. Вспышка удивления — эффект в первом случае; вспышка удивления, и ничего более; ибо природа вещей не поддерживает комбинацию. В последнем случае эффекты от акта, следствием которого является это непосредственное последствие и видимый знак, столь значительны, что ум признает справедливость и разумность сочувствия в природе, так проявленного; и небо плачет каплями воды, как будто человеческими глазами, как «Земля прежде дрожала из своих недр, и Природа издала второй стон».

Наконец, я сошлюсь на «Оду о зиме» Коттона, замечательное сочинение, хотя и запятнанное некоторыми особенностями века, в котором он жил, для общей иллюстрации характеристик фантазии. Средняя часть этой оды содержит самое живое описание вступления зимы с его свитой, как «парализованного короля», и все же военного монарха, — наступающего для завоевания со своей армией; отдельные корпуса которой, а также их оружие и снаряжение описаны с быстротой деталей и изобилием причудливых сравнений, которые указывают со стороны поэта на чрезвычайную активность интеллекта и соответствующую спешку восхитительного чувства. Зима отступает от врага в свою крепость, где

— a magazine

 Of sovereign juice
 is cellared in;

 Liquor that will the siege maintain

Should Phoebus ne'er return again.

Хотя я сам водохлеб, я не могу устоять перед удовольствием переписать то, что следует, как пример еще более удачного использования фантазии в обращении с чувством, чем в предыдущих отрывках поэма поставляет примеры ее управления формами.

'Tis that, that gives the poet rage,

 And thaws
 the gelly'd blood of age;

 Matures the young, restores
 the old,

 And makes the fainting coward bold.

It lays the careful head to rest,

 Calms
 palpitations in the breast.

 Renders our lives'
 misfortune sweet;

Then let the chill Sirocco blow,

 And gird us
 round with hills of snow,

 Or else go whistle to the
 shore,

 And make the hollow mountains roar.

Whilst we together jovial sit

 Careless, and
 crowned with mirth and wit,

 Where, though bleak winds
 confine us home,

 Our fancies round the world shall
 roam.

We'll think of all the Friends we know.

 And
 drink to all worth drinking to;

 When having drunk all
 thine and mine,

 We rather shall want healths than
 wine.

But where Friends fail us, we'll supply

 Our
 friendships with our charity;

 Men that remote in
 sorrows live,

 Shall by our lusty brimmers thrive.

We'll drink the wanting into wealth,

 And those
 that languish into health,

 The afflicted into joy; th'
 opprest

 Into security and rest.

The worthy in disgrace shall find

 Favour return
 again more kind,

 And in restraint who stifled lie,

Shall taste the air of liberty.

The brave shall triumph in success,

 The lovers
 shall have mistresses,

 Poor unregarded Virtue, praise,

And the neglected Poet, bays.

Thus shall our healths do others good,

 Whilst we
 ourselves do all we would;

 For, freed from envy and
 from care,

 What would we be but what we are?

Когда я сел писать это предисловие, я намеревался сделать его более всеобъемлющим; но, думая, что я должен скорее извиниться за то, что так долго задерживаю читателя, я здесь закончу.

 DEDICATION: PREFIXED TO THE EDITION OF 1815.
 To Sir George Howland
 Beaumont, Bart.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Примите мою благодарность за разрешение посвятить эти тома Вам. В дополнение к живому удовольствию, проистекающему из общих соображений, я испытываю особое удовлетворение; ибо, надписав эти стихотворения Вашим именем, я, кажется, в некоторой степени воздаю, подобающей честью, тот великий долг, который я имею перед одной частью сборника — как перед средством, впервые сделавшим нас лично знакомыми друг с другом. На большую часть остального Вы также имеете особое право — ибо некоторые из лучших пьес были сочинены под сенью Ваших собственных рощ, на классической земле Колеортона; где я был воодушевлен воспоминанием о тех прославленных поэтах Вашего имени и рода, которые родились в тех окрестностях; и, мы можем быть уверены, не бродили с безразличием у шумного потока Грейс-Дью и среди скал, которые разнообразят лес Чарнвуд. — И нет никого, кому такие части этого сборника, которые были вдохновлены или окрашены прекрасной страной, из которой я сейчас обращаюсь к Вам, могли бы быть представлены с большей уместностью, чем Вам — кому она подсказала так много восхитительных картин. В начале жизни возвышенность и красота этого края вызвали Ваше восхищение; и я знаю, что Вы связаны с ним умом еще более крепкой привязанностью.

Желая и надеясь, что эта работа, с украшениями, которые она получила от Вашего карандаша, сохранится как долговечный памятник дружбы, которую я считаю одним из благословений моей жизни,

Имею честь быть, мой дорогой сэр Джордж,

Ваш самый привязанный и преданный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. РАЙДАЛ-МАУНТ, УЭСТМОРЛЕНД, 1 февраля 1815 г.

(e) О «ПРОГУЛКЕ».

Титульный лист объявляет, что это лишь часть поэмы; и читатель должен быть здесь уведомлен, что она принадлежит ко второй части долгого и трудоемкого произведения, которое должно состоять из трех частей. — Автор чистосердечно признает, что, если бы первая из них была завершена и таким образом, чтобы удовлетворить его собственный ум, он предпочел бы естественный порядок публикации и дал бы ее миру первой; но, поскольку вторая часть произведения была задумана как имеющая большее отношение к текущим событиям и к существующему положению вещей, чем другие, более непрерывное усилие было естественно приложено к ней, и больший прогресс был сделан здесь, чем в остальной части поэмы; и поскольку эта часть не зависит от предыдущей в степени, которая существенно повредила бы ее собственному особому интересу, Автор, уступая настойчивым просьбам некоторых уважаемых друзей, представляет следующие страницы публике.

Может быть уместным указать, откуда поэма, частью которой является «Прогулка», получила свое название «ОТШЕЛЬНИК». — Несколько лет назад, когда Автор удалился в свои родные горы с надеждой получить возможность создать литературное произведение, которое могло бы жить, было разумным делом, чтобы он пересмотрел свой собственный ум и изучил, насколько природа и образование подготовили его к такой работе. В качестве вспомогательного средства к этой подготовке он предпринял запись в стихах происхождения и прогресса своих собственных сил, насколько он был с ними знаком. Это произведение, адресованное дорогому другу, наиболее выдающемуся своими знаниями и гением, и которому интеллект Автора глубоко обязан, давно закончено; и результатом исследования, которое породило его, было решение сочинить философскую поэму, содержащую взгляды на человека, природу и общество; и озаглавить ее «Отшельник»; как имеющую своим главным предметом ощущения и мнения поэта, живущего в уединении. — Подготовительная поэма является биографической и ведет историю ума Автора к точке, когда он был ободрен надеждой, что его способности были достаточно созрели для вступления в трудную работу, которую он предложил себе: и два произведения имеют тот же вид отношения друг к другу, если он может так выразиться, как притвор к телу готической церкви. Продолжая этот намек, ему может быть позволено добавить, что его малые пьесы, которые давно были перед публикой, когда они будут должным образом расположены, будут найдены внимательным читателем имеющими такую связь с основным произведением, которая может дать им право быть уподобленными маленьким кельям, ораториям и погребальным нишам, обычно включенным в эти здания.

Автор не счел бы себя оправданным в том, чтобы говорить по этому случаю так много о произведениях, либо незаконченных, либо неопубликованных, если бы не думал, что труд, затраченный им на то, что он до сих пор и теперь представил публике, дает ему право на внимательное отношение к такому заявлению, которое он считает необходимым, чтобы пролить свет на его усилия доставить удовольствие и, он надеялся бы, принести пользу своим соотечественникам. — Ничего более не нужно добавлять, кроме того, что первая и третья части «Отшельника» будут состоять главным образом из медитаций от лица самого Автора; и что в промежуточной части («Прогулка») используется вмешательство говорящих персонажей и принята некая драматическая форма.

В намерение Автора не входит формальное объявление системы: ему было более воодушевляющим следовать другим курсом; и если он преуспеет в передаче уму ясных мыслей, живых образов и сильных чувств, читателю не составит труда извлечь систему для себя. А тем временем следующий отрывок, взятый из заключения первой книги «Отшельника», может быть приемлемым как своего рода проспект дизайна и охвата всей поэмы.

On Man, on Nature, and on Human Life,

 Musing in
 solitude, I oft perceive

 Fair trains of imagery before
 me rise.

 Accompanied by feelings of delight

Pure, or with no unpleasing sadness mixed;

 And I
 am conscious of affecting thoughts

 And dear
 remembrances, whose presence soothes

 Or elevates the
 Mind, intent to weigh

 The good and evil of our mortal
 state.

 —To these emotions, whencesoe'er they
 come,

 Whether from breath of outward circumstance,

Or from the Soul—an impulse to herself—

 I
 would give utterance in numerous verse.

 Of Truth, of
 Grandeur, Beauty, Love, and Hope,

 And melancholy Fear
 subdued by Faith;

 Of blessed consolations in distress;

Of moral strength, and intellectual Power;

 Of
 joy in widest commonalty spread;

 Of the individual
 Mind that keeps her own

 Inviolate retirement, subject
 there

 To Conscience only, and the law supreme

Of that Intelligence which governs all—

 I
 sing:—'fit audience let me find though few!'

So prayed, more gaining than he asked, the Bard—

In holiest mood. Urania, I shall need

 Thy
 guidance, or a greater Muse, if such

 Descend to earth
 or dwell in highest heaven!

 For I must tread on
 shadowy ground, must sink

 Deep—and, aloft
 ascending, breathe in worlds

 To which the heaven of
 heavens is but a veil.

 All strength—all terror,
 single or in bands,

 That ever was put forth in
 personal form—

 Jehovah—with His thunder,
 and the choir

 Of shouting Angels, and the empyreal
 thrones—

 I pass them unalarmed. Not Chaos, not

The darkest pit of lowest Erebus,

 Nor aught of
 blinder vacancy, scooped out

 By help of dreams—can
 breed such fear and awe

 As fall upon us often when we
 look

 Into our Minds, into the Mind of Man—

My haunt, and the main region of my song.

 —Beauty—a
 living Presence of the earth,

 Surpassing the most fair
 ideal Forms

 Which craft of delicate Spirits hath
 composed

 From earth's materials—waits upon my
 steps;

 Pitches her tents before me as I move,

An hourly neighbour. Paradise, and groves

 Elysian,
 Fortunate Fields—like those of old

 Sought in the
 Atlantic Main—why should they be

 A history only
 of departed things,

 Or a mere fiction of what never
 was?

 For the discerning intellect of Man,

When wedded to this goodly universe

 In love and
 holy passion, shall find these

 A simple produce of the
 common day.

 —I, long before the blissful hour
 arrives,

 Would chant, in lonely peace, the spousal
 verse

 Of this great consummation:—and, by words

Which speak of nothing more than what we are,

 Would
 I arouse the sensual from their sleep

 Of Death, and
 win the vacant and the vain

 To noble raptures;
 while my voice proclaims

 How exquisitely the
 individual Mind

 (And the progressive powers perhaps no
 less

 Of the whole species) to the external World

Is fitted:—and how exquisitely, too—

 Theme
 this but little heard of among men—

 The external
 World is fitted to the Mind;

 And the creation (by no
 lower name

 Can it be called) which they with blended
 might

 Accomplish:—this is our high argument.

—Such grateful haunts foregoing, if I oft

 Must
 turn elsewhere—to travel near the tribes

 And
 fellowships of men, and see ill sights

 Of madding
 passions mutually inflamed;

 Must hear Humanity in
 fields and groves

 Pipe solitary anguish; or must hang

Brooding above the fierce confederate storm

 Of
 sorrow, barricadoed evermore

 Within the walls of
 cities—may these sounds

 Have their authentic
 comment; that even these

 Hearing, I be not downcast or
 forlorn!—

 Descend, prophetic Spirit! that
 inspir'st

 The human Soul of universal earth,

Dreaming on things to come; and dost possess

 A
 metropolitan temple in the hearts

 Of mighty Poets:
 upon me bestow

 A gift of genuine insight; that my Song

With star-like virtue in its place may shine.

 Shedding
 benignant influence, and secure,

 Itself, from all
 malevolent effect

 Of those mutations that extend their
 sway

 Throughout the nether sphere!—And if with
 this

 I mix more lowly matter: with the thing

Contemplated, describe the Mind and Man

 Contemplating:
 and who, and what he was—

 The transitory Being
 that beheld

 This Vision: when and where, and how he
 lived;

 Be not this labour useless. If such theme

May sort with highest objects, then—dread Power!

Whose gracious favour is the primal source

 Of
 all illumination—may my Life

 Express the image
 of a better time,

 More wise desires, and simpler
 manners;—nurse

 My Heart in genuine freedom:—all
 pure thoughts

 Be with me;—so shall Thy unfailing
 love

 Guide, and support, and cheer me to the end!

(f) ПИСЬМА К СЭРУ ДЖОРДЖУ И ЛЕДИ БОМОНТ И

ДРУГИМ О СТИХОТВОРЕНИЯХ И СВЯЗАННЫХ ПРЕДМЕТАХ.

 GRATITUDE FOR KINDNESSES, DIFFICULTY OF
 LETTER-WRITING, &c.

 Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

 Грасмир, 14 октября 1803 г.

ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Если бы кто-нибудь был проинформирован о подробностях Вашей доброты ко мне — если бы она была описана ему во всей своей деликатности и благородстве — и ему впоследствии сказали бы, что я позволил восьми неделям пройти, не написав Вам ни слова благодарности или признания, он счел бы это вещью абсолютно невозможной. Тем не менее, это правда. Это, по сути, первый раз, когда я взял в руки перо, не для написания писем, а по какому-либо поводу вообще, кроме одного раза, с тех пор как г-н Кольридж показал мне документы на поместье Эпплтуэйт и рассказал маленькую историю о том, что Вы сделали для меня, мотивы и т. д. Мне не нужно говорить, что это доставило мне самое сердечное удовольствие, не главным образом ради меня самого, хотя с этой точки зрения это могло бы быть весьма интересным для меня, но как акт, который, рассмотренный во всех своих отношениях по существу и по форме, было бы не преувеличением сказать, делал честь человеческой природе; по крайней мере, я чувствовал это как таковое, и это переполнило меня.

Из-за ряда болезненных и неприятных ощущений, которые я испытываю, более или менее, во все времена в груди, от болезни, которая главным образом поражает мои нервы и органы пищеварения, и которая делает мое отвращение к письму немногим меньшим, чем безумие, я откладывал письмо к Вам, будучи сначала сделанным еще более некомфортным путешествием, и не желая насиловать себя в том, что должно быть актом чистого удовольствия и наслаждения, а именно, выражением моего глубокого чувства Вашей доброты. Это чувство было, действительно, столь сильным во мне, что заставляло меня смотреть на акт письма к Вам не как на работу момента, а как на дело, в котором есть нечто немногим меньшее, чем внушающее трепет, задачу, долг, вещь, которую нельзя сделать иначе, как в мои лучшие, чистейшие и счастливейшие моменты. Многие из них у меня были, но тогда у меня не было пера, чернил и бумаги перед собой, моих удобств, «моих приспособлений и средств в придачу»; все из которых, как только я думал о них, казались нарушающими и ослабляющими святость моего удовольствия. Я довольствовался тем, что обдумывал свои самодовольные чувства и выдыхал одинокие поздравления и благодарения, что я делал во многих милых и многих диких местах во время моего недавнего тура. В этой форме прокрастинация стала для меня непреодолимой; наконец я сказал: я напишу дома у своего собственного камина, когда буду в покое и комфорте. Я уже больше двух недель дома, но беспокойство в груди заставляло меня отгонять время, когда нужно было взять перо. Я не знаю, по какой причине это происходит, но в течение последних трех лет у меня никогда не было пера в руке в течение пяти минут, прежде чем все мое тело не становилось одним комком беспокойства; пот выступает по всему мне, и моя грудь стеснена таким образом, который я не могу описать. Это печальная слабость; ибо я уверен, хотя это главным образом из-за состояния моего тела, что усилием ума я мог бы отчасти контролировать это. Так, однако, оно есть; и я упоминаю это, потому что уверен, когда Вы будете ознакомлены с обстоятельствами, хотя степень, в которой это существует, никто не может хорошо представить, Вы будете снисходительно смотреть на мое молчание и скорее жалеть, чем винить меня; хотя я должен продолжать упрекать себя, как я делал горько каждый день в течение этих последних восьми недель. Одна вещь в частности доставила мне большое беспокойство: это то, что в крайней деликатности Вашего ума, которая мне хорошо известна, Вы на мгновение могли быть озадачены единственным опасением, что в Вашей доброте ко мне может быть какая-то ошибка, что-то, что я мог бы неправильно понять. Когда я думаю о возможности этого, я досадую без меры, что у меня не хватило решимости написать немедленно. Но я надеюсь, что эти страхи все беспочвенны, и что Вы (как я знаю, Ваша природа побудит Вас сделать) приостановили свое суждение о моем молчании, виня меня, конечно, но в той квалифицированной манере, в которой добрый человек винит то, что, как он верит, будет найдено актом простительной немощи, когда это будет полностью объяснено. Но я побеспокоил Вас слишком сильно этим. Таков я, однако, и глубоко сожалею, что я таков. Я закончу торжественным заверением Вас, как бы поздно это ни было, что ничто не может стереть из моего сердца, пока мои способности остаются, глубокое чувство, которое я имею о Вашем деликатном и благородном поведении по отношению ко мне.

Теперь самое время поговорить об имении и о том, что с ним делать. Это самое восхитительное место, и немногие вещи доставили бы мне большее удовольствие, чем реализация плана, который Вы имели в виду для меня, постройки там дома. Но я боюсь, я с сожалением должен сказать, что шансы очень сильно против этого, отчасти из-за состояния моих собственных дел, и еще больше из-за невероятности того, что г-н Кольридж останется в стране. Документы в настоящее время находятся в моем распоряжении, и чего бы я хотел, так это того, чтобы меня считали в настоящее время управляющим землей, со свободой тратить арендную плату на посадку или любое другое улучшение, которое могло бы быть сочтено целесообразным, с видом на строительство на ней. И если бы было вне моих сил разбить там свою собственную палатку, я бы тогда попросил, чтобы Вы дали мне разрешение вернуть собственность в Ваши собственные руки, чтобы Вы могли иметь возможность снова представить ее какому-нибудь достойному человеку, который мог бы быть столь удачлив, чтобы иметь возможность сделать то приятное использование ее, которое было Вашим желанием, чтобы я сделал.

Г-н Кольридж сообщил мне, что сразу после того, как Вы покинули Кесвик, он, как я просил, вернул Вам благодарность за те два элегантных рисунка, которые Вы были так добры оставить для меня. Подарок ценен сам по себе, и я считаю это высокой честью, оказанной мне. Как часто мы желали пятиминутного обладания Вашим карандашом, пока мы были в Шотландии! или скорее, чтобы Вы были с нами. Иногда я уверен, Вы были бы весьма восхищены. В одном Шотландия превосходит каждую страну, в которой я путешествовал; я имею в виду грациозную красоту платьев и фигур. В них есть тон воображения, превосходящий все, что я видел где-либо еще.

Г-н Кольридж, как я понимаю, писал Вам несколько раз в последнее время; так что, конечно, он рассказал Вам, когда и почему он покинул нас. Я рад, что он сделал это, так как я уверен, что одинокая часть его тура принесла ему гораздо больше пользы. Он все еще нездоров, хотя удивительно силен. Он пытается вызвать приступ подагры, который, он уверен, значительно облегчит его. Я был в Кесвике в прошлое воскресенье и видел как его, так и г-на Саути, который мне очень понравился. Кольридж выглядит лучше, я думаю, чем когда Вы видели его; и, я также думаю, в целом, намного лучше. Леди Бомонт будет рада услышать, что наш экипаж (хотя он не подошел г-ну Кольриджу, шум его был особенно неприятен ему) подошел удивительно хорошо для моей сестры и меня, и что весь тур далеко превзошел наши самые смелые ожидания.

Они печально нерадивы в Кесвике в том, чтобы брать на себя труд по защите страны; они выступили очень бодро некоторое время назад, но были так расстроены приказами и контрприказами министерства и их слуг, что бросили все в отвращении. В Грасмире мы вышли почти до человека. Мы должны идти в Эмблсайд в воскресенье, чтобы быть собранными и надеть, в первый раз, наше военное облачение. Я остаюсь, дорогой сэр Джордж, с самой привязанной и уважительной признательностью к Вам и леди Бомонт,

Ваш искренне, У. ВОРДСВОРТ.

Моя сестра перепишет три сонета, которые я посылаю Вам не из какого-либо представления, которое я имею об их достоинстве, а просто потому, что они являются единственными стихами, которые я написал с тех пор, как имел удовольствие видеть Вас и леди Бомонт. При виде замка Килчерн, древней резиденции Бредэлбейнов, на острове в озере Лох-Эйв, я почувствовал настоящий поэтический импульс: но я не продолжил. Я начал поэму (обращаясь к замку) так:

Child of loud-throated war! the mountain stream

 Roars
 in thy hearing; but thy hour of rest

 Is come, and thou
 art silent in thine age;

но я остановился.

 OF SIR JOSHUA REYNOLDS, &c.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

 Грасмир, 20 июля 1804 г.

ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Леди Бомонт в письме к моей сестре сказала ей некоторое время назад, что у Вас было намерение написать мне, но, зная мое отвращение к написанию писем, Вы не хотели навязывать мне труд отвечать. Я очень обязан Вам за честь, которую Вы намеревались оказать мне, и глубоко чувствую Вашу деликатность. Если бы человек был тем, чем он должен быть, с такими чувствами и такими мотивами, как у меня, ему было бы так же легко написать сэру Джорджу Бомонту, как принять пищу, когда он был голоден, или свой отдых, когда он был утомлен. Но мы позволяем плохим привычкам расти в нас, и это был случай со мной, как у Вас были причины обнаружить и простить уже. Я не могу оставить эту тему, не сожалея, что какая-либо слабость с моей стороны помешала мне услышать от Вас, что всегда доставляло бы мне большое удовольствие, и хотя я не могу претендовать на то, чтобы сказать, что я был бы пунктуальным корреспондентом, я уверен, что я не был бы нечувствителен к Вашей доброте, но также сделал бы все возможное, чтобы заслужить ее.

Несколько дней назад я получил от мистера Саути ваш весьма любезный подарок — сочинения сэра Джошуа Рейнольдса, которые вместе с его биографией я почти дочитал. С некоторыми из этих «Рассуждений» я был знаком и раньше, хотя никогда не читал их подряд; они значительно укрепили мое и без того высокое мнение о сэре Джошуа Рейнольдсе. Поскольку у меня никогда не было возможности изучать живопись, я могу быть лишь весьма некомпетентным судьей в большей их части; однако о тех разделах «Рассуждений», которые касаются общей философии, я, пожалуй, вправе судить с большей уверенностью. Зная ваше глубокое уважение к сэру Джошуа, мне доставляет огромное удовольствие сказать вам, что они представляются мне в высшей степени достойными его. Здравый смысл, повсеместно проявляющийся в этих «Рассуждениях», поистине восхитителен — я имею в виду глубокое убеждение в необходимости неустанного труда и прилежания, почтение к великим мастерам его искусства, а также всеобъемлющий и непредвзятый характер его вкуса. Не правда ли, сэр Джордж, жаль, что человек с таким высоким чувством достоинства своего искусства и с таким трудолюбием не уделил больше времени более благородным направлениям живописи? Я говорю это не столько из-за того, что мир выиграл бы от превосходного мастерства и интереса его картин, хотя, несомненно, это было бы весьма существенно, сколько ради примера. Это столь вдохновляющее зрелище — видеть человека гениального, который, не заботясь о временных выгодах, будь то деньги или слава, сосредоточивает свое внимание исключительно на том, что является внутренне интересным и непреходящим, и находит свое счастье в полной преданности таким занятиям, которые наиболее облагораживают человеческую природу. Мы еще не видели достаточно подобных примеров в наше время; и никогда еще в обществе не было периода, когда такие примеры могли бы принести больше пользы, чем сейчас. Трудолюбие и любовь к истине, отличающие ум сэра Джошуа, вызывают величайшее восхищение; но мне кажется, что он слишком жил для века, в котором жил, и для людей, среди которых жил, хотя и в бесконечно меньшей степени, чем его друг Берк, о котором Голдсмит давно сказал с такой правдой, что—

Born for the universe, he narrowed his mind,

 And
 to party gave up what was meant for mankind.

Я не должен был говорить так много о Рейнольдсе, что я сделал не без боли, но лишь потому, что питаю огромное уважение к его характеру, и потому, что он жил в то время, когда, будучи первым англичанином, прославившимся мастерством в высшем жанре живописи, он имел все возможности подать пример, к которому неизбежно были бы прикованы все взоры, — пример человека, предпочитающего совершенствование и проявление собственных сил в максимально возможной степени любому другому предмету забот. Мой почерк становится совершенно неразборчивым. Поэтому я должен либо исправить его, либо отложить перо.

Как же мы все под этой крышей сожалеем, что не можем иметь удовольствия видеть вас и леди Бомонт этим летом! Погода стояла самая великолепная, а сельская местность, разумеется, самая восхитительная. Наша долина, в частности, вчера вечером, при свете полной луны и в совершенной тишине озера, представляла собой сцену такой красоты и покоя, какую когда-либо видел человеческий глаз. Мы провели полтора дня в компании мистера Дэви в Грасмире, и не более: он, казалось, покинул нас с большим сожалением, будучи в большой спешке на пути в Эдинбург. Я проводил его до Патердейла, по дороге в Пенрит, где он должен был сесть на дилижанс. Мы много беседовали о вас и леди Бомонт: как я выяснил, он был должен вам письмо и чрезвычайно сожалел, что не смог приехать повидаться с вами, так как был занят на стрижке овец у мистера Кока, что не оставило ему времени перебраться от герцога Бедфордского к вам. У нас была очень приятная встреча, хотя и слишком короткая. Он — интереснейший человек, чьи взгляды устремлены на достойные цели.

Этот Логригг-Тарн, хоть и прекрасный водоем, является для меня постоянным огорчением, когда я думаю, что вы и леди Бомонт были так близки к тому, чтобы устроить там летнее гнездышко. Мы часто говорим об этом между собой; и всегда заканчиваем эту тему вздохом сожаления. Но я должен подумать о завершении. Моя сестра благодарит леди Бомонт за ее последнее письмо и напишет ей через несколько дней; но я сам должен сказать ей, как я был счастлив узнать, что ее сестра нашла утешение в стихах Кольриджа и моих. Я должен также добавить, как приятно мне, что леди Бомонт так любезно, так привязанно относится к моей дорогой и доброй сестре, а также к другим неизвестным ей членам моей семьи. Если бы мы могли вернуть Кольриджа к нам снова! Нет счастья в этой жизни, кроме как в интеллекте и добродетели. Это были очень милые стихи, которые прислала леди Бомонт; и мы были очень признательны ей за них.

Какой ужасно плохой почерк я вам отправил; не знаю, как это получается, но кажется, будто я не могу писать лучше.

Прощайте. Поверьте мне, с самой искренней любовью и привязанностью к вам и леди Бомонт,

ВАШ, У. ВОРДСВОРТ. [21]

 FAMILY NEWS, REYNOLDS, &c.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

 Грасмир, 30 августа (?) 1804 г.

ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

В прошлую среду миссис Кольридж, как она, возможно, сама сообщила вам или леди Бомонт, получила письмо от Кольриджа. Я случайно оказался в Кесвике, когда оно пришло; и сегодня она переслала его нам. Я перепишу наиболее важные его части, сначала заверив вас, чтобы снять ваше беспокойство, что содержание, как нам кажется, в целом многообещающее. Он начинает так (дата: 5 июня 1804 г., полдень вторника; дом доктора Стоддарта, Мальта): — «Я высадился, в более чем обычном здравии, в гавани Валлетты около четырех часов пополудни в пятницу, 18 апреля. С тех пор я жду изо дня в день отъезда мистера Лэйнга, наставника единственного ребенка сэра А. Болла, нашего гражданского губернатора».

Моя сестра должна поблагодарить леди Бомонт за письмо; но в настоящее время она не может писать из-за сильного воспаления глаз, которое, надеюсь, не более чем распространенная сейчас болезнь: но поскольку она в последнее время была переутомлена и в остальном нездорова, я не без опасений, что недомогание глаз может продлиться некоторое время. Как только она сможет, она доставит себе удовольствие написать леди Бомонт. Миссис Вордсворт и маленькая крестница леди Б. [22] чувствуют себя очень хорошо. Если бы ребенок был мальчиком, мы бы настояли на своем праве воспользоваться добротой леди Бомонт, предложившей стать его крестной матерью. Имя Дороти, каким бы устаревшим оно сейчас ни стало, так долго было посвящено в моих мыслях первой дочери, которая могла бы у меня появиться, что я не мог нарушить это обещание самому себе — обещание, в котором участвовала и моя жена; хотя имя Мэри, на мой слух самое музыкальное и по-настоящему английское по звучанию, было бы в противном случае мне очень желанно, включая, как оно бы включало, леди Бомонт и ее мать. Это последнее предложение, хотя и в письме к вам, сэр Джордж, предназначено для леди Бомонт.

Когда я осмелился выразить свое сожаление по поводу того, что сэр Джошуа Рейнольдс уделял так много времени портретной живописи и своим друзьям, я не имел в виду рекомендовать абсолютное одиночество и уединение от мира как преимущество для него или кого-либо еще. Я считаю это большим злом; и действительно, в случае с художником частое общение с живым миром кажется абсолютно необходимым для поддержания ума в здравии и бодрости. Я говорил в некотором смысле в похвалу сэру Джошуа Рейнольдсу, глубоко чувствуя силу его гения и страстно любя труды гения во всех проявлениях, в которых я способен их постичь. Мистер Мэлоун в предисловии к «Рассуждениям» сообщает нам, что сэр Джошуа обычно проводил время с одиннадцати до четырех каждый день за портретной живописью. Именно это огорчало меня как жертва великого ради малого. Мне доставит большое удовольствие получить от вас известие, когда у вас будет свободное время. Я очень хочу знать, довольны ли вы местоположением и предполагаемым планом вашего дома. Полагаю, никто никогда не строил дом, не обнаружив по завершении, что что-то в нем можно было сделать лучше. Внутренняя архитектура, кажется, достигла большого совершенства в Англии; но, не знаю почему, я почти никогда не вижу внешнего вида нового дома, который бы мне понравился. Но я должен прерваться. Поверьте мне, с наилучшими пожеланиями от моей жены и сестры вам и леди Бомонт,

Ваш, с величайшим уважением и почтением, У. ВОРДСВОРТ.

Мои поэтические труды были полностью приостановлены в течение последних двух месяцев: я очень хочу вернуться к ним [23].

 OF NATURE AND ART, &c.

 Letter to Sir George H. Beaumont.

August 28. 1811, Cottage, 7 minutes' walk
 from
 the sea-side, near
 Bootle, Cumberland.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Как мне снова предстать перед вами после столь долгого перерыва? Кажется, что теперь мне следовало бы начать скорее с извинения за то, что пишу, чем за то, что не писал в течение почти двенадцати месяцев. Я немало винил себя; но не так сильно, как должен был бы, если бы не знал, что главной причиной моего молчания была привязанность, которую я питаю к вам; по этой причине мне не так легко писать вам о пустяковых или повседневных событиях, как было бы писать другому, кого я любил меньше. Соответственно, они не имели силы соблазнить меня взяться за перо; а тем временем я воздерживался от более личных дел, отчасти потому, что во многих случаях мне самому неприятно видеть их отражение на бумаге, и еще больше потому, что мое желание всегда, когда я думаю о том, в каком состоянии могут находиться ваше здоровье и дух, чтобы мое письмо было полностью свободно от меланхолии и дышало только бодростью и удовольствием. Сделав это признание, я надеюсь, что то, чего может не хватать для моего оправдания, будет восполнено вашей добротой и снисходительностью.

Примерно в это же время в прошлом году мы были заняты нашей приятной поездкой в Лисоуз и Хэгли. Двенадцать месяцев, которые прошли, не стерли впечатлений, которые произвели на меня те места, и не ослабили воспоминаний о том восторге, который пробудили в наших умах эти места, объекты и беседы, к которым они привели.

Очень поздно упоминать, что, будучи в Уэльсе прошлой осенью, я ухитрился провести полтора дня с вашим другом Прайсом в Фокли. Он был очень любезен и приложил все усилия, чтобы показать мне все красоты своего поместья. Я был бы очень бесчувственным, если бы не был доволен его вниманием и не был бы благодарен за него; и, конечно, я был удовлетворен видом тех мест, по которым он меня водил.

Я был менее способен по достоинству оценить пейзаж Фокли в своем собственном представлении. Вы, возможно, сочтете странным упрек, который я собираюсь ему сделать, учитывая признанный вкус владельца, а именно: что, при всей его малости по сравнению с сотнями других мест, владение слишком обширно для характера этой местности. Не имея ни скал, ни воды, оно неизбежно лишено разнообразия; и в районе такого рода та часть поместья джентльмена, которую он оставляет исключительно для себя и которую посвящает, полностью или частично, украшению, может очень легко выйти за надлежащие рамки — не в отношении сохранения леса, конечно, но очень легко во всем остальном. Человек мало-помалу становится настолько привередливым и разборчивым в отношении форм в пейзаже, где он имеет власть осуществлять над ними контроль, что если они не совсем радуют его во всех настроениях и с любой точки зрения, его власть становится его законом; он изгоняет одно, затем избавляется от другого, обедняя и монотонизируя ландшафты, которые, если они изначально не были отмечены щедростью Природы, должны быть не в состоянии обойтись без вдохновляющего разнообразия, которое искусство, а также занятия и нужды жизни в сельской местности, предоставленной самой себе, никогда не перестают порождать. Этого вкуса к человечности Фокли не хватает, и поэтому для меня, несмотря на все его достоинства, это место меланхоличное, — я имею в виду ту его часть, которую владелец оставляет для себя и над которой так много трудился. На днях я слышал о двух художниках, которые так выразились по поводу одного пейзажа среди наших озер: «Чума на эти гнусные ограды!» — сказал один; «они все портят». «О, — сказал другой, — я их никогда не вижу». Гловер была фамилия последнего. Что касается меня, я бы не хотел быть ни одним из этих джентльменов; но иметь в своем уме способность обращать себе на пользу, везде, где это возможно, каждый объект искусства и природы, как они предстают передо мной. Какой благородный пример, как вы часто указывали мне, дал Рубенс в той картине, что находится у вас, где он привнес, так сказать, целое графство в один пейзаж и заставил самые формальные разделения возделываемых земель, живые изгороди из подрезанных ив, направлять взгляд в глубины и дали своей картины; и тем самым, больше, чем какими-либо другими средствами, придал ей то ощущение необъятности, которое так поразительно. Поскольку я перешел к теме живописи, я с нетерпением хочу узнать, был ли ваш карандаш занят прошлой зимой в уединении и непрерывной тишине Данмоу. Скорее всего, вы знаете, что мы сменили наше местожительство в Грасмире, что, надеюсь, будет сопровождаться большим перевесом преимуществ. В одном мы уверены — что у нас есть по крайней мере одна гостиная без дыма, надеюсь, при любых ветрах... Над каминной полкой висит ваша маленькая картина из окрестностей Колеортона. В нашем другом доме из-за частых приступов дыма из труб обе картины, которые у меня есть от вашей руки, были ограничены спальнями. Через несколько дней после того, как я насладился удовольствием видеть, в разных настроениях, ваш колеортонский пейзаж у своего камина, он подсказал мне следующий сонет, который, прогулявшись к ручью Грасмира, где он журчит через луга возле церкви, я сочинил немедленно:

Praised be the art whose subtle power could stay

 Yon
 cloud, and fix it in that glorious shape;

 Nor
 would permit the thin smoke to escape.

 Nor those
 bright sunbeams to forsake the day;

 Which stopped that
 band of travellers on their way,

 Ere they were lost
 within the shady wood;

 And showed the bark upon the
 glassy flood

 For ever anchored in her sheltering bay.

Образы дыма и путников взяты с вашей картины; остальное было добавлено, чтобы представить мысль в ясном свете и ради разнообразия. Надеюсь, Колеортон продолжает радовать вас и леди Бомонт; и что новые законы и правила мистера Тейлора по крайней мере мирно соблюдаются. Миссис В. и я возвращаемся через несколько дней в Грасмир. Мы не можем сказать, что ребенок, ради которого мы приехали к морю, получил большую пользу от купания. Погода была очень неблагоприятной: мы, однако, ухитрились увидеть все, что находится в пределах разумной прогулки от нашего нынешнего места жительства; среди прочих мест, Малкастер — по крайней мере, столько, сколько можно увидеть с общественной дороги; но благородный владелец ухитрился закрыться так плантациями и цепными воротами и замками, что какими бы видами он ни любовался из своей величественной тюрьмы, или, скорее, укрепления, можно только догадываться проезжающему путнику. В состоянии слепоты и бесполезного подглядывания, в котором мы были вынуждены продолжать наш путь вверх по длинному и крутому холму, я не мог не заметить своему спутнику, что ирландский пэр полностью опроверг поэта Томсона, когда тот в порыве гордого энтузиазма хвастается,

I care not, Fortune, what you me deny,

 You
 cannot rob me of free Nature's grace;

 You cannot shut
 the windows of the sky,

 Through which
 Aurora shows her brightening face;

 You cannot bar my
 constant feet to trace

 The woods and lawns
 by living stream, &c.

 (Castle of
 Indolence.)

Окна неба не были закрыты, действительно, но дело было сделано более основательно; ибо небо было почти полностью закрыто. Это побережье, как и большинство других, мрачное и безлесное, но изобилующее хлебными полями и с благородным пляжем, который восхитителен как для прогулок пешком, так и верхом. Остров Мэн находится прямо напротив нашего окна; и хотя в эту неустойчивую погоду часто невидим, его появление доставило нам большое развлечение. Однажды днем над всей его длиной протянулась гряда облаков, по форме и цвету напоминающая великолепную рощу зимой, когда она побелена снегом и освещена утренним солнцем, которое, частично растопив снег, смешало черные массы с яркостью. Все небо было усеяно пушистыми темными облаками, какие порождает любой солнечный день, и которые меняли свои формы и положение каждое мгновение. Но эта линия облаков неподвижно прикрепилась к острову и явно приняла свою форму под влиянием его гор. Казалось, было достаточно просвета в небе, чтобы просунуть руку между вершиной Снэфелла, высочайшего пика на острове, и основанием этого славного леса, в котором почти не было заметно изменений в течение более чем получаса. У нас было еще одно прекрасное зрелище однажды вечером, когда мы гуляли по возвышенности, примерно в двух милях от берега. Был час заката, и море было совершенно спокойным; и в той стороне, где его поверхность была неотличима от западного неба, туманная и светящаяся от заходящего солнца, появилась высокая одномачтовая парусная лодка, увеличенная атмосферой, через которую на нее смотрели, и казавшаяся скорее висящей в воздухе, чем плывущей по воде. Мильтон сравнивает появление Сатаны с флотом, замеченным издалека в море. Визионерское величие и прекрасная форма этого единственного судна, если бы слова могли передать уму картину, которую природа представила глазу, подошли бы его цели так же хорошо, как и самая большая компания судов, когда-либо объединявшихся с помощью пассата в широком океане; хотя и не совсем так, и по той причине, что его образ — постоянный, не зависящий от случая.

У меня не осталось места, чтобы заверить вас, как искренне я остаюсь,

Ваш любящий друг, У. ВОРДСВОРТ. [24]

 'THE RECLUSE,' REYNOLDS, &c.

 To Sir George Beaumont,
 Bart.

 Грасмир, 25 декабря 1804 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Давно я должен был поблагодарить вас за ваше последнее полное любви письмо; но я знал, как вы снисходительны, и поэтому впал, не скажу более легко, но, безусловно, с гораздо меньшей болью для себя, в свою старую привычку откладывать дела на потом. Я был глубоко тронут вашей добротой, пригласившей меня на Гросвенор-сквер, и тогда чувствовал и до сих пор чувствую сильное желание воспользоваться возможностью развивать вашу дружбу и дружбу леди Бомонт, и в то же время увидеть немного мира. Но поскольку желание сильно, существуют и сильные препятствия против него; во-первых, хотя в последнее время я был довольно трудолюбив, я сильно отстаю от своей намеченной работы; и во-вторых, моя нервная система настолько склонна расстраиваться от отъезда из дома, что я отнюдь не уверен, что не стал бы настолько зависимым инвалидом, я имею в виду человека, вынужденного заботиться о себе, что было бы абсолютно неуместно навязывать себя там, где ни мои усилия ума, ни тела не позволили бы мне быть сносной компанией. Я ничего не говорю о своей семье, потому что короткая разлука была бы с лихвой вознаграждена удовольствием от «сладкого возвращения». Во всяком случае, я должен выразить свою искреннюю благодарность за вашу доброту и удовольствие, которое я получил от вашего письма, дышащего повсюду такими благоприятными расположениями, я могу сказать, такой искренней дружбой ко мне.

Думаю, мы полностью согласны по поводу сэра Джошуа, то есть мы оба сожалеем, что он не посвятил больше своего времени высшим отраслям Искусства, и далее, я думаю, вы присоединяетесь ко мне, сожалея в некоторой степени, по крайней мере, о том, что он не жил больше для самого себя. С тех пор я прочитал остальные его «Рассуждения», которыми остался очень доволен, и от всего сердца желаю, чтобы у меня была возможность увидеть в вашей компании вашу собственную коллекцию картин и некоторые другие в городе, например, мистера Ангерштейна, чтобы мне указали на некоторые из тех более тонких и своеобразных красот живописи, с которыми, боюсь, у меня никогда не будет случая стать достаточно знакомым, чтобы обнаружить их самому. Нет ни дня в моей жизни, когда я дома, чтобы тот изысканный маленький рисунок Эпплтуэйта, что у вас есть, не воздействовал на меня чувством гармонии и грации, которое я не могу описать. Мистер Эдридж, художник, которого вы знаете, видел этот рисунок вместе с мистером Дуппой, другим художником, который опубликовал «Подсказки от Рафаэля и Микеланджело»; и они оба были в полном восторге от него, к моей великой радости. Кстати, я счел мистера Эдриджа человеком очень мягких и приятных манер и, насколько я мог судить, тонких чувств в области его Искусства. Дуппа публикует биографию Микеланджело, и несколько дней назад я получил от него два пробных листа Приложения, которое содержит стихи М.А., которые я прочитаю и переведу одно или два из них, если смогу сделать это с приличным успехом. Я заглянул в сонеты, и они кажутся совсем не недостойными своего великого Автора.

Вам будет приятно услышать, что я продвинулся в своей работе: за последние десять недель я написал более 2000 стихов. Не знаю, знакомы ли вы точно с планом моего поэтического труда: он двойной; во-первых, Поэма, которая будет называться «Отшельник»; в которой моей целью будет выразить в стихах мои самые интересные чувства относительно человека, природы и общества; и во-вторых, поэма (над которой я в настоящее время главным образом работаю) о моей ранней жизни, или росте моего собственного ума, взятая в широком масштабе. Эту последнюю работу я рассчитываю закончить до месяца мая; а затем я намерен со всей силой наброситься на первую, которая является главной целью, на которой мои мысли были сосредоточены эти многие годы. Из этой поэмы та часть, что называется «Коробейник» [25], которую Кольридж читал вам, является частью, и я, возможно, написал ее в общей сложности около 2000 строк. Она будет состоять, надеюсь, из десяти или двенадцати тысяч.

Можем ли мы надеяться на удовольствие видеть вас и леди Бомонт здесь следующим летом? Я льщу себя надеждой, что Кольридж к тому времени вернется, и хотя мы бы ни за что не хотели, чтобы он обосновался в этой дождливой части Англии, но, возможно, мы сможем иметь счастье встретиться все вместе на несколько недель. Мы недавно построили в нашем маленьком каменистом саду небольшую круглую хижину, выстланную мхом, как гнездо крапивника, и покрытую снаружи вереском, которая стоит очень очаровательно, с несколькими видами с разных ее сторон на Озеро, Долину и Церковь — печально испорченную, однако, недавно побелкой. Маленькое убежище самое восхитительное, и я уверен, что вы и леди Бомонт были бы очень довольны им. Кольридж никогда его не видел. Каким счастьем было бы для нас видеть его там и принимать вас всех следующим летом по-домашнему под ее тенистой соломенной крышей. Я скопирую короткую надпись, которую написал для нее на днях, до того как здание было полностью закончено, что, впрочем, оно и сейчас не является.

No whimsy of the purse is here,

 No
 Pleasure-House forlorn;

 Use, comfort, do this roof
 endear;

 A tributary Shed to chear

 The
 little Cottage that is near,

 To help it and adorn.

Надеюсь, юный Росций, если он продолжит так, как начал, спасет английский театр от позора, который на него пал, и восстановит царство здравого смысла и природы. Из того, что вы видели, сэр Джордж, как вы думаете, смог бы он справиться с персонажем Шекспира? Ни Селин, ни Дуглас не требуют большой силы; но даже чтобы исполнить их так, как он, таланты и гений, я полагаю, должны быть необходимы. Признаюсь, у меня было очень мало надежды, считая вполне естественным, что театр, который вывел собаку на сцену в качестве главного исполнителя, ухватится за чудо, какую бы форму оно ни приняло.

У нас нет никаких известий от Кольриджа уже несколько месяцев. Он говорил о бумагах, которые отправил с частными лицами, ни одну из которых мы не получили. Должно быть, это самое преступное пренебрежение где-то, если лихорадке позволено проникнуть на Мальту. Прощайте и поверьте мне, мой дорогой сэр Джордж, ваш любящий и искренний друг,

У. ВОРДСВОРТ. [26]

 'THE RECLUSE; YOUNG ROSCIUS, &c.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

 Грасмир, 1 мая 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я хотел писать вам каждый день долгое время, но у меня было и другое желание, которое мешало мне; я имею в виду желание возобновить мои поэтические труды: время быстро ускользало от меня, ничего не было сделано, и мой ум все еще казался неспособным что-либо сделать. Сначала у меня был сильный порыв написать поэму, которая запечатлела бы добродетели моего брата и была бы достойна его памяти. Я начал давать волю своим чувствам с этой целью, но был подавлен своей темой и не мог продолжать. Я сочинил много, но все это потеряно, за исключением нескольких строк, так как это выходило из меня таким потоком, что я был не в состоянии запомнить это. Я не мог держать перо сам, а тема была такой, что я не мог нанять миссис Вордсворт или мою сестру в качестве своих переписчиков. Эта работа должна поэтому отдохнуть некоторое время, пока я не стану немного спокойнее; я, однако, никогда не буду в покое, пока, насколько это в моих силах, не воздам должное памяти моего усопшего брата. Его героическая смерть (подробности которой я теперь точно собрал от нескольких выживших) требует этого от меня, и еще больше его необычайно интересный характер, и добродетельная и невинная жизнь.

Не в силах продолжать эту работу, я снова обратил свои мысли к Поэме о моей собственной Жизни, и вы будете рады услышать, что я добавил к ней 300 строк в течение прошлой недели. Две книги еще завершат ее. Она будет не намного меньше 9000 строк — не сотен, а тысяч строк длиной — пугающая длина! и вещь беспрецедентная в литературной истории, чтобы человек так много говорил о себе. Это не самомнение, как вы хорошо знаете, побудило меня сделать это, а настоящее смирение. Я начал работу, потому что был не готов взяться за более трудную тему и не уверен в своих собственных силах. Здесь, по крайней мере, я надеялся, что до некоторой степени буду уверен в успехе, так как мне не нужно было ничего делать, кроме как описывать то, что я чувствовал и думал; поэтому не мог легко запутаться. Это, конечно, могло быть сделано в более узких рамках человеком с большим мастерством; но я сделал все, что мог. Если, когда работа будет закончена, здравомыслящим людям покажется, что в ней есть излишества, они будут отсечены, если возможно; но это очень трудно сделать, когда человек писал с мыслью; и этот недостаток, когда бы я ни подозревал его или обнаруживал в каких-либо своих писаниях, я всегда находил неизлечимым. Ошибка лежит слишком глубоко и находится в первом замысле. Если вы увидите Кольриджа раньше меня, не говорите ему об этом, так как я хотел бы, чтобы его суждение не было предубеждено таким опасением. Я очень хочу узнать ваше дальнейшее мнение о юном Росции, прежде всего о его «Гамлете». Конечно, невозможно, чтобы он понимал характер, то есть композицию характера. Но многие из чувств, которые вложены в уста Гамлета, он, можно предположить, способен чувствовать, и до некоторой степени проникать в дух некоторых ситуаций. Я никогда сам не видел «Гамлета» на сцене, и не знаю, какую пьесу они из него делают. Думаю, я слышал, что некоторые части, которые я считаю одними из лучших, опущены: в частности, дикая речь Гамлета после того, как призрак исчез. Актеры позволили себе невыносимые вольности с пьесами Шекспира, особенно с «Ричардом Третьим», который, хотя и является персонажем, восхитительно задуманным и нарисованным, в некоторых сценах достаточно плох у самого Шекспира; но пьеса, как она сейчас ставится, всегда казалась мне позором для английской сцены. «Гамлет», я полагаю, рассматривается ими с большим почтением. Они оба — персонажи, далеко, далеко превосходящие способности любого актера, которого я когда-либо видел. Хендерсон был до моего времени, и, конечно, Гаррик.

Мы с нетерпением ждем Кольриджа: возможно, он сейчас у вас. Мы боялись, что ему, возможно, пришлось услышать другие плохие новости о нашей семье, так как маленькая крестница леди Бомонт недавно перенесла ту опасную болезнь, круп, особенно опасную здесь, где мы находимся в тринадцати милях от любой медицинской помощи, на которую можем хоть сколько-нибудь положиться. Ее случай был легким, но достаточным, чтобы сильно встревожить нас, и миссис Вордсворт и ее тетя перенесли много усталости, сидя с ней, так как почти две недели у нее были очень плохие ночи. Она все еще требует много заботы и внимания.

Ваше строительство продолжается? Я был огорчен, что милая маленькая долина, о которой вы говорили некоторое время назад, больше не находится во владении вашей семьи: это место, я полагаю, где родился тот выдающийся и самый необыкновенный человек, поэт Бомонт, и его брат. Удивляешься, когда думаешь о том, что тому человеку было всего двадцать восемь лет, ибо я полагаю, он был не старше, когда умер. Шекспир, как нам говорят, едва написал одну пьесу в этом возрасте. Надеюсь, ради поэтов, вы гордитесь этими людьми.

Леди Бомонт упоминала некоторое время назад, что вы пишете картину по «Терновнику»: она закончена? Я хотел бы увидеть ее; поэма — моя любимая, и я буду любить ее еще больше за честь, которую вы ей оказали. Мы будем очень рады получить другой рисунок, который вы обещали нам некоторое время назад. Размеры эпплтуэйтского — восемь дюймов в высоту и чуть больше десяти в ширину; это, конечно, без учета полей.

Я хочу знать, как ваше здоровье: мы чувствуем себя лучше, чем имели основания ожидать. Когда мы оглядываемся на эту весну, она кажется нам мрачным сном. Но я уповаю на Бога, что мы все же «выстоим и будем держать курс прямо вперед».

Прощайте. Я ваш любящий друг,

У. ВОРДСВОРТ.

Моя сестра благодарит леди Бомонт за ее письмо, то короткое, что пришло на днях, и надеется, что сможет написать вскоре. Вы видели «Мадока» Саути? Он у нас в доме, но мы отложили чтение, будучи слишком заняты ребенком. Я хотел бы знать, как он вам нравится. [27]

 PORTRAIT OF COLERIDGE: 'THE EXCURSION' FINISHED: SOUTHEY'S MADOC; &c.

 Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

 Грасмир, 3 июня 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я пишу вам из моховой хижины на вершине моего сада, солнце только что опускается за холмы перед входом, и его свет падает на зеленый мох на стороне напротив меня. Коноплянка поет на дереве наверху, а дети некоторых наших соседей, которые были сегодня гостями маленького Джона, играют внизу, одинаково шумные и счастливые. Зеленые поля на ровной площади долины и часть озера лежат передо мной в тишине. Я только что читал две газеты, полные фракционных драк по поводу лорда Мелвилла и его правонарушений, разорения французов в Вест-Индии, побед англичан на Востоке, наших флотов, рыщущих по морю в поисках врагов, которых они не могут найти, и т. д., и т. д., и т. д.; и я не раз спрашивал себя в последнее время, могут ли мои привязанности быть на правильном месте, если меня так мало заботит то, о чем мир, кажется, так сильно заботится. Все это кажется мне «сказкой, рассказанной идиотом, полной шума и ярости, не значащей ничего». Приятно в таком настроении обратить свои мысли к доброму человеку и дорогому другу. Поэтому я взял перо, чтобы написать вам. И, во-первых, позвольте мне поблагодарить вас (что я должен был сделать давно и сделал бы, если бы не знал, что у меня есть от вас разрешение откладывать дела) за ваш самый желанный подарок — портрет Кольриджа, желанный сам по себе, и еще более желанный, как пришедший от вас. Это такое же хорошее сходство, какое я ожидаю увидеть у Кольриджа, если брать все вместе, ибо я считаю лицо К. абсолютно невозможным для изображения. Миссис Вордсворт была вне себя от радости при виде гравюры; Дороти и я очень довольны. Мы считаем, что она превосходна в области глаз и лба, которые являются лучшими частями лица К., и общий контур лица передан хорошо; но моей сестре и мне кажется, что она сильно подводит в средней части лица, особенно в нижней части носа. Миссис В. также чувствует это; и моя сестра настолько, что, за исключением тех случаев, когда она закрывает всю среднюю часть лица, ей кажется, что это настолько полностью меняет выражение, что скорее сбивает с толку, чем оживляет в ее уме воспоминание об оригинале. Мы думаем, что, насколько дело касается простого сходства, хэзлиттовское лучше; но выражение в хэзлиттовском совершенно скорбное и похоронное; то, что в этом, гораздо более приятное, хотя, конечно, далеко не дотягивающее до того, что хотелось бы видеть вложенным в картину К. Миссис К. получила день или два назад письмо от друга, у которого были письма с Мальты, не от Кольриджа, а от мисс Стоддарт, которая находится там со своим братом. Эти письма датированы пятым марта и говорят о нем как о выглядящем хорошо и чувствующем себя совсем хорошо, и говорящем о возвращении домой, но сомневающемся, по суше или по морю.

Имею удовольствие сообщить, что я закончил свою поэму около двух недель назад. Я с нетерпением ждал этого дня как самого счастливого; и я был действительно благодарен Богу за то, что дал мне жизнь завершить работу, такую, какая она есть. Но это был не счастливый день для меня; я был подавлен по многим причинам: когда я оглядывался на исполнение, оно казалось мне имеющим мертвый груз — реальность так далека от ожидания. Это был первый длинный труд, который я закончил; и сомнение, доживу ли я когда-нибудь, чтобы написать «Отшельника», и чувство, которое у меня было, что эта поэма так далеко ниже того, что я, казалось, был способен исполнить, сильно угнетали меня; прежде всего, многие тяжелые мысли о моем бедном усопшем брате висели на мне, радость, которую я должен был бы иметь, показывая ему рукопись, и тысяча других тщетных фантазий и мечтаний. Я говорил об этом, потому что это было состояние чувства, новое для меня, так как повод был новым. Эта работа может рассматриваться как своего рода портик к «Отшельнику», часть того же здания, которое я надеюсь быть в состоянии, вскоре, начать всерьез; и если мне будет позволено довести ее до завершения и написать, далее, повествовательную поэму эпического рода, я буду считать задачу своей жизни оконченной. Я должен добавить, что имею удовлетворение обнаружить, что нынешняя поэма не такой пугающей длины, как я опасался.

Я очень хочу получить от вас известие, если у вас будет свободное время; но так как вы так снисходительны ко мне, было бы величайшей несправедливостью, если бы я был иным по отношению к вам.

Мы прочитали «Мадока» и остались очень довольны им. Он изобилует прекрасными картинами и описаниями, удачно введенными, и через всю историю разлита анимация, хотя нельзя, пожалуй, сказать, что кто-либо из персонажей интересует вас сильно, за исключением, пожалуй, юного Ллевеллина, чье положение весьма интересно, и он представляется мне лучше всего задуманным и выдержанным персонажем в произведении. Его речь к дяде при их встрече на острове особенно интересна. Поэме не хватает высших даров ума поэта, воображения в истинном смысле этого слова, и знания человеческой природы и человеческого сердца. Нет ничего, что показывало бы руку великого мастера; но красоты в описании бесчисленны; например, описание фигуры барда, ближе к началу собрания бардов, получающего поэтическое вдохновение; описание жены Тлалалы, дикаря, выходящей встречать своего мужа; описание Мадока и ацтекского короля с длинным именем, готовящихся к битве; везде, действительно, у вас есть прекрасные описания, и это работа, которая делает автору большую честь, я думаю. Я хотел бы знать ваше мнение о ней. Прощайте! Наилучшие пожелания и любовь леди Бомонт. Поверьте мне,

Мой дорогой сэр Джордж, Ваш самый искренний друг, У. ВОРДСВОРТ.

Моя сестра благодарит леди Бомонт за ее письмо и напишет через несколько дней. Я обнаружил, что леди Б. осталась очень довольна «Мадоком». [28]

 COLERIDGE: VISIT TO COLEORTON: HOUBRAKEN: 'MADOC,' &c.

 To
 Sir George H. Beaumont, Bart.

 Грасмир, 29 июля [1805 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Мы все здесь были счастливы, услышав, что вам стало намного лучше. Я пишу сейчас главным образом из-за ошибки, в которой вы, кажется, находитесь относительно Кольриджа. Я догадываюсь из вашего письма, что вы предполагаете, что он назначен на место секретаря к сэру А. Боллу. Это отнюдь не так. Он является временным заместителем мистера Чепмена, который является секретарем, и, несомненно, должен был возобновить свою должность задолго до этого; так как его ожидали каждый день некоторое время до даты последнего письма К. Параграф в газете (который мы также видели) утверждает, что К. назначен секретарем. Это ошибка, и она была просто вставлена на основании общих слухов.

Когда вы были больны, у меня была мысль, которую я упомяну вам. Она была такой: я хотел знать, как вы в настоящее время расположены с комнатами в Колеортоне, то есть, могли бы вы найти уголок для меня, чтобы приклонить голову, в случае, если бы я мог ухитриться найти три недели времени, или около того. Я в настоящее время, и буду некоторое время, занят больным другом, который приехал всю дорогу из Бристоля специально, чтобы увидеть нас, и снял жилье в Деревне; но если бы вы снова заболели, и моя компания могла бы хоть немного подбодрить вас, я хотел бы знать, что если бы я был в состоянии поехать и увидеть вас, я мог бы иметь свободу сделать это.

Имея такие основания ожидать Кольриджа в настоящее время (если бы мы были свободны в других отношениях), я не могу думать о том, чтобы взять свою семью в тур, согласно вашему любезному предложению. Что-то, однако, уже было добавлено вашими средствами к нашим удобствам, в виде Книг, и, вероятно, мы сможем совершить экскурсию до того, как лето закончится.

Кстати, есть ли у вас «Головы выдающихся личностей» Хоубракена и Вертью с анекдотами об их Жизнях, написанными Берчем? У меня была возможность купить красивый экземпляр (намного ниже цены, по которой он сейчас продается, я полагаю, в Лондоне) в Пенрите, несколько недель назад; и если у вас нет экземпляра и вы считаете, что работа имеет хоть какую-то ценность, вы бы очень порадовали меня, дав ей место в вашей Библиотеке.

Я рад, что вам нравится отрывок в «Мадоке» о Ллевеллине. Ум Саути не кажется достаточно сильным, чтобы нарисовать картину героя. Характер Мадока часто очень пресен и презренен; например, когда ему говорят, что враги застали врасплох Каер, Мадок, и, конечно (у него есть основания полагать), перерезали или увезли всех женщин и детей, что заставляет его делать Автор? Думать о Гоэрвил и Ллайян очень нежно, конечно; но ни слова о своих людях! Короче говоря, по моему понятию, характер повсюду вяло задуман, и, как вы замечаете, контраст между ней и Ллевеллином делает его очень жалким. Я допустил ошибку, когда указал на прекрасный отрывок как находящийся в начале встречи бардов; он встречается раньше и заканчивается так:

—His eyes were closed;

 His
 head, as if in reverence to receive

 The inspiration,
 bent; and as he raised

 His glowing countenance and
 brighter eye

 And swept with passionate hands the
 ringing harp.

Стихи вашего предка Фрэнсиса Бомонта, младшего, очень элегантны и гармоничны, и написаны с истинным чувством. Это единственная его поэма, дошедшая до нас? Есть несколько приятных Стихов (я думаю, Корбета, епископа Нориджского) на смерть Фрэнсиса Бомонта старшего. Они заканчиваются, я помню, так, намекая на его короткую жизнь:

—by whose sole death appears,

 Wit's
 a disease consumes men in few years.

Я никогда не видел работ брата драматического Поэта; но я знаю, что он написал поэму о Битве при Босворт-Филд. Вероятно, она будет в томе, который вы нашли, который я бы с большим удовольствием увидел, как и «Чарнвудские скалы», которые должны производить поразительный эффект в той местности. Я очень польщен благоприятным мнением леди Бомонт обо мне и моих стихах.

Моя Сестра ответит на ее полное любви письмо очень скоро; она сделала бы это раньше, но она была вне дома три дня и нездорова, или полностью поглощена некоторыми посетителями, которые у нас были, остальное свое время.

Письмо, которое вы найдете в приложении к этому, от нашего знакомого к его жене. Он живет в Паттердейле, а она была в Грасмире. Мы подумали, что это заинтересует вас. Прощайте. Я остаюсь, в надежде на хорошие новости о вашем здоровье, ваш любящий и искренний друг,

У. ВОРДСВОРТ.

From Mr. Luff of Patterdale to his Wife.

 Паттердейл, 23 июля [1805 г.]

Событие произошло здесь прошлой ночью, которое сильно взволновало всю деревню, и особенно меня.

Тело, или, точнее говоря, кости бедняги были вчера найдены Вилли Харрисоном в скалах у истока Красного Тарна. По-видимому, он пытался спуститься с перевала от Хелвеллина к Тарну, когда потерял опору и был разбит вдребезги.

Его имя, по-видимому, было Чарльз Гоф. В его карманах было найдено несколько вещей; рыболовные снасти, памятные записки, золотые часы, серебряный карандаш, очки Клода Лоррена и т. д.

Бедняга! Это очень странно, но мы встретили его, когда нас в последний раз осматривали в апреле; и он тогда хотел, чтобы Джон Харрисон повернул назад вместе с ним и пошел к Тарну; но ему сказали, что его просьба не может быть выполнена. По-видимому, он продолжил [путь вперед] и встретил свою судьбу.

Вас, вероятно, весьма заинтересует известие о том, что рядом с ним была найдена живая собака, спаниель, которая оставалась там более трех месяцев, охраняя кости своего хозяина; однако она стала настолько дикой, что ее удалось поймать лишь с большим трудом. Она в хорошем состоянии; и, что еще более странно, она ощенилась, и щенок, судя по его размеру, должен был прожить несколько недель, но, когда их нашли, он лежал мертвым рядом с костями. Кости были полностью очищены от плоти, словно их подвергли анатомированию, и были совершенно белыми и сухими. Голову найти не удалось. В одежде остались только руки, одно бедро и нога. Все остальное было разбросано повсюду.

Когда я размышляю о своих собственных странствиях и о тех многочисленных опасных ситуациях, в которых я оказывался во время охоты, я не могу не благодарить Провидение за то, что я сейчас здесь и могу поведать вам эту печальную историю. Интересно, сравнилась бы привязанность бедной Фэн в подобных обстоятельствах с привязанностью того маленького спаниеля.

 OF LORD NELSON AND 'THE HAPPY WARRIOR,' AND PITT; AND ON BUILDING,
 GARDENING, &c.

 Letter to Sir George H. Beaumont, Bart.

 Грасмир, 11 февраля 1806 г.

ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Открыв это письмо, вы, должно быть, увидели, что к нему приложены стихи. Надеюсь, они доставят вам некоторое удовольствие, ибо это будет лучшим способом, которым они могут вознаградить меня за небольшое беспокойство, ими же вызванное. Они были написаны несколько недель назад, и я хотел отправить их вам, но не мог набраться решимости, так как чувствовал, что они столь недостойны этой темы. Соответственно, я держал их у себя неделю за неделей в надежде (которая оказалась тщетной), что в какой-нибудь счастливый момент новый прилив вдохновения поможет мне их исправить; отсюда и мое молчание, которое, я знаю, вы по своей обычной доброте извините.

Вы обнаружите, что стихи содержат аллюзии на лорда Нельсона; и они покажут, что я, должно быть, разделял с вами восхищение этим человеком и скорбь о нашей утрате. И все же, если рассуждать хладнокровно, сожалеть было почти не о чем. Состояние здоровья лорда Нельсона, полагаю, было таково, что он не мог прожить долго; и первый порыв ликования по прибытии на родную землю и его прием здесь, возможно, были бы дорого куплены болью, телесной слабостью и страданиями среди друзей, которые он не мог ни устранить, ни облегчить. Мало кто из людей умирал при обстоятельствах, столь вероятно делающих их смерть благом для своей страны: трудно представить, что его жизнь могла бы принести нечто сопоставимое с этим. Утрата таких людей, как лорд Нельсон, действительно велика и реальна; но, конечно, не по той причине, которая заставляет большинство людей скорбеть — из предположения, что в стране нет другого такого человека. Старая баллада научила нас, что чувствовать в подобных случаях:

I trust I have within my realm

 Five hundred good
 as he.

Но зло в том, что нигде заслуги не находятся в такой зависимости от того, что (дабы избежать более серьезного выражения) можно назвать волей случая, как на военной и морской службе; и шансы пятьсот к одному, что такие люди не достигнут положения, в котором они могут проявить себя, чтобы страна знала, кому доверять. Лорд Нельсон достиг этого положения; и поэтому, я думаю (а не по другой причине), нам следует прежде всего сокрушаться о том, что он отнят у нас.

Мистер Питт тоже ушел! Десятки тысяч людей смотрят на это как на великую утрату. Что касается меня, как вы, вероятно, знаете, я никогда не мог относиться к его политической жизни с удовлетворением. Однако я верю, что он был настолько бескорыстным человеком и настолько истинным патриотом своей страны, насколько это возможно для столь амбициозного человека. Его первым желанием (хотя, вероятно, неведомым ему самому) было, чтобы страна процветала при его правлении; вторым — чтобы она процветала. Если бы порядок этих желаний был обратным, мистер Питт избежал бы многих тяжких ошибок, в которые, я считаю, он впал. Я знаю, мой дорогой сэр Джордж, вы отдадите мне должное за то, что я говорю без высокомерия; и я осознаю, что весьма вероятно, вы можете сильно расходиться со мной в этих пунктах. Но мне нравится в некоторых вещах расходиться во мнениях с другом, и чтобы он знал, что я с ним не согласен; это, кажется, делает дружбу более здоровой, служит облегчением для тех понятий и чувств, которые у нас общие, и придает им грацию и дух, которыми они иначе не могли бы обладать.

В длинном письме, которое я написал о планировке участков, были некоторые части, где выражение должно было остаться несовершенным. Мне нравятся великолепные особняки на подобающих им местах, и я не имею ничего против больших или даже навязчивых домов самих по себе. Моя неприязнь направлена на ту систему садоводства, которая, поскольку дом оказывается большим или великолепным и стоит во главе обширного владения, устанавливает поэтому принцип, что дом должен окрашивать всю окружающую местность силой цвета и в степени, соразмерной его собственной значимости. Эта система, я думаю, основана на ложном вкусе, ложном чувстве, а ее последствия отвратительны в высшей степени. Причина, которую вы упоминаете как побудившую вас к строительству, была достойна вас и доставила мне величайшее удовольствие. Но я надеюсь, что Бог дарует вам и леди Бомонт жизнь, чтобы вы сами могли наслаждаться плодами своих усилий долгие годы.

В последнее время мы очень беспокоимся о Кольридже. Что могло с ним случиться? Должно быть, прошло более трех месяцев с тех пор, как он высадился в Триесте. Как вы думаете, вернулся ли он на Мальту, или что могло с ним приключиться? С тех пор о нем ничего не было слышно.

Леди Бомонт говорила, что вы болели простудой; надеюсь, вам лучше. Мы все здесь в той или иной степени были нездоровы по той же причине.

Мы должны поблагодарить вас за подарок в виде дичи, который прибыл вовремя.

Никогда не испытывайте ни минуты беспокойства по поводу ответов на мои письма. Мы все сейчас здоровы и вместе выражаем самые теплые пожелания вам и леди Бомонт. Поверьте мне,

Ваш искренний друг, У. ВОРДСВОРТ.

Я подумываю о том, чтобы отправить стихи в газету.

 OF HIS OWN POEMS AS FALSELY CRITICISED.

 Letter to Lady
 Beaumont.

 Колеортон, 21 мая 1807 г.

МОЯ ДОРАЯ ЛЕДИ БОМОНТ,

Хотя я увижу вас так скоро, я не могу не написать пару слов, чтобы поблагодарить вас за интерес, который вы проявляете к моим стихам, что подтверждается вашей заботой об их немедленном восприятии. Я пишу отчасти, чтобы поблагодарить вас за это и выразить удовольствие, которое это мне доставило, а отчасти, чтобы избавить вас от любого беспокойства, которое могут вызвать разочарования, с которыми вы иногда сталкиваетесь в этом труде любви. Я вижу, что вам приходится вести за меня много битв — больше, чем вы когда-либо думали, что будете призваны вести, в пылу и уверенности вашего чистого и возвышенного ума; но будьте уверены, что это противодействие — не что иное, как то, что я отчетливо предвидел, что вам и другим моим друзьям придется встретить. Я говорю это не для того, чтобы приписать себе дар пророчества, а чтобы унять любые досадные мысли обо мне, которые это противодействие могло у вас вызвать.

Невозможно, чтобы какие-либо ожидания были ниже моих относительно немедленного воздействия этой маленькой работы на то, что называют публикой. Я не принимаю здесь во внимание зависть, злобу и все дурные страсти, которые всегда стоят на пути работы любого достоинства от живущего поэта; но лишь думаю о чистом, абсолютном, честном невежестве, в которое должны быть окутаны все мирские люди любого ранга и положения в отношении мыслей, чувств и образов, от которых зависит жизнь моих стихов. Вещи, которые я взял, будь то изнутри или снаружи, что общего они имеют с приемами, обедами, утренними визитами, беготней от двери к двери, с улицы на улицу, пешком или в карете; с мистером Питтом или мистером Фоксом, мистером Полом или сэром Фрэнсисом Бердеттом, выборами в Вестминстере или боро Хонитон? Одним словом — ибо я не могу остановиться, чтобы пробиться сквозь поток образов, которые возникают передо мной — что общего они имеют с бесконечными разговорами о вещах, которые никого не заботят, кроме как в той мере, в какой затронуто их собственное тщеславие, и это с людьми, о которых они не заботятся, кроме как в той мере, в какой затронуто их тщеславие или эгоизм? — что общего они имеют (скажу все сразу) с жизнью без любви? В такой жизни не может быть мысли; ибо у нас нет мыслей (кроме мыслей о боли), кроме как в той мере, в какой у нас есть любовь и восхищение.

Это ужасная истина, что нет и не может быть никакого подлинного наслаждения поэзией среди девятнадцати из двадцати тех людей, которые живут или хотят жить в широком свете мира — среди тех, кто либо являются, либо стремятся сделать себя людьми, пользующимися уважением в обществе. Это истина, и ужасная, потому что быть неспособным к чувству поэзии, в моем понимании этого слова, значит быть лишенным любви к человеческой природе и благоговения перед Богом.

На этом я буду настаивать в другом месте; сейчас позвольте мне ограничиться своей целью, которая состоит в том, чтобы сделать вас, мой дорогой друг, столь же спокойной, как и я, в отношении этих стихов. Не беспокойтесь об их нынешнем приеме; какое это имеет значение по сравнению с тем, что, как я верю, является их предназначением? — утешать страждущих; добавлять солнечного света к дневному, делая счастливых счастливее; учить молодых и милосердных всех возрастов видеть, думать и чувствовать и, следовательно, становиться более активно и надежно добродетельными; это их долг, который, я верю, они будут верно исполнять долго после того, как мы (то есть все, что в нас смертно) истлеем в наших могилах. Я прекрасно осознаю, насколько многим покажется, что я переоцениваю свои собственные усилия, когда говорю таким образом в прямой связи с томом, который я только что сделал достоянием общественности.

Я, однако, не боюсь такого осуждения, каким бы незначительным, вероятно, большинство этих стихов показалось бы весьма почтенным особам. Я не имею в виду лондонских острословов и недоумков, ибо у них слишком много грязных страстей, чтобы быть почтенными, даже если бы у них было больше интеллекта, чем благостные законы Провидения позволяют такому бездушному существованию, как их; но серьезных, добросердечных, достойных людей, которые были бы рады, если бы могли. Я надеюсь, что эти тома не лишены некоторых достоинств даже для читателей этого класса: но их воображение спало; и голос, который является голосом моей поэзии, без воображения не может быть услышан. Оставив их, я собирался сказать слово таким читателям, как мистер ——. Такому! — как бы он обиделся, если бы знал, что я считаю его лишь представителем класса, а не уникальным явлением! «Жаль», — говорит мистер ——, — «что так много пустяковых вещей допущено, чтобы заслонить вид тех, что имеют достоинства». Теперь пусть этот беспристрастный судья возьмет, к примеру, сонеты, которые, вероятно, за исключением двух или трех других стихотворений, за которые я не буду спорить, кажутся ему самыми пустяковыми, поскольку они самые короткие. Я бы сказал ему, опуская вещи более высокого порядка, есть одна вещь, которая должна поразить вас сразу, если вы только прочтете эти стихи, — что те, что «к Свободе», по крайней мере, имеют связь или отношение друг к другу; и поэтому, если индивидуально им не хватает веса, возможно, как совокупность они не так уж и несовершенны. По крайней мере, это должно побудить вас приостановить свое суждение и смягчить его настолько, чтобы признать, что автор стремится, по крайней мере, к всеохватности.

Но, отбросив это, я бы смело сказал сразу, что эти сонеты, хотя каждый из них фиксирует внимание на каком-то важном чувстве, если рассматривать их отдельно, в то же время коллективно составляют поэму на тему гражданской свободы и национальной независимости, которая, либо по простоте стиля, либо по величию морального чувства, увы! вряд ли будет иметь много аналогов в поэзии наших дней. Опять же, обратитесь к «Настроениям моего собственного разума». Здесь едва ли найдется стихотворение длиннее тридцати строк, и многим эти стихи покажутся очень пустяковыми; но, не говоря о них индивидуально, разве они, взятые коллективно, не фиксируют внимание на предмете, в высшей степени поэтическом, а именно: на интересе, который объекты в Природе извлекают из преобладания определенных привязанностей, более или менее постоянных, более или менее способных к благотворному обновлению в уме существа, созерцающего эти объекты? Это поэтично и по сути поэтично. И почему? Потому что это творческий процесс.

Но я трачу слова впустую, ибо это не что иное, как то, что вы знаете; и если бы это было сказано тем, для кого оно предназначено, это не было бы понято.

Я вижу из вашего последнего письма, что миссис Фермор прониклась духом этих «Настроений моего собственного разума». Ваша выписка из ее письма доставила мне величайшее удовольствие; но я должен сказать, что даже она еще должна кое-что получить от меня. Я говорю это с уверенностью, поскольку она считает, что я опустился ниже самого себя в сонете, начинающемся с,

With ships the sea was sprinkled far and nigh.

Что касается другого, против которого она возражает, я замечу лишь, что в третьей строке с конца есть опечатка,

And though this wilderness,

ибо

And through this wilderness,

что делает ее непонятной. Об этом последнем сонете, по многим причинам (хотя я от него не отказываюсь), я сейчас говорить не буду; но по поводу другого я мог бы сказать нечто важное в беседе и попытаюсь сейчас проиллюстрировать это комментарием, который, я чувствую, будет неадекватен для передачи моего смысла. Едва ли найдется хоть одно мое стихотворение, которое не стремилось бы направить внимание на какое-то моральное чувство, или на какой-то общий принцип, или закон мышления, или нашего интеллектуального устройства. Например, в данном случае, кто из нас не чувствовал, что ум не может найти покоя среди множества объектов, из которых он либо не может составить одно целое, либо из которых он не может выделить один индивидуальный объект, на котором может быть сосредоточено внимание, разделенное между множеством или отвлеченное им? По прошествии определенного времени мы должны либо выбрать один образ или объект, который должен полностью скрыть из виду остальные, либо подчинить их себе, пока он выступает в качестве главного:

How glowed the firmament

 With living
 sapphires! Hesperus, that led

 The starry host,
 rode brightest; till the moon,

 Rising in clouded
 majesty, at length,

 Apparent Queen, unveiled her
 peerless light,

 And o'er the dark her silver
 mantle threw.

Установив это как общий принцип, возьмем наш случай. Я представлен в сонете как бросающий взгляд на море, усеянное множеством кораблей, подобно небесам звездами. Можно предположить, что мой ум плавает вверх и вниз среди них, в своего рода мечтательном безразличии по отношению к тому или иному из них, лишь в приятном состоянии чувства по отношению ко всей перспективе. «Радостно он показался». Это продолжалось до тех пор, пока это чувство, можно предположить, не прошло, и не наступило своего рода сравнительное безразличие или апатия, как в этой строке,

Some veering up and down, one knew not why.

Внезапно, пока я нахожусь в этом состоянии, появляется объект, индивидуум; и мой ум, сонный и не зафиксированный, пробуждается и мгновенно приковывается.

Hesperus, that led

 The starry
 host,

является поэтическим объектом, потому что слава его собственной природы дает ему превосходство в тот момент, когда он появляется. Он вызывает к жизни поэтическую способность, принимая ее усилия как дань. Но об этом корабле в сонете можно, еще более уместным образом, сказать, что он приходит с миссией поэтического духа, потому что в своем собственном облике и атрибутах он едва ли достаточно выделяется, чтобы пробудить творческую способность человеческого ума к усилиям, всегда желанным, но вдвойне таковым, когда они приходят к нам в состоянии небрежности. Ум, будучи однажды зафиксированным и пробужденным, все остальное приходит само собой; это просто величественный корабль, ничего более:

This ship was nought to me, nor I to her,

 Yet I
 pursued her with a lover's look.

Мой ум резвится с благодарной радостью в упражнении своих собственных сил и, любя свое собственное творение,

This ship to all the rest I did prefer,

делая ее сувереном или регентом и тем самым придавая тело и жизнь всему остальному; смешивая эту идею с нежностью и похвалой —

where she comes the winds must stir;

и завершая все словами,

On went she, and due north her journey took;

тем самым снова возвращаясь к читателю, с которого я начал, давая ему знать, как долго я должен был наблюдать за этим любимым судном, и приглашая его дать отдых своему уму, как отдыхает мой.

Сказав так много о каких-то четырнадцати строках, которые миссис Фермор не одобрила, я не могу не добавить слово или два о своем удовлетворении тем, что обнаружил, что мой ум имеет так много общего с ее умом, и что мы разделяем так много удовольствий друг друга. Я заключаю это из того, что она выделила два маленьких стихотворения: «Нарциссы» и «Скала, увенчанная подснежниками». Я уверен, что тот, кто очень доволен любым из этих тихих и нежных описаний, должен быть готов с наслаждением пройтись по закоулкам моей поэзии и узнает там, на каждом шагу, что-то такое, в чем и над чем она имеет то свойство и право, которые даруют знание и любовь. Строка,

Come, blessed barrier, &c.

в «Сонете о сне», на которую указывает миссис Ф., уже упоминалась мне Кольриджем и, действительно, почти каждым, кто ее слышал, как необычайно красивая. Мое письмо (как напоминает мне этот второй лист, который я вынужден взять) достигает огромной длины; и все же, за исключением того, что я выразил свою спокойную уверенность в том, что эти стихи будут жить, я не сказал ничего, что имело бы особое отношение к цели письма, которая заключалась в том, чтобы снять всякое беспокойство с вашего ума по поводу осуждения, которое они могут в настоящее время навлечь со стороны той части моих современников, которую называют публикой. Я уверен, моя дорогая леди Бомонт, если вы придаете этому какое-то значение, то только из опасения, что это может повлиять на меня, в чем я вас уже успокоил; или из страха, что это нынешнее порицание является предзнаменованием их будущей или окончательной судьбы. Если это так, ваша нежность ко мне предает вас. Будьте уверены, что решение этих людей не имеет никакого отношения к вопросу; они совершенно некомпетентные судьи. Эти люди, в бессмысленной спешке своих праздных жизней, не читают книг, они лишь бросают на них взгляд, чтобы иметь возможность поговорить о них. И даже если бы это было не так, никогда не забывайте то, что, я полагаю, было замечено вам Кольриджем, что каждый великий и оригинальный писатель, в той мере, в какой он велик или оригинален, должен сам создать вкус, с помощью которого он будет оценен; он должен преподать искусство, с помощью которого его можно увидеть; это, в определенной степени, даже для всех людей, какими бы мудрыми и чистыми ни были их жизни и каким бы неиспорченным ни был их вкус. Но для тех, кто заглядывает в книги, чтобы высказать о них мнение, или говорит о них, чтобы перенять мнение — для этого множества несчастных, заблудших и сбивающих с толку существ, должно быть произведено полное перерождение; и если это возможно, это должно быть делом времени. В заключение, мои уши глухи к этому праздному гулу, а моя плоть так же нечувствительна, как железо, к этим мелким уколам; и после того, что я сказал, я уверен, что ваши будут такими же. Я не сомневаюсь, что вы разделите со мной непоколебимую уверенность в том, что мои сочинения (и среди них эти маленькие стихи) будут сотрудничать с благотворными тенденциями в человеческой природе и обществе, где бы они ни встречались; и что они, в своей степени, будут эффективны в том, чтобы сделать людей мудрее, лучше и счастливее. Прощайте! Я не буду извиняться за это письмо, хотя его длина требует извинения. Поверьте мне, с нетерпением ожидая счастливого дня, когда я увижу вас и сэра Джорджа здесь,

Самый преданный вам, У. ВОРДСВОРТ.

Не торопитесь с приездом сюда ради нас: моя сестра сожалеет, что не настояла на этом, как вы говорите в своем письме: «мы никак не можем приехать раньше первой недели июня»; из чего мы делаем вывод, что ваша доброта побудит вас пойти на жертвы ради нас. Какое бы удовольствие мы ни получали от мыслей о Грасмире, у нас нет нетерпения уехать, и мы с не меньшим сожалением думаем об отъезде из Колеортона. У меня самого, действительно, было желание быть в Грасмире, имея впереди как можно больше лета; но я не придаю этому никакого значения, поскольку удовлетворение этого желания мешает какой-либо вашей склонности или долгу. Я не мог бы быть удовлетворен, не увидев вас здесь, и буду с большим удовольствием ждать.

 OF 'PETER BELL' AND OTHER POEMS.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я в полном восторге, услышав о вашей картине для «Питера Белла»; я был очень доволен эскизом, и у меня нет сомнений, что картина превзойдет его настолько, насколько картина должна это делать. Я очень хочу ее увидеть. Я одобрил бы любого гравера, одобренного вами. Но помните, что ни одно мое стихотворение никогда не будет популярным; и я боюсь, что продажа «Питера» не покроет расходов на гравюру, и что стихотворение, по оценке публики, будет обузой для гравюры. Я говорю это не в скромном преуменьшении стихотворения, а в скорби о болезненном вкусе публики к стихам. Люди полюбили бы поэму «Питер Белл», но публика (существо совсем иное) никогда ее не полюбит. Спасибо за выписку дорогой леди Б. из письма вашего друга; она написана с откровенностью, но я должен сказать пару слов не в похвалу ей. «Примеры того, что я имею в виду», — говорит ваш друг, — «можно найти в стихотворении о Маргаритке» (кстати, это о Маргаритке, огромная разница!) «и о Нарциссах, отраженных в воде». Это точно переписано леди Бомонт? Если это так, что мы должны думать о критике или суждении, основанном на и проиллюстрированном стихотворением, которое должно было быть так невнимательно прочитано? Мой язык точен; и поэтому было бы ложной скромностью обвинять себя.

Beneath the trees,

 Ten thousand
 dancing in the breeze.

 The waves beside
 them danced, but they

 Outdid the sparkling waves
 in glee.

Может ли выражение быть более отчетливым? И позвольте мне спросить вашего друга, как возможно, чтобы цветы отражались в воде, где есть волны? Они могут, конечно, в стоячей воде; но сама цель моего стихотворения — беспокойство или волнение, как цветов, так и воды. Я должен уважать понимание каждого, кто удостоен вашей дружбы; но искренность заставляет меня сказать, что мои стихи должны быть рассмотрены более внимательно, прежде чем они смогут вызвать какие-либо замечания большой ценности, даже со стороны самых сильных умов. Что касается этого отдельного стихотворения, леди Б. вспомнит, как миссис Фермор выразилась о нем. Мне также было прислано письмо, адресованное моему другу и переданное мне им, в котором это самое стихотворение было выделено для горячего одобрения. Что же тогда мы скажем? Что ж, пусть поэт сначала посоветуется со своим собственным сердцем, как это сделал я, и оставит остальное потомству — я надеюсь, совершенствующемуся потомству. Дело в том, что английская публика в данный момент находится в том же состоянии ума в отношении моих стихов, если малые вещи можно сравнивать с великими, в каком французы находятся в отношении Шекспира, и не только французы, но почти весь Континент. Короче говоря, в письме вашего друга я осужден за то самое, за что меня следовало бы похвалить, а именно: за то, что я не писал на уровне поверхностных наблюдателей и немыслящих умов. Каждый великий поэт — учитель: я хочу, чтобы меня считали либо учителем, либо никем.

Перейдем к более приятной теме. Написали ли вы что-нибудь еще, кроме этой картины из «Питера Белла»? Ваши две картины маслом (и, действительно, все, что у меня есть вашего) были высоко оценены художниками, которые их видели. И, что касается нас самих, они нравятся нам с каждым днем все больше; это, в частности, относится к небольшой картине из окрестностей Колеортона, которая, действительно, понравилась мне с первого взгляда, но меньше впечатлила остальных членов нашего дома, которые теперь видят в ней столько же красот, сколько и я сам. Хэвилл, акварелист, был очень доволен этими вещами; он пишет в Эмблсайде и сделал вид на Райдал-Уотер, глядя на него сверху из Райдал-Парка, о котором я хотел бы узнать ваше мнение; он будет выставлен весной на выставке акварели. Я приобрел эскиз карандашом мистера Грина из Эмблсайда, который, я думаю, имеет большие достоинства, материалы необычайно живописны и хорошо скомпонованы: я бы очень хотел, чтобы тот же сюжет (это коттедж в Гленкойне, у Уллсуотера) был обработан вами. В стихотворении, которое я только что написал, вы найдете одну ситуацию, которая, если бы работа когда-нибудь стала широко известна, послужила бы таким же прекрасным сюжетом для картины, как и все, что я помню в поэзии, древней или современной. Мне не нужно упоминать, что это такое, так как, когда вы прочитаете стихотворение, вы не сможете его пропустить. Мы наконец получили с той же почтой два письма от Кольриджа, длинные и печальные; а также из Кесвика сообщение, столь удручающее относительно состояния его здоровья, что я немедленно отправился бы в Лондон, чтобы увидеть его, если бы сам не был прикован к дому недомоганием.

Надеюсь, что Дэви к этому времени полностью восстановил здоровье. Поверьте мне, мой дорогой сэр Джордж,

Самый искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

 OF BUILDING AND GARDENING AND LAYING OUT OF GROUNDS.

 Letter
 to Sir George H. Beaumont, Bart.

Грасмир, 17 октября 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я был очень рад узнать, что у вас нашлось место для меня в Колеортоне, и еще больше — что ваше здоровье так сильно поправилось. Последнее письмо леди Бомонт моей сестре заставило нас пожелать, чтобы вы благополучно завершили свои нынешние дела с рабочими и строителями и, что касается улучшений, сгладили первые трудности и направили дела так, чтобы они улучшались сами собой. Я не думаю, что кто-либо когда-либо строил дом, не обнаружив в процессе этого непредвиденных препятствий и чего-то, что могло быть спланировано лучше; вещей досадных и неприятных, когда они приходят, как бы ум ни был настроен вначале на общее ожидание такого рода.

Что касается территории, то здесь у вас преимущество быть в хороших руках, а именно в руках Природы; и, безусловно, какие бы мелкие неприятности из-за противоречия мнений или по любой другой причине вы сейчас ни встретили, они скоро исчезнут, не оставив ничего, кроме удовлетворения и гармонии. Исходя из различия, проведенного Кольриджем, которое вы упомянули, что ваш дом будет принадлежать стране, а не страна будет придатком к вашему дому, вы не можете ошибиться. Действительно, в нынешнем состоянии общества я не вижу ничего интересного ни для воображения, ни для сердца, и, конечно, ничего, что истинный вкус может одобрить, в любом вмешательстве в Природу, основанном на каком-либо другом принципе. Во времена, когда феодальная система была в силе, и личную значимость каждого вождя можно было сказать, что она полностью зависела от размера его земельной собственности и прав сеньории; когда король, в привычках умов людей, считался первичным и истинным собственником почвы, которая даровалась им разным лордам, а затем ими — их различным арендаторам под ними, для совместной защиты всех; могло быть что-то внушительное для воображения во всем облике района, свидетельствующем, даже навязчиво, о его зависимости от своего вождя. Такой образ был бы в духе общества, подразумевающим силу, величие, военное состояние и безопасность; и, менее прямо, в лице вождя, высокое происхождение, рыцарское воспитание и достижения; короче говоря, большую часть того, что тогда считалось интересным или волнующим. И все же, за исключением больших парков и лесов, ничего подобного в то время не было известно, и они оставались в своем диком состоянии, так что такое проявление собственности, далеко не отнимая красоты Природы, само по себе было главной причиной того, что эта красота оставалась неиспорченной и нетронутой. Улучшения, когда место было достаточно спокойным, чтобы допустить какие-либо, хотя и абсурдные и чудовищные сами по себе, ограничивались (как наш нынешний поэт-лауреат заметил, я помню, в одном из своих эссе) акром или двумя вокруг дома в форме сада с террасами и т. д. Так что Природа имела большое преимущество в те дни, когда о том, что называлось английским садоводством, никто не слышал. Это сейчас начинает осознаваться, и мы начинаем двигаться назад. Художники и поэты имели честь считаться отцами английского садоводства; они также будут иметь, в будущем, лучшую похвалу — быть отцами лучшего вкуса. Ошибка в целом — это не что иное, как овладение хорошими вещами, так как у всего есть две ручки, за неправильную. Именно неправильное понимание смысла и принципов поэтов и художников дало поддержку современной системе садоводства, которая сейчас, я надеюсь, находится в упадке; другими словами, мы подчиняемся правилу, которым вы в настоящее время руководствуетесь, — чтобы наши дома принадлежали стране, что, конечно, приведет нас обратно к простоте Природы. И оставляя ваши собственные индивидуальные чувства и нынешнюю работу в стороне, какое добро может исходить от любого другого проводника при любых обстоятельствах? У нас, действительно, есть различия в рангах, наследственные законодатели и крупные землевладельцы; но из-за бесчисленных причин состояние общества настолько изменилось, что ничего из того высокого или внушительного интереса, который раньше придавался крупной собственности на землю, теперь существовать не может; никакой поэтической гордости, пышности и обстоятельств; ни чего-либо, что можно было бы считать компенсацией за нарушение святости Природы. Возьмем крайний случай, такой как резиденция герцога Норфолка или Нортумберленда: конечно, вы ожидали бы особняк, в некоторой степени соответствующий их значению, со всеми удобствами. Имена Говардов и Перси всегда будут высоко цениться англичанами; но унизительно не только для таких семей, как эти, но и для каждой действительно интересной, предполагать, что их значимость будет наиболее ощущаться там, где она наиболее проявлена, особенно в том смысле, на который я сейчас намекаю. Это сокращение общего чувства до местного. Кроме того, если бы это было не так, что касается Прошлого, человек был бы сильно сбит с толку, если бы отправился, например, модернизировать Алник и его владения, с головой, полной древних Перси: он не нашел бы там ничего, что напомнило бы ему о них, кроме как через контраст; и такого рода увещевания у него, действительно, было бы достаточно. Но это к слову, ибо я спорю против самого принципа, а не против его неправильного применения. После того, что было сказано выше, я могу спросить, может ли что-либо, связанное с семьями Говард и Перси, их рангом и влиянием, а значит, с состоянием правительства и общества, в нынешнем веке считаться компенсацией за то, что они вклиниваются между нами и Природой. Конечно, это замена великого малым, когда мы хотим одеть целую страну в ливрею дворянина. Я не знаю ничего, что было бы для меня столь приятным или волнующим, как возможность сказать, когда я нахожусь посреди большого поместья: «Этот человек не жертва своего положения; он не избалованный ребенок мирского величия; мысль о себе не занимает главного места в его наслаждениях; он там, где должен быть, смирен и имеет человеческие чувства; он имеет истинный вкус к простоте и поэтому имеет лучшие шансы быть счастливым; по крайней мере, без этого нет счастья, потому что не может быть истинного чувства щедрости и красоты творения или понимания устройства человеческого ума». Пусть человек богатства и влияния покажет по виду страны в его окрестностях, что он идет по стопам здравого смысла века и время от времени идет впереди; пусть он поощряет улучшения в сельском хозяйстве, избегая педантизма в нем и показывая, что его самые грубые полезности будут гармонично соединяться с более интеллектуальными искусствами и даже процветать лучше всего при такой связи; пусть он сделает все возможное, чтобы быть окруженным арендаторами, живущими комфортно, что всегда принесет с собой лучшее из всех достоинств, которые может иметь страна — процветающие поля и счастливые на вид дома; и, в той части своего поместья, которая отведена под парк и место для прогулок, пусть он держится как можно дальше от глаз; пусть Природа будет всем во всем, заботясь о том, чтобы все, сделанное человеком, было на пути к тому, чтобы быть принятым ею. Если люди выбирают, чтобы большой особняк был главной фигурой в стране, пусть этот вид гармонии преобладает во всей картине, и истинный вкус не найдет вины.

Я пишу сейчас скорее ради самого письма, чем ради чего-то еще, ибо у меня в голове бьется много воспоминаний, о которых вы бы мало подозревали. Я думал о вас, о Кольридже, о нашем шотландском туре, о владениях лорда Лоутера и Бог знает о чем еще. У меня перед глазами были невероятно длинные, шириной в локоть гравийные дорожки герцога Атолла среди диких долин Блэр, Бруар-Уотер и Данкелд, аккуратно вычищенные, без единой травинки или сорняка на них, или чего-либо, что несло бы следы человеческого шага; много, действительно, человеческих рук, но износа или разрыва от ног не было. Оттуда я перешел к нашему соседу, лорду Лоутеру. Вы знаете, что его предшественник, несомненно, к большой выгоде этого места, оставил его заботиться о самом себе. Нынешний лорд, кажется, склонен сделать что-то, но не многое. У него есть сосед, квакер, милый, безобидный человек и немного поэт, который развлекался в своем собственном небольшом поместье на Эмонте, прокладывая дорожки вдоль берегов реки, делая маленькие кельи и беседки с надписями собственного сочинения, все очень мило, поскольку не распространяется далеко. Этот человек в настоящее время Arbiter Elegantiarum, или мастер территории, в Лоутере, и то, что он сделал до сих пор, очень хорошо, так как это немногим больше, чем обеспечение доступа к тому, что раньше нельзя было достать. Вы кое-что знаете о Лоутере. Я верю, что более восхитительного места нет под солнцем. Прошлым летом у меня была очаровательная прогулка вдоль реки, за которую я был обязан этому человеку, чье намерение состоит в том, чтобы провести дорожку вдоль берега реки, пока она не соединится с большой дорогой у моста Лоутер, который вы вспомните, прямо под Бромом, примерно в миле от Пенрита. Это к моему великому горю! ибо искусственная дорожка, которая была абсолютно необходима во многих местах, в одном месте пройдет через несколько сотен ярдов лесной местности и там сотрет самый красивый образец лесной тропинки, когда-либо виденный человеческими глазами, и по которой я прошагал много часов, когда был юношей, с некоторыми из тех, кого я больше всего люблю. Эта тропа вьется под деревьями с игривостью реки или живого существа; и, если я могу так сказать, с тонкостью духа, сжимаясь или расширяясь, видимая или невидимая, как ей нравится. Между деревьями есть непрерывный просвет, узкая полоска зеленого дерна, усыпанная цветами, в основном маргаритками, и именно здесь, если я могу использовать тот же язык, эта милая тропинка играет свои шутки, изнашивая дерн и цветы по своему усмотрению. Когда я совершал прогулку, о которой говорю, прошлым летом, было воскресенье. Я встречал многих людей из этой местности, направлявшихся в церковь и обратно, в разных частях; а в уединенном месте у реки были два музыканта (вероятно, принадлежащие к какому-то корпусу добровольцев), игравшие на гобое и кларнете. Вы можете догадаться, что я был немало восхищен; и так как вы были посетителем в Лоутере, я не мог не пожелать, чтобы вы были со мной. И теперь я подведен к чувству, которое вызвало это описание; я могу сказать, возвращен к своей теме, которая такова: что всякое справедливое и прочное удовольствие от природных объектов покоится на двух столпах: Боге и Человеке. Планировка территории, как это называется, может рассматриваться как свободное искусство, в некотором роде подобное поэзии и живописи; и его цель, как и цель всех свободных искусств, состоит или должна состоять в том, чтобы трогать чувства под контролем здравого смысла; то есть чувства лучших и мудрейших: но, говоря более точно, это помощь Природе в воздействии на чувства, и, конечно, как я сказал, чувства тех, кто имеет глубочайшее восприятие красоты Природы; кто имеет самые ценные чувства, то есть самые постоянные, самые независимые, самые облагораживающие, связанные с Природой и человеческой жизнью. Ни одно свободное искусство не направлено исключительно на удовлетворение индивидуума или класса: художник или поэт деградирует в той мере, в какой он это делает; истинные служители Искусств отдают дань уважения человеческому роду, олицетворенному в неискаженных и просвещенных умах. Если это так, когда мы просто складываем слова или цвета, насколько больше это чувство должно преобладать, когда мы находимся посреди реальностей вещей; красоты и гармонии, радости и счастья живых существ; людей и детей, птиц и зверей, холмов и потоков, деревьев и цветов; с переменами ночи и дня, вечера и утра, лета и зимы; и всеми их неутомимыми действиями и энергиями, столь же благотворными в духе, который их оживляет, сколь они красивы и величественны в той форме и одеянии, которые даны им для наслаждения наших чувств! Но я должен остановиться, ибо вы чувствуете эти вещи так же глубоко, как и я; более глубоко, если бы только потому, что вы прожили дольше. Что же тогда мы скажем о многих больших особняках с их безоговорочным изгнанием человеческих существ из их окрестностей, счастливых или нет; домах, которые делают то, что сказочно приписывается дереву анчар, что они выдыхают смерть и запустение! Я знаю, вы почувствуете это вместе со мной, как человек, любитель и ценитель искусств. Я был рад услышать от леди Бомонт, что вы не думали о переселении вашей деревни. Конечно, многое здесь будет зависеть от обстоятельств, прежде всего, какими жителями, исходя из характера занятий в этом районе, деревня, вероятно, будет заселена. Но, что касается меня, лишите мое соседство человеческих существ, и я счел бы это одним из величайших лишений, которые я мог бы перенести. У вас есть вся нищета одиночества, но ничего от его возвышенности. Одним словом, если бы я был склонен написать проповедь (а это нечто похожее на нее) на тему вкуса в природной красоте, я бы взял за текст маленькую тропинку в лесах Лоутера, и все, что я должен был сказать, начиналось бы и заканчивалось в человеческом сердце, как под руководством Божественной Природы, придающей ценность объектам чувств и указывающей на то, что в них ценно.

Я начал эту тему с мыслями о Колеортоне и уверенностью, что, с какими бы трудностями или препятствиями (так как из многих хороших вещей нелегко выбрать лучшую) вы ни столкнулись в практическом применении ваших принципов Вкуса, все же, будучи такими, какие они есть, вы скоро будете довольны и удовлетворены. Только (если я могу взять на себя смелость сказать это) не уступайте слишком много другим: учитывая, каковы были ваши занятия и стремления, ваше собственное суждение должно быть лучшим: профессионалы могут подсказать намеки, но решение я бы оставил за собой.

Леди Бомонт высказывает нечто вроде опасения, что медлительность рабочих или другие препятствия могут помешать нашим семьям встретиться в Колеортоне следующим летом. Мы будем сожалеть об этом, тем более что та же причина помешает вашему приезду сюда. В любом случае, мы будем полагаться на ее откровенность, которую мы принимаем с величайшей благодарностью; я имею в виду обещание, которое она дала, дать нам знать, продвинулись ли вы настолько в своей работе, чтобы нам всем было удобно быть вместе.

Я не могу закончить это письмо без слова о себе. Мне жаль говорить, что я еще не устроился ни на какую серьезную работу. Ожидание Кольриджа немало выбивает меня из колеи, и, еще больше, количество посетителей, которые у нас были; но приближается зима, и у меня хорошие надежды. Я упоминал поэзию Микеланджело некоторое время назад; ее труднее всего толковать из всех, что я когда-либо встречал, но именно то, что вы ожидали бы от такого человека, обильно показывая, насколько его душа была знакома с великими вещами. В мире существует заблуждение относительно итальянского языка; поэзия Данте и Микеланджело доказывает, что если в итальянских стихах мало величия и силы, то вина в авторах, а не в языке. Я могу переводить, и перевел, две книги Ариосто, со скоростью почти 100 строк в день; но так много смысла было вложено Микеланджело в так мало места, и этот смысл иногда настолько превосходен сам по себе, что я нашел трудность перевода его непреодолимой. Я попытался, по крайней мере, пятнадцать сонетов, но нигде не смог преуспеть. Я послал вам единственный, который смог закончить: он далек от того, чтобы быть лучшим или наиболее характерным, но остальные были мне не под силу.

Я начал это письмо около недели назад, будучи прерванным. Я упоминаю об этом, потому что по этой причине должен извиниться перед леди Бомонт, а также перед моей сестрой, чьим намерением было написать, но, будучи очень занятой, она отложила это, пока я писал. Мы отлучали Дороти, и с тех пор у нее был возврат крупа из-за неосторожного воздействия на очень холодном дне. Но она снова поправляется; и моя сестра напишет очень скоро. Леди Бомонт интересовалась, как дичь может быть отправлена нам. Существует прямое сообщение из Манчестера в Кендал почтой, и посылка, адресованная мне, для доставки в Кендал, немедленно, Джону Брокбэнку, Эмблсайд, почтальону, я смею сказать, нашла бы путь к нам достаточно быстро; только вы будете иметь доброту упоминать в своих письмах, когда вы что-то отправляете, иначе мы можем не знать о какой-либо ошибке.

Я рад, что Хаубракен будет приемлем, и отправлю его любым способом, который вы сочтете правильным, хотя, возможно, поскольку это была бы лишь небольшая посылка, мог бы быть некоторый риск доверить ее фургону или почте, если только о ней нельзя было удобно навести справки. Никаких новостей о Кольридже. Длина этого письма совершенно внушительна; простите ее. Прощайте и поверьте мне, мой дорогой сэр Джордж,

Ваш истинно любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

 OF THE INSCRIPTIONS AT COLEORTON.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Если бы в конце небольшой аллеи из лип было место для посадки просторного круга из тех же деревьев, урну можно было бы поместить в центре, с надписью, измененной следующим образом:

Ye lime-trees, ranged around this hallowed urn,

 Shoot
 forth with lively power at Spring's return!

Here may some painter sit in future days,

 Some
 future poet meditate his lays!

 Not mindless of that
 distant age, renowned,

 When inspiration hovered o'er
 this ground,

 The haunt of him who sang, how spear and
 shield

 In civil conflict met on Bosworth field,

And of that famous youth (full soon removed

 From
 earth!) by mighty Shakspeare's self approved.

 Fletcher's
 associate, Jonson's friend beloved.

Первое двустишие вышеприведенного отрывка в прежнем виде казалось бы нелепым, если бы камень остался после того, как дерево могло исчезнуть. Двустишие, касающееся домашних добродетелей, не согласовывалось с художником и поэтом; первые — это аллегорические фигуры, вторые — живые люди.

То, что следует далее, я сочинил вчера утром, полагая, что не будет неуместным разместить это так, чтобы надпись была видна только человеку, сидящему в нише, которую мы выдолбили в песчанике в зимнем саду. Мне говорят, что в нынешнем виде ниши это невозможно; но я буду вполне готов, когда приеду в Колеортон, выдолбить для нее место, если леди Бомонт сочтет это целесообразным.

INSCRIPTION.

Oft is the medal faithful to its trust

 When
 temples, columns, towers, are laid in dust;

 And 'tis a
 common ordinance of fate

 That things obscure and small
 outlive the great.

 Hence, &c.

У всех этих надписей есть один недостаток: они слишком длинные; но я не смог отдать должное своим мыслям, имея меньше места. Вторая так живо напомнила мне сэра Джона Бомонта и его брата Фрэнсиса, что я вновь возвращаюсь к плану переиздания стихов первого, возможно, вместе со стихами Фрэнсиса. Можно ли еще поискать «Терновый венец»? Если я правильно помню, Саути безрезультатно обращался к многочисленным друзьям, которые есть у него среди коллекционеров. Лучший способ, пожалуй, осуществить это переиздание — напечатать его на очень изящной бумаге и элегантным шрифтом, небольшим тиражом, чтобы продавать дорого, дабы оно ценилось коллекционерами как диковинка. Помня о том, сколько превосходных вещей содержится в маленьком томике сэра Джона Бомонта, я несколько уязвлен таким способом почтения его памяти; но в нынешнем состоянии вкусов в этой стране я не могу льстить себя надеждой, что стихи такого характера получат широкое распространение. Если это покажется целесообразным, впоследствии можно будет выпустить другое издание по плану, который сделает книгу доступной для тех, у кого мало лишних денег. Остаюсь, мой дорогой сэр Джордж,

Ваш преданный друг, У. ВОРДСВОРТ [36].

 OF POEMS, COLERIDGE, &c. &c.

 Letter to Sir George H.
 Beaumont, Bart.

Грасмир, суббота, 16 ноября 1811 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

Я должен поблагодарить вас за два письма. Леди Бомонт также примите мою признательность за интересное письмо, которым вы меня удостоили.

Я узнал от миссис Кольридж, которая недавно получила известие от К., что Олстон, художник, прибыл в Лондон. Кольридж отзывается о нем как об очень интересном человеке. Он привез с собой несколько картин собственной работы, среди прочих — «Амур и Психея», которая, по мнению К., по колориту не имеет себе равных со времен Тициана. К. собирается прочитать курс лекций о поэзии в каком-то городском институте. Он здоров, и я узнал, что в последнее время часто спрашивают о «Друге». Что касается нас, то мы от него известий не получаем.

Я рад, что надписи вам нравятся. Мне всегда казалось, что надписи, особенно стихотворные или на мертвом языке, вовсе не обязательно должны считаться сочинением тех, от чьего имени они представлены. Я всегда считал, что если можно добиться более яркого или драматического эффекта, то в эпитафии или памятной надписи любого рода можно представить отца, мужа и т. д., говорящих от своего лица, без намерения ввести кого-либо в заблуждение: то есть подразумевается, что читатель волен сказать себе: «эти стихи или эта латынь могут быть сочинением какого-то неизвестного лица, а не отца, вдовы или друга, от чьего имени или голоса они якобы исходят». Если сочинение естественно, трогательно или прекрасно, это все, что требуется. По крайней мере, таков был мой взгляд на этот предмет, иначе я не принял бы этот способ. Однако, учитывая ваши сомнения, которые я нахожу и деликатными, и разумными, я изменил стихи; и мне остается лишь сожалеть, что изменение сделано не более удачно. Но я никогда не находил ничего более трудного. Я хотел сохранить выражение «родовые земли», но нашел это невозможным из-за неуклюжести местоимений «он» и «его» применительно к Рейнольдсу и к вам. Это, даже там, где не вызывает путаницы, всегда неэстетично. Поэтому я был вынужден отказаться от этого; так что, боюсь, нам придется довольствоваться надписью в том виде, в каком она приведена ниже. Поскольку вы упоминаете, что первая копия затерялась, я перепишу первую часть с нее; но вы можете выбрать либо Купол, либо Аббатство, как вам угодно.

Ye lime-trees, ranged before this hallowed urn,

 Shoot
 forth with lively power at Spring's return;

 And be not
 slow a stately growth to rear

 Of pillars, branching
 off from year to year,

 Till ye have framed, at length,
 a darksome aisle,

 Like a recess within that sacred
 pile

 Where Reynolds, 'mid our country's noblest dead,

In the last sanctity of fame is laid, &c. &c.

Надеюсь, это подойдет: я перепробовал сотню разных способов, но не могу придумать ничего лучше. С сожалением узнал от леди Бомонт, что есть основания полагать, что наш кедр уже погиб. Мне жаль это слышать. Стихи на эту тему вы и леди Б. высоко цените; и, конечно, если они обладают достоинствами, а я не могу не думать, что они ими обладают, то ваши проницательные похвалы указали на них. Изменение в начале, я думаю вместе с вами, является большим улучшением, и первая строка, на мой слух, очень богата и приятна. Что касается «Женского и Мужского», я не знаю, как от этого избавиться; ибо это обстоятельство придает нише соответствующий интерес. Помню, мистер Боулз, поэт, возражал против слова «услада» в конце сонета к зимнему саду; однако оно имеет авторитет всех первоклассных поэтов, например, Мильтона:

In whose sight all things joy, with ravishment,

Attracted by thy beauty still to gaze.

Возражения на этих основаниях заслуживают большего внимания в отношении надписей, чем любого другого рода сочинений; и по этой причине строки (я имею в виду те, что на нише) лучше опустить, ибо весьма вероятно, что их изменение может стоить мне большего труда, чем написание сотни новых.

Мы были рады услышать, что ваша мать, леди Бомонт, чувствует себя удивительно хорошо. Вы не упоминаете школу в Колеортоне. Скажите, как здоровье Уилки, а также каковы успехи в его искусстве? Я не сомневаюсь, что картина Арнольда мне понравится; но он был бы лучшим художником, если бы его гений побуждал его больше читать в ранние годы жизни. Стиль живописи Уилки не требует, чтобы ум питался книгами; но я не думаю, что возможно преуспеть в пейзажной живописи без сильного налета поэтического духа. [37]

 OF THE INSCRIPTIONS AT COLEORTON.

 Letter to Lady Beaumont.

Грасмир, среда, 20 ноября 1811 г.

МОЯ ДОРОГАЯ ЛЕДИ БОМОНТ,

Увидев это, вы подумаете, что я намерен завалить вас надписями: я не собираюсь обременять вас их размещением, только чтением. Следующее я сочинил вчера утром, во время прогулки из Брэтуэя, куда я ходил провожать свою сестру.

FOR A SEAT IN THE GROVES OF COLEORTON.

Beneath yon eastern ridge, the craggy bound

 Rugged
 and high of Charnwood's forest-ground,

 Stand yet, but,
 Stranger! hidden from thy view,

 The ivied ruins of
 forlorn Grace Dieu, &c. &c.

Надеюсь, ни вы, ни сэр Джордж не подумаете, что вышесказанное умаляет эффект упоминания Фрэнсиса Бомонта в стихотворении о кедре. Грейс-Дьё само по себе является столь интересным местом и имеет столь естественную и историческую связь с Колеортоном, что я не мог отказать себе в удовольствии уделить ему это внимание. Мысль о написании надписи пришла мне много лет назад. Я взял на себя смелость переписать для сэра Джорджа изменение, которое я внес в надпись для острова Святого Герберта; тогда я был не совсем доволен ею; с тех пор я подправил ее и побеспокою вас, чтобы вы прочитали ему следующее, что, надеюсь, доставит вам удовольствие.

This island, guarded from profane approach

 By
 mountains high and waters widely spread,

 Gave to St.
 Herbert a benign retreat, &c. &c.

Я должен упомянуть, что строка,

And things of holy use unhallowed lie,

взята из следующего отрывка Дэниела,

Strait all that holy was unhallowed lies.

Я воспользуюсь этим случаем, чтобы порекомендовать вам (если у вас есть стихи Дэниела) прочитать послание, адресованное леди Маргарет, графине Камберленд, начинающееся словами,

He that of such a height hath built his mind.

Вся поэма написана в духе созерцательной морали, более достойной и трогательной, чем все, что я когда-либо читал в этом роде. Кроме того, она поразительно применима к революциям нынешних времен.

Моя дорогая леди Бомонт, ваше письмо и содержащиеся в нем сведения о зимнем саде доставили мне огромное удовольствие. Я не могу не думать, что под вашим присмотром он превратится в одно из самых красивых и интересных мест в Англии. Мы все здесь жаждем увидеть его. Я упомянул о нашем высоком мнении о нем паре моих друзей, людей со вкусом, живущих в этой местности, которые решили, что в первый же раз, когда их вызовут в Лондон, они свернут с пути, чтобы посетить его; что, как я сказал, они могут сделать без колебаний, если назовут садовнику мое имя. Моя сестра просит передать, что она осознает, как долго она у вас в долгу, и что она написала бы раньше, но, поскольку я в последнее время часто общаюсь с Колеортоном, она сочла, что лучше отложить ответ на ваше письмо. Видите ли вы газету «Курьер» в Данмоу? Я спрашиваю из-за небольшого стихотворения о комете, которое я прочитал в ней сегодня. Несмотря на несколько недостатков и некоторые слабые и вымученные выражения, оно обладает большими достоинствами и намного превосходит не только газетную, но и современную поэзию в целом. Я наполовину подозреваю, что это Кольридж, ибо, хотя местами оно уступает ему, я не знаю другого писателя того времени, который мог бы сделать это так хорошо. Оно состоит из пяти строф в размере «Королевы фей». Его можно найти в газете за прошлую субботу, 16 ноября. Если вы не видите «Курьер», мы перепишем его для вас. Поскольку большая часть этого письма занята моими стихами, я осмелюсь еще больше злоупотребить вашим снисхождением и закончу сонетом, который я написал некоторое время назад о поэте Джоне Дайере. Если вы не читали «Руно», я настоятельно рекомендую его вам. Характер Дайера как патриота, гражданина и нежно любящего друга человечества был в некотором отношении вреден для него как поэта и побудил его остановиться в своей поэме на процессах, которые, какими бы важными они ни были сами по себе, не поддавались поэтической обработке. Соответственно, его поэма местами суха и тяжеловесна; но ее красоты бесчисленны и высокого порядка. Что касается воображения и чистоты стиля, я не уверен, не превосходит ли он любого писателя в стихах со времен Мильтона.

SONNET.

Bard of the Fleece! whose skilful genius made

 That
 work a living landscape fair and bright;

 Nor hallowed
 less by musical delight

 Than those soft scenes through
 which thy childhood strayed,

 Those southern tracts of
 Cambria, deep embayed, &c. &c.

В вышеприведенном есть одна целая строка из «Руно» и два других выражения. Когда вы прочтете «Руно», вы узнаете их. Остаюсь, моя дорогая леди Бомонт,

Ваш искренний друг, У. ВОРДСВОРТ. [38]

 EXCURSION IN NORTH WALES.

Letter to Sir George H. Beaumont.

Хиндвелл, Раднор, 20 сентября 1824 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР ДЖОРДЖ,

После трехнедельного путешествия по Северному Уэльсу миссис Вордсворт, Дора и я спокойно обосновались здесь еще на три недели. Погода была восхитительной, и все было по нашим желаниям. В прекрасный день мы сели на пароход в Ливерпуле, прошли мимо устья Ди, проплыли вдоль края долины Клуид, прошли близко под мысом Грейт-Ормс-Хед, имели благородный вид на Пенмаенмаур и, почти коснувшись острова Паффин, прибыли в Бангор-Ферри вскоре после шести часов вечера. Мы восхищались грандиозными приготовлениями к строительству моста через Менай; и на следующее утро позавтракали в Карнарвоне. Мы потратили несколько часов на исследование интерьера благородного замка и осмотр его с разных точек зрения в окрестностях. В половине пятого мы отправились в Лланберис, имея прекрасные виды, когда оглядывались назад, на замок К., море и Англси. Незадолго до заката мы увидели озеро Лланберис, Сноудон и все скалистые холмы и горы, окружающие его; передний план — прекрасный контраст к этому величию и запустению — зеленая пологая лощина, служащая укрытием для одной из самых красивых коллекций скромных валлийских коттеджей с соломенными крышами, заросшими растениями, которые где-либо можно встретить: деревушка называется Кум-и-гло. И здесь мы сели в лодку, пока торжественные огни вечера отступали к вершинам гор. По мере нашего продвижения показался замок Долбадарн, и Сноудон открылся нашему восхищению. Было почти темно, когда мы достигли тихой и уютной гостиницы в Лланберисе.

Поскольку проезжей дороги не было, мы решили пройти пешком через перевал Лланберис, восемь миль, до Капел-Кериг; это оказалось утомительным, но это было единственное обременительное усилие, которое мы предприняли во время нашего тура. Мы прибыли в Капел-Кериг вовремя, чтобы взглянуть на Сноудонский хребет из сада гостиницы, в сочетании с озером (или, скорее, прудом), отражающим багровые облака вечера. Очертания Сноудона, пожалуй, нигде не видны более выгодно, чем с этого места. На следующее утро пять миль вниз по красивой долине к берегам Конуи, по течению которой мы следовали до Лланруста; но день был таким жарким, что мы могли воспользоваться только утром и вечером. Здесь к нам, согласно предварительной договоренности, присоединился епископ Хобарт из Нью-Йорка, который оставался с нами до двух часов следующего дня и покинул нас, чтобы завершить свой поспешный тур по Северному и Южному Уэльсу. Во второй половине дня прибыл мой старый друг по колледжу и юношеский спутник по Альпам, преподобный Р. Джонс, и в его экипаже мы все направились к водопадам Конуи, оттуда вверх по этой реке к недавно построенной гостинице на ирландской дороге, где мы и остановились; пройдя через смелые и скалистые пейзажи вдоль берегов ручья, который является притоком Ди. На следующее утро мы свернули с ирландской дороги на три или четыре мили, чтобы посетить «Долину размышлений» (Глин-Мавир), где у мистера Джонса в настоящее время есть приход с удобным домом священника. Мы переночевали в Корвене и спустились по Ди до Лланголлена, который вы и дорогая леди Б. хорошо знаете. Навестили знаменитых затворниц [39], которые надеялись, что вы и леди Б. не забыли их; они, конечно, не забыли вас, и они просили нас передать, что сохранили живую память о вас обоих. Мы пили чай и провели с ними пару часов вечером, посетив днем акведук через Ди и замок Чирк. Леди Э. была нездорова и сильно страдала глазами, но она удивительно оживлена для своих лет. Мисс П., по-видимому, в полном здравии. На следующий день я отправил им из Рутина следующий сонет, который был задуман и в значительной степени сочинен в их саду.

A stream, to mingle with your favourite Dee,

 Along
 the Vale of Meditation flows;

 So named by those
 fierce Britons, pleased to see

 In Nature's face the
 expression of repose, &c. &c.

Мы провели три дня с друзьями мистера Джонса в долине Клуид, осматриваясь, а во вторник снова отправились в путь в сопровождении нашего друга, чтобы завершить наш тур. Мы обедали в Конуи, ходили в Беннарт, вид с которого сильно загорожен лесом. Небольшая часть замка была снесена ради новой дороги, чтобы соединиться с подвесным мостом, который они собираются построить к небольшому острову напротив замка, который будет соединен длинной насыпью с противоположным берегом. Мост, я думаю, окажется довольно декоративным, когда время снимет новизну с его опорной кладки; но насыпь прискорбно портит величие воды во время прилива; фактически, она уничтожает ее озерный вид. Наша поездка в Абер вечером была очаровательной; солнце садилось в лучах славы. У нас также была восхитительная прогулка на следующее утро вверх по долине Абер, заканчивающаяся высоким водопадом; не очень значительным сам по себе, но весьма поразительным как завершающее сопровождение к уединенной долине. Здесь, рано утром, я увидел странное зрелище — пятнадцать доярок вместе, нагруженных своими полными ведрами. Какими веселыми и счастливыми они казались! И не без склонности пошутить на манер пасторальных персонажей у Феокрита. Тот день снова привел нас в Капел-Кериг после очаровательной поездки вверх по берегам Огвена, после того как мы предварительно насладились прекрасными видами на Бангор, море и его судоходство. Из Капел-Кериг вниз по справедливо знаменитой долине Нант-Гвинан к Бетгелерту. В этой долине есть два небольших озера, верхнее из которых — единственное валлийское озеро, которое имеет какие-либо претензии сравниться с нашими собственными; и у него есть одно большое преимущество перед ними: оно остается полностью свободным от навязчивых объектов. Мы видели его рано утром; и с зеленью лугов у его истока, крутыми скалами на одном из его берегов и смелыми горами на обоих концах, чертой, почти уникальной для него самого, оно показалось нам поистине очаровательным. Деревня Бетгелерт сильно изменилась к худшему: новые и формальные дома в значительной степени вытеснили старые грубые и заросшие коттеджи, а шикарный отель занял место скромного трактира, в котором я подкреплялся почти тридцать лет назад, перед полуночным восхождением на вершину Сноудона. В Б. мы были приятно удивлены появлением мистера Хэра из Нового колледжа в Оксфорде. Мы спали в Тан-и-Булхе, проведя вторую половину дня в исследовании красот долины Фестиниог. На следующий день — в Бармут, откуда на следующее утро мы сели в лодку и поплыли вверх по его величественному эстуарию, который может сравниться с лучшими эстуариями Шотландии, имея преимущество в виде лучшего климата. Из Долгелли мы отправились в Тал-и-Ллин, уединенное и очень интересное озеро под Кадер-Идрисом. На следующий день, будучи воскресеньем, мы слушали службу на валлийском языке, а во второй половине дня проехали часть пути вниз по красивой долине до Махинллета, на следующее утро — до Аберистуита, и вверх по Ридиолу к Чертову мосту, где мы провели следующий день в исследовании этих двух рек и Хафода в окрестностях. Я видел эти вещи давно, но либо моя память, либо мои способности к наблюдению не отдали им должного. Ночью шел сильный дождь, и мы увидели водопады в совершенстве. Пока Дора пыталась сделать набросок с пропасти под дождем, я сочинил рядом с ней следующее обращение к потоку:

How art thou named? In search of what strange land,

From what huge height descending? Can such force

 Of
 water issue from a British source?

На следующий день, то есть в прошлую среду, мы прибыли в это место и нашли всех наших друзей здоровыми, за исключением нашего доброго и ценного друга, мистера Монкхауса, который находится здесь в очень тревожном состоянии здоровья. Его врачи приказали ему провести зиму в Девоншире, опасаясь чахотки; но он, безусловно, не страдает от обычной лихорадочной легочной чахотки: пульс у него хороший, аппетит тоже, и лихорадки нет, но он прискорбно истощен. Он близкий родственник миссис У. и, как вы знаете, один из моих лучших друзей. Надеюсь увидеть мистера Прайса в Фокли через несколько дней. Брат миссис У. собирается сменить свое нынешнее место жительства на ферму рядом с Фокли.

Теперь, мой дорогой сэр Джордж, какова вероятность того, что вы будете в Уэльсе в течение какой-либо части осени? Я бы приложил усилия, чтобы встретиться с вами где угодно, пусть даже на пару дней. Напишите немедленно, или, если вы будете отсутствовать без леди Б., она будет так добра, что сообщит мне о ваших передвижениях. Я видел Лоутеров как раз перед отъездом, все здоровы. Вы, вероятно, получили известие от моей сестры. Пора заканчивать это длинное письмо, которое могло бы быть несколько менее сухим, если бы я не хотел ввести вас в курс всего нашего маршрута. За исключением восхождения на одну из высоких гор, Сноудон или Кадер-Идрис, мы ничего не упустили и увидели столько, сколько позволили короткие дни. С любовью к леди Б. и вам, дорогой сэр Джордж, от нас всех, я остаюсь, всегда,

Ваш самый преданный, УМ. ВОРДСВОРТ. [40]

(g) ПИСЬМО ПРАВОПОЧТЕННОМУ ЧАРЛЬЗУ ДЖЕЙМСУ ФОКСУ.

With the 'Lyrical Ballads' (1801): with critical Remarks on his
 Poems.

 Грасмир, Уэстморленд, 14 января 1801 г.

СЭР,

Не без большого труда я набрался смелости просить вас принять эти тома. Если бы я выразил свои истинные чувства, я уверен, что показался бы выставляющим напоказ свою робость и смирение.

Некоторые из стихотворений, содержащихся в этих томах, написаны на темы, которые являются общим достоянием всех поэтов и которые в какой-то период вашей жизни должны были быть интересны человеку вашей чувствительности, и, возможно, могут оставаться таковыми до сих пор. Мне было бы очень приятно думать, что хотя бы в одном случае то, как я трактовал эти общие темы, доставило бы вам удовольствие; но такая надежда не влияет на меня в данном случае; по правде говоря, я ее не испытываю. Кроме того, я убежден, что в этом сборнике должно быть много вещей, которые могут создать у вас неблагоприятное представление о моих интеллектуальных способностях. Я говорю это не с желанием принизить себя, но я осознаю, что это неизбежно, исходя из разных кругов, в которых мы вращались, и разных объектов, с которыми мы имели дело.

Будучи совершенно неизвестным вам, я прекрасно понимаю, что если я вообще имею право писать вам, то мое письмо должно быть кратким; но у меня есть чувства, которые, надеюсь, проявятся настолько, чтобы оправдать вторжение, которое, боюсь, я совершу.

Вместе со всем английским народом я наблюдал в вашем общественном характере постоянное преобладание сердечной чувствительности. Будучи вынужденным в силу своего общественного положения иметь много дел с людьми в группах и классах и, соответственно, рассматривать их в этом отношении, вы заслужили похвалу тем, что это не помешало вам смотреть на них как на личностей и что вы привычно оставляли свое сердце открытым для влияния с их стороны в этом качестве. Эта привычка не могла не сделать вас дорогим для поэтов; и я уверен, что если с момента вашего первого вступления в общественную жизнь в Англии жил хоть один истинный поэт, он должен был любить вас.

Но если бы я был уверен, что сам имею законное право на звание поэта, со всем достоинством, которое прилагается к этому слову, я не думаю, что рискнул бы по этой причине предложить вам эти тома; в настоящее время именно из-за двух стихотворений во втором томе, одно из которых называется «Братья», а другое «Майкл», я осмелился взять на себя эту свободу.

Мне кажется, что самым пагубным последствием мер, которые в последнее время проводились в этой стране, является быстрый упадок домашних привязанностей среди низших слоев общества. Нынешние правители этой страны не осознают этого или игнорируют. В течение многих лет тенденция общества среди почти всех народов Европы заключалась в том, чтобы порождать это; но в последнее время, из-за распространения мануфактур по всей стране, из-за тяжелых налогов на почтовые отправления, из-за работных домов, домов трудолюбия и изобретения суповых лавок и т. д., в дополнение к растущей диспропорции между ценой труда и ценой предметов первой необходимости, узы домашних чувств среди бедных, насколько распространилось влияние этих вещей, были ослаблены, а в бесчисленных случаях полностью разрушены. Зло было бы менее прискорбным, если бы эти учреждения рассматривались только как паллиативы болезни; но тщеславие и гордость их инициаторов так тонко переплетены с ними, что они считаются великими открытиями и благословениями для человечества. Тем временем родители отделяются от детей, а дети от родителей; жена больше не готовит своими руками еду для мужа, плод его труда; в его доме мало что делается, что могло бы заинтересовать его привязанности, и мало что остается в нем, что он мог бы любить. У меня есть двое соседей, муж и жена, обоим за восемьдесят лет. Они живут одни. Муж был прикован к постели много месяцев и никогда не имел, и до последних нескольких недель не нуждался, ни в ком, кроме жены, чтобы ухаживать за ним. Недавно ее поразила хромота, которая часто мешала ей приносить ему еду к постели. Соседи приносят ей воду из колодца и оказывают другие добрые услуги им обоим. Но ее немощи усиливаются. Она сказала моему слуге два дня назад, что боится, что их обоих придется отдать на попечение другим беднякам прихода (их давно содержит приход); но она сказала, что тяжело, прожив вместе так долго, дойти до этого, и она уверена, что «это разорвет ее сердце». Я упоминаю этот факт, чтобы показать, как глубоко дух независимости еще укоренился в некоторых частях страны. Эти люди не могли бы выразить себя таким образом без почти возвышенного убеждения в благословениях независимой домашней жизни. Если это правда, как я полагаю, что этот дух быстро исчезает, то нет большего проклятия, которое может постичь страну.

Я искренне прошу прощения за то, что задержал вас так долго. В двух стихотворениях, «Братья» и «Майкл», я попытался нарисовать картину домашних привязанностей, какими, как я знаю, они существуют среди класса людей, которые сейчас почти ограничены севером Англии. Это мелкие независимые землевладельцы, здесь называемые стейтсменами, люди с достойным образованием, которые ежедневно трудятся на своих маленьких участках. Домашние привязанности всегда будут сильны среди людей, живущих в стране, не перенаселенной, если эти люди поставлены выше бедности. Но если они являются владельцами небольших поместий, которые перешли к ним от предков, сила, которую эти привязанности приобретут среди таких людей, невообразима для тех, кто имел возможность наблюдать только наемных рабочих, фермеров и фабричных бедняков. Их маленький участок земли служит своего рода постоянным пунктом сбора для их домашних чувств, своего рода табличкой, на которой они записаны, что делает их объектами памяти в тысячах случаев, когда они в противном случае были бы забыты. Это источник, приспособленный к природе социального человека, из которого ежедневно черпаются запасы привязанности, такие же чистые, как те, для которых было предназначено его сердце. Этот класс людей быстро исчезает. Вы, сэр, обладаете сознанием, с которым поздравит вас каждый хороший человек, что все ваше общественное поведение так или иначе было направлено на сохранение этого класса людей и тех, кто занимает подобное положение. Вы чувствовали, что самая священная из всех собственностей — это собственность бедных. Два стихотворения, которые я упомянул, были написаны с целью показать, что люди, которые не носят изысканной одежды, могут глубоко чувствовать. «Pectus enim est quod disertos facit, et vis mentis. Ideoque imperitis quoque, si modo sint aliquo affectu concitati, verba non desunt». Стихотворения являются верными копиями с натуры; и я надеюсь, какой бы эффект они ни произвели на вас, вы, по крайней мере, сможете понять, что они могут вызвать полезные симпатии во многих добрых и хороших сердцах и могут в некоторой степени расширить наши чувства почтения к нашему виду и наше знание человеческой природы, показывая, что наши лучшие качества присущи людям, которых мы слишком склонны рассматривать не в отношении тех моментов, в которых они похожи на нас, а тех, в которых они явно отличаются от нас. Я подумал, в то время, когда эти чувства подрываются столькими способами, что два стихотворения могли бы сотрудничать, пусть даже слабо, с теми выдающимися усилиями, которые вы предприняли, чтобы остановить это и другие бедствия, от которых страдает страна; и именно по этой причине я взял на себя смелость обратиться к вам таким образом.

Искренне желая, чтобы пришло время, когда страна сможет осознать, что она потеряла, пренебрегая вашим советом, и надеясь, что ваши последние дни будут сопровождаться здоровьем и комфортом,

Остаюсь, с высочайшим уважением и восхищением, ваш самый покорный и смиренный слуга, У. ВОРДСВОРТ. [41]

Ответ Фокса был следующим:

СЭР,

Я должен принести вам много извинений за то, что так долго откладывал благодарность за ваши стихи и ваше любезное письмо, сопровождавшее их, которое я получил в начале марта. Стихи доставили мне величайшее удовольствие; и если бы я был вынужден выбирать из них, я не знаю, не сказал бы ли я, что «Гарри Гилл», «Нас семеро», «Безумная мать» и «Идиот» — мои любимые. Я прочитал с особым вниманием те два, на которые вы указали; но, будь то из-за ранних предубеждений или по какой-либо другой причине, я не большой сторонник белого стиха для тем, которые должны трактоваться с простотой.

Вы извините меня за то, что я высказываю свое мнение так свободно, чего я не сделал бы, если бы действительно не восхищался многими стихотворениями в сборнике и многими частями даже тех, что написаны белым стихом. Из стихотворений, которые, как вы указываете, не ваши, то, что озаглавлено «Любовь», кажется мне лучшим, и я не знаю, кто его автор. «Соловей», как я понимаю, принадлежит мистеру Кольриджу, который, я думаю, очень успешно борется с ошибочным предубеждением о том, что песня соловья меланхолична. Я, с большой искренностью, сэр, ваш самый покорный слуга, Ч. Дж. Фокс. [42]

Сэр, ваш самый покорный слуга, Ч. Дж. Фокс. [42]

Сент-Аннс-Хилл, 25 мая [1801 г.]

В связи с вышеизложенным здесь уместно привести следующие наблюдения, адресованные Вордсвортом некоторым друзьям.

Говоря о поэме «Собиратель пиявок» [43], присланной в рукописи, он говорит:

«Не безразлично, довольны ли вы его фигурой и занятием, может быть, сравнительно, довольны ли вы этой Поэмой; но крайне важно, чтобы вы получили удовольствие от созерцания стойкости, независимости, упорного духа и общего морального достоинства характера этого старика».

И снова, о той же поэме:

«Я объясню вам в прозе свои чувства при написании этой поэмы... Я описываю себя как вознесенного на высшую степень восторга радостью и красотой Природы; а затем как подавленного, даже посреди этих прекрасных объектов, до глубочайшего уныния и отчаяния. Молодой поэт посреди счастья Природы описывается как подавленный мыслями о жалких превратностях, которые постигли самых счастливых из всех людей, а именно поэтов. Я думаю об этом до тех пор, пока не проникаюсь этим настолько глубоко, что считаю то, как я был спасен от своего уныния и отчаяния, почти вмешательством Провидения. Человек, читающий поэму с чувствами, подобными моим, будет охвачен трепетом и сдержанностью, ожидая чего-то духовного или сверхъестественного. Что выдвигается на первый план? Одинокое место, «пруд, у которого был старик, вдали от всякого дома или жилья»: не стоял, не сидел, а был — фигура, представленная в максимально возможной нагой простоте. Это чувство духовности или сверхъестественности снова упоминается как сильное в моем сознании в этом отрывке. Как он сюда попал? — подумал я, или что он может делать? Затем я описываю его, хорошо или плохо — не мне судить с полной уверенностью; но я могу с уверенностью утверждать, что, хотя я верю, что Бог дал мне сильное воображение, я не могу представить себе фигуру более впечатляющую, чем фигура такого старика, пережившего жену и десять детей, путешествующего в одиночестве среди гор и всех уединенных мест, неся с собой свою стойкость и те нужды, которые наложило на него несправедливое состояние общества. Вы говорите о его речи как о утомительной. Все утомительно, когда читаешь не с чувствами автора. «Терновник» утомителен для сотен; и так же «Идиот» для сотен. В характере старика рассказывать свою историю, что нетерпеливый читатель должен чувствовать утомительным. Но, боже мой! такая фигура, в таком месте; благочестивый, уважающий себя, жалко немощный и довольный старик, рассказывающий такую историю!»

«Ваши чувства по поводу «Матери и мальчика с бабочкой» не были безразличными: это было дело целых континентов моральной симпатии».

«Я по большей части не уверен в своем успехе в изменении стихов; но в этом случае», говоря о вставке, «я уверен, что произвел большое улучшение».

[44]

(h) О ПРИНЦИПАХ ПОЭЗИИ И ЕГО СОБСТВЕННЫХ СТИХАХ.

Letter to (afterwards) Professor John Wilson ['Christopher North'].

 To ————.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Если бы не очень любезная скромность, вы не могли бы вообразить, что ваше письмо может меня обидеть. Оно было во многих отношениях весьма приятно для меня. Мне было приятно обнаружить, что я доставил столько удовольствия искреннему и способному уму, и я далее рассматривал наслаждение, которое вы получили от моих Стихов, как залог того, что другие могут быть восхищены ими таким же или подобным образом. Из вашего письма ясно, что удовольствие, которое я вам доставил, не было слепым или бездумным; вы изучили стихи и доказали, что прониклись их духом. Они не доставили вам дешевого или вульгарного удовольствия; поэтому я чувствую, что вы заслуживаете моей самой сердечной благодарности за то, что преодолели свою естественную робость в сообщении, которое вы сделали мне.

Едва ли есть какая-либо часть вашего письма, которая не заслуживает особого внимания; но отчасти из-за некоторых конституциональных немощей, а отчасти из-за определенных привычек ума, я не пишу никаких писем, кроме как по делу, даже своим самым дорогим друзьям. За исключением времени отсутствия в своей семье, я не написал пяти дружеских писем за последние пять лет. Я упомянул об этом, чтобы сохранить ваше хорошее мнение, если мое письмо будет менее подробным, чем вы вправе ожидать. Вы, кажется, желаете узнать мое мнение о влиянии природных объектов на формирование характера Наций. Это невозможно понять, не рассмотрев сначала их влияние на людей в целом, во-первых, в отношении таких объектов, которые общи для всех стран; и, во-вторых, таких, которые принадлежат исключительно какой-либо конкретной стране или в большей степени ей, чем другой. Теперь очевидно, что ни одно человеческое существо не может быть настолько одурманенным и униженным угнетением, нищетой или любым другим злом, которое расчеловечивает человека, чтобы быть совершенно нечувствительным к цветам, формам или запаху цветов, (голосам) [45] и движениям птиц и зверей, появлениям неба и небесных тел, общему теплу прекрасного дня, ужасу и неудобству шторма и т. д. Как бы мертвы ни казались многие взрослые мужчины внешне к этим вещам, все они более или менее затронуты ими; и в детстве, в первой практике и упражнении своих чувств, они должны были быть не просто питателями, но часто отцами их страстей. Не может быть сомнений в том, что в местностях, где преобладают образы опасности, меланхолии, величия или прелести, мягкости и легкости, они будут мощно ощущаться в формировании характеров людей, производя единообразие или национальный характер, там, где нация мала и не состоит из людей, которые, населяя разные почвы, климаты и т. д., своими гражданскими обычаями и отношениями существенно мешают друг другу. Так было раньше, без сомнения, в Шотландском нагорье; но мы, возможно, не можем наблюдать многого из этого на нашем собственном острове в наши дни, потому что даже в самых уединенных местах, из-за мануфактур, торговли, религии, закона, обмена жителями и т. д., стираются различия, которые в противном случае были бы сильными и очевидными. Это сложное состояние общества, однако, не мешает характерам индивидов часто получать сильный уклон, не просто от впечатлений общей Природы, но также от местных объектов и образов. Но кажется, что для производства этих эффектов в той степени, в которой мы часто находим их произведенными, должна существовать особая чувствительность первоначальной организации, сочетающаяся с моральными случайностями, как это показано в «Братьях» и в «Руфи»; я имею в виду, чтобы произвести это в заметной степени; не то чтобы я верил, что хоть один человек когда-либо вырос в деревне, не любя ее, особенно в свои лучшие моменты, или в районе особого величия или красоты, не чувствуя к нему по этой причине более сильной привязанности, чем он чувствовал бы в противном случае. Я включаю, заметьте, в эти соображения влияние климата, изменений в атмосфере и элементах, а также труды и занятия, которые требуют определенные районы.

Вы начинаете то, что говорите об «Идиоте», с этого наблюдения, что ничто не является подходящим предметом для поэзии, что не доставляет удовольствия. Но здесь возникает вопрос: не доставляет удовольствия кому? Некоторые имеют мало знаний о природных образах любого рода и, конечно, мало вкуса к ним; некоторые испытывают отвращение от самого упоминания слов пасторальная поэзия, овцы или пастухи; некоторые не могут терпеть поэму с призраком или любым сверхъестественным действием в ней; другие содрогнулись бы от оживленного описания удовольствий любви, как от вещи плотской и похотливой; некоторые не могут вынести того, чтобы деликатные и утонченные чувства приписывались людям в низких условиях общества, потому что их тщеславие и самолюбие говорят им, что они принадлежат только им самим и людям, подобным им по одежде, положению и образу жизни; другие испытывают отвращение к нагому языку некоторых из самых интересных страстей людей, потому что он либо неделикатен, либо груб, либо вульгарен; как многие светские дамы не могли вынести определенных выражений в «Матери» и «Терновнике», и, как в случае с Адамом Смитом, который, как нам говорят, не мог вынести балладу «Клим из Клофа», потому что автор писал не как джентльмен. Затем существуют профессиональные и национальные предрассудки во веки веков. Некоторые не проявляют интереса к описанию конкретной страсти или качества, как любовь к уединенности, скажем, гениальная активность фантазии, любовь к Природе, религия и так далее, потому что они имеют [мало или] ничего из этого в себе; и так далее без конца. Я возвращаюсь тогда к [вопросу], доставляет удовольствие кому? или чему? Я отвечаю: человеческой природе, какой она была (и всегда) будет. Но где нам найти лучшую меру этого? Я отвечаю: [изнутри]; обнажая наши собственные сердца и глядя вне себя [на людей], которые ведут самую простую жизнь и наиболее согласно Природе; людей, которые никогда не знали ложных утонченностей, своенравных и искусственных желаний, ложной критики, изнеженных привычек мышления и чувства, или которые, зная эти вещи, переросли их. Этот последний класс наиболее надежен, но он очень мал по численности. Люди нашего ранга в жизни постоянно впадают в одну печальную ошибку, а именно: полагают, что человеческая природа и люди, с которыми они общаются, — это одно и то же. С кем мы обычно общаемся? Джентльмены, люди состояния, профессионалы, дамы, люди, которые могут позволить себе купить или легко достать книги по цене полгинеи, горячего прессования и напечатанные на супертонкой бумаге. Эти люди, это правда, являются частью человеческой природы, но мы прискорбно ошибаемся, если полагаем их справедливыми представителями огромной массы человеческого существования. И все же немногие когда-либо рассматривают книги иначе, как в отношении их способности доставлять удовольствие этим людям и людям более высокого ранга; немногие спускаются ниже, среди коттеджей и полей, и среди детей. Человек должен был делать это привычно, прежде чем его суждение об «Идиоте» было бы для меня хоть сколько-нибудь решающим. Я знаю, что я сам делал это привычно; я написал поэму с чрезвычайным восторгом и удовольствием, и всякий раз, когда я читаю ее, я читаю ее с удовольствием. Вы похвалили меня за то, что я верно отразил в своих Стихах чувства человеческой природы. Я хотел бы надеяться, что я сделал это. Но великий Поэт должен делать больше, чем это; он должен, до определенной степени, исправлять чувства людей, давать им новые композиции чувств, делать их чувства более здоровыми, чистыми и постоянными, короче говоря, более созвучными Природе, то есть вечной Природе и великому движущемуся Духу вещей. Он должен путешествовать перед людьми время от времени, а также рядом с ними. Я могу проиллюстрировать это ссылкой на природные объекты. Какие ложные представления преобладали из поколения в поколение об истинном характере Соловья. Насколько читается Поэма моего Друга в «Лирических балладах», она будет в значительной степени способствовать исправлению этих представлений. Вы вспомните отрывок у Купера, где, говоря о сельских звуках, он говорит,

And even the boding Owl

 That
 hails the rising moon has charms for me.

Купер был страстно привязан к природным объектам, однако вы видите, что он упоминает как удивительную вещь, что он мог связать удовольствие с криком совы. В той же поэме он говорит таким же образом о том прекрасном растении, утеснике; делая в некоторой степени любезное хвастовство своей любовью к нему, «некрасивому» и негладкому, каким оно является. Существует много отвращений такого рода, которые, хотя и имеют некоторое основание в природе, имеют настолько слабое, что, хотя они могли преобладать сотни лет, философ будет смотреть на них как на случайности. Так же в отношении многих моральных чувств, любви или неприязни. Какое чрезмерное восхищение воздавалось в прежние времена личной доблести и военным успехам; так обстоит дело с последними даже в наши дни, но, конечно, далеко не так сильно, как прежде. Так же в отношении рождения и бесчисленных других способов настроения, гражданских и религиозных. Но вы будете склонны спросить к этому времени, как все это относится к «Идиоту». На это я могу только сказать, что отвращение и брезгливость, которые многие люди испытывают при виде идиота, — это чувство, которое, хотя и имеет некоторое основание в человеческой природе, не обязательно привязано к ней в какой-либо добродетельной степени, но обязано в значительной степени ложной деликатности и, если я могу сказать это без грубости, определенной нехватке всесторонности мышления и чувства. Люди в низших слоях общества имеют мало или ничего из этого: если идиот рождается в доме бедняка, о нем нужно заботиться, и его нельзя отдать на попечение, как это сделали бы дворяне, или отправить в общественное или частное заведение для таких несчастных существ. [Бедные люди], часто видя среди своих соседей такие объекты, легко [забывают] все, что есть в них естественного отвращения, и [поэтому] имеют здоровое состояние, так что без боли или страдания они [выполняют] свои обязанности по отношению к ним. Я мог бы с удовольствием продолжить эту тему, но теперь я должен строго придерживаться плана, который я предложил себе, когда начал писать это письмо, а именно: изложить несколько намеков или памяток, о которых вы подумаете ради меня.

Я часто применял к слабоумным, в своих собственных мыслях, то возвышенное выражение из Писания, что «жизнь их сокрыта со Христом в Боге». В некоторых частях Востока им, вероятно, поклоняются из подобных чувств. В Альпах, где их много, их, полагаю, считают благословением для семьи, к которой они принадлежат. Я, признаться, часто смотрел на поведение отцов и матерей из низших слоев общества по отношению к слабоумным как на величайший триумф человеческого сердца. Именно там мы видим силу, бескорыстие и величие любви; и я никогда не был способен созерцать объект, вызывающий столько прекрасных и добродетельных чувств, не находя его тем самым освященным и не ощущая в себе чего-то, что подавляет, подобно потопу, всякое слабое чувство отвращения и неприязни.

На мой взгляд, в последней части вашего письма содержится несколько важных ошибок, которые я хотел бы отметить, но чувствую себя очень утомленным. Они касаются как Мальчика, так и Матери. Я должен ограничиться лишь тем, что, вероятно, главная причина вашей неприязни к этому конкретному стихотворению кроется в слове «Идиот». Если бы в нашем языке было такое слово, к которому мы питали бы страсть, как, например, «недоумок», «полуумный», «безумный» и т. д., я бы, безусловно, предпочел использовать его; но такого слова нет. Заметьте (это относится исключительно к данному стихотворению), мой «Идиот» — не из тех, кто не может членораздельно говорить, и не из тех, кто обычно вызывает отвращение своим обликом:

Whether in cunning or in joy,

 And then
 his words were not a few, &c.

и последняя речь в конце стихотворения. «Мальчик», который был у меня на уме, отнюдь не был отталкивающим на вид, совсем наоборот; и я знал нескольких людей с несовершенными способностями, которые были красивы лицом и фигурой. Один такой сейчас живет в миле от моего дома, он удивительно красив, хотя [у него есть нечто] от оцепенения и пустоты во взгляде. Один мой друг, зная, что некоторые люди испытывают неприязнь к стихотворению, подобную той, что выразили вы, посоветовал мне добавить строфу, описывающую внешность Мальчика, [чтобы] полностью отделить его в воображении моих читателей от того класса идиотов, которые отталкивающи своим обликом; но повествование в стихотворении настолько стремительно и страстно, что я не смог найти места, куда вставить эту строфу, не замедлив его ход и [тем самым не оставив] налет безжизненности на чувстве. Это стихотворение, я знаю, часто производило тот же эффект, что и на вас и ваших друзей; но есть также многие, кому оно доставляет изысканное наслаждение и кто, действительно, предпочитает его любому другому моему стихотворению. Это доказывает, что чувства, там описанные, таковы, что люди могут им сопереживать. Этого достаточно для моей цели. Для меня как Поэта недостаточно изображать лишь те чувства, которым все люди сопереживают; но крайне желательно добавить к ним и другие, такие, которым все люди могут сопереживать и такие, что, есть основания полагать, они стали бы лучшими и более нравственными существами, если бы им сопереживали.

Я заканчиваю с сожалением, потому что не сказал и половины [того, что намеревался] сказать; но я уверен, что вы сочтете мое оправдание достаточным, [когда я] сообщу вам, что у меня сильно болит голова, и в остальном я нездоров. Я должен, однако, еще раз выразить вам свою самую теплую благодарность за ваше любезное письмо. Я буду рад получить от вас весточку снова: и не сочтите неразумным, что я прошу вас о письме, когда чувствую, что ответ, который я, возможно, дам на него, будет, пожалуй, не длиннее трех или четырех строк. Об этом я упоминаю вам откровенно, и вы не примете это дурно после того, что я уже сказал ранее о своей нерадивости в написании писем.

Я, дорогой сэр, с большим уважением, искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ. [46]

IV. ОПИСАТЕЛЬНЫЙ.

 (a) A GUIDE THROUGH THE DISTRICT OF THE LAKES.
 (b)
 LETTERS, &C. ON KENDAL AND WINDERMERE RAILWAY.

 NOTE.
 See Preface in Vol. I. for details on
 the 'Guide' and these Letters. G.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ПО

ОЗЕРНОМУ КРАЮ

В

Северной Англии.

С

ОПИСАНИЕМ ПЕЙЗАЖЕЙ И Т. Д.

ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ

ТУРИСТАМИ И МЕСТНЫМИ ЖИТЕЛЯМИ.

ПЯТОЕ ИЗДАНИЕ,

СО ЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ ДОПОЛНЕНИЯМИ.

УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

КЕНДАЛ:

ИЗДАНО ХАДСОНОМ И НИКОЛСОНОМ,

И В ЛОНДОНЕ

ЛОНГМАНОМ И КО., МОКСОНОМ И УИТТЕКЕРОМ И КО.

1835.

СОДЕРЖАНИЕ.

УКАЗАНИЯ И ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ТУРИСТА.

Уиндермир.—Амблсайд.—Конистон.—Ульфа-Кирк.—Дорога из Амблсайда в Кесвик.—Грасмир.—Долина Кесвик.—Баттермир и Краммок.—Лоус-уотер.—Уэстдейл.—Алсуотер с его притоками.—Хосуотер и т. д.

ОПИСАНИЕ ПЕЙЗАЖЕЙ ОЗЕРНОГО КРАЯ.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ.

ВИД СТРАНЫ, СОЗДАННЫЙ ПРИРОДОЙ.

Долины, расходящиеся от общего центра.—Эффект света и тени в зависимости от расположения долин.—Горы, их состав, поверхности и цвета.—Зимняя окраска.—Долины, озера, острова, горные озера, леса, реки, климат, ночь

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ.

ОБЛИК СТРАНЫ, ИЗМЕНЕННЫЙ ЕЕ ЖИТЕЛЯМИ.

Ретроспектива.—Первобытный облик.—Римские и британские древности.—Феодальные арендаторы, их жилища и ограждения.—Арендаторы, сократившиеся в числе после объединения двух корон.—Состояние общества после этого события.—Коттеджи, мосты, места поклонения, парки и особняки.—Общая картина общества

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ.

ИЗМЕНЕНИЯ И ПРАВИЛА ВКУСА ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ ИХ ПЛОХИХ ПОСЛЕДСТВИЙ.

Туристы.—Новые поселенцы.—Страна обезображена.—Причины дурного вкуса в обустройстве земель и зданий.—Рекомендованные древние образцы.—Дома.—Окраска зданий.—Земли и насаждения.—Лиственница.—Посадка деревьев.—Вероятные дальнейшие изменения.—Заключение

РАЗНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ.

Время для посещения страны.—Порядок, в котором следует приближаться к объектам.—Виды с высот.—Сравнения, насколько они вредны.—Альпийские пейзажи в сравнении с Камбрийскими и т. д.—Феномены.—Сравнительная оценка

ЭКСКУРСИИ

 TO THE TOP OF SCAWFELL AND ON THE BANKS OF ULLSWATER

ОДА.

 THE PASS OF KIRKSTONE

МАРШРУТ.

УКАЗАНИЯ И ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ТУРИСТА.

При подготовке этого руководства главным желанием автора было предоставить путеводитель или спутник для умов людей со вкусом и чувством ландшафта, которые могли бы быть склонны исследовать Озерный край с той степенью внимания, на которую его красота может справедливо претендовать. Однако для более верного достижения этой первоочередной цели он начнет с выполнения скромной и утомительной задачи — снабдить туриста указаниями, как приближаться к различным сценам в их наилучшем или наиболее удобном порядке. Но сначала, предполагая, что приближение совершается с юга и через Йоркшир, есть определенные интересные места, которые можно уверенно рекомендовать его вниманию, если можно выкроить время до въезда в Озерный край; а маршрут можно изменить на обратном пути.

Существует три подхода к озерам через Йоркшир; наименее рекомендуемый — это большая северная дорога через Каттерик и Грета-Бридж, и далее к Пенриту. Путешественник, однако, выбравший этот маршрут, мог бы остановиться у Грета-Бридж и быть хорошо вознагражден, если может позволить себе уделить час или два берегам Греты и Тиса в Рокби. Замок Барнард, примерно в двух милях вверх по Тису, также является поразительным объектом, и на главную Северную дорогу можно вернуться у Боуза. Все слышали о великом водопаде на Тисе выше Мидлхэма, интересном своим величием, как и аллея скал, ведущая к нему, — для геолога. Но это место находится так далеко в стороне, что едва ли входит в пределы нашего внимания. Его, однако, мог бы посетить путешественник пешком или верхом, который мог бы вернуться на главную дорогу на Стэнемуре.

Вторая дорога ведет через более интересный участок страны, начинаясь в Рипоне, откуда следует осмотреть Фаунтинское аббатство, а затем через Хэкфолл и Машем к аббатству Джерво и вверх по долине Уэнсли; свернув в сторону до того, как будет достигнут Аскригг, чтобы увидеть Эйсгарт-форс на Уре; и снова, недалеко от Хоуза, к Хардра-Скар, о котором, вместе с его водопадом, у Тернера есть прекрасный рисунок. Оттуда через холмы к Седбергу и Кендалу.

Третий подход из Йоркшира — через Лидс. В четырех милях за этим городом находятся руины Киркстальского аббатства, если будет выбрана дорога на Скиптон; но другую, через Отли, можно сделать гораздо более интересной, свернув у Аддингтона к Болтон-Бридж ради посещения аббатства и его территории. Было бы хорошо, однако, группе заранее забронировать места, если они нужны, в гостинице, так как она всего одна, и летом она очень посещаема.

Путешественнику пешком или верхом было бы хорошо следовать вверх по берегам Уорфа до Бернсолла, а затем пересечь холмы к Гордейлу — благородной сцене, прекрасно описанной в «Туре» Грея, и которой никто не может быть разочарован. Оттуда к Малхэму, где есть приличная деревенская гостиница, и так далее, мимо Малхэм-Коув, к Сеттлу.

Путешественники в экипажах должны ехать от Болтон-Бридж до Скиптона, где они возвращаются на главную дорогу; и если они склонны посетить Гордейл, сносная дорога сворачивает за Скиптоном. За Сеттлом, под Гигглсвик-Скар, дорога проходит мимо приливно-отливного источника, достойного внимания натуралиста. В четырех милях справа от Инглтона находится пещера Уэзеркот, прекрасный объект, но тот, кто отклонится ради этого, должен вернуться в Инглтон. Около Киркби-Лонсдейла обратите внимание на вид с моста через Луну и спуститесь к руслу реки, и ни в коем случае не упустите возможность посмотреть на долину Луны с церковного кладбища.

Путешествие к озерному краю через Ланкашир, за исключением долины Риббл у Престона, неинтересно; пока вы не приблизитесь к Ланкастеру и не получите вид на холмы и горы Ланкашира и Уэстморленда; с Ланкастерским замком и башней церкви, кажущейся частью замка, на переднем плане.

Те, кто желает увидеть знаменитые руины аббатства Фернесс и не боится пересекать Пески, могут отправиться из Ланкастера в Алверстон; откуда следует выбрать прямую дорогу на Далтон; но во что бы то ни стало вернитесь через Урсвик ради вида с вершины холма, прежде чем спускаться на территорию монастыря Конисхед. С этой стороны к озерам выгоднее всего приближаться через Конистон; оттуда в Хоксхед и паромом через Уиндермир в Боунесс: гораздо лучшее введение, чем ехать прямо из Конистона в Амблсайд, чего делать не следует, так как это сильно ослабило бы эффект от Уиндермира.

Давайте теперь вернемся в Ланкастер. Прямая дорога оттуда в Кендал составляет 22 мили, но если сделать крюк в восемь миль, будет включена долина Луны до Киркби-Лонсдейла. Весь участок приятен; есть один вид, упомянутый Греем и Мейсоном, особенно примечательный. В «Путеводителе» Уэста он указан так: — «Примерно в четверти мили за третьим верстовым столбом, где дорога делает поворот направо, слева есть ворота, ведущие в поле, где и будет найдена искомая станция». На этом пока все для тех, кто приближается к озерам с юга.

Путешественникам с севера было бы хорошо ехать из Карлайла через Уигтон и следовать вдоль озера Бассентуэйт к Кесвику; или, если удобство приведет их сначала в Пенрит, все же было бы лучше пересечь страну до Кесвика и начать с этой долины, а не с Алсуотера. Стоит упомянуть здесь, что берега реки Иден около Корби вполне заслуживают внимания, как из-за их естественной красоты, так и из-за виадуков, которые недавно были проложены над руслом реки и над соседним оврагом. В церкви Уэтерби, рядом, находится прекрасное произведение монументальной скульптуры работы Ноллекенса. Сцены Наннери на Идене, или, скорее, та их часть, которая находится на Кроглин, горном ручье, впадающем там в Иден, в своем роде не имеют себе равных. Но ближайшая дорога туда из Корби настолько плоха, что никому нельзя советовать ехать по ней в экипаже. До Наннери можно добраться из Корби, сделав крюк и перейдя Иден у моста Арматвейт. Часть этой дороги, однако, достаточно плоха.

Поскольку подавляющее большинство туристов, посещающих озера, начинают путь, проезжая из Кендала в Боунесс на Уиндермире, наши заметки начнутся с этого озера. Боунесс расположен на его восточной стороне, на равном расстоянии от каждой оконечности озера

УИНДЕРМИР.

Нижняя часть этого озера посещается редко, но имеет много интересных точек обзора, особенно у Сторрс-Холла и Феллфута, где Конистонские горы благородно возвышаются над западным барьером, который в остальном, вдоль всего озера, сравнительно скучен. Для того, кто поднялся на холм от Гратвейта на западной стороне, мыс, называемый Роулинсонс-Наб, Сторрс-Холл и горы Траутбек около заката создают великолепный пейзаж. Вид из павильона Станции возле парома сильно пострадал от лиственничных плантаций; этот ущерб, однако, постепенно исчезает, и лиственницы под управлением владельца, мистера Кервена, уступают место местному лесу. Уиндермир следует осматривать как с его берегов, так и с его поверхности. Ни одно из других озер не открывает столько свежих красот тому, кто плавает по ним. Это объясняется его большими размерами, островами и тем, что у него есть две долины в верховьях с сопровождающими их горами почти равного величия. И величие этих двух окончаний нельзя увидеть сразу ни из одной точки, кроме как с середины озера. Острова можно исследовать в любое время дня, но один яркий безмятежный вечер должен, если возможно, быть отведен для великолепия, тишины и торжественности трехчасового плавания по верхней части озера, не забывая, ближе к концу экскурсии, покинуть водную гладь и заглянуть в узкую и спокойную реку в верховьях; которая в своем тихом характере в такое время кажется скорее разливом самого мирного озера, чем имеющей какую-либо более непосредственную связь с суровыми горами, откуда она спустилась, или бурными потоками, которыми она питается. Многие довольствуются тем, что видят Уиндермир во время поездки на лодке от Боунесса к верховьям озера, доходя оттуда пешком до Амблсайда. Но вся дорога от Боунесса богата разнообразием приятных или величественных пейзажей; едва ли найдется поле на обочине дороги, которое, если войти в него, не придало бы ландшафту дополнительного очарования. Гостиница Лоу-Вуд, в миле от верховьев Уиндермира, — самое приятное место для остановки; ни одна гостиница во всем районе не расположена так удобно для водных видов и экскурсий; а поля над ней и переулок, ведущий к Траутбеку, представляют прекрасные виды на каждую оконечность озера. От этого места, и от

АМБЛСАЙДА,

можно совершать поездки в многочисленных направлениях, а интересные прогулки неисчерпаемы [47]; несколько из них, вне главной дороги, можно выделить: — переулок, ведущий из Амблсайда в Скелгилл; поездка или прогулка через мост Ротей и вверх по ручью под Лоугригг-Фелл, продолженная по западной стороне озера Райдал и вдоль холма к подножию озера Грасмир, и оттуда вокруг церкви Грасмира; или, повернув вокруг Лоугригг-Фелл через Лоугригг-Тарн и реку Брейтей, обратно в Амблсайд. Из Амблсайда есть еще одна очаровательная экскурсия через Клапперсгейт, где перейдите Брейтей и двигайтесь с рекой справа к деревушке Скелвит-фолд; когда дома останутся позади, поверните, прежде чем спуститься с холма, через ворота направо, и с каменистой точки откроется прекрасный вид на реку Брейтей, Лэнгдейл-Пайкс и т. д.; затем направляйтесь к Колвит-форс и вверх по Малому Лэнгдейлу к Бли-Тарн. Сцена, в которой лежит этот небольшой водоем, подсказала автору следующее описание (приведенное в его поэме «Экскурсия»), если предположить, что зритель смотрит на него не с дороги, а с одного из его возвышенных склонов.

'Behold!

 Beneath our feet, a little
 lowly Vale,

 A lowly Vale, and yet uplifted high

Among the mountains; even as if the spot

 Had
 been, from eldest time by wish of theirs,

 So placed,
 to be shut out from all the world!

 Urn-like it was in
 shape, deep as an Urn;

 With rocks encompassed, save
 that to the South

 Was one small opening, where a
 heath-clad ridge

 Supplied a boundary less abrupt and
 close;

 A quiet treeless nook,[48]
 with two green fields,

 A liquid pool that glittered in
 the sun,

 And one bare Dwelling; one Abode, no more!

It seemed the home of poverty and toil,

 Though
 not of want: the little fields, made green

 By
 husbandry of many thrifty years,

 Paid cheerful tribute
 to the moorland House.

 —There crows the Cock,
 single in his domain:

 The small birds find in Spring
 no thicket there

 To shroud them; only from the
 neighbouring Vales

 The Cuckoo, straggling up to the
 hill tops,

 Shouteth faint tidings of some gladder
 place.'

Из этой маленькой долины вернитесь к Амблсайду через Большой Лэнгдейл, остановившись, если будет время, чтобы увидеть водопад Данджон-Гилл.

Озеро

КОНИСТОН

можно удобно посетить из Амблсайда, но лучше всего оно смотрится при въезде в страну через Пески из Ланкастера. Незнакомец, с того момента, как ступает на эти Пески, кажется, оставляет суету и движение мира позади себя; и, пересекая величественную равнину, откуда отступило море, он видит, как поднимается, по-видимому, от его основания, скопление гор, среди которых он собирается бродить, и к чьим недрам, через долину Конистон, он постепенно и мирно направляется. Из гостиницы в верховьях озера Конистон неспешный путешественник мог бы получить большое удовольствие, заглянув в Юдейл и Тилбертуэйт, вернувшись в свою гостиницу из верховьев Юдейла по горной тропе, которая оставляет ферму Тарн-Хаус немного справа: по этой дороге открывается лучший вид на озеро Конистон с юга. В верховьях Конистон-Уотер есть приятная гостиница, из которой предприимчивый турист мог бы отправиться в долину Даддон, через Уолна-Скар, вниз к Ситвейту, Ньюфилду и к скалам, где река выходит из узкого прохода в широкую долину. Поток очень интересен на протяжении мили выше этой точки и ниже, мимо Ульфа-Кирк, пока не впадает в Пески, где над ним возвышается одинокая гора Блэк-Комб, вершина которой, как заявил опытный геодезист полковник Мадж, открывает более обширный вид, чем любая точка в Британии. Ирландию он видел не раз, но не тогда, когда солнце было над горизонтом.

Close by the Sea, lone sentinel,

 Black-Comb
 his forward station keeps;

 He breaks the sea's
 tumultuous swell,—

 And ponders o'er
 the level deeps.

He listens to the bugle horn,

 Where
 Eskdale's lovely valley bends;

 Eyes Walney's early
 fields of corn;

 Sea-birds to Holker's woods
 he sends.

Beneath his feet the sunk ship rests,

 In
 Duddon Sands, its masts all bare:

«Менестрели Уиндермира», Чарльз Фариш, бакалавр богословия.

Турист может либо вернуться в гостиницу в Конистоне через Бротон, либо, повернув налево, не доезжая до этого города, или, что было бы гораздо лучше, он может пересечь путь от

УЛЬФА-КИРК

через Биркер-мур к Биркер-форс, в верховьях самого красивого оврага в стране; и оттуда вверх по долине Эск, через Харднот и Райноуз, обратно в Амблсайд. Рядом с дорогой, при подъеме из Эскдейла, видны заметные остатки римской крепости. Подробности о Даддоне и Доннердейле приведены в серии сонетов автора о Даддоне и в сопроводительных примечаниях. В дополнение к двум долинам в верховьях, Уиндермир сообщается с двумя боковыми долинами; долиной Траутбек, отличающейся горами в верховьях, живописными остатками коттеджной архитектуры; и, ближе к нижней части, смелыми передними планами, образованными крутыми и извилистыми берегами реки. Эту долину, как упоминалось ранее, удобнее всего осматривать из Лоу-Вуд. Другая боковая долина, Хоксхед, посещается с наибольшей выгодой и удобством из Боунесса; пересекая озеро на пароме, затем пройдите две деревни Сори, и, покинув последнюю, вы получите прекрасный вид на озеро Эстуэйт и конус одного из Лэнгдейл-Пайкс вдали.

Прежде чем покинуть Амблсайд, уделите три минуты осмотру участка ручья, протекающего через город; его можно увидеть из сада на правом берегу потока, в нескольких шагах над мостом — сад в настоящее время арендует миссис Эйри. Стокгилл-форс, на том же потоке, будет упомянут вам как одна из достопримечательностей окрестностей. А туристу, остановившемуся на несколько дней в Амблсайде, можно посетить и Нук; место, где есть мост через Скандейл-бек, который представляет собой красивый объект для карандаша. Наконец, для жителей, остановившихся на неделю или около того в Амблсайде, есть восхитительные прогулки по всей части Лоугригг-Фелл и среди ограждений на его склонах; особенно вокруг Лоугригг-Тарн и на его восточной стороне вокруг Фокс-Хау и прилегающих к северу владений.

ДОРОГА ИЗ АМБЛСАЙДА В КЕСВИК.

Водопады Райдала указывают каждому. Но здесь следует заметить, что Райдал-мир нигде не виден с выгодой с главной дороги. Прекрасные виды на него можно получить из Райдал-парка; но эти земли, как и земли Райдал-Маунт и Айви-Коттедж, откуда он также виден с выгодой, являются частными. Пешеходная дорога, проходящая за Райдал-Маунт и под Наб-Скар к Грасмиру, очень благоприятна для видов на озеро и долину, если смотреть назад в сторону Амблсайда. Конная дорога также, вдоль западной стороны озера, под Лоугригг-фелл, как упоминалось ранее, отдает должное красотам этого маленького озера, о чем путешественник, придерживающийся большой дороги, совсем не подозревает.

ГРАСМИР.

В долине Грасмир есть две небольшие гостиницы, одна возле церкви, откуда ее можно удобно исследовать во всех направлениях, и совершить горную прогулку вверх по Издэйлу к Издэйл-Тарн, одному из самых красивых горных озер в стране, оттуда к Стикл-Тарн и к вершине Лэнгдейл-Пайкс. См. также долину Грасмир с Баттерлип-Хау. Лодка содержится хозяином гостиницы, и эта круглая долина, в торжественности прекрасного вечера, произведет с середины озера впечатление, которое вряд ли когда-нибудь изгладится.

Прямая дорога из Грасмира в Кесвик не показывает (как было замечено о Райдал-Мир) с выгодой Тирлмир, или озеро Уитберн, с окружающими его горами. Путешественнику, движущемуся не спеша, следует сделать отклонение от главной дороги, когда он продвинется немного за шестой верстовой столб, не доезжая до Кесвика, откуда открывается благородный вид на долину Легбертуэйт с Бленкатрой (обычно называемой Сэдл-бэк) впереди. Предварительно узнав в гостинице возле часовни Уитберн лучший путь от этого столба к мосту, разделяющему озеро, он должен пересечь его и двигаться с озером справа к деревушке немного за его окончанием, и вернуться на главную дорогу на Шоултуэйт-Мосс, примерно в четырех милях от Кесвика; или, если пешком, турист может следовать за потоком, вытекающим из Тирлмира, вниз по романтической долине Сент-Джонс, и так (спросив дорогу в какой-нибудь коттедже) к Кесвику, сделав крюк чуть более мили. Более интересный участок страны вряд ли где-то можно увидеть, чем дорога между Амблсайдом и Кесвиком, с указанными отклонениями. Хелвеллин можно удобно покорить из гостиницы в Уитберне.

ДОЛИНА КЕСВИК.

Эта долина простирается, не извиваясь, почти с севера на юг, от верховьев Дервент-Уотер до подножия озера Бассентуэйт. Она сообщается с Борроудейлом на юге; с рекой Грета и Тирлмиром на востоке, с которыми путешественник познакомился по пути из Амблсайда; и с долиной Ньюлендс на западе — через последнюю долину он может пройти, направляясь в Баттермир или возвращаясь из него. Лучшие виды на озеро Кесвик открываются из Кроу-Парк; Фриерс-Крэг; Стейбл-филд, рядом; Викариатства и с различных точек при совершении круга вокруг озера. Более отдаленные виды, и, возможно, столь же интересные, открываются со стороны Латригга, из Орматуэйта и Эпплтуэйта; и оттуда вдоль дороги у подножия Скиддо в сторону Бассентуэйта, примерно на четверть мили. Есть прекрасные виды с высоты птичьего полета с Касл-хилл; из Эшнесса, на дороге в Уотенлат, и следуя за потоком Уотенлат вниз к водопаду Лодор. Это озеро также, если погода хорошая, следует обогнуть. Есть хорошие виды вдоль западной стороны озера Бассентуэйт и из Арматвейта у его подножия; но восточная сторона с большой дороги мало что может предложить. Путешественник из Карлайла, приближающийся через Айрби, имеет со старой дороги на вершине Бассентуэйт-хоуз гораздо более поразительный вид на равнину и озеро Бассентуэйт, окаймленное Скиддо и завершающееся Уоллоу-Крэг на юго-востоке озера Дервент; та же точка открывает обширный вид на залив Солуэй и Шотландские горы. Те, кто совершает круг вокруг озера Дервент, могут одновременно включить БОРРОУДЕЙЛ, дойдя до Боудер-стоун или Ростуэйта. Борроудейл также удобно осматривать по пути в Уэстдейл через Стай-хед; или в Баттермир через Ситоллер и Хонистер-Крэг; или перейдя Стейк, через Лэнгдейл, в Амблсайд. Баттермир можно посетить более коротким путем через Ньюлендс, но хотя спуск в долину Баттермир этим путем очень поразителен, как и для того, кто входит через верховья долины, под Хонистер-Крэг, все же, в конце концов, лучший вход из Кесвика — из нижней части долины, перейдя Уинлейтер к Скейл-Хилл, где есть вместительная гостиница с очень хорошими условиями. Горы долины

БАТТЕРМИР И КРАММОК

 are no where so impressive as from the bosom of Crummock Water.
 Scale-force, near it, is a fine chasm, with a lofty, though but slender,
 Fall of water.

От Скейл-Хилл можно совершить приятную прогулку к возвышенности в лесах мистера Маршалла, а другую — перейдя мост у подножия холма, на котором стоит гостиница, и повернув направо, после того как противоположный холм будет немного пройден, затем следуйте по дороге полмили или около того, которая ведет к Лортону, оглядываясь на Краммок-Уотер и т. д. между проемами в оградах. Поверните назад и направляйтесь к

ЛОУС-УОТЕР.

Но к этому маленькому озеру лучше всего приближаться с другого конца; поэтому любой путешественник, едущий по этой дороге в Уэстдейл, должен оглянуться на него. Эта дорога в Уэстдейл, после прохождения деревни Ламплу-Кросс, внезапно представляет прекрасный вид на озеро Эннердейл с его горами; и, в шести или семи милях далее, ведет вниз к аббатству Колдер. От этой руины осталось немного, но это немногое вполне заслуживает внимания. У Колдер-Бридж есть две комфортабельные гостиницы, а в нескольких милях далее можно остановиться в Стрэндсе, у подножия Уэстдейла. В

УЭСТДЕЙЛ

 are three horse-roads, viz. over the Stye, from Borrowdale; a short cut
 from Eskdale by Burnmore Tarn, which road descends upon the head of the
 Lake; and the principal entrance from the open country by the Strands at
 its foot. This last is much the best approach. Wastdale is well worth the
 notice of the Traveller who is not afraid of fatigue; no part of the
 country is more distinguished by sublimity. Wast-water may also be visited
 from Ambleside; by going up Langdale, over Hardknot and Wrynose—-
 down Eskdale and by Irton Hall to the Strands; but this road can only be
 taken on foot, or on horseback, or in a cart.

Мы закончим

УЛСУОТЕРОМ,

 as being, perhaps, upon the whole, the happiest combination of beauty
 and grandeur, which any of the Lakes affords. It lies not more than ten
 miles from Ambleside, and the Pass of Kirkstone and the descent from it
 are very impressive; but, notwithstanding, this Vale, like the others,
 loses much of its effect by being entered from the head: so that it is
 better to go from Keswick through Matterdale, and descend upon Gowbarrow
 Park; you are thus brought at once upon a magnificent view of the two
 higher reaches of the Lake. Ara-force thunders down the Ghyll on the left,
 at a small distance from the road. If Ullswater be approached from
 Penrith, a mile and a half brings you to the winding vale of Eamont, and
 the prospects increase in interest till you reach Patterdale; but the
 first four miles along Ullswater by this road are comparatively tame; and
 in order to see the lower part of the Lake to advantage, it is necessary
 to go round by Pooley Bridge, and to ride at least three miles along the
 Westmoreland side of the water, towards Martindale. The views, especially
 if you ascend from the road into the fields, are magnificent; yet this is
 only mentioned that the transient Visitant may know what exists; for it
 would be inconvenient to go in search of them. They who take this course
 of three or four miles on foot, should have a boat in readiness at
 the end of the walk, to carry them across to the Cumberland side of the
 Lake, near Old Church, thence to pursue the road upwards to Patterdale.
 The Church-yard Yew-tree still survives at Old Church, but there are no
 remains of a Place of Worship, a New Chapel having been erected in a more
 central situation, which Chapel was consecrated by the then Bishop of
 Carlisle, when on his way to crown Queen Elizabeth, he being the only
 Prelate who would undertake the office. It may be here mentioned that
 Bassenthwaite Chapel yet stands in a bay as sequestered as the Site of Old
 Church; such situations having been chosen in disturbed times to elude
 marauders.

Ствол, или основную часть долины Улсуотер, нет необходимости рассматривать далее, так как ее красоты проявляются сами собой: но любознательный путешественник может пожелать узнать что-то о ее притоках.

В Дейлмейне, примерно в трех милях от Пенрита, пересекается поток, называемый Дакр, или Дакор, имя, которое он носил еще во времена Достопочтенного Беды. Этот поток не впадает в озеро, а соединяется с Имонтом милей ниже. Он берет начало в болотистой местности около Пенраддока, течет вниз по мягкой уединенной долине, проходя мимо древних особняков Хаттон-Джон и замок Дакр. Первый приятно расположен, хотя и имеет характер несколько мрачный и монашеский, а с некоторых полей возле Дейлмейна замок Дакр, подкрепленный зазубренной вершиной Сэдл-бэк, с долиной и потоком впереди, образует грандиозную картину. Нет другого потока, который вел бы к какому-либо ущелью или долине, достойным упоминания, пока мы не достигнем того, который ведет к Ара-форс, а оттуда в Маттердейл, о котором говорилось ранее. Маттердейл, хотя и дикое и интересное место, не имеет особых черт, которые стоили бы того, чтобы незнакомец отправлялся на их поиски; но в парке Гоубарроу любитель природы мог бы задержаться на часы. Здесь есть мощный ручей, который мечется среди скал через глубокое ущелье, увешанное со всех сторон богатым и счастливым смешением местного леса; здесь есть заросли пышного папоротника, старые боярышники и падубы, украшенные жимолостью; и лани, мелькающие и прыгающие по лужайкам и сквозь заросли. Это достопримечательности уединенных видов, или они составляют передний план для вечно меняющихся картин величественного озера, вынужденного принимать извилистый курс из-за смелых мысов и окруженного горами возвышенной формы, возвышающимися одна над другой. У выхода из парка Гоубарроу мы достигаем третьего потока, который течет через небольшую впадину, называемую Гленкоин, где скрывается единственный дом, все еще видимый с дороги. Пусть художник или неспешный путешественник свернет к нему, ибо здания и объекты вокруг них романтичны и живописны. Пройдя под кручами Стайбарроу-Крэг и остатками его местных лесов, у моста Гленриддинг пересекается четвертый поток.

Открытие на стороне долины Улсуотер, вниз по которому течет этот поток, украшено плодородными полями, коттеджами и естественными рощами, которые приятно сочетаются с поперечными видами на озеро; и поток, если следовать за ним вверх после того, как ограждения останутся позади, приведет вдоль смелых водопадов к безмолвному горному озеру в недрах Хелвеллина. Это пустынное место раньше было излюбленным местом орлов, которые гнездились в обрыве, образующем его западный барьер. Эти птицы обычно кружили и парили вокруг головы одинокого рыболова. Оно также приобретает меланхолический интерес из-за судьбы молодого человека, незнакомца, который погиб несколько лет назад, упав со скал в попытке перейти к Грасмиру. Его останки были обнаружены с помощью верной собаки, которая задерживалась здесь в течение трех месяцев, поддерживая себя сама, и, вероятно, сохраняя до последнего привязанность к скелету своего хозяина. Но вернемся к дороге в главной долине Улсуотер. — В верховьях озера (находясь теперь в Паттердейле) мы пересекаем пятый поток, Грисдейл-Бек: он ведет через лесистую кручу, где можно увидеть необычно большие старые падубы, к ровной площади долины Грисдейл; отсюда есть тропа для пешеходов, и по ней можно провести лошадь к Грасмиру. Возвышенная комбинация горных форм появляется впереди при подъеме по руслу этой долины, и впечатление усиливается, пока тропа не ведет почти непосредственно под выступающие массы Хелвеллина. Пройдя обратно по берегам потока к Паттердейлу и продолжив путь вверх по главной долине, следующий значительный поток, если подняться по нему таким же образом, приведет к Дипдейлу, характер которого можно предположить по его названию. Он заканчивается бухтой, скалистой и мрачной бездной с обрывистыми сторонами; верным вместилищем снегов, которые нагоняются в него западным ветром с вершины Фэрфилд. Наконец, пройдя вдоль западной стороны Бразерсуотер и миновав Хартсоп-Холл, поток вскоре после этого вытекает из бухты, богато украшенной местным лесом. Это место, я полагаю, никогда не исследуется путешественниками; но из этих лесных и скалистых недр всякий, кто оглянется на мерцающую поверхность Бразерсуотер или посмотрит вперед на обрывистые стороны и высокие хребты Дов-Крэг и т. д., будет одинаково доволен красотой, величием и дикостью пейзажа.

Было отмечено семь ущелий или долин, которые ответвляются от Камберлендской стороны долины. Противоположная сторона имеет только два потока сколько-нибудь важного значения, один из которых ведет вверх от точки, где он пересекает дорогу Киркстоун, недалеко от подножия Бразерсуотер, к разрушающейся деревушке Хартсоп, примечательной своей коттеджной архитектурой, и оттуда к Хейсуотер, часто посещаемому рыболовами. Другой, спускаясь по Мартиндейлу, входит в Улсуотер у Сэндвайка, напротив парка Гоубарроу. Никто, кроме тех, кто приезжает в Паттердейл просто чтобы проехать через него, не должен упустить возможность дойти до Бловика, единственной огороженной земли, которая с этой стороны граничит с верхней частью озера. Топор здесь без разбора сровнял богатый лес берез и дубов, который делил это излюбленное место на сотню картин. У него все еще есть закрытые бухты и скалистые мысы; но те прекрасные леса исчезли, которые завершали его уединенность; и сцены, которые раньше можно было сравнить с неисчерпаемым томом, теперь расстилаются перед глазом на одном листе — величественные, конечно, но, кажется, прочитанные в одно мгновение! От Бловика узкая тропа ведет вдоль скалистой стороны Плейс-фелл, богато украшенной можжевельником и усыпанной березами, к деревне Сэндвайк, нескольким разбросанным домам, которые вместе с прилегающими к ним небольшими поместьями занимают проем напротив башни Лайулф и парка Гоубарроу. В Мартиндейле [49] дорога теряет озеро из виду и ведет через крутой холм, снова открывая вам вид на Улсуотер. Его самый нижний участок, длиной в четыре мили, перед вами; и вид завершается длинным хребтом Кросс-Фелл вдали. Прямо под глазом находится глубоко изрезанная бухта с участком плодородной земли, пересекаемым небольшим ручьем и оживленным двумя или тремя солидными домами более украшенного и броского вида, чем это обычно бывает в таких диких местах.

От Пули-Бридж, у подножия озера, можно удобно посетить Хосуотер. Хосуотер — это меньший Улсуотер, с тем преимуществом, что он остается неоскверненным вторжением дурного вкуса.

Замок Лоутер находится примерно в четырех милях от Пули-Бридж, и если во время этого тура незнакомец жаловался, как у него были на то причины, на нехватку величественных деревьев, он может быть с лихвой вознагражден за свою потерю в широко раскинувшихся лесах, окружающих этот особняк. Посетители, по большей части, видят мало красоты этих великолепных земель, довольствуясь видом с террасы; но все течение Лоутера, от Аскхэма до моста под Бруэм-Холлом, представляет почти на каждом шагу какую-то новую черту реки, лесистой местности и скалистого пейзажа. Часть этого участка, из-за своей красоты, получила название Елисейских полей; — но за течением потока может следовать только пешеход.

 NOTE.—Vide p. 227.—About 200 yards beyond the last
 house on the Keswick side of Rydal village the road is cut through a low
 wooded rock, called Thrang Crag. The top of it, which is only a few steps
 on the south side, affords the best view of the Vale which is to be had by
 a Traveller who confines himself to the public road.

ОПИСАНИЕ ПЕЙЗАЖЕЙ ОЗЕРНОГО КРАЯ.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ.

ВИД СТРАНЫ, СОЗДАННЫЙ ПРИРОДОЙ.

В Люцерне, в Швейцарии, показана модель Альпийской страны, которая окружает озеро четырех кантонов. Зритель поднимается на небольшую платформу и видит горы, озера, ледники, реки, леса, водопады и долины с их коттеджами и каждым другим объектом, содержащимся в них, лежащими у его ног; все вещи представлены в соответствующих цветах. Легко представить, что эта выставка доставляет изысканное наслаждение воображению, искушая его блуждать по воле из долины в долину, с горы на гору, через самые глубокие недра Альп. Но она также доставляет более существенное удовольствие: ибо величественный и прекрасный регион, со всеми его скрытыми сокровищами, их взаимосвязями и отношениями друг к другу, тем самым постигается и понимается сразу.

Нечто подобное, не касаясь мелких деталей и индивидуальностей, которые только запутали бы и смутили, будет здесь предпринято в отношении озер на севере Англии, а также долин и гор, заключающих и окружающих их. Описание, если оно будет сносно выполнено, в некоторых случаях сообщит путешественнику, который уже видел объекты, новую информацию; и поможет придать его воспоминаниям более упорядоченное расположение, чем могли позволить ему его собственные возможности наблюдения; в то же время оно будет еще более полезным для будущего путешественника, направляя его внимание сразу на различия в вещах, которые без такой предварительной помощи только длительное время могло бы позволить ему обнаружить. Надеемся также, что это эссе может стать общеполезным, ведя к привычкам более точного и вдумчивого наблюдения, чем, насколько известно автору, до сих пор применялось к местным пейзажам.

Начнем, тогда, с основных очертаний страны; — я не знаю, как дать читателю отчетливый образ их более легко, чем попросив его поместить себя со мной, в воображении, в какую-то заданную точку; пусть это будет вершина любой из гор, Грейт-Гавел или Скофелл; или, скорее, предположим, что наша станция — это облако, висящее на полпути между этими двумя горами, на расстоянии не более полумили от вершины каждой, и не на много ярдов выше их высочайшего возвышения; мы тогда увидим растянутые у наших ног ряд долин, не менее восьми, расходящихся от точки, на которой мы предполагаемся стоять, как спицы от ступицы колеса. Во-первых, мы отмечаем, лежащую на юго-востоке, долину Лэнгдейл [50], которая направит взгляд к длинному озеру Уиндермир, растянутому почти до моря; или, скорее, к пескам огромного залива Моркам, служащим здесь ободом этого воображаемого колеса; — давайте проследим его в направлении с юго-востока на юг, и мы затем зафиксируем наши глаза на долине Конистон, бегущей также от моря, но не (как все другие долины) к ступице колеса, и поэтому она может быть не без основания представлена как сломанная спица, застрявшая в ободе. Глядя снова, с наклоном на запад, мы видим прямо у наших ног долину Даддон, в которой нет озера, но есть обильный поток, извивающийся среди полей, скал и гор, и завершающий свой курс в песках Даддона. Четвертая долина, которую следует наблюдать далее, а именно Эск, того же общего характера, что и последняя, но прекрасно отличающаяся от нее особыми чертами. Ее поток проходит под лесистой кручей, на которой стоит замок Манкастер, древняя резиденция Пеннингтонов, и после образования короткого и узкого эстуария входит в море ниже небольшого города Равенгласс. Далее, почти прямо на запад, посмотрите вниз в глубокую долину Уэстдейл и вдоль нее, с ее маленькой часовней и полдюжиной опрятных жилищ, разбросанных по равнине лугов и пашен, пересеченных каменными стенами, по-видимому, бесчисленными, как большой кусок лоскутного одеяла, или массив математических фигур, таких, какие в древних школах геометрии могли быть игриво и фантастически начертаны на песке. За этой маленькой плодородной равниной лежит, внутри ложа крутых гор, длинное, узкое, суровое и пустынное озеро Уэстдейл; и, за этим, темный участок ровной земли направляет взгляд к Ирландскому морю. Поток, вытекающий из Уэст-Уотер, называется Ирт и впадает в эстуарий реки Эск. Далее открывается Эннердейл с его озером смелых и несколько диких берегов. Его поток, Эхен или Энна, протекающий через мягкую и плодородную страну, проходит мимо города Эгремонт и руин замка, — затем, казалось бы, подобно другим рекам, прорываясь через барьер песка, набросанный ветрами на этом бурном побережье, входит в Ирландское море. Долина Баттермир, с озером и деревней того же имени, и Краммок-Уотер, за ней, далее представляются. Мы будем следовать за главным потоком, Кокер, через плодородную и красивую долину Лортон, пока он не потеряется в Дервенте, ниже благородных руин замка Кокермут. Наконец, Борроудейл, продолжением которого является долина Кесвик, простирающаяся прямо на север, приводит нас к точке, почти противоположной долине Уиндермир, с которой мы начали. Из этого будет видно, что образ колеса, до сих пор точный, едва ли более чем наполовину завершен; но недостаток на восточной стороне может быть восполнен долинами Уитберн, Улсуотер, Хосуотер и долиной Грасмир и Райдал; ни одна из них, однако, не доходит до центральной точки между Грейт-Гавел и Скофелл. Отсюда, до сих пор нашей центральной точки, совершите полет не более чем на четыре или пять миль на восток к хребту Хелвеллин, и вы посмотрите вниз на Уитберн и долину Сент-Джонс, которые являются ветвью долины Кесвик; на Улсуотер, простирающийся прямо на восток: — и недалеко за ним на юго-восток (хотя с этой точки не видимые) лежат долина и озеро Хосуотер; и, наконец, долина Грасмир, Райдал и Амблсайд возвращают вас к Уиндермиру, таким образом завершая, хотя и на восточной стороне несколько нерегулярным образом, репрезентативную фигуру колеса.

Таков, вкратце, общий топографический обзор Озерного края на севере Англии; и можно заметить, что от периферии к центру, то есть от моря или равнинной местности к указанным горным станциям, в тех грядах, что замыкают эти долины и отделяют их друг от друга — я имею в виду формы и поверхности сначала возвышенностей, затем холмов и скал и, наконец, гор, — наблюдается почти правильное постепенное восхождение от изящества и богатства к высшей точке величия и возвышенности. Из этого следует, во-первых, что эти скалы, холмы и горы должны представать взору ярусами, возвышающимися друг над другом, причем горы группируются к центральной точке; и, во-вторых, что наблюдатель, знакомый с этими долинами, должен был, в силу их различного положения по отношению к солнцу, видеть перед собой все возможные украшения красоты, достоинства и великолепия, которые свет и тень могут даровать столь разнообразным объектам. Например, в долине Уиндермир, если зритель ищет мягкие и прелестные виды, его взор обращен к югу; если величественные — к северу: в долине Кесвик, которая (как уже было сказано) лежит почти прямо к северу от первой, все с точностью до наоборот. Отсюда, когда летом солнце заходит далеко на северо-западе, наблюдатель с берегов или склонов Уиндермира видит его покоящимся среди вершин высочайших гор, некоторые из которых, возможно, будут наполовину или полностью скрыты облаками либо ослепительным светом, который светило распространяет вокруг себя; и поверхность озера отразит перед взором соответствующие цвета во всем разнообразии красоты и во всех степенях великолепия. В долине Кесвик в то же время солнце заходит над более скромными участками ландшафта и проливает на них сияние, которое одновременно скрывает и прославляет их, посылая при этом широкие потоки розового, малинового, пурпурного или золотистого света к величественным горам на юге и юго-востоке, которые, будучи так освещены, со всеми своими выступами и впадинами, а также с примесью торжественных теней, отчетливо видны сквозь прохладную и ясную атмосферу. Разумеется, существует столь же заметная разница между полуденным обликом этих двух противоположных долин. Дымка, застилающая юг, и ясная атмосфера с четкими тенями от облаков на севере в одно и то же время дня воспринимаются в этих долинах с поразительным контрастом. Читатель легко представит, в какой степени промежуточные долины причастны к подобному разнообразию.

Я, право, не знаю другого такого края, где на столь малом пространстве можно было бы найти равное разнообразие влияний света и тени на возвышенные или прекрасные черты ландшафта; и это объясняется совокупностью обстоятельств, на которые было обращено внимание читателя. Из точки между Грейт-Гавел и Скофелл пастуху не потребуется более часа, чтобы спуститься в любую из восьми главных долин, которыми он будет окружен; и все остальные (за исключением Хосуотера) лежат на небольшом расстоянии. И все же, хотя они сгруппированы вместе, каждая долина обладает своим отчетливым и особым характером: в одних случаях, словно они были созданы в намеренном контрасте друг с другом, а в других — с соединенными приятными различиями и сходствами сестринского соперничества. Эта концентрация интереса придает краю решительное превосходство над самыми привлекательными районами Шотландии и Уэльса, особенно для путешественника-пешехода. В Шотландии и Уэльсе, несомненно, встречаются отдельные сцены, которые в своем роде невозможно превзойти. Но в Шотландии, в частности, какие длинные полосы пустынной местности лежат между ними! Так что путешественник, достигнув места, заслуженно пользующегося большой славой, затруднился бы определить, какая часть его удовольствия проистекает из достоинств, присущих самому ландшафту, а какая — из мгновенного избавления от гнета, оставленного в его душе бесплодием и запустением, через которые он прошел.

Но продолжим наш обзор; и, прежде всего, о ГОРАХ. Их формы бесконечно разнообразны: они плавно или смело изгибаются в простой величавости, бывают крутыми и обрывистыми или мягкими и изящными. По величине и грандиозности они по отдельности уступают самым прославленным горам в других частях этого острова; но в тех сочетаниях, которые они образуют, возвышаясь друг над другом или поднимаясь грядами, подобно волнам бушующего моря, а также в красоте и разнообразии своих поверхностей и цветов, они не имеют себе равных.

Общая поверхность гор покрыта дерном, который становится сочным и зеленым благодаря влажности климата. Иногда дерн, как в окрестностях Ньюлендса, почти не нарушен, и весь покров представляет собой мягкое и пушистое пастбище. В других местах преобладают скалы; почва обнажается потоками и бурными водными потоками, срывающимися со склонов гор во время сильных дождей; и нередко их отвесные стороны изрезаны оврагами (также образованными дождями и потоками), которые, сходясь в угловатых точках, прорезают и шрамируют поверхность многочисленными фигурами, напоминающими буквы W и Y.

В гряде, разделяющей Эскдейл и Уосдейл, встречается гранит; но ГОРЫ по большей части сложены из породы, называемой минералогами сланцем, который по мере приближения к равнинной местности уступает место известняку и песчанику; но поскольку сланец является веществом гор, преобладающий цвет их скалистых частей — голубоватый или седой, общий оттенок лишайников, которыми покрыт голый камень. С этим синим или серым цветом часто смешивается красный оттенок, происходящий от железа, которое пронизывает камень и пропитывает почву. Железо является причиной разложения этих пород; и поэтому, когда они измельчаются, элементарные частицы, осыпаясь, во многих местах покрывают крутые и почти отвесные склоны гор смесью цветов, подобной сложным оттенкам шеи голубя. Когда в жару наступающего лета свежий зеленый оттенок травы несколько блекнет, он вновь оживает благодаря появлению папоротника, обильно распространившегося по той же земле: и именно от этого растения, более чем от чего-либо другого, зависят изменения, которые времена года вносят в окраску гор. Около первой недели октября сочная зелень, преобладавшая все лето, обычно исчезает. Блестящие и разнообразные цвета папоротника тогда гармонируют с осенними лесами; ярко-желтый или лимонный цвет у подножия гор постепенно переходит через оранжевый в темно-русый коричневый цвет к вершинам, где растение, будучи более подверженным воздействию погоды, находится в более поздней стадии увядания. Ни вереск, ни дрок обычно не встречаются на склонах этих гор, хотя во многих местах они украшены этими растениями, столь прекрасными во время цветения. Можно добавить, что горы достаточно высоки, чтобы их поверхность к вершине смягчалась расстоянием и впитывала тончайшие воздушные оттенки. Также, подобно другим горам, их видимые формы и цвета постоянно меняются под воздействием облаков и испарений, которые плавают вокруг них: эффект тумана или дымки в стране такого характера поистине магический. Я видел шесть или семь гряд, возвышающихся друг над другом, созданных в одно мгновение испарениями на склоне горы, которая в своем обычном виде не выказывала ни единого выступающего пункта, чтобы дать хотя бы намек на подобное действие.

Пользуясь случаем, замечу, что те, кто изучал проявления Природы, чувствуют, что превосходство горных стран над другими в плане визуального интереса более ярко проявляется зимой, чем летом. Это, как должно быть очевидно, отчасти объясняется формами гор, на которые, разумеется, времена года не влияют; но также, в немалой степени, и большим разнообразием, существующим в их зимней окраске по сравнению с летней. Это разнообразие таково и сохраняется столь гармонично, что не оставляет повода для сожаления, когда великолепие осени проходит. Дубовые заросли на склонах гор сохраняют рыжие листья; береза выделяется своим серебристым стволом и пурпурными веточками; падубы с зелеными листьями и алыми ягодами показались из-за лиственных деревьев, чья летняя листва скрывала их; плющ теперь отчетливо виден на стволах и ветвях деревьев и на крутых скалах. Вместо глубокой летней зелени травы и папоротника по поверхности гор переливаются многие богатые цвета; дерн (оттенки которого попеременно желтовато-зеленые, оливковые и коричневые), заросли увядшего папоротника и серые скалы гармонично сливаются воедино. Мхи и лишайники никогда не бывают столь свежими и цветущими, как зимой, если это не сезон морозов; и их мельчайшие красоты щедро украшают передний план. Куда бы мы ни повернулись, мы находим эти произведения Природы, к которым зима скорее благосклонна, чем недружелюбна, разбросанными по стенам, земляным валам, скалам и камням, а также на стволах деревьев, с примесью нескольких видов мелкого папоротника, ныне зеленого и свежего; и для наблюдательного путника их формы и цвета являются источником неисчерпаемого восхищения. Добавьте к этому иней и снег со всеми создаваемыми ими разновидностями, которые не описать и в томах. Я ограничусь одним примером окраски, создаваемой снегом, который может быть небезынтересен художникам. Он взят из записной книжки друга; и за его точность я могу поручиться, будучи очевидцем этого явления. «Я наблюдал, — говорит он, — прекрасный эффект наметенного снега на горах и совершенный тон цвета. От вершины гор вниз создавался богатый оливковый оттенок благодаря порошистому снегу и траве, который согревался легким коричневым цветом и таким образом гармонично сочетался, посредством незаметных градаций, с белым. Наметы снимали монотонность снега; и вся долина Грасмир, видимая с террасной дорожки в Исдейле, была столь же разнообразной, пожалуй, даже более, чем в пышности осени. Вдали находился Лоуригг-Фелл, стена бассейна озера: она от вершины вниз была насыщенного оранжево-оливкового цвета; затем озеро ярко-оливково-зеленого, почти того же оттенка, что и припорошенные снегом горные вершины и высокие склоны в Исдейле; и, наконец, церковь с ее елями, образующая центр вида. Рядом с церковью шли девять различимых холмов, шесть из них с обращенными к нам лесными склонами, все они — дубовые заросли с их ярко-красными листьями и припорошенными снегом веточками; эти холмы — столь различно расположенные по отношению друг к другу и к виду в целом, столь различно припорошенные, некоторые лишь настолько, чтобы придать траве богатый коричневый оттенок, один интенсивно белый и освещающий все остальные — были все же расположены так, чтобы самым ненавязчивым образом гармонировать через контраст с совершенно голой, бесснежной мрачной вершиной в далекой дали».

Сказав о формах, поверхности и цвете гор, спустимся в ДОЛИНЫ. Хотя они были представлены под общим образом спиц колеса, они по большей части извилисты; изгибы многих из них резки и сложны. И можно заметить, что в одном обстоятельстве общая форма их всех была определена той первобытной конфигурацией, благодаря которой столь многие из них стали вместилищами озер. Ибо они образованы не так, как большинство прославленных валлийских долин, путем сближения склоняющихся оснований противоположных гор друг к другу, оставляя между ними немногим более чем русло для прохода стремительной реки; но дно этих долин по большей части представляет собой просторную и полого спускающуюся площадь, по-видимому, ровную, как пол храма или поверхность озера, и во многих случаях разбитую скалами и холмами, которые поднимаются, подобно островам, с равнины. В тех долинах, которые делают много изгибов, эти ровные площади открываются перед путешественником последовательно, отделенные друг от друга иногда взаимным сближением холмов, оставляющим лишь проход для реки, иногда соответствующими изгибами без такого сближения; а иногда смелым выступом одной горы по направлению к той, что напротив нее. Здесь уместно заметить, что различные скалы и холмы, которые были описаны как поднимающиеся, подобно островам, с ровной площади долины, определили выбор жителей в расположении их жилищ. Там, где их нет, и наклон земли недостаточно крут, чтобы легко отводить воды (как, например, в верхней части Лэнгдейла), дома не разбросаны по середине долин, а ограничены их сторонами, будучи расположенными лишь настолько высоко на горе, чтобы быть защищенными от наводнений. Но там, где эти скалы и холмы были разбросаны по равнине долины (как в Грасмире, Доннердейле, Эскдейле и т. д.), красота, которую они придают сцене, значительно усиливается одиноким коттеджем или группой коттеджей, которые почти всегда будут найдены под ними или на их склонах; сухость и укрытие побудили жителей долин обосновать там свои жилища.

Теперь я скажу об ОЗЕРАХ этого края. Форма озера наиболее совершенна, когда, подобно Дервент-уотеру и некоторым меньшим озерам, оно меньше всего напоминает реку; — я имею в виду, когда при взгляде из любой заданной точки, откуда можно увидеть все целиком, ширина его находится в такой пропорции к длине, что, как бы ни был разнообразен контур далеко отступающими заливами, оно никогда не принимает форму реки и созерцается с тем безмятежным и спокойным чувством, которое принадлежит исключительно озеру — как телу стоячей воды, не подверженному влиянию никакого течения; отражающему поэтому облака, свет и все образы неба и окружающих холмов; выражающему также и делающему видимыми изменения атмосферы и движения легчайшего бриза, и подверженному волнению только от ветров —

—The visible scene

 Would enter
 unawares into his mind

 With all its solemn imagery,
 its rocks,

 Its woods, and that uncertain heaven
 received

 Into the bosom of the steady lake!

Следует отметить как благоприятную характеристику озер этого края, что, хотя некоторые из самых больших, такие как Уиндермир, Улсуотер, Хосуотер, когда вся их длина обозревается с возвышенной точки, теряют кое-что от своеобразной формы озера и принимают сходство с величественной рекой; однако, поскольку их форма извилиста (особенно у Улсуотера и Хосуотера), когда вид на все целиком заслоняется теми барьерами, которые определяют изгибы, и зритель ограничен одним плесом, соответствующее чувство возрождается; и одно озеро может таким образом последовательно представлять взору существенную характеристику многих. Но хотя формы больших озер имеют это преимущество, тем не менее для красоты края благоприятно, что самые большие из них сравнительно малы; и что одна и та же долина обычно предоставляет последовательность озер, вместо того чтобы быть заполненной одним. Долины в Северном Уэльсе, как было замечено, не сформированы для принятия озер; долины Швейцарии, Шотландии и этой части Севера Англии сформированы именно так; но в Швейцарии и Шотландии доля разлитой воды часто слишком велика, как, например, на Женевском озере и в большинстве шотландских озер. Без сомнения, звучит величественно и льстит воображению слышать на расстоянии о водных просторах столь многих лиг в длину и миль в ширину; и такой простор может быть восхитителен для пресноводного моряка, несущегося с оживленным бризом среди быстро сменяющихся пейзажей. Но кто когда-либо путешествовал вдоль берегов Лох-Ломонда, пестрого, как нижняя часть его, островами, не чувствуя, что более быстрое завершение длинной перспективы пустой воды было бы приемлемее; и не желая вкрапления зеленых лугов, деревьев и коттеджей, и сверкающего ручья, бегущего рядом с ним? На самом деле, понятие величия, связанное с размером, соблазнило людей со вкусом в общую ошибку по этому предмету. Для целей удовольствия гораздо желательнее, чтобы озера были многочисленными и маленькими или среднего размера, чем большими, не только для сообщения пешими и верховыми прогулками, но и для разнообразия, и для повторения схожих явлений. Чтобы проиллюстрировать это одним примером: — как приятно иметь готовую и частую возможность наблюдать у истока озера, как поток прокладывает себе путь среди скал в живом контрасте с безмятежностью, из которой он вырвался; и как забавно сравнивать его шумные и бурные движения с нежной игривостью бризов, которые могут подниматься или блуждать то тут, то там по слегка рябящей поверхности широкой воды! Я могу добавить в качестве общего замечания, что в озерах большой ширины берега не могут быть отчетливо видны в одно и то же время и поэтому мало способствуют взаимной иллюстрации и украшению; и если противоположные берега находятся вне поля зрения друг друга, как у американских и азиатских озер, тогда, к сожалению, путешественнику напоминают о более благородном объекте; он имеет пустоту морского вида без величия и сопутствующего чувства силы.

Поскольку сравнительно малый размер озер на Севере Англии благоприятствует созданию разнообразного ландшафта, их граничная линия также по большей части изящно или смело изрезана. Та однородность, которая преобладает в первобытной раме низменностей среди всех цепей или скоплений гор, где залегают большие тела стоячей воды, нарушается вторичными агентами Природы, постоянно работающими над восполнением недостатков формы, в которую вещи были первоначально отлиты. Используя слово «недостатки», я не говорю применительно к тем сильным эмоциям, которые горный регион особенно приспособлен возбуждать. Основания этих огромных барьеров могут тянуться долгое время по прямым линиям, и они параллельны друг другу; противоположные стороны глубокой долины могут подниматься как точные двойники или во взаимном отражении, подобно валам бушующего моря; и впечатление будет, в силу самой своей простоты, более внушительным и возвышенным. Возвышенность — это результат первых великих действий Природы с поверхностью Земли; но общая тенденция ее последующих операций направлена к производству красоты; посредством множества симметричных частей, объединяющихся в последовательное целое. Это повсюду подтверждается вдоль краев этих озер. Массы скал, которые были сброшены с высот в область вод, лежат в некоторых местах, как выброшенные на берег корабли; или приобрели компактную структуру выступающих пирсов; или выдаются маленькими полуостровами, увенчанными местным лесом. Самый маленький ручей — тот, чей безмолвный приток едва заметен в сезон сухой погоды — столь слаба ямочка, сделанная им на поверхности гладкого озера — окажется не бесполезным в формировании, своими отложениями гравия и почвы во время паводка, кривой, которая иначе не существовала бы. Но более мощные ручьи, посягая на уровень озера, со временем породили обширные мысы с плавным контуром, которые смело контрастируют с продольным основанием круч на противоположном берегу; в то время как их плоские или полого спускающиеся поверхности никогда не упускают возможности привнести посреди запустения и бесплодия элементы плодородия, даже там, где жилища людей могли не быть воздвигнуты. Эти аллювиальные мысы, однако, угрожают в некоторых местах рассечь воды, которые они долго украшали; и с течением веков они заставят некоторые из озер уменьшиться до многочисленных и незначительных прудов; которые, в свою очередь, в конечном итоге будут заполнены. Но, сдерживая эти навязчивые расчеты, давайте лучше будем довольствоваться тем, что есть, и следовать в воображении за извилистыми берегами, спускаются ли к воде суровые кручи, не допускающие никакого возделывания; или полого спускающиеся лужайки и леса, или плоские и плодородные луга простираются между краем озера и горами. Среди более мелких рекомендаций будут замечены, особенно вдоль заливов, подверженных воздействию сильных ветров, изогнутый ободок мелкого синего гравия, выброшенный со временем волнами, половина которого, возможно, поблескивает из-под воды, а соответствующая половина более светлого оттенка; и в других частях, граничащих с озером, рощи, если я могу их так назвать, из тростника и камыша; или участки кувшинок, поднимающих свои большие мишеневидные листья к бризу, в то время как белый цветок покачивается на волне.

К этому естественно добавить птиц, которые оживляют воды. Дикие утки весной выводят свое потомство на островах и на тростниковых берегах; — песочник, порхающий вдоль каменистых краев, своим беспокойным криком привлекает взгляд к столь же беспокойным движениям: — на какой-нибудь выступающей скале или на краю гладкого луга можно заметить величественную цаплю со сложенными крыльями, которые, казалось бы, переняли свой нежный оттенок от синих вод, у которых она высматривает себе пропитание. Зимой озера иногда посещаются дикими лебедями; и в этот сезон обычно чирками, гоголями и другой водоплавающей птицей мелких видов. Позвольте мне воспользоваться помощью стихов, чтобы описать эволюции, которые эти посетители иногда совершают в погожий день ближе к концу зимы.

Mark how the feather'd tenants of the flood,

 With
 grace of motion that might scarcely seem

 Inferior to
 angelical, prolong

 Their curious pastime! shaping in
 mid air

 (And sometimes with ambitious wing that soars

High as the level of the mountain tops,)

 A
 circuit ampler than the lake beneath,

 Their own
 domain;—-but ever, while intent

 On tracing and
 retracing that large round,

 Their jubilant activity
 evolves

 Hundreds of curves and circlets, to and fro,

Upward and downward, progress intricate

 Yet
 unperplex'd, as if one spirit swayed

 Their
 indefatigable flight.—'Tis done—

 Ten
 times, or more, I fancied it had ceased;

 But lo! the
 vanish'd company again

 Ascending;—they approach—I
 hear their wings

 Faint, faint, at first, and then an
 eager sound

 Past in a moment—and as faint again!

They tempt the sun to sport amid their plumes;

 They
 tempt the water or the gleaming ice,

 To shew them a
 fair image;—'tis themselves,

 Their own fair
 forms, upon the glimmering plain,

 Painted more soft
 and fair as they descend

 Almost to touch;—then
 up again aloft,

 Up with a sally and a flash of speed,

As if they scorn'd both resting-place and rest!

ОСТРОВА, разбросанные среди этих озер, не столь многочисленны и не столь красивы, как можно было бы ожидать из описания того, как ровные площади долин столь часто разнообразятся скалами, холмами и пригорками, разбросанными по ним; и они не украшены (как некоторые из озер в Шотландии и Ирландии) остатками замков или других мест обороны; ни еще более интересными руинами религиозных сооружений. Каждый должен сожалеть, что едва ли остался след от Оратория, освященного в честь Девы, который стоял на Чапел-Холм в Уиндермире, и что исчезла Часовня, где раньше пели мессу, на острове Святого Герберта, Дервент-уотер. Острова последнего упомянутого озера не удачно расположены и не имеют приятной формы; но если бы лес на них управлялся с большим вкусом, они могли бы стать интересными чертами ландшафта. На Уиндермире есть прекрасное скопление; пара приятно контрастирующих на Эйдале; и нельзя забывать об одиноком зеленом острове Грасмир. В лоне каждого из озер Эннердейл и Девок-уотер находится одинокая скала, которая из-за своего соседства с морем является —

The haunt of cormorants and sea-mews' clang,

музыка, хорошо подходящая к суровому и дикому характеру отдельных сцен! Здесь стоит упомянуть (не как объект красоты, а как любопытство), что над поверхностью Дервент-уотера иногда появляется, и всегда в одном и том же месте, значительный участок губчатой земли, покрытый водными растениями, который называют Плавающим, но с большей точностью можно было бы назвать Буйным, Островом; и на одном из прудов возле озера Эстуэйт иногда можно увидеть мшистый Островок с деревьями на нем, сдвигающийся под действием ветра, lusus naturae, часто встречающийся на великих реках Америки и не неизвестный в других частях света.

—fas habeas invisere Tiburis arva, Albuneaeque lacum, atque umbras terrasque natantes. [51]

Эту часть темы можно завершить замечанием — что из-за множества ручьев и потоков, впадающих в эти озера, и внутренних источников, которыми они питаются и которые циркулируют через них, подобно венам, они являются поистине живыми озерами, 'vivi lacus'; и таким образом отличаются от застойных и угрюмых прудов, частых среди гор, которые были образованы вулканами, и от мелких озер, найденных в плоских и болотистых странах. Вода также кристально чиста; так что, если бы не отражения нависших гор, которыми она затемняется, человек, спокойно отдыхающий в лодке на лоне Уиндермира или Дервент-уотера, мог бы испытать иллюзию, подобную той, которую Карвер так красиво описывает, когда он плыл один посреди озера Эри или Онтарио и почти мог вообразить, что его лодка подвешена в элементе, столь же чистом, как воздух, или, скорее, что воздух и вода были едины.

Сказав об Озерах, я не должен забывать упомянуть, как о родственной черте этого края, те тела стоячей воды, называемые ТАРНАМИ. В экономии Природы они полезны как вспомогательные средства для Озер; ибо если бы все количество воды, которое выпадает на горы во время шторма, изливалось на равнины без вмешательства, в некоторых кварталах, таких вместилищ, обитаемые земли были бы гораздо более подвержены наводнениям, чем они есть. Но поскольку некоторые из боковых ручьев тратят свою ярость, находя свободный путь к и также вниз по руслу главного потока долины, прежде чем те, которые должны пройти через более высокие тарны и озера, наполнили свои отдельные бассейны, осуществляется постепенное распределение; и воды, таким образом зарезервированные, вместо того чтобы объединяться, распространяя опустошение и уродство, с теми, которые не встречают такого задержания, способствуют поддержанию в течение длительного времени бодрости многих потоков без свежего дождя. Тарны встречаются в некоторых долинах и многочисленны на горах. Тарн в Долине по большей части подразумевает, что ложе долины сформировано не удачно; что вода ручьев не может ни полностью уйти, ни распространиться по большой площади. Соответственно, в таких ситуациях Тарны часто окружены неприглядным участком болотистой земли; но это не всегда так, и в возделываемых частях страны, когда берега Тарна определены, он отличается от Озера только тем, что он меньше и принадлежит по большей части меньшей долине или круглой впадине. Из этого класса миниатюрных озер Лоуригг-Тарн, близ Грасмира, является самым красивым примером. Он имеет край из зеленых твердых лугов, скал и скалистых лесов, несколько тростинок здесь, небольшая компания кувшинок там, с пластами гравия или камня за ними; крошечный ручей, вытекающий из него ни бойко, ни вяло; но его питающие ручейки, из-за краткости их пути, столь малы, что едва видны. Пять или шесть коттеджей отражаются в его мирном лоне; скалистые и бесплодные кручи поднимаются над висячими оградами; и торжественные Пики Лэнгдейла возвышаются вдалеке над низкой возделанной грядой земли, которая образует северную границу этого маленького, тихого и плодородного владения. Горные Тарны могут быть рекомендованы только вниманию любознательного путешественника, у которого есть свободное время. Они труднодоступны и голы; однако некоторые из них в своих постоянных формах очень величественны; и есть случайности вещей, которые сделали бы даже самый ничтожный из них интересным. Во всяком случае, один из этих прудов — приемлемое зрелище для горного странника; не просто как инцидент, который разнообразит перспективу, но как формирующий в его уме центр или заметную точку, к которой могут быть отнесены объекты, иначе разобщенные или не подчиненные. Некоторые немногие имеют разнообразный контур, с жирными покрытыми вереском мысами; и, поскольку они по большей части лежат у подножия крутого обрыва, вода, там, где солнце не светит на нее, кажется черной и угрюмой; и вокруг края разбросаны огромные камни и массы скал; некоторые бросают вызов догадкам относительно средств, которыми они попали туда; а другие явно упали с высоты — вклад веков! Не совсем неприятная печаль вызывается этой растерянностью и этими образами распада; в то время как перспектива тела чистой воды, не сопровождаемого рощами и другими веселыми сельскими образами, которыми обычно сопровождается пресная вода, и неспособного дать продвижение скудной растительности вокруг него — возбуждает чувство некоторой отталкивающей силы, сильно проявленной, и таким образом углубляет меланхолию, естественную для таких сцен. И чувство одиночества не часто бывает более сильно или более торжественно запечатлено, чем на стороне одного из этих горных прудов: хотя пустынный и запретный, он кажется отдельным местом, куда можно отправиться; но где посетители должны быть редки, и не может быть никакого беспокойства. Водоплавающие птицы стекаются сюда; и одинокого рыболова можно увидеть здесь; но воображение, не довольствуясь этим скудным допущением общества, искушается приписать добровольную силу каждому изменению, которое происходит в таком месте, будь то бриз, блуждающий по поверхности воды, или великолепные огни вечера, покоящиеся на ней посреди ужасных обрывов.

There, sometimes does a leaping fish

 Send
 through the tarn a lonely cheer;

 The crags repeat the
 raven's croak

 In symphony austere:

 Thither
 the rainbow comes, the cloud,

 And mists that spread
 the flying shroud,

 And sunbeams, and the sounding
 blast.

Будет замечено, что этот край ограничен на юге и востоке морем, которое прекрасно сочетается со многих возвышенных точек с внутренним пейзажем; и из залива Моркам видны склоняющиеся берега и фон далеких гор, составляющие картины, одинаково отличающиеся приятностью и величием. Но эстуарии на этом побережье в значительной степени обнажены во время отлива [52]; и нет ни одного случая, чтобы море заходило далеко вверх среди гор и смешивалось с озерами, которые являются таковыми в строгом и обычном смысле слова, будучи пресноводными. Также и потоки, из-за краткости их пути, не имеют времени приобрести тот объем воды, который необходим, чтобы придать им много величия. На самом деле, самые значительные, пока они продолжаются в горной и озерной стране, являются скорее большими ручьями, чем реками. Вода совершенно прозрачна, сквозь которую во многих местах видны на большой глубине их ложа из скалы или синего гравия, которые придают самой воде изысканно лазурный цвет: это особенно поразительно в реках Дервент и Даддон, которые могут быть сравнены, столь и столь разнообразны их красоты, с любыми двумя реками равной длины пути в любой стране. Количество потоков и меньших ручьев бесконечно, с их водопадами и водными порогами; и их не нужно здесь описывать. Я лишь замечу, что, поскольку многие, даже из самых маленьких ручейков, либо нашли, либо создали для себя углубления в склонах гор или в долинах, они искусили первобытных жителей поселиться рядом с ними для укрытия; и отсюда коттеджи, так расположенные, кажусь удаляющимися от глаз, тем более дороги чувствам.

ЛЕСА состоят главным образом из дуба, ясеня и березы, и кое-где вяз, с подлеском из орешника, белого и черного терна и падубов; в влажных местах изобилуют ольха и ива; и тисы среди скал. Раньше вся страна должна была быть покрыта лесом на большой высоте вверх по горам; где местные шотландские ели [53] должны были расти в большом изобилии, как они растут в северной части Шотландии по сей день. Но ни один из этих старых жителей не существовал, возможно, в течение нескольких сотен лет; красивые следы, однако, универсального лесного [54] облика, который страна имела раньше, все еще выживают в местных зарослях, которые были защищены ограждениями, а также в лесных деревьях и падубах, которые, хотя и исчезают быстро, все еще разбросаны как по огороженным, так и по неогражденным частям гор. То же самое выражается красотой и сложностью, с которой поля и заросли часто перемешаны: плуг первых поселенцев следовал естественно за венами более богатой, более сухой или менее каменистой почвы; и таким образом он сформировал смесь леса и лужайки, с грацией и дикостью, которые было бы невозможно создать руке изученного искусства. Другие деревья были введены в течение этих последних пятидесяти лет, такие как буки, лиственницы, липы и т. д. и плантации елей, редко с преимуществом, и часто с большим ущербом для облика страны; но платан (который, я полагаю, был привезен на этот остров из Германии не более двухсот лет назад) долгое время был любимцем коттеджей; и, вместе с елью, был выбран, чтобы закрыть их жилища: и иногда встречается в полях, куда ветры или воды могли унести его семена.

Недостаток, наиболее ощущаемый, однако, это недостаток строевых деревьев. Есть несколько великолепных, которые можно найти возле любого из озер; и если не будет проявлено большей заботы, в скором времени едва ли останется древний дуб, который окупил бы стоимость рубки. Окрестности Райдала, несмотря на хаос, который был произведен, все еще благородно выделяются. В лесах Лоутера также находится почти несравненный запас древних деревьев, и величие и дикость местного леса.

Среди меньших растительных украшений следует считать чернику, наземное растение, никогда не бывающее столь красивым, как ранней весной, когда оно видно под голыми или распускающимися деревьями, которые несовершенно перехватывают надгробный камень, покрывающий скалистые холмы чистой мантией свежей зелени, более живой, чем трава открытых полей; — дрок, который роскошно распространяется вдоль грубых пастбищ и в месяце июне пронизывает крутые заросли своими золотыми цветами; — и можжевельник, богатый вечнозеленый, который процветает вопреки скоту, на неогражденных частях гор: — голландский мирт распространяет аромат в влажных местах; и есть бесконечное разнообразие блестящих цветов в полях и лугах, которые, если бы сельское хозяйство страны было более тщательно продумано, исчезли бы. Также я не могу не заметить снова лишайники и мхи: их изобилие, красота и разнообразие превосходят таковые любой другой страны, которую я видел.

Теперь может быть уместно сказать несколько слов относительно климата и «небесных влияний», в которых этот регион, насколько характер его ландшафтов затронут ими, может, в целом, считаться удачливым. Страна, действительно, подвержена многой плохой погоде, и было установлено, что в два раза больше дождя выпадает здесь, чем во многих частях острова; но количество черных моросящих дней, которые стирают лицо вещей, отнюдь не пропорционально велико. Также не является продолжением густого, вялого, влажного воздуха, столь обычного, как на Западе Англии и Ирландии. Дождь здесь сходит сердечно и часто сменяется ясной, яркой погодой, когда каждый ручей вокален, и каждый поток звучен; ручьи и потоки, которые никогда не бывают мутными, даже в самых сильных паводках, за исключением, после засухи, они случаются быть оскверненными на короткое время водами, которые пронеслись вдоль пыльных дорог или прорвались на вспаханные поля. Дни неустойчивой погоды, с частичными ливнями, очень часты; но ливни, темнеющие или светлеющие, когда они летят с холма на холм, не менее приятны глазу, чем тонко переплетенные пассажи веселой и грустной музыки трогательны для уха. Испарения, выдыхаемые из озер и лугов после восхода солнца, в жаркий сезон, или, в влажную погоду, бродящие по высотам, или спускающиеся к долинам с неслышным движением, придают визионерский характер всему вокруг них; и сами по себе столь красивы, что располагают нас войти в чувства тех простых наций (таких как лапландцы этого дня), которыми они принимаются за божеств-хранителей гор; или сочувствовать другим, которые вообразили эти нежные призраки духами своих усопших предков. Сродни этим пушистые облака, покоящиеся на вершинах холмов; ими нелегко управлять в картине, с их сопровождением синего неба; но как славны они в Природе! как беременны воображением для поэта! и высота Камбрийских гор достаточна, чтобы демонстрировать ежедневно и ежечасно примеры этих таинственных привязанностей. Такие облака, цепляющиеся за свои станции, или поднимающие внезапно свои сверкающие головы из-за скалистых барьеров, или спешащие из виду со скоростью острейших саней — часто искушают жителя поздравить себя с принадлежностью к стране туманов и облаков и штормов, и заставляют его думать о пустом небе Египта и о лазурной пустоте Италии как о неодушевленном и даже печальном зрелище. Атмосфера, однако, как в каждой стране, подверженной многому дождю, часто неблагоприятна для ландшафта, особенно когда острые ветры сменяют дождь, которые склонны производить холодность, пятнистость и бессмысленную или отталкивающую деталь вдали; — безсолнечный мороз, под навесом свинцовых и бесформенных облаков, есть, насколько он позволяет вещам быть увиденными, одинаково неприятен.

Было сказано, что в человеческой жизни есть моменты, стоящие веков. В более приглушенном тоне сочувствия можем ли мы утверждать, что в климате Англии есть, для любителя Природы, дни, которые стоят целых месяцев, — я мог бы сказать — даже лет. Один из этих благоприятных дней иногда случается в весеннее время, когда тот мягкий воздух дышит над цветами и новорожденной зеленью, который вдохновил Бьюкенена на его прекрасную Оду к первому мая; воздух, который, в роскоши его фантазии, он сравнивает с воздухом золотого века, — с тем, который дает движение погребальным кипарисам на берегах Леты; — с воздухом, который должен приветствовать блаженных духов, когда искупительные огни поглотят землю со всеми ее жилищами. Но именно осенью дни такого влияющего воздействия наиболее часто вмешиваются; — атмосфера кажется утонченной, а небо сделанным более кристальным, по мере того как оживляющий жар года убывает; огни и тени более деликатны; окраска более богата и более тонко гармонизирована; и, в этот сезон безмолвия, ухо будучи незанятым, или только нежно возбужденным, чувство зрения становится более восприимчивым к своим соответствующим наслаждениям. Житель в стране, подобной этой, о которой мы ведем речь, согласится со мной, что присутствие озера необходимо, чтобы показать в совершенстве красоту одного из этих дней; и он должен был испытать, глядя на невозмутимые воды, что воображение, с их помощью, переносится в углубления чувства, иначе непроницаемые. Причина этого в том, что небеса не только низведены в лоно земли, но что земля в основном рассматривается и мыслится через среду более чистого элемента. Самое счастливое время — когда равноденственные штормы ушли; но их ярость может быть, вероятно, припомнена при виде нескольких разбитых ветвей, чьи листья не отличаются по цвету от увядшей листвы величественных дубов, с которых эти реликвии шторма свисают: все остальное говорит о спокойствии; — ни дыхания воздуха, никакой беспокойности насекомых, и ни одного движущегося объекта, заметного — кроме облаков, скользящих в глубинах озера, или путешественника, проходящего мимо, перевернутого изображения, чье движение кажется управляемым тишиной времени, к которому его архетип, живой человек, возможно, нечувствителен: — или может случиться, что фигура одной из больших птиц, ворона или цапли, пересекает безмолвно среди отраженных облаков, в то время как голос реальной птицы, из элемента вверху, нежно пробуждает в зрителе воспоминание об аппетитах и инстинктах, занятиях и профессиях, которые деформируют и волнуют мир, — все же не имеют силы предотвратить Природу от принятия аспекта, способного удовлетворить самые интенсивные тяги к спокойному, прекрасному и совершенному, которым человек, благороднейший из ее созданий, подвержен.

До сих пор о климате, как влияющем на чувства через его эффект на объекты чувств. Мы можем добавить, что все, что было сказано о преимуществах, извлекаемых для этих сцен из изменчивой атмосферы, применилось бы, возможно, еще более сильно, к их облику под разнообразными торжественностями ночи. Мильтон, будет припомнено, дал облачную луну самому Раю. В ночное время также узость долин и сравнительная малость озер особенно приспособлены к тому, чтобы принести окружающие объекты домой к глазу и к сердцу. Звезды, занимающие свои станции над вершинами холмов, созерцаются с места, подобного Абиссинскому углублению Расселаса, с гораздо более трогательным интересом, чем они вероятно возбудят, когда на них смотрят из открытой страны с обычными волнистостями: и должно быть очевидно, что именно заливы только больших озер могут представить такие контрасты света и тени, какие те меньших размеров демонстрируют с каждой стороны. Глубокая сжатая долина, с разлитыми водами, такая долина и равнины ровные и широкие, как те Халдеи, суть две крайности, в которых красота небес и их связь с землей наиболее чувствительно ощущаются. Также преимущества, о которых я говорил, не подразумевают здесь исключения воздушных эффектов расстояния. Они обеспечены высотой гор и найдены, даже в самых узких долинах, где они удлиняются в перспективе или действуют (если выражение может быть использовано) как телескопы для открытой страны.

Тема выдержала бы расширение: но я завершу этот раздел ночной сценой, предложенной Долиной Кесвик. Фрагмент хорошо известен; но мне приятно вставить его, так как Писатель был одним из первых, кто проложил путь к достойному восхищению этой страной.

Now sunk the sun, now twilight sunk, and night

 Rode
 in her zenith; not a passing breeze

 Sigh'd to the
 grove, which in the midnight air

 Stood motionless, and
 in the peaceful floods

 Inverted hung: for now the
 billows slept

 Along the shore, nor heav'd the deep;
 but spread

 A shining mirror to the moon's pale orb,

Which, dim and waning, o'er the shadowy cliffs,

 The
 solemn woods, and spiry mountain tops,

 Her glimmering
 faintness threw: now every eye,

 Oppress'd with toil,
 was drown'd in deep repose,

 Save that the unseen
 Shepherd in his watch,

 Propp'd on his
 crook, stood listening by the fold,

 And gaz'd the
 starry vault, and pendant moon;

 Nor voice, nor sound,
 broke on the deep serene;

 But the soft murmur of
 swift-gushing rills,

 Forth issuing from the mountain's
 distant steep,

 (Unheard till now, and now scarce
 heard) proclaim'd

 All things at rest, and imag'd the
 still voice

 Of quiet, whispering in the ear of Night.[55]

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ.

АСПЕКТ СТРАНЫ, КАК ЗАТРОНУТЫЙ ЕЕ ЖИТЕЛЯМИ.

До сих пор я главным образом говорил о чертах, которыми Природа отличила эту страну от других. Теперь я опишу, в общих терминах, каким образом она обязана руке человека. То, что я должен заметить по этому предмету, будет исходить наиболее легко и ясно из описания древних и нынешних жителей, их занятий, их условий жизни, распределения земельной собственности среди них и владения, на котором она держится.

Читатель позволит мне здесь напомнить его уму формы долин и их положение по отношению друг к другу, а также формы и субстанцию промежуточных гор. Он населит долины озерами и реками: бухты и склоны гор прудами и потоками; и ограничит половину круга, который мы созерцали, песками моря или самим морем. Он представит, что с точки, на которой он стоял, он смотрит вниз на эту сцену до того, как страна была проникнута какими-либо жителями: — чтобы разнообразить свои ощущения и нарушить их безмолвие, он сформирует для себя образ приливов, посещающих и вновь посещающих фриты, главное море, бьющееся о более смелый берег, реки, преследующие свой курс, чтобы быть потерянными в могучей массе вод. Он может видеть или слышать в фантазии ветры, подметающие озера, или свистящие громким голосом среди горных пиков; и, наконец, может думать о первобытных лесах, сбрасывающих и обновляющих свои листья без человеческого глаза, чтобы заметить, или человеческого сердца, чтобы сожалеть или приветствовать изменение. «Когда первые поселенцы вошли в этот регион (говорит оживленный писатель), они нашли его покрытым лесом; лесные деревья, ель, дуб, ясень и береза окаймляли феллы, украшали холмы и затеняли долины, через столетия безмолвного одиночества; птицы и звери добычи царствовали над более кроткими видами; и bellum inter omnia поддерживало баланс Природы в империи зверей».

Таково было состояние и облик этого края, когда первые колонисты из кельтских племен были пригнаны или привлечены сюда и стали сожителями волка, вепря, дикого быка, благородного оленя и лея — гигантской разновидности оленя, давно вымершей; в то время как неприступные утесы были заняты соколом, вороном и орлом. Внутренние районы были слишком уединенными и представляли слишком малую ценность, чтобы в значительной мере приобщиться к благам римских нравов; и хотя эти завоеватели поощряли бриттов к улучшению земель в равнинной части Фернесса и Камберленда, они, по-видимому, имели мало связи с горами, за исключением военных целей или в угоду выгоде, которую они извлекали из рудников.

Когда римляне покинули Великобританию, хорошо известно, что эти горные твердыни служили защитой для некоторых непокоренных бриттов еще долго после того, как более доступные и плодородные районы были захвачены саксонскими или датскими завоевателями. Несколько, хотя и отчетливых, следов римских фортов или лагерей, как в Амблсайде и на Данмаллете, а также несколько кругов из грубых камней, приписываемых друидам, — единственные остатки этих древних обитателей, сохранившиеся на поверхности земли; и поскольку саксы и датчане, сменившие их во владении деревнями и поселками, основанными бриттами, поначалу, по-видимому, ограничивались открытой местностью, мы можем сразу перейти к временам, значительно более поздним, чем завоевание норманнами, когда их феодальное устройство было окончательно установлено. Легко представить, что эти узкие долины и горные склоны, должно быть, заросшие лесом, лежащие в стороне от путей сообщения с другими частями острова и на краю враждебного королевства, могли мало привлекать высокородных и могущественных людей; тем более что более открытые части страны предоставляли позиции для замков и оборонительных сооружений, достаточных для отражения любых внезапных нападений, которые при тогдашнем грубом состоянии военного дела могли быть на них совершены. Соответственно, более уединенные регионы (на которых я сейчас и сосредоточиваюсь) должны были быть заброшены или даже избегаемы теми лицами, чьи баронские или сеньориальные права распространялись на них, и, несомненно, оставались отчасти местом убежища для преступников и разбойников, а отчасти отдавались под более оседлое жилье немногим вассалам, занимавшимся пастушеством или лесным промыслом. Отсюда эти озера и внутренние долины не украшены никакими остатками древнего величия, замками или монастырскими постройками, которые встречаются лишь на окраинах страны, как, например, аббатство Фернесс, аббатство Колдер, монастырь Ланнеркост, замок Глистон — давно ставший резиденцией Флемингов, — и многочисленные древние замки Клиффордов, Люси и Дакров. На южной стороне этих гор (особенно в той части, известной под названием Фернесс Феллс, которая более удалена от границ) состояние общества неизбежно должно было быть более оседлым; хотя оно также в немалой степени формировалось под влиянием соседства с враждебным королевством. Поэтому мы приведем очерк хозяйства аббатов при распределении земель между их арендаторами, поскольку подобные планы, несомненно, принимались и другими лордами, и поскольку последствия этого существенно повлияли на облик страны вплоть до наших дней, являясь, по сути, одной из главных причин, придающих ей столь поразительное превосходство в красоте и привлекательности над всеми другими частями острова.

«Когда аббаты Фернесса, — говорит уже цитированный автор, — освобождали своих вилланов и возводили их в достоинство обычных арендаторов, земли, которые те возделывали для своего лорда, разделялись на цельные наделы; каждый из которых, помимо обычной ежегодной ренты, был обременен обязательством иметь наготове человека, полностью вооруженного для королевской службы на границах или в другом месте; каждый из этих цельных наделов, в свою очередь, подразделялся на четыре равные части; каждый виллан получал одну; и арендатор части вносил свою долю на содержание воина и другие повинности. Эти разделы не были четко разграничены; земля оставалась общей; каждый арендатор имел долю во всех пахотных и луговых землях, а также право общего выпаса на всех пустошах. Эти субаренды считались достаточными для прокормления такого количества семей; и дальнейшее дробление не допускалось. Эти разделы и подразделения были удобны для того времени, для которого они предназначались: земля, так распределенная, неизбежно требовала большего внимания, и усердие было выше, когда продуктами ее нужно было кормить больше людей. Граница королевства, к которой относился Фернесс, находилась в постоянном состоянии нападения и обороны; поэтому требовалось больше рук для охраны побережья, отражения вторжения из Шотландии или совершения ответных набегов на враждебного соседа. Разделение земель таким образом, как было показано, увеличивало число жителей и удерживало их дома до тех пор, пока они не требовались: а поскольку земля была общей, а отдельные арендаторы были объединены в использовании плуга, отсутствие четвертого человека не наносило ущерба обработке его земли, которая была поручена заботам троих».

«В то время как вилланы Нижнего Фернесса были таким образом распределены по земле и заняты в сельском хозяйстве, вилланы Верхнего Фернесса были обременены заботой о стадах, чтобы защищать их от волков, скрывавшихся в зарослях, а зимой кормить их нежными побегами падуба и ясеня. Этот обычай в Верхнем Фернессе прекратился лишь недавно; и падубы тщательно сохранялись для этой цели, когда весь остальной лес был вырублен; большие участки общинной земли были настолько покрыты этими деревьями, что напоминали падубовый лес. По зову пастуха стада окружали падубовый куст и получали срезанные ветви из его рук, которые они жадно обгладывали, блея в ожидании добавки. Аббаты Фернесса освободили этих пастушеских вассалов и разрешили им огораживать небольшие участки земли (quillets) при своих домах, за что они платили арендную плату за захват». — Вест, «Древности Фернесса».

Как бы ни было желательно для целей обороны многочисленное население, невозможно было сразу произвести такие же многочисленные наделы в невозделанных долинах и на склонах гор, как это было сделано на возделанных равнинах. Освобожденный пастух или лесной житель, выбрав там место для жительства, строит его из дерна или горного камня и с разрешения своего лорда огораживает, подобно Робинзону Крузо, небольшой загон или два прямо у своей двери для тех животных, которых он хочет защитить. Другие рады последовать его примеру и воспользоваться теми же привилегиями: и таким образом население, в основном датского или норвежского происхождения, как указывает диалект, проникало во все более уединенные части долин. Часовни, дочери какой-нибудь отдаленной материнской церкви, сначала возводятся в более открытых и плодородных долинах, как, например, часовни Боунесса и Грасмира, ответвления Кендала: которые, в свою очередь, по прошествии времени, по мере роста оседлого населения, сами становятся материнскими церквями для меньших сооружений, размещаемых, наконец, почти в каждой долине по всей стране. Ограждения, созданные арендаторами, долгое время ограничиваются усадьбами; а пахотные и луговые земли долин находятся в общем владении; отдельные части обозначаются камнями, кустами или деревьями; эти части, там, где обычай сохранился, по сей день называются «дейлами» (dales), от слова «deylen» — распределять; но, пока долина оставалась открытой, ограждения, по-видимому, появлялись на склонах гор; потому что земля там не была перемешана и имела сравнительно небольшую ценность; и поэтому мало кто противился тому, чтобы ее присваивали те, к чьим жилищам она примыкала. Отсюда тот своеобразный вид, который являют собой склоны многих из этих гор, пересеченные, как они есть, почти до самой вершины каменными стенами. При первоначальном возведении эти каменные ограды, должно быть, мало портили облик страны; поскольку часть линий повсюду скрывалась количеством остававшегося тогда местного леса; и линии также прерывались (как они прерываются и сейчас) скалами, которые нарушают и разнообразят их ход. На лугах и в тех частях низин, где почва не была достаточно осушена и не могла обеспечить устойчивый фундамент, там, когда растущая ценность земли и неудобства, испытываемые от перемешанных участков земли в общем поле, побудили каждого жителя огородить свое собственное, они были вынуждены делать ограды из ольхи, ивы и других деревьев. Там, где местный лес исчез, они часто обогащали долины лесным обликом; в то время как запутанное перемешивание собственности придавало оградам изящную нерегулярность, которая неизвестна там, где преобладают крупные владения и в сельском хозяйстве используется большой капитал. Этот лесной облик усиливается количеством ясеней, посаженных рядами вдоль живых изгородей и вдоль стен с целью кормления скота при приближении зимы. Ветви обрезаются и разбрасываются по пастбищам; а когда скот обдирает с них листья, они используются для ремонта изгородей или на топливо.

Таким образом, мы увидели, как многочисленная группа долинных жителей постепенно овладевала своими усадьбами, небольшими загонами, горными ограждениями; и, наконец, вся долина оказалась зримо разделенной; за исключением, быть может, кое-где заболоченной земли, которая, пока ее полностью не осушат, не окупила бы труда по огораживанию. Но эти последние разделы, по-видимому, не были повсеместными до тех пор, пока долгое время после умиротворения границ путем объединения двух корон причина, которая изначально определяла распределение земли на такие мелкие участки, не только исчезла, но и в стране произошло общее улучшение с соответствующим ростом ценности ее продукции. Со времени объединения несомненно, что этот вид феодального населения должен был быстро сокращаться. То, что оно было раньше гораздо многочисленнее, чем в настоящее время, очевидно из множества наделов (я имею в виду не дома, а мелкие участки земли), которые раньше принадлежали каждый отдельному владельцу и за которые по сей день выплачиваются отдельные штрафы манориальному лорду. Они часто соотносятся как четыре к одному по отношению к нынешним владельцам. «Сэр Ланселот Трелкелд, живший в правление Генриха VII, имел обыкновение говорить, что у него три благородных дома: один для удовольствия — Кросби в Уэстморленде, где у него был парк, полный оленей; один для выгоды и тепла, в котором он жил зимой, а именно Янвит, близ Пенрита; и третий — Трелкелд (на краю долины Кесвик), хорошо укомплектованный арендаторами, чтобы ходить с ним на войны». Но, как я уже сказал, со времени объединения двух корон это многочисленное вассальство (поскольку их услуги не требовались) должно было быстро уменьшаться; различные наделы объединялись в руках одного владельца; а первобытные дома, вероятно, немногим лучше лачуг, подобных краалям дикарей или хижинам горцев Шотландии, приходили в упадок, и на месте многих из них появлялись добротные и удобные здания, большинство из которых сохранились до наших дней, разбросанные по долинам, и часто являются единственными жилищами, которые в них встречаются.

Со времени возведения этих домов и вплоть до последних шестидесяти лет состояние общества, хотя, несомненно, медленно и постепенно улучшаясь, не претерпело существенных изменений. В этих долинах (через которые еще не было проложено ни одной дороги для экипажей) выращивалось зерно в количестве, достаточном в каждом хозяйстве лишь для того, чтобы обеспечить хлебом каждую семью, и не более: несмотря на объединение нескольких наделов, владения каждого жителя по-прежнему оставались небольшими, на одном и том же поле можно было видеть перемешанные различные культуры; а плуг прерывался небольшими скалами, по большей части заросшими лесом, или губчатыми местами, которые у земледельцев не было ни досуга, ни капитала, чтобы превратить в твердую землю. Штормы и влажность климата побуждали их разбрасывать по своим возвышенным владениям хозяйственные постройки из местного камня в качестве мест укрытия для овец, где в бурную погоду им раздавали корм. Каждая семья пряла из собственного стада шерсть, из которой одевалась; кое-где среди них находился ткач; а остальные их потребности удовлетворялись продуктами пряжи, которую они чесали и пряли в своих собственных домах и носили на рынок либо под мышкой, либо, чаще, на вьючных лошадях, небольшим караваном еженедельно направляясь вниз по долине или через горы в самый удобный город. У них, как я уже сказал, была своя сельская часовня и, конечно, свой священник, ничем не отличавшийся от них самих ни в одежде, ни в образе жизни, кроме как в день субботний; это был единственный выделяющийся среди них человек; все остальное, люди и имущество, демонстрировало совершенное равенство, общину пастухов и земледельцев, владельцев, по большей части, тех земель, которые они занимали и возделывали.

В то время как описанный выше процесс продолжался, местный лес должен был повсюду отступать; но деревья сажали для пропитания стад зимой — таково было тогда грубое состояние сельского хозяйства; и по той же причине необходимо было заботиться о некоторой части роста местных лесов. Соответственно, во времена королевы Елизаветы это чувствовалось настолько сильно, что была подана петиция Короне с просьбой, «чтобы Бломарии (плавильные печи) в Верхнем Фернесе были упразднены из-за количества древесины, которая потреблялась в них для нужд рудников, к великому ущербу для скота». Но эта же причина около ста лет спустя привела к результатам, прямо противоположным тем, которых опасались. Восстановление в тот период печей в больших масштабах сделало выгодным для людей превращение более крутых и каменистых участков, усеянных остатками местного леса, в густые леса, которые, когда скот и овцы были исключены, быстро засевались и уплотнялись сами собой. Внимание читателя было обращено на причину, по которой кустарники, пастбища, луга и пахотные земли с их разнообразной продукцией запутанно перемешаны на одном и том же поле; и теперь он увидит, подобным же образом, как ограждения, состоящие целиком из деревьев, и ограждения возделанной земли смешиваются по всей стране по закону подобной же дикости.

Таким образом, было дано историческое описание того, как рука человека воздействовала на поверхность внутренних регионов этой горной страны, будучи включенной в силы и процессы Природы и подчиненной им. Теперь мы рассмотрим то же воздействие, действующее в более узких пределах для создания немногих произведений искусства и удобств жизни, которые в столь простом состоянии общества могли быть необходимы. Это лишь жилища человека и укрытия для зверей, дороги и мосты, а также места поклонения.

И начнем с КОТТЕДЖЕЙ. Они разбросаны по долинам, под склонами холмов и на скалах; и даже по сей день в более уединенных долинах — без какого-либо вторжения более претенциозных зданий;

Cluster'd like stars some few, but single most,

 And
 lurking dimly in their shy retreats,

 Or glancing on
 each other cheerful looks,

 Like separated stars with
 clouds between.—MS.

Жилые дома и прилегающие к ним хозяйственные постройки во многих случаях имеют цвет местной скалы, из которой они были построены; но часто жилой дом, или «огненный дом», как его обычно называют, выделяется на фоне сарая или хлева грубой штукатуркой и побелкой, которая, поскольку жители не спешат ее обновлять, через несколько лет под влиянием погоды приобретает оттенок, одновременно строгий и пестрый. Поскольку эти дома из поколения в поколение были населены людьми, занятыми одними и теми же занятиями, но неизбежно с изменениями в их обстоятельствах, они без несоответствия принимали дополнения и удобства, адаптированные к нуждам каждого последующего жильца, который, будучи по большей части собственником, был волен следовать собственной прихоти: так что эти скромные жилища напоминают созерцательному зрителю творение Природы, и можно (используя сильное выражение) скорее сказать, что они выросли, чем были воздвигнуты; — что они поднялись, благодаря собственному инстинкту, из местной скалы — так мало в них формальности, такова их дикость и красота. Среди многочисленных углублений и выступов в стенах и на разных уровнях их крыш видны смелые и гармоничные эффекты контрастирующих солнечного света и тени. Благоприятным обстоятельством является то, что сильные ветры, которые проносятся по долинам, побудили жителей, в то время, когда материалы для строительства были легко доступны, снабдить многие из этих жилищ прочными крыльцами; и те, у кого нет такой защиты, редко остаются без выступа из двух больших сланцевых плит над порогом. Не ускользнет от глаза внимательного путешественника и своеобразная красота дымоходов. Иногда низкий дымоход, почти на одном уровне с крышей, покрыт сланцевой плитой, поддерживаемой четырьмя тонкими столбиками, чтобы ветер не загонял дым обратно в дымоход. Другие имеют четырехугольную форму, поднимаясь на фут или два над крышей; этот низкий квадрат часто увенчан высоким цилиндром, придающим коттеджному дымоходу самую красивую форму, в которой его когда-либо можно увидеть. И не будет слишком причудливым или утонченным заметить, что существует приятная гармония между высоким дымоходом такой круглой формы и живым столбом дыма, поднимающимся из него сквозь неподвижный воздух. Эти жилища, в основном построенные, как было сказано, из грубого необтесанного камня, покрыты сланцем, который грубо брали из карьера до того, как было понято нынешнее искусство его расщепления, и поэтому они грубы и неровны на поверхности, так что как покрытия, так и стороны домов предоставили места для отдыха семенам лишайников, мхов, папоротников и цветов. Отсюда здания, которые самой своей формой напоминают процессы Природы, таким образом, частично облаченные в растительный наряд, кажутся принятыми в лоно живого начала вещей, как оно действует и существует среди лесов и полей; и своим цветом и формой волнующе направляют мысли к тому спокойному течению Природы и простоты, вдоль которого смиренные жители были ведомы на протяжении стольких поколений. Добавьте маленький садик с навесом для ульев, его небольшую грядку с пряными травами, его бордюры и участки цветов для воскресных букетиков, с иногда редкими экземплярами, которые слишком ценятся, чтобы их срывать; сад соразмерного размера; сырный пресс, часто поддерживаемый каким-нибудь деревом у двери; группу укрывающих сикоморов для летней тени; с высокой елью, сквозь которую поют ветры, когда другие деревья стоят безлистными; маленький ручеек или домашний желоб, журчащий во все времена года; — объедините эти детали и образы вместе, и вы получите репрезентативную идею горного коттеджа в этой стране, столь прекрасно сформированного в самом себе и столь богато украшенного рукой Природы.

До последних шестидесяти лет не было никакого сообщения между любой из этих долин по дорогам для экипажей; все громоздкие товары перевозились на вьючных лошадях. Однако из-за того, что население не было сосредоточено в деревнях, а было рассеяно, сами долины были пересечены, как и сейчас, бесчисленными переулками и тропинками, ведущими от дома к дому и от поля к полю. Эти переулки, там, где они огорожены каменными стенами, в основном окаймлены ясенями, орешником, дикими розами и зарослями высокого папоротника у их основания; в то время как сами стены, если они старые, покрыты мхами, мелкими папоротниками, дикой земляникой, геранью и лишайниками: и если стена случается прислоненной к земляному валу, она иногда почти полностью скрыта богатым покровом каменного папоротника. Большим преимуществом для путешественника или жителя является то, что эти многочисленные переулки и тропы, если он является ревностным поклонником Природы, приведут его во все уголки страны, так что скрытые сокровища ее ландшафтов могут быть открыты его глазам благодаря всегда готовому проводнику.

Также малости отдельных владений обязано большое количество мостов через ручьи и потоки, а также дерзкое и изящное пренебрежение опасностью или удобством, с которыми многие из них построены, грубость форм некоторых из них и их бесконечное разнообразие. Но, когда я говорю об этой грубости, я должен в то же время добавить, что многие из этих сооружений сами по себе являются моделями элегантности, как если бы они были сформированы на принципах самой вдумчивой архитектуры. Приходится сожалеть, что эти памятники мастерства наших предков и того счастливого инстинкта, благодаря которому создавалась совершенная красота, быстро исчезают; но сохранилось достаточно образцов, чтобы доставить огромное удовольствие человеку с подлинным вкусом.

Путешественники, которые, возможно, не привыкли обращать внимание на вещи столь неброские, простят меня, если я укажу на пропорцию между пролетом и высотой арки, легкость парапета и изящный способ, которым его кривая верно следует кривой арки.

На эту тему мне больше нечего заметить, кроме МЕСТ ПОКЛОНЕНИЯ, к которым по большей части примыкает небольшая школа. Архитектура этих церквей и часовен, там, где они не были недавно перестроены или модернизированы, выполнена в стиле, не менее уместном и достойном восхищения, чем стиль жилых домов и других сооружений. Как священен дух, которым руководствовались наши предки! Religio loci нигде не нарушается этими щедрыми, но непритязательными произведениями человеческих рук. Они обычно представляют собой хорошо пропорциональный прямоугольник с подходящим крыльцом, в некоторых случаях с колокольней, а в других — не более чем с небольшой звонницей, в которой висят один или два колокола. Но эти объекты, хотя и приятные по своим формам, должны неизбежно, более чем другие в сельских пейзажах, черпать свой интерес из чувств благочестия и почтения к скромным добродетелям и простым манерам смиренной жизни, с которыми их можно созерцать. Человек должен быть очень бесчувственным, чтобы не испытать удовольствия при виде часовни Баттермира, столь поразительно выражающей своими миниатюрными размерами, как мала должна быть собранная там община, словно одна семья; и провозглашающей в то же время проезжему, в связи с окружающими горами, глубину того уединения, в котором живут люди, что сделало необходимым строительство отдельного места поклонения для столь немногих. Патриот, вспоминая образы величественных сооружений Кентербери, Йорка или Вестминстера, найдет сердечное удовлетворение в присутствии этого низкого строения как памятника мудрым установлениям нашей страны и как свидетельства всепроникающей и отеческой заботы той почтенной Церкви, чьей, пожалуй, самой смиренной дочерью она является. Здание едва ли больше многих отдельных камней или обломков скал, которые разбросаны рядом с ним.

Мы до сих пор ограничивали наши наблюдения по этому разделу темы той частью этих Долин, которая уходит далеко в горы.

Спускаясь к открытой местности, мы встречаем залы и особняки, многие из которых были местами защиты от набегов шотландских пограничников; и они нередко сохраняют свои башни и зубцы. К этим домам иногда примыкают парки, и их последовательным владельцам мы главным образом обязаны тем украшением, которое еще осталось в стране в виде величественных деревьев. По открытым частям долин разбросаны также дома среднего ранга между пастушеским коттеджем и старым залом-резиденцией рыцаря или эсквайра. Такие дома сильно отличаются от грубых коттеджей, описанных ранее, и обычно украшены небольшим двором или садом спереди, где еще можно увидеть образцы тех фантастических и причудливых фигур, которые наши предки любили вырезать из тиса, падуба или самшита. Проезжий иногда улыбнется такой искусной демонстрации мелкого искусства, в то время как дом не удостаивает взглянуть на природную красоту или величие, которые его положение почти неизбежно диктует.

Таким образом было дано верное описание, за подробность которого читатель простит, облика этой страны, какой она была и оставалась на протяжении веков, вплоть до последних шестидесяти лет. Ближе к верховьям этих Долин находилась совершенная Республика Пастухов и Земледельцев, среди которых плуг каждого человека ограничивался содержанием его собственной семьи или случайным одолжением соседу.

Две или три коровы обеспечивали каждую семью молоком и сыром. Часовня была единственным зданием, которое возвышалось над этими жилищами, верховным главой этого чистого Содружества; члены которого существовали посреди могущественной империи, подобно идеальному обществу или организованной общине, чья конституция была навязана и отрегулирована горами, которые ее защищали. Ни высокородного дворянина, ни рыцаря, ни эсквайра здесь не было; но многие из этих смиренных сынов холмов имели сознание того, что земля, по которой они ходили и которую возделывали, более пятисот лет принадлежала людям их имени и крови; и досточтимым был переход, когда любопытный путешественник, спускаясь из самого сердца гор, приходил к какой-нибудь древней манориальной резиденции в более открытых частях Долин, которая благодаря правам, привязанным к ее владельцу, соединяла почти призрачную горную республику, которую он созерцал, с существенным каркасом общества, существующим в законах и конституции могущественной империи.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ.

ИЗМЕНЕНИЯ И ПРИЗНАКИ ВКУСА ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ ИХ ПЛОХИХ ПОСЛЕДСТВИЙ.

Таков, как было сказано, был облик вещей вплоть до последних шестидесяти лет. Практика, именуемая Декоративным Садоводством, в то время становилась распространенной по всей Англии. В сочетании с восхищением этим искусством, а в некоторых случаях в противовес ему, зародился вкус к избранным частям природного ландшафта: и Путешественники, вместо того чтобы ограничивать свои наблюдения Городами, Мануфактурами или Рудниками, начали (вещь дотоле неслыханная) бродить по острову в поисках уединенных мест, отличающихся, как они могли случайно узнать, возвышенностью или красотой форм Природы, которые там можно было увидеть. — Д-р Браун, знаменитый Автор «Оценки нравов и принципов времени», опубликовал письмо к другу, в котором привлекательность долины Кесвик была очерчена мощным пером и чувством подлинного Энтузиаста. Грей, Поэт, последовал за ним: он умер вскоре после своего печального и меланхоличного паломничества в долину Кесвик, и запись, оставленная им о том, что он видел и чувствовал в этом путешествии, вызвала тот задумчивый интерес, с которым человеческий разум всегда склонен прислушиваться к прощальным словам человека гения. Журнал Грея с чувством показал, как мрак плохого здоровья и уныния был озарен объектами, которые силы ума Автора позволили ему описать с отчетливостью и непринужденной простотой. Каждый читатель этого журнала должен был быть впечатлен словами, которыми он завершает свое описание долины Грасмир: — «Ни одна красная черепица, ни один кричащий джентльменский дом или садовая стена не нарушают покой этого маленького, не подозреваемого рая; но все есть мир, сельская местность и счастливая бедность в своем самом опрятном и самом подобающем наряде».

То, что здесь так справедливо сказано о Грасмире, относилось почти в равной степени ко всем его долинам-сестрам. Было хорошо для невозмутимого удовольствия Поэта, что у него не было предчувствий перемен, которые вскоре должны были произойти; и можно было надеяться, что эти слова, указывающие на то, насколько очарование того, что было, зависело от того, чего не было, сами по себе сохранили бы древние привилегии этого и других подобных горных уединений от посягательств; или (осмелюсь ли я сказать?) обеспечили бы столь освященные сцены от осквернения. Озера теперь стали знаменитыми; посетители стекались сюда со всех частей Англии; воображение некоторых было поражено так глубоко, что они становились поселенцами; и Острова Дервент-уотер и Виндермир, поскольку они предлагали самое сильное искушение, были первыми местами, захваченными и мгновенно обезображенными вторжением.

Почтенный лес, который веками рос вокруг маленького дома под названием Эрмитаж Святого Герберта, был действительно за несколько лет до этого срублен его местным владельцем, а весь остров засажен заново шотландскими елями, оставленными тянуться вверх бок о бок — меланхоличная фаланга, бросающая вызов силе ветров и не обращающая внимания на сожаление зрителя, который в противном случае мог бы обмануть себя верой, что некоторые из сгнивших остатков тех дубов, место которых было таким образом узурпировано, были посажены рукой самого Отшельника. Это святое место, однако, понесло сравнительно небольшой ущерб. По велению чужеземного «улучшателя» Коттедж Хинда на острове Викарс, на том же озере, с его укрывающими сикоморами и сараем для скота, исчез с угла, где они стояли; и прямо посередине, и на самой точке наивысшего возвышения острова, поднялось высокое квадратное жилище с четырьмя открытыми сторонами, подобно астрономической обсерватории, или сторожке, возведенной на возвышенности для обнаружения грабителей, или, подобно храму Эола, где все ветры отдают ему дань уважения. Вокруг этого нового сооружения, но на почтительном расстоянии, были размещены взводы елей, как будто для защиты своего командира, когда погода и время несколько сокрушат его силу. В узких пределах этого острова были олицетворены также состояние и сила королевства, и его религия, как она была и есть, — ибо не был не создан ни друидический круг, ни церковь нынешнего установления; ни величественный пирс, эмблема торговли и навигации; ни форт, чтобы метать гром на приближающегося захватчика. Вкус последующего владельца исправил ошибки, насколько это было возможно, и избавил место от его ребячеств. Церковь, после того как ее лишили колокольни, применяется как внешне, так и фактически к той цели, для которой само тело здания было на самом деле возведено, а именно — лодочный сарай; форт разрушен; и, без негодования со стороны духов древних друидов, которые совершали обряды у круга на противоположном холме, имитационное расположение камней, с его святая святых, было сметено.

Данный пример был выделен, как бы экстравагантен он ни был, потому что, несомненно, эта прекрасная страна во многих других местах пострадала от того же духа, хотя и не облаченного в точно такую же форму, и не действующего в равной степени. Здесь будет достаточно выразить сожаление по поводу изменений, которые были сделаны на главном Острове на Виндермире и в его окрестностях. Что может быть более неудачным, чем вкус, который подсказал обрезку берегов и окружение насыпью этого участка земли, естественная форма которого была столь прекрасна! Искусственный облик был таким образом придан всему целому, в то время как бесконечные разновидности мелкой красоты были уничтожены. Нельзя ли вернуть край этого благородного острова Природе? Ветры и волны работают небрежной и изящной рукой: и если бы они в некоторых местах унесли часть почвы, ничтожная потеря была бы с лихвой компенсирована дополнительным духом, достоинством и прелестью, которые эти агенты и другие силы Природы вскоре передали бы тому, что осталось позади. Что касается лиственничных плантаций на главном берегу — те, кто помнит первоначальный облик каменистых круч, усеянных местными падубами и ясенями, будут готовы согласиться с тем, что я должен буду сказать далее о плантациях в целом.

Но, по правде говоря, никто теперь не может путешествовать по более посещаемым трактам, не будучи оскорбленным почти на каждом шагу введением диссонирующих объектов, нарушающих ту мирную гармонию формы и цвета, которая на протяжении долгого течения веков была самым счастливым образом сохранена.

Все грубые нарушения такого рода происходят, несомненно, из чувства, естественного и почетного для человеческого разума, а именно: удовольствия, которое он получает от отчетливых идей и от восприятия порядка, регулярности и изобретательности. Теперь, неискушенные умы получают эти впечатления только от объектов, которые отделены друг от друга сильными линиями демаркации; отсюда восторг, с которым такие умы поражаются формальностью и резким контрастом. Но я бы попросил тех, кто стремится создать средства для такого удовлетворения, сначала внимательно изучить то, что уже существует; и они найдут в стране, столь щедро одаренной Природой, обильное разнообразие форм, отмеченных с точностью, которая удовлетворит их желания. Более того, сформируется новая привычка удовольствия, противоположная этой, возникающая из восприятия тонких градаций, посредством которых в Природе одна вещь переходит в другую, и границы, составляющие индивидуальность, исчезают в одном случае только для того, чтобы возродиться в другом под более привлекательной формой. Холм Данмаллет, у подножия Улсуотера, был когда-то разделен на разные части аллеями елей, с зеленой и почти перпендикулярной тропой, спускающейся вниз по крутому холму через каждую аллею; — сравните этот причудливый облик с образом того же холма, заросшего самосевом — каждое дерево вырастает в месте, наиболее подходящем для его вида, и с той формой, которую положение ограничивало или позволяло ему принять. Какое бесконечное таяние и перетекание форм и цветов предлагает одно из них уму, одновременно внимательному и активному; и какими безвкусными и безжизненными по сравнению с ним кажутся те части прежней выставки, которыми ребенок, крестьянин, возможно, или горожанин, не знакомый с природными образами, был бы больше всего восхищен!

Обезображивание, которому подверглась эта страна, однако, произошло не полностью от общих чувств человеческой природы, которые были упомянуты как первичные источники плохого вкуса в сельских образах; должна быть добавлена еще одна причина, которая главным образом проявилась в своем воздействии на здания. Я имею в виду искажение естественного ума, вызванное сознанием того, что, поскольку эта страна является объектом всеобщего восхищения, каждый новый дом будет рассматриваться и комментироваться либо для одобрения, либо для порицания. Отсюда вся деформация и неграциозность, которые всегда преследуют шаги принуждения или аффектации. Люди, которые в Лестершире или Нортгемптоншире, вероятно, построили бы скромное жилище, подобное домам своих разумных соседей, были сбиты со своего пути; и, играя роль, неудивительно, если, имея мало опыта, они играют ее плохо. Жажда перспективы, также, которая является чрезмерной, особенно у новых поселенцев, сделала невозможным, чтобы здания, какой бы ни была их архитектура, в большинстве случаев были украшением ландшафта: поднимаясь, как они это делают, с вершин голых холмов в разительном контрасте с уютом и уединенностью древних домов.

Ни один человек не должен быть осужден за желание украсить свою резиденцию и владения; чувствуя расположение аплодировать такому начинанию, я хотел бы показать, как цель может быть лучше всего достигнута. Правило простое; что касается земель — работайте, где можете, в духе Природы, невидимой рукой искусства. Посадка и удаление деревьев могут таким образом, и только таким образом, проводиться с хорошим эффектом; и то же самое можно сказать о строительстве, если Древности, которую можно назвать сопартнером и сестрой Природы, не будет отказано в уважении, на которое она имеет право. Я уже говорил о прекрасных формах древних особняков этой страны и о счастливом способе, которым они гармонируют с формами Природы. Почему такие нельзя взять за модель, а современные внутренние удобства ограничить их внешней грацией и достоинством. Расходы, которых следует избегать, или трудности, которые нужно преодолеть, могут помешать тесному следованию этой модели; тем не менее, однако, ей можно было бы следовать до определенной степени в стиле архитектуры и в выборе ситуации, если бы жажда перспективы была смягчена теми соображениями комфорта, укрытия и удобства, которые раньше искались в первую очередь. Но если бы неприязнь к старым модам, к несчастью, существовала, сопровождаемая желанием пересадить на холодный и штормовой Север элегантность виллы, сформированной по модели, взятой из стран с более мягким климатом, я приведу отрывок из английского поэта, божественного Спенсера, который покажет, каким образом такой план может быть реализован без ущерба для природной красоты этих сцен.

Into that forest farre they thence him led,

 Where
 was their dwelling in a pleasant glade

 With MOUNTAINS
 round about environed,

 And MIGHTY WOODS which did the
 valley shade,

 And like a stately theatre it made,

Spreading itself into a spacious plaine;

 And in
 the midst a little river plaide

 Emongst the puny
 stones which seem'd to 'plaine

 With gentle murmure
 that his course they did restraine.

Beside the same a dainty place there lay,

 Planted
 with mirtle trees and laurels green,

 In which the
 birds sang many a lovely lay

 Of God's high praise, and
 of their sweet loves teene,

 As it an earthly paradise
 had beene;

 In whose enclosed shadow there was
 pight

 A fair pavillion, scarcely to be seen,

The which was all within most richly dight,

 That
 greatest princes living it mote well delight.

Дома или особняки, подходящие для горного региона, должны быть «не очевидными, не навязчивыми, но уединенными»; и причины этого правила, хотя на них мало обращали внимания, очевидны. Горные страны чаще и сильнее других напоминают нам о силе стихий, проявляющейся в ветрах, снегах и потоках, и, соответственно, делают понятие открытости очень неприятным; в то время как укрытие и комфорт в пропорции необходимы и приемлемы. Далеко извивающиеся долины, труднодоступные, и чувства простоты, привычно связанные с горными уединениями, побуждают нас отвернуться от показности как от вещи, там в высшей степени неестественной и неуместной. Особняк среди таких сцен никогда не может иметь достаточного достоинства или интереса, чтобы стать главным в ландшафте и сделать горы, озера или потоки, которыми он может быть окружен, подчиненной частью вида. Я признаю, легко представить, что древнее замковое здание, нависающее над пропастью или воздвигнутое на острове, или полуострове озера, подобно замку Килхурн на озере Лох-Эйв, может не испытывать недостатка, будь оно заброшено или обитаемо, в достаточном величии, чтобы доминировать на мгновение в мыслях зрителя над высокими горами, среди которых оно приютилось; но его титулы — от древности — силы, легко признаваемой при случае как наместника Природы: его уважают, как обязанного своим существованием нуждам вещей, как памятник безопасности во времена беспорядков и опасности, давно прошедших, — как запись помпы и насилия страсти, и символ мудрости закона; оно несет облик власти, который не портится от распада.

Child of loud-throated War, the mountain stream

 Roars
 in thy hearing; but thy hour of rest

 Is come, and thou
 art silent in thy age!

На такие почести современное здание не может претендовать; и жалкие усилия элегантности кажутся презренными, когда в таких ситуациях они навязываются в соперничестве с возвышенностями Природы. Но ближе к краю района, подобного этому, о котором мы ведем речь, где горы опускаются в холмы умеренной высоты, или в волнистой или плоской стране, особняк джентльмена может с уместностью стать главной чертой ландшафта; и, будучи сам произведением искусства, работы и следы искусственного украшения могут без порицания быть распространены вокруг него, так как они будут отнесены к общему центру, дому; право которого запечатлеть в определенных пределах характер очевидного украшения не будет отрицаться, где никакие доминирующие формы Природы не оспаривают его или не отменяют. Теперь, к отсутствию восприятия этой разницы и к причинам, указанным ранее, можно главным образом отнести обезображивание, которому подверглась Страна Озер, от лиц, которые, возможно, строили, разрушали и сажали с полной уверенностью, что каждое изменение и дополнение было или станет улучшением.

Принцип, который должен определять положение, видимый размер и архитектуру дома, а именно: что он должен быть так построен и (если он большой) так много его скрыто, чтобы допустить его мягкое включение в пейзаж Природы — должен также определять его цвет. Сэр Джошуа Рейнольдс имел обыкновение говорить: «Если вы хотите выбрать лучший цвет для своего дома, переверните камень или вырвите горсть травы с корнем и посмотрите, каков цвет почвы там, где должен стоять дом, и пусть это будет ваш выбор». Конечно, это наставление, данное в разговоре, не могло означать, что его следует воспринимать буквально. Например, в Нижнем Фернесе, где почва из-за сильной пропитки железом повсеместно имеет глубокий красный цвет, если бы это правило строго соблюдалось, дом также должен был бы быть ослепительно красным; в других местах он должен был бы быть мрачно-черным; что было бы лишь добавлением раздражения к раздражению. Правило, однако, как общее руководство, хорошо; и в сельскохозяйственных районах, где большие участки почвы обнажены плугом, особенно если (облик страны волнистый) они выставлены на обозрение, это правило, хотя его не следует безоговорочно придерживаться, никогда не должно упускаться из виду; — цвет дома должен, если возможно, иметь оттенок или тон цвета почвы. Принцип заключается в том, что дом должен гармонировать с окружающим ландшафтом: соответственно, в горных странах с еще большей уверенностью можно сказать: «посмотрите на скалы и те части гор, где видна почва, и они обеспечат безопасное направление». Тем не менее, часто будет случаться, что скалы могут составлять столь большую пропорцию к остальной части ландшафта и могут быть такого тона цвета, что правило может не допускать, даже здесь, безоговорочного следования. Например, главный дефект в расцветке Страны Озер (который наиболее сильно ощущается в летний сезон) — это чрезмерное преобладание голубоватого оттенка, которому зелень травы, папоротника и лесов недостаточно противодействует. Если дом, следовательно, должен стоять там, где преобладает этот дефект, я без колебаний скажу, что цвет соседних скал не был бы лучшим, который можно было бы выбрать. Следует ввести оттенок, приближающийся к тем, которые на техническом языке художников называются теплыми: это, если удачно выбрано, не нарушит, но оживит ландшафт. Как часто мы видим это на малом масштабе на примере местных коттеджей, в случаях, когда блеск побелки был приглушен временем и обогащен погодными пятнами! Никакой резкости тогда не видно; но один из этих коттеджей, так окрашенный, часто будет формировать центральную точку ландшафта, которым все целое будет соединено, и влияние удовольствия распространится на все объекты, составляющие картину. Но там, где холодный синий оттенок скал обогащен железным налетом, цвет не может быть слишком близко имитирован; и он будет произведен сам собой камнями, обтесанными из прилегающего карьера, и раствором, который может быть закален самой гравийной частью почвы. Чистый синий гравий из русла реки, однако, более подходит для целей каменщика, который, вероятно, будет настаивать также на том, что дом должен быть покрыт грубой штукатуркой, иначе его нельзя будет сохранить сухим; если этот совет будет принят, строитель со вкусом начнет придумывать такие средства, которые могут позволить ему максимально приблизиться к намеченному эффекту.

Предполагаемая необходимость оштукатуривания домов, построенных не из тесаного камня или кирпича, для защиты от дождя в значительной степени способствовала порче английского ландшафта, особенно в окрестностях этих озер, поскольку это давало столь удобный повод для побелки зданий. То, что белый цвет должен быть излюбленным для сельских жилищ, естественно по многим причинам. Один лишь вид чистоты и опрятности, придаваемый таким образом не только отдельному дому, но, при повсеместном применении, и всему облику местности, порождает столь сильные моральные ассоциации, что во многих умах они вытесняют все прочие. Но то, что уже было сказано о коттеджах, должно было убедить людей с чувством и воображением, что человеческое жилище самого скромного класса может стать гораздо более глубоко интересным для чувств и куда более приятным для глаз благодаря иным влияниям, нежели бойкий тон краски, нанесенный на его внешние стены. Я, однако, не намерен отрицать, что небольшое белое здание, утопающее в деревьях, может в некоторых ситуациях быть восхитительным и оживляющим объектом — ничуть не вредящим ландшафту; но лишь там, где оно сверкает посреди густой тени, и в редких, уединенных случаях; особенно если сама местность богата и приятна, и изобилует величественными формами. На склонах мрачных и пустынных пустошей мы действительно радуемся виду белых коттеджей и белых домов, разбросанных в изобилии там, где без них, возможно, все было бы безрадостным: это сказано, однако, с колебанием и с сознательной жертвой некоторыми более высокими наслаждениями. Но я, безусловно, видел такие здания, сверкающие на восходе солнца и в блуждающих лучах света, с немалым удовольствием. Путешественник по континенту также вспомнит, что на монастыри, свисающие со скал Рейна, Роны, Дуная, или среди Апеннин, или гор Испании, смотрят не с меньшим удовлетворением, когда они, как это часто бывает, оказываются ослепительно белыми. Но это, возможно, в немалой степени объясняется контрастом этого живого цвета с мраком монашеской жизни и общим недостатком сельских жилищ с улыбающимся и привлекательным видом в тех странах.

Возражения против белого цвета как такового в виде крупных пятен или масс в ландшафте, особенно в горной местности, непреодолимы. В природе чистый белый цвет почти никогда не встречается, кроме как в мелких объектах, таких как цветы, или в тех, что преходящи, как облака, пена рек и снег. Г-н Гилпин, который отмечает это, также записал справедливое замечание г-на Лока из Н—— о том, что белый цвет разрушает градации расстояния; и поэтому объектом чисто белого цвета почти невозможно удачно распорядиться в пейзажной живописи. Пять или шесть белых домов, разбросанных по долине, своей навязчивостью усеивают поверхность и делят ее на треугольники или другие математические фигуры, преследуя глаз и нарушая тот покой, который в противном случае мог бы быть совершенным. Я видел, как один-единственный белый дом существенно портил величие горы, отсекая резким разделением все ее основание ниже той точки, на которой стоял дом. Таким образом, кажущийся размер горы уменьшался не из-за вмешательства другого объекта, способного вызвать работу воображения, которое даст больше, чем теряет глаз; но то, что было абстрагировано в данном случае, оставалось видимым, и казалось, что гора берет свое начало или поднимается от линии дома, а не от своего собственного естественного основания. Но, если я могу выразить свое собственное индивидуальное чувство, то именно после заката, с наступлением сумерек, на белые объекты следует жаловаться больше всего. Торжественность и тишина природы в это время всегда омрачаются, а часто и разрушаются ими. Когда земля покрыта снегом, они, конечно, не вызывают нареканий; а при лунном свете они всегда приятны — это тон света, с которым они гармонируют: и тусклость сцены оживляется объектом, одновременно заметным и радостным. Я завершу эту тему замечанием, что холодный, сланцевый цвет, который многие люди, слышавшие осуждение белого, приняли вместо него, должен быть отвергнут по уже приведенной причине. Кричащий желтый впадает в противоположную крайность и еще более предосудителен. В целом, самый безопасный цвет для общего использования — это нечто среднее между кремовым и пыльным, обычно называемое цветом камня; среди озер есть примеры этого, на которые не нужно указывать.

Принцип, принятый нами за руководство, а именно: что дом должен быть сформирован и иметь такой кажущийся размер и цвет, чтобы допускать его мягкое слияние с произведениями природы, — должен также применяться к обустройству участков и насаждений, и здесь он необходим еще более настоятельно; ибо именно от злоупотреблений в этой области, даже в большей степени, чем от внедрения экзотики в архитектуру (если можно так выразиться), пострадала эта страна. Насаждения лиственницы и ели распространялись не только из соображений выгоды, но во многих случаях и ради украшения. Тем, кто сажает ради выгоды и вытесняет всякое другое дерево, чтобы освободить место для своего любимца, лиственницы, я хотел бы прежде всего выразить сожаление, что они выбрали эти прекрасные долины для своей растительной мануфактуры, когда в соседних пустошах и в других частях острова так много бесплодной и не поддающейся освоению земли, которую можно было бы получить для этой цели по гораздо более дешевой цене. И я также позволю себе заметить им, что они не должны увлекаться льстивыми обещаниями быстрого роста этого дерева; потому что на богатых почвах и в защищенных местах древесина, хотя и растет быстро, полна сока и малоценна; а также очень подвержена опустошению от нападений насекомых и от порчи. Соответственно, в Шотландии, где лесопосадки понимают гораздо лучше и ведут в несравненно больших масштабах, чем у нас, хорошая почва и защищенные места отводятся под дуб, ясень и другие лиственные деревья; а лиственница теперь обычно ограничивается бесплодной и открытой местностью. Там растение, будучи выносливым, растет медленнее; гораздо менее подвержено повреждениям; и древесина лучшего качества. Но обстоятельства многих позволяют, а вкус побуждает их сажать, мало заботясь о выгоде; и есть другие, менее состоятельные, у которых такое живое чувство природной красоты этих сцен, что они похвально не прочь пойти на некоторые жертвы, чтобы усилить ее. Оба этих класса людей я умолял бы спросить самих себя, в чем заключается та красота, которой они восхищаются. Они тогда увидели бы, что после того, как было удовлетворено чувство, побуждающее нас собирать вокруг своего жилища несколько цветов и кустарников, которые в силу того, что они не являются местными, могут самим своим видом напоминать нам, что они обязаны своим существованием нашим рукам, а своим процветанием — нашей заботе; они увидят, что после того, как это естественное желание было удовлетворено, ход всего остального был предопределен духом места. Прежде чем я продолжу, я напомню тем, кто не удовлетворен таким ограничением, наложенным на них, что они рискуют быть обвиненными в непоследовательности, когда они так стремятся изменить облик той страны, чьи природные привлекательности они столь решительно признали самим фактом возведения в ней своих жилищ. И, конечно, нет ни одного места, которое, при хорошем управлении, не обладало бы достаточным достоинством, чтобы поддерживать себя, не прибегая к помощи произведений других климатов или к сложным украшениям, которые могли бы быть уместны в другом месте.

Упомянув о чувствах, оправдывающих введение нескольких экзотических растений, при условии, что они ограничены почти только дверями дома, мы можем добавить, что следует придумать переход, без резкости, от этих иностранцев к остальным кустарникам, которые должны быть тех видов, что рассеяны природой по лесам — падуб, дрок, дикая роза, бузина, кизил, белый и черный терн и т. д. — либо только эти, либо такие, которые тщательно отобраны вследствие их единства по форме и гармонии по цвету с ними, особенно в отношении цвета, когда оттенки наиболее разнообразны, как осенью и весной. Различные виды плодовых и цветущих деревьев, обычно встречающиеся в садах, к которым можно добавить лесные — а именно дикая яблоня, черемуха и дикая вишня (здесь называемая хек-берри) — могут быть удачно допущены в качестве промежуточного звена между кустарниками и лесными деревьями; последние почти целиком должны быть такими, которые являются местными для этой страны. О березе, одном из самых красивых местных деревьев, можно заметить, что в сухих и каменистых местах она опережает даже лиственницу, которую многие люди соблазняются сажать только из-за быстроты ее роста. Сосна обыкновенная менее привлекательна в юности, чем любое другое растение; но, когда она полностью вырастает, если у нее было пространство, чтобы раскинуть свои ветви, она становится благородным деревом; и теми, кто достаточно бескорыстен, чтобы сажать для потомства, она может быть помещена вместе с платаном возле дома; ибо благодаря своей массивности оба эти дерева хорошо сочетаются со зданиями, а в некоторых ситуациях и со скалами; имея в своих формах и кажущейся субстанции эффект чего-то промежуточного между неподвижностью и твердостью камня и брызгами и листвой более легких деревьев. Если эти общие правила верны, что мы скажем о целых акрах искусственных кустарников и экзотических деревьев среди скал и бурлящих потоков, когда их собственный дикий лес находится в поле зрения — где все содержимое каталога питомника свалено в кучу — цвет воюет с цветом, а форма с формой? — среди самых мирных субъектов царства природы повсюду раздор, отвлечение и недоумение! Но это уродство, каким бы плохим оно ни было, не так навязчиво, как небольшие участки и большие массивы лиственничных насаждений, которые наводняют склоны холмов. Чтобы оправдать наше осуждение их, давайте снова обратимся к природе. Процесс, посредством которого она формирует леса и рощи, таков. Семена рассеиваются без разбора ветрами, приносятся водами и роняются птицами. Они погибают или дают всходы в зависимости от того, подходят ли им почва и ситуация, на которую они падают: и при той же зависимости сеянец или отпрыск, если его не объедают животные (что природа часто старается предотвратить, огораживая его ежевикой или другими колючими кустарниками), процветает, и дерево растет, иногда одиноко, принимая свою форму без ограничений, но по большей части вынужденное подчиняться какому-то закону, наложенному на него соседями. Из низких и защищенных мест растительность перемещается вверх к более открытым; и молодые растения защищаются и до некоторой степени формируются теми, кто предшествовал им. Непрерывная масса листвы, которая была бы таким образом создана, разбивается скалами, или полянами, или открытыми местами, где объедание животными предотвратило рост леса. По мере того как растительность поднимается, ветры также начинают играть свою роль в формировании форм деревьев; но, будучи взаимно защищенными, деревья, даже не самых выносливых видов, способны взбираться высоко в горы. Постепенно, однако, из-за качества почвы и возрастающего воздействия стихий их подъем прекращается; остаются только выносливые деревья: те также мало-помалу уступают — и устанавливается дикая и нерегулярная граница, изящная в своем очертании и никогда не созерцаемая без некоторого чувства, более или менее отчетливого, сил природы, которыми она навязана.

Сравните свободу, которая поощряет, и закон, который ограничивает эту совместную работу природы и времени, с обескураживающими необходимостями, ограничениями и недостатками, при которых должен действовать искусственный лесовод, даже тот, кого долгое наблюдение и тонкое чувство лучше всего подготовили к его задаче. Во-первых, его деревья, как бы хорошо они ни были выбраны и приспособлены к своим различным ситуациям, должны, как правило, начинать все в одно и то же время; и эта необходимость сама по себе предотвратила бы ту тонкую связь частей, ту симпатию и организацию, если я могу так выразиться, которая пронизывает весь естественный лес и предстает перед глазом в его отдельных деревьях, его массах листвы и их различных цветах, когда они предстают взору на склоне горы; или когда, раскинувшись по долине, на них смотрят сверху с возвышенности. Поэтому искусственному лесоводу невозможно ни при каких обстоятельствах соперничать с красотой природы. Но мгновение размышления покажет, что если десять тысяч этого колючего дерева, лиственницы, воткнуть сразу на склон холма, они не могут вырасти ни во что, кроме уродства; что, пока им позволяют стоять, мы будем тщетно искать любые из тех проявлений, которые являются главными источниками красоты в естественном лесу.

Должно быть признано, что лиственница, пока она не переросла размер кустарника, проявляет, если смотреть на нее отдельно, некоторую элегантность в форме и внешнем виде, особенно весной, украшенная, как она тогда есть, розовыми кисточками своих соцветий; но как дерево она менее всего приятна: ее ветви (ибо сучьев у нее нет) не имеют разнообразия в юности дерева и мало достоинства, даже когда оно достигает своего полного роста: листьев у нее, можно сказать, нет, следовательно, она не дает ни тени, ни укрытия. Весной лиственница становится зеленой задолго до местных деревьев; и ее зелень настолько своеобразна и ярка, что, не находя ничего, с чем она могла бы гармонировать, где бы она ни появилась, создается неприятное пятнышко. Летом, когда все другие деревья в своей гордости, она имеет тусклый, безжизненный оттенок; осенью — бездуховный, неизменный желтый, а зимой она еще более прискорбно отличается от любого другого лиственного дерева леса, ибо те кажутся лишь спящими, а лиственница кажется абсолютно мертвой. Если делается попытка смешать заросли или определенную долю других лесных деревьев с лиственницей, ее горизонтальные ветви нетерпимо срезают их, как косой, или заставляют их вытягиваться, чтобы не отставать от нее. Завершающий шип делает невозможным, чтобы отдельные деревья, будучи посаженными в количестве, когда-либо слились вместе, образуя массу или массы леса. Добавьте тысячи к десяткам тысяч, и вид остается тем же самым — коллекция отдельных индивидуальных деревьев, упрямо представляющих себя таковыми; и которые, с какой бы точки на них ни смотрели, если их вообще видно, можно пересчитать по пальцам. Солнечный свет или тень имеют мало силы украсить поверхность такого леса; а деревья, не поднимая своих голов, ветер не поднимает среди них никаких величественных волн. Это действительно правда, что в странах, где лиственница является местной и где без перерыва она может простираться от долины к долине и от холма к холму, возвышенный образ может быть создан таким лесом, точно так же, как и лесом, состоящим из любого другого одиночного дерева, распространению которого нельзя назначить пределов. Ибо возвышенность никогда не будет отсутствовать там, где чувство бесчисленного множества теряется в чувстве интенсивного единства и чередуется с ним; и к готовности восприятия этого эффекта способствуют сходство и почти идентичность индивидуальной формы и монотонность цвета. Но это чувство ограничено местным неизмеримым лесом; никакая искусственная посадка не может его дать.

Вышеизложенные наблюдения, я надеюсь (поскольку ничто не было осуждено или рекомендовано без существенной причины), окажут некоторое влияние на тех, кто сажает исключительно ради украшения. К тем, кто сажает ради выгоды, я уже обращался. Позвольте мне тогда умолять, чтобы местные лиственные деревья были оставлены в полном владении нижней землей; и чтобы насаждения лиственницы, если они вообще вводятся, были ограничены самыми высокими и бесплодными участками. Вмешательство скал разбило бы там унылое однообразие, на которое мы жаловались; и ветры подхватили бы деревья и запечатлели бы на их формах дикость, соответствующую их положению.

Определив, какие виды деревьев должны быть полностью отвергнуты или, по крайней мере, очень экономно использованы теми, кто не желает обезображивать страну; и показав, какие виды следует выбирать; я дал бы, если бы мои пределы не были уже превышены, несколько практических правил относительно того, как деревья должны быть расположены при посадке. Но этому предмету я придавал бы мало значения, если бы мне удалось изгнать такие деревья, которые вносят уродство, и удалось бы убедить владельца ограничиться либо теми, что найдены в местных лесах, либо такими, которые согласуются с ними. Это, действительно, главный пункт; ибо, как бы эти сцены ни были повреждены тем, что было у них отнято — зданиями, деревьями и лесами, будь то из-за небрежности, необходимости, алчности или каприза — это не удаления, а резкие добавления, которые были сделаны, являются худшим горем — постоянным и неизбежным раздражением. Часто я чувствовал это различие со смешанным удовлетворением и сожалением; ибо, если не подставляется или не навязывается позитивное уродство или разлад, такова благость природы, что, отнимай у нее красоту за красотой и украшение за украшением, ее облик не может быть испорчен — шрамы, если какие-то останутся, постепенно исчезнут перед исцеляющим духом; и то, что останется, все равно будет успокаивающим и приятным.

Many hearts deplored

 The fate of
 those old trees; and oft with pain

 The traveller at
 this day will stop and gaze

 On wrongs which Nature
 scarcely seems to heed:

 For sheltered places, bosoms,
 nooks, and bays,

 And the pure mountains, and the
 gentle Tweed,

 And the green silent pastures, yet
 remain.

В этой части Англии осталось мало древних лесов, над которыми теперь можно было бы совершить такое беспорядочное опустошение, как здесь «оплакивается». Но из многочисленных зарослей со временем можно было бы вырастить прекрасные леса, вероятно, без ущерба для прибыли, оставляя при периодических рубках должную долю самых здоровых деревьев, чтобы они выросли в строевой лес. — Этот план, к счастью, во многих случаях был принят; и те, кто подал пример, заслуживают благодарности всех людей со вкусом. Что касается управления посадкой с разумным вниманием к украшению, пусть образы природы будут вашим проводником, и весь секрет скрыт в нескольких словах; заросли или подлески — одиночные деревья — деревья, сгруппированные или в группах — рощи — неразрывные леса, но с разнообразными массами листвы — поляны — невидимые или извилистые границы — в каменистых районах приличная доля скал, оставленных полностью голыми, а другие части наполовину скрыты — неприятные объекты скрыты, а формальные линии разбиты — деревья, взбирающиеся к горизонту, и в некоторых местах поднимающиеся с его острого края, в котором они укоренены, причем все тело дерева, кажется, стоит в чистом небе — в других частях леса, увенчанные скалами, совершенно голыми и нагими, которые добавляют чувство высоты, как будто растительность не могла быть туда перенесена, и внушают чувство длительности, силы сопротивления и безопасности от перемен!

Автор был побужден говорить так подробно желанием сохранить природную красоту этого восхитительного района, потому что еще большие изменения в его облике неизбежно последуют из-за смены жителей и владельцев, которая быстро происходит. — Примерно в то же время, когда чужестранцы начали привлекаться в эту страну и чувствовать желание поселиться в ней, трудность, которая стояла бы на пути получения ими участков, была уменьшена из-за прискорбного изменения в обстоятельствах местного крестьянства, происходящего от причины, которая тогда начала действовать и теперь ощущается в каждом доме. Семья каждого человека, будь то эстейтсмен или фермер, ранее имела двойную поддержку; во-первых, продукты своих земель и стад; и, во-вторых, прибыль, извлекаемую из занятости женщин и детей в качестве мануфактурщиков; прядение собственной шерсти в своих собственных домах (работа, выполняемая главным образом в зимний сезон) и доставка ее на рынок для продажи. Следовательно, как бы многочисленны ни были дети, доход семьи шел в ногу с ее увеличением. Но с изобретением и повсеместным применением машин этот второй ресурс был отрезан; доходы были настолько сокращены, что их искали лишь немногие пожилые люди, неспособные к другой работе. Несомненно, изобретение машин не было для этих людей чистой потерей; ибо прибыль, возникающая от домашних мануфактур, действовала как сильное искушение выбрать этот способ труда в пренебрежении к земледелию. Они также участвуют в общей выгоде, которую остров получил от возросшей стоимости продуктов земли, вызванной созданием мануфактур, и в последовавшем за этим ускорении сельскохозяйственной промышленности. Но это далеко не возмещает им ущерб; и теперь, когда домашние мануфактуры почти прекращены, хотя женщины и дети могли бы во многие времена года с пользой заниматься полями сверх того, к чему они привыкли, все же всех возможных усилий в этом направлении нельзя разумно ожидать от людей, чьи сельскохозяйственные знания так ограничены, и, прежде всего, где неизбежно должен быть такой малый капитал. Следствием, таким образом, является то, что владельцы и фермеры, будучи больше не в состоянии содержать себя на малых фермах, объединяют несколько в одну, и здания приходят в упадок или разрушаются; и что земли эстейтсменов, будучи заложенными, а владельцы вынужденными расстаться с ними, попадают в руки богатых покупателей, которые подобным образом объединяют и консолидируют; и, если они желают стать жителями, возводят новые особняки из руин древних коттеджей, чьи маленькие ограды, со всеми дикими грациями, которые выросли из них, исчезают. Феодальное владение, на основании которого удерживаются поместья, действительно сделало кое-что для сдерживания этого притока новых поселенцев; но так сильна склонность, что эти раздражающие ограничения терпятся; и вероятно, что через несколько лет страна на краю озер почти полностью перейдет во владение дворянства, либо чужестранцев, либо местных. Тогда очень желательно, чтобы лучший вкус возобладал среди этих новых владельцев; и, поскольку нельзя ожидать, что они оставят вещи сами по себе, чтобы мастерство и знание предотвратили ненужные отклонения от того пути простоты и красоты, по которому, без замысла и бессознательно, двигались их скромные предшественники. К этому пожеланию автора присоединятся люди чистого вкуса по всему острову, которые своими (часто повторяющимися) визитами к озерам на севере Англии свидетельствуют, что они считают этот район своего рода национальным достоянием, в котором каждый человек имеет право и интерес, у которого есть глаз, чтобы воспринимать, и сердце, чтобы наслаждаться.

РАЗНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ.

Г-Н УЭСТ в своем хорошо известном «Путеводителе по озерам» рекомендует в качестве лучшего сезона для посещения этой страны интервал с начала июня до конца августа; и, поскольку два последних месяца являются временем отпуска и досуга, именно в них почти исключительно стекаются сюда чужестранцы. Но этот сезон отнюдь не лучший; окраска гор и лесов, если только они не разнообразны скалами, слишком неизменного зеленого цвета; и, поскольку большая часть долин отведена под сенокосные травы, там также ощущается некоторый недостаток разнообразия. Луга, однако, достаточно оживляются после начала сенокоса, который наступает гораздо позже, чем в южной части острова. Более сильным возражением является дождливая погода, иногда начинающаяся в этот период с такой энергией и продолжающаяся с таким упорством, что может напомнить разочарованному и подавленному путешественнику те потоки дождя, которые выпадают среди абиссинских гор для ежегодного пополнения Нила. Сентябрь и октябрь (особенно октябрь) обычно сопровождаются гораздо более прекрасной погодой; и пейзаж тогда несравненно более разнообразен, более великолепен и красив; но, с другой стороны, короткие дни препятствуют долгим экскурсиям, а резкие и холодные ветры неблагоприятны для компаний, проводящих время на открытом воздухе. Тем не менее, искреннему поклоннику природы, который находится в добром здравии и духе и волен сделать выбор, можно рекомендовать шесть недель после 1 сентября в предпочтение июлю и августу. Ибо нет никаких неудобств, возникающих из-за сезона, которые для такого человека не были бы с лихвой компенсированы осенним видом любой из более уединенных долин, в которые еще не проникли разрозненные насаждения и неподходящие здания. — В таких местах в это время года существует восхитительный масштаб и пропорция естественной гармонии в цвете, по всей шкале объектов; в нежной зелени отавы на лугах, перемежающейся островами серого или мшистого камня, увенчанного кустарниками и деревьями; в нерегулярных оградах стоящего зерна или полях стерни, подобным образом разбитых; на склонах гор, светящихся папоротником разных цветов; в спокойных синих озерах и речных заводях; и в листве деревьев, через все оттенки осени — от бледного и блестящего желтого березы и ясеня до глубоких зеленых цветов неувядающего дуба и ольхи, и плюща на скалах, на деревьях и коттеджах. Тем не менее, поскольку большинство путешественников либо ограничены, либо сами ограничивают себя во времени, промежуток между серединой или последней неделей мая и серединой или последней неделей июня можно указать как обеспечивающий лучшее сочетание длинных дней, прекрасной погоды и разнообразия впечатлений. Немногие из местных деревьев тогда в полной листве; но за все, чего может не хватать в глубине тени, более чем эквивалент будет найден в разнообразии листвы, в цветах плодовых и ягодных деревьев, которыми изобилуют леса, и в золотых цветах дрока и других кустарников, которыми пронизаны многие заросли. В тех лесах также, и на тех склонах гор, которые имеют северную экспозицию, и в глубоких лощинах, многие весенние цветы все еще задерживаются; в то время как открытые и солнечные места заполнены цветами приближающегося лета. И, кроме того, разве не является изысканным удовольствием, еще не изведанным тем, кто не слышал хор коноплянок и дроздов, распевающих свои песни любви в зарослях, лесах и живых изгородях горной страны; в безопасности от хищных птиц, которые строят гнезда в недоступных скалах и во все часы видны или слышны кружащимися в воздухе? Количество этих грозных существ, вероятно, является причиной того, почему в узких долинах нет жаворонков; так как разрушитель мог бы броситься на них с близлежащих и окружающих скал, прежде чем они смогли бы спуститься к своим наземным гнездам для защиты. Не часто соловей прибегает к этим долинам; но почти все другие племена наших английских певчих птиц многочисленны; и их ноты, когда их слушают у края широких спокойных вод или когда их слышат в унисон с журчанием горных ручьев, имеют расширенный диапазон своей силы соответственно. Есть также воображаемое влияние в голосе кукушки, когда этот голос овладел глубокой горной долиной, очень отличное от всего, что может быть вызвано тем же звуком в плоской стране. Нельзя упустить и обстоятельство, которое здесь делает конец весны особенно интересным; я имею в виду практику спуска овец с гор для окота в долинах и огороженных местах. Трава, таким образом, объедается по мере того, как она прорастает, и та первая нежная изумрудно-зеленая зелень сезона, которая в противном случае длилась бы немногим более двух недель, продлевается на пастбищах и лугах на многие недели: в то время как они еще более оживляются множеством ягнят, блеющих и прыгающих вокруг. Эти игривые существа, по мере того как они набираются сил, выпускаются на открытые горы, и своими стройными конечностями, своим белоснежным цветом и своими дикими и легкими движениями прекрасно гармонируют или контрастируют со скалами и лужайками, на которых они теперь должны начать искать свою пищу. И последнее, но не менее важное: в это время путешественник будет уверен в наличии места и комфортабельного размещения даже в небольших гостиницах. Я осознаю, что немногие из тех, кто может быть склонен воспользоваться этой рекомендацией, смогут это сделать, так как время и способ экскурсии такого рода в основном регулируются обстоятельствами, которые предотвращают полную свободу выбора. Поэтому будет приятнее заметить, что, хотя месяцы июль и август подвержены многим возражениям, все же часто случается, что погода в это время не более влажная и штормовая, чем хотели бы те, кто действительно способен наслаждаться возвышенными формами природы в их предельной возвышенности. Ибо ни один путешественник, при условии, что он в добром здравии и имеет хоть какое-то распоряжение временем, не имел бы справедливой привилегии посещать такие сцены, если бы мог пожалеть цену небольшого заточения среди них или прерывания в своем путешествии ради вида или звука приближающегося или проясняющегося шторма. Нечувствительным должен быть тот, кто не поздравил бы себя с резкими вспышками солнца, спускающимися парами, блуждающими светами и тенями, а также оживленными потоками и водопадами, которыми сопровождается переменчивая погода в горном регионе. В такое время нет причин жаловаться ни на монотонность окраски середины лета, ни на ослепительную атмосферу длинных, безоблачных и жарких дней.

На этом пока все относительно соответствующих преимуществ и недостатков различных сезонов для посещения этой страны. Что касается порядка, в котором объекты лучше всего осматривать — озеро состоит из воды, текущей с более высоких мест и расширяющейся до тех пор, пока его вместилище не заполнится до краев, — из этого следует, что оно будет выглядеть наиболее выгодно при приближении от его выхода, особенно если озеро находится в горной стране; ибо при таком способе приближения путешественник сталкивается с более величественными чертами сцены и постепенно направляется в ее самые возвышенные углубления. Теперь каждый знает, что от приятности и красоты переход к возвышенности легок и благоприятен; но обратное не так; ибо после того, как способности были возвышены, они не расположены к более скромному возбуждению.

Маловероятно, что гора будет покорена без разочарования, если целью является широкий диапазон перспективы, если только вершина не будет достигнута до восхода солнца или посетитель не останется там до времени заката и после. Крутые склоны горы и соседние вершины могут быть увидены с эффектом при любой атмосфере, которая позволяет их видеть вообще; но он — самый удачливый искатель приключений, которому случается быть вовлеченным в пары, которые открываются и впускают часть страны частично, или, рассеиваясь внезапно, открывают весь регион от центра до окружности.

Чужестранец в горной стране может не знать, что его прогулка рано утром должна совершаться на восточной стороне долины, иначе он потеряет утренний свет, сначала касающийся вершин и оттуда сползающий вниз по склонам противоположных холмов, по мере того как солнце поднимается, или он может пойти на какую-нибудь центральную возвышенность, командующую как тенями от восточных, так и светами на западных горах. Но если линия горизонта на востоке низкая, западная сторона может быть взята ради отражений на воде света от восходящего солнца. Вечером, по тем же причинам, следует предпринять обратный курс.

В конце концов, именно от ума, который путешественник приносит с собой, его приобретения, будь то удовольствие или польза, должны главным образом зависеть. — Могу ли я позволить себе несколько слов на эту тему?

Ничто не является более вредным для подлинного чувства, чем практика поспешного и нелюбезного принижения облика одной страны путем сравнения ее с обликом другой. Истинно, Qui bene distinguit bene docet; однако привередливость — жалкий спутник в путешествии; и лучший проводник, которому мы можем довериться в вопросах вкуса, — это склонность быть довольным. Например, если путешественник находится среди Альп, пусть он отдаст свой ум ярости гигантских потоков и найдет удовольствие в созерцании их почти непреодолимого насилия, не жалуясь на монотонность их пенящегося курса или не испытывая отвращения к мутности воды — заметной даже там, где она сильно взволнована. В Камберленде и Уэстморленде пусть сравнительная слабость потоков не мешает ему сочувствовать такой стремительности, какой они обладают; и, извлекая максимум из настоящих объектов, пусть он, как он справедливо может сделать, наблюдает с восхищением непревзойденный блеск воды и то разнообразие движения, настроения и характера, которое возникает из отсутствия тех ресурсов, которыми поддерживается сила потоков в Альпах. — Опять же, что касается гор; хотя они сравнительно небольшого размера, хотя здесь мало вечных снегов и не слышно голоса летних лавин среди них; и хотя следы, оставленные опустошением стихий, здесь сравнительно редки и не впечатляющи, все же из этого самого недостатка проистекает чувство стабильности и постоянства, которое для многих умов более приятно —

While the hoarse rushes to the sweeping breeze

 Sigh
 forth their ancient melodies.

Среди Альп мало мест, которые не исключают этого чувства спокойной возвышенности. Опустошение, и руины, и запустение, и посягательство повсюду более или менее навязчивы; и трудно, несмотря на нагую высоту пиков и покрытые снегом вершины гор, избежать подавляющего ощущения, что все они находятся в быстром процессе растворения; и, если бы не то, что разрушительное действие должно уменьшаться по мере уменьшения высот, они были бы в будущем времени сравнены с равнинами. Тем не менее, я бы наслаждался до предела демонстрациями каждого вида силы, работающей для осуществления таких изменений.

От этих общих взглядов давайте спустимся на мгновение к деталям. Чужестранец в горной образности естественно по своему первому прибытию ищет возвышенности в каждом объекте, который допускает ее; и почти всегда разочаровывается. Для этого разочарования существует, я полагаю, нет общего профилактического средства; и нежелательно, чтобы оно было. Но что касается одного класса объектов, есть точка, в которой вредные ожидания могут быть легко исправлены. Обычно предполагается, что водопады едва ли стоят того, чтобы на них смотреть, кроме как после сильного дождя, и что чем сильнее поток, тем удачливее зритель; но это, однако, верно только для больших водопадов с возвышенным сопровождением; и даже не для них без некоторых недостатков. В других случаях, что становится в такое время от того чувства освежающей прохлады, которое может быть ощущено только в сухую и солнечную погоду, когда скалы, травы и цветы блестят от влаги, рассеянной дыханием отвесной воды? Но, рассматривая эти вещи только как объекты зрения, можно заметить, что главное очарование меньших водопадов или каскадов состоит в определенных пропорциях формы и сродстве цвета среди составных частей сцены; и в контрасте, поддерживаемом между падающей водой и той, которая по-видимому находится в покое, или скорее постепенно оседает в тишину в бассейне внизу. Красота такой сцены, где естественно так много волнения, также усиливается особым образом мерцающим, а к краю бассейна — устойчивым отражением окружающих образов. Теперь все эти тонкие различия разрушаются сильными наводнениями, и весь поток несется в пене и бурном смятении. Счастливая пропорция составных частей действительно заметна среди ландшафтов севера Англии; и в этой характеристике, существенной для идеальной картины, они превосходят сцены Шотландии и, в еще большей степени, сцены Швейцарии.

Как житель среди озер, я часто слышу, как пейзаж этой страны сравнивают с пейзажем Альп; и поэтому несколько слов будут добавлены к тому, что было случайно сказано по этому предмету.

Если бы мы могли вернуть в этот регион озер местные сосновые леса, которыми много сотен лет назад была покрыта большая часть высот, тогда весной и осенью его можно было бы часто с большим основанием сравнивать со Швейцарией — элементы ландшафта были бы теми же — одна страна представляла бы другую в миниатюре. Города, деревни, церкви, сельские усадьбы, мосты и дороги: зеленые луга и пахотные земли с их разнообразными продуктами и лиственные леса разнообразной листвы, которые занимают долины и нижние регионы гор, были бы, как в Швейцарии, разделены темными лесами от хребтов и кругловерхих высот, покрытых снегом, и от пиков и острых склонов, несовершенно облаченных в ту же сверкающую мантию: и сходство было бы еще более совершенным в те дни, когда пары, покоящиеся на вершинах и плавающие вокруг них, оставляют высоту гор менее зависимой от глаза, чем от воображения. Но сосновые леса полностью исчезли; и только в конце весны и начале осени здесь реализуется то собрание образов разных сезонов, которое демонстрируется в течение всего лета среди Альп — зима вдали — и тепло, лиственные леса, зелень и плодородие под рукой и широко распространены.

Вычеркивая, таким образом, из постоянных материалов ландшафта ту стадию растительности, которая занята сосновыми лесами, и, выше этого, вечные снега, мы имеем горы, самые высокие из которых едва превышают 3000 футов, в то время как некоторые из Альп не уступают 14 000 или 15 000, а 8000 или 10 000 — не редкая высота. Наши участки леса и воды почти миниатюрны в сравнении; поэтому, насколько возвышенность зависит от абсолютной массы и высоты и атмосферных влияний в связи с ними, очевидно, что соперничества быть не может. Но короткое пребывание среди британских гор даст обильное доказательство того, что после определенной точки высоты, а именно той, которая позволяет компактным и пушистым облакам оседать на вершинах или проноситься над ними, чувство возвышенности зависит больше от формы и отношения объектов друг к другу, чем от их фактической величины; и что высоты 3000 футов достаточно, чтобы вызвать в наиболее впечатляющей степени творческие, увеличивающие и смягчающие силы атмосферы. Следовательно, даже с точки зрения возвышенности, превосходство Альп отнюдь не так велико, как можно было бы поспешно предположить; — а что касается красоты нижних регионов швейцарских гор, то заметно, что, поскольку они все регулярно косятся, их поверхность не имеет того мягкого тона и разнообразия оттенков, которыми отличается горный дерн, который никогда не трогается косой. На гладких и крутых склонах швейцарских холмов эти участки зелени действительно приятно объединяют свой цвет с цветом лиственных деревьев или создают живой контраст с темно-зелеными сосновыми рощами, которые определяют их и среди которых они бегут в бесконечном разнообразии форм — но это наиболее приятно на первый взгляд; постоянное удовлетворение глаза требует более тонких градаций тона и более деликатного смешивания оттенков друг с другом. Кроме того, только весной и поздней осенью скот оживляет своим присутствием швейцарские лужайки; и, хотя пастбища более высоких регионов, где они кормятся летом, оставлены в своем естественном состоянии цветущей травы, эти пастбища настолько отдалены, что их текстура и цвет не имеют значения в композиции любой картины, в которой озеро долин является чертой. Тем не менее в тех высоких регионах, как растительность оживляется мягким климатом той страны! Среди роскошных цветов, там встречающихся, рощи или леса, если я могу так их назвать, аконита часто видны; растение глубокого, богатого синего цвета, и такое же высокое, как в наших садах; и это на высоте, где в Камберленде был бы найден только исландский мох, или каменистые вершины были бы совершенно голыми.

У нас есть, таким образом, для окраски Швейцарии, главным образом, яркая зеленая трава, черные леса и ослепительные снега, представленные в массах с величием, к которому никто не может быть нечувствителен; но не часто градуированные природой в успокаивающую гармонию и настолько плохо подходящие для карандаша, что, хотя множество хороших предметов может быть там найдено, они не являются такими, которые можно считать характерными для страны; и эта непригодность не ограничивается цветом: формы гор, хотя многие из них в некоторых точках зрения являются самыми благородными, которые можно вообразить, склонны впадать в пики и иглы и представлять зазубренный контур, который имеет средний эффект, перенесенный на холст. Это должно было чувствоваться древними мастерами; ибо, если я не ошибаюсь, они не оставили ни одного пейзажа, материалы которого взяты из характерных черт Альп; однако Тициан провел свою жизнь почти в их соседстве; Пуссены и Клод должны были быть хорошо знакомы с их аспектами; и несколько замечательных художников, таких как Тибальди и Луино, родились среди итальянских Альп. Несколько экспериментов были недавно сделаны англичанами, но они только доказывают, что мужество, мастерство и суждение могут преодолеть любые препятствия; и можно безопасно утверждать, что те, кто лучше всего справился в этом смелом приключении, будут наименее склонны повторить попытку. Но, хотя наши сцены лучше подходят для живописи, чем сцены Альп, я был бы огорчен созерцать любую страну в отношении к этому искусству, далее чем то, как ее пригодность или непригодность для карандаша делает ее более или менее приятной для глаза зрителя, который научился наблюдать и чувствовать, главным образом от самой природы.

Считая пункты, в которых альпийская образность превосходит британскую, слишком очевидными, чтобы на них настаивать, я замечу, что лиственные леса, хотя во многих местах недоступные для топора и торжествующие в пышности и расточительности природы, имеют, в общем, ни разнообразия, ни красоты, которые существовали бы в лесах гор Британии, если бы их оставили самим себе. Великолепные грецкие орехи растут на равнинах Швейцарии; и прекрасные деревья этого вида найдены разбросанными по склонам холмов: березы также растут здесь и там в роскошной красоте; но ни они, ни дубы никогда не являются преобладающим деревом, и нельзя даже сказать, что они обычны; и дубы, насколько у меня была возможность наблюдать, значительно уступают дубам Британии. Среди внутренних долин доля буков и сосен настолько велика, что другие деревья едва заметны; и, конечно, такие леса во все сезоны гораздо менее приятны, чем то богатое и гармоничное распределение дуба, ясеня, вяза, березы и ольхи, которое когда-то одевало склоны Сноудона и Хелвеллина; и от которого немалые остатки все еще выживают в верховьях Улсуотера. На итальянской стороне Альп каштановые и ореховые деревья растут на значительной высоте на горах; но даже там листва не равна по красоте «естественному продукту» этого климата. Фактически, солнечный свет юга Европы, столь завидуемый, когда о нем слышат на расстоянии, во многих отношениях вреден для сельской красоты, особенно поскольку он побуждает к культивации участков земли, которые в более холодных климатах были бы оставлены в руках природы, благоприятствуя в то же время культуре растений, которые более ценны из-за фруктов, которые они производят, чтобы удовлетворить вкус, чем для доставления удовольствия глазу, как материалы ландшафта. Возьмите, например, мыс Белладжио, столь удачливый в своем владении тремя ветвями озера Комо, однако хребет самого мыса, будучи по большей части покрытым виноградниками, перемежающимися оливковыми деревьями, плохо согласуется с обширностью зеленых неприсвоенных гор и умаляет не мало возвышенность тех прекрасно контрастирующих картин, для которых он является передним планом. Виноград, когда культивируется в больших масштабах, несмотря на все, что может быть сказано о нем в поэзии, производит лишь тусклый формальный вид в ландшафте; и оливковое дерево (хотя не хочется этого говорить) не более приятно для глаза, чем наша обычная ива, которую оно сильно напоминает; но седина оттенка, общая для обоих, имеет в водном растении соответствующую деликатность, гармонирующую с ситуацией, в которой оно больше всего наслаждается. То же самое, несомненно, можно сказать об оливке среди сухих скал Аттики, но я говорю о ней как о найденной в садах и виноградниках на севере Италии. В Белладжио, какой англичанин может устоять перед искушением заменить в своем воображении эти формальные сокровища культивации естественным разнообразием одного из наших парков — его пастбищными лужайками, укрытиями боярышника, дикой розы и жимолости, и величием лесных деревьев? — такие дикие грации, которые берега Деруэнт-уотера показывали во времена Рэтклиффов; и Гроубэрроу-парк, Лоутер и Райдал делают по сей день.

Поскольку моя цель — примирить британца с пейзажами его собственной страны, пусть и не ценой истины, я не побоюсь утверждать, что во многих отношениях наши ОЗЕРА также гораздо интереснее альпийских; во-первых, как уже было сказано выше, благодаря более удачной соразмерности другим чертам ландшафта; а во-вторых, как будучи бесконечно более прозрачными и менее подверженными ветровому волнению.

Комо (который, пожалуй, можно назвать королем озер, подобно тому как Лугано, безусловно, является королевой) тревожит периодический ветер, дующий утром от истока, а после полудня — к нему. Величественное Фирвальдштетское озеро, особенно его благороднейшая часть, называемая озером Ури, не только сильно волнуется от ветров, но, как мне рассказывали, и как я сам наблюдал, по ночам приходит в движение со дна, без какого-либо видимого волнения в воздухе; а когда оно спокойно, вода не кажется глазу чистой, но имеет тяжелый зеленоватый оттенок — как и все остальные озера, по-видимому, в той степени, в какой они питаются талыми снегами. Если Женевское озеро и составляет исключение, то это, вероятно, объясняется его огромными размерами, позволяющими воде осаждать примеси. Вода же английских озер, напротив, обладает кристальной чистотой, и отражения окружающих холмов зачастую настолько живые, что едва ли возможно различить точку, где заканчивается реальный объект и начинается его бесплотный двойник. Нижняя часть Женевского озера из-за своей узости должна быть гораздо менее подвержена волнению, чем верхние части, и, поскольку вода там чище, чем в других швейцарских озерах, оно часто демонстрирует подобное явление, хотя едва ли в равной степени. За время двух обширных путешествий по Альпам я не наблюдал, за исключением одного из небольших озер между Лугано и Понте-Трезой, ни единого случая тех прекрасных повторений окружающих предметов на водной глади, которые так часто можно увидеть здесь: не говоря уже о тонкой ослепительной дрожащей сети, легких движениях, полосах и кругах смешанной гладкой и рябящей воды, которые делают поверхность наших озер полем бесконечного разнообразия. Но среди Альп, где все стремится к грандиозному и возвышенному, как в поверхностях, так и в формах, если озера и не влекут к себе безмятежными отражениями земных объектов, то озера первостепенной величины в некоторой степени компенсируют это, являя те вечно меняющиеся поля зеленых, синих и пурпурных теней или огней (трудно сказать, как их назвать), которые напоминают морской пейзаж, созерцаемый с высокого утеса.

Тема горных потоков и водопадов уже была затронута; однако можно добавить, что в Швейцарии постоянное присутствие снега в высокогорных районах значительно снижает эффект пенящихся белых потоков; в то же время из-за их частоты они ослабляют влияние друг друга на сознание зрителя; и во всех случаях эффект отдельного водопада, за исключением великого Рейнского водопада в Шаффхаузене, уменьшается из-за общей ярости потока, частью которого он является.

Возвращаясь к отражениям в стоячей воде, я опишу удивительный феномен такого рода, очевидцем которого мне довелось быть.

Прогуливаясь по берегу Алсуотера спокойным сентябрьским утром, я увидел глубоко в недрах озера великолепный замок с башнями и зубцами: ничто не могло быть отчетливее, чем все это сооружение. Полюбовавшись им некоторое время с восторгом, как произведением волшебства, я не мог не пожалеть, что мое предварительное знание этого места позволило мне объяснить увиденное. На самом деле это было отражение увеселительного павильона под названием Башня Лайулфа — башни и зубцы увеличились и настолько изменились в форме, что их было трудно сразу узнать. Тем временем сам павильон был полностью скрыт от моего взора массой пара, растянувшейся над ним и вдоль склона холма, на котором он стоит, но не настолько, чтобы прервать его связь с озером; и отсюда этот новый и весьма впечатляющий объект, который, если бы я был незнаком с этим местом, из-за своей необъяснимости надолго задержал бы ум в состоянии приятного изумления.

Подобные явления, воздействуя на доверчивость ранних эпох, могли породить и способствовать вере в истории о подводных дворцах, садах и увеселительных местах — блестящих украшениях романтических преданий.

К этой перевернутой сцене я добавлю гораздо более необычный феномен, который покажет, как другие изящные фантазии могли иметь свое происхождение не столько в вымысле, сколько в реальных процессах Природы.

Около одиннадцати часов утра зимнего дня, внезапно выйдя в компании друга к озеру Грасмир, мы были встревожены видом новорожденного острова; мимолетная мысль того мгновения заключалась в том, что он был порожден землетрясением или каким-то другим природным катаклизмом. Оправившись от тревоги, которая была сильнее, чем читатель может себе представить, но которую в полной мере разделял мой спутник, мы приступили к изучению объекта перед нами. Высота этого нового острова значительно превышала высоту старого, его соседа; он был также больше в окружности, охватывая пространство около пяти акров; его поверхность была скалистой, испещренной снегом и усыпанной березами; к югу он был отделен от другого острова узким проливом, и таким же образом от северного берега озера; на востоке и западе он был отделен от берега гораздо большим пространством гладкой воды.

Чудесной была эта иллюзия! Сравнивая новый остров со старым, поверхность которого мягкая, зеленая и однообразная, я без колебаний скажу, что как объект созерцания он был гораздо отчетливее. «Как мало веры, — воскликнули мы, — заслуживает одно чувство, если его свидетельство не подтверждено другими! Какой чужестранец мог бы поверить, что это, что мы знаем как бесплотный обман, действительно таково; и что на этом прекрасном озере существует только один остров?» Наконец, явление претерпело постепенную трансформацию; оно утратило свою выпуклость, перешло в мерцающее и тусклое перевернутое изображение, а затем полностью исчезло, оставив после себя чистое открытое пространство льда тех же размеров. Мы поняли, что этот слой льда, слегка покрытый водой, породил иллюзию, отражая и преломляя (как, несомненно, легко объяснили бы люди, сведущие в оптике) скалистый и лесистый участок противоположной горы под названием Силвер-Хау.

Столь долго останавливаясь на красоте чистой и стоячей воды и указывая на преимущество, которое озера Севера Англии имеют в этом отношении перед альпийскими, было бы несправедливо не упомянуть о возвышенности, которую часто придают альпийским пейзажам волнения, которым там подвержены эти огромные массы воды. Я был свидетелем многих страшных гроз в Альпах и самых славных эффектов света и тени: но мне никогда не доводилось присутствовать, когда какое-либо озеро волновалось от тех ураганов, которые, как я полагаю, должны часто терзать их. Если волнения хоть сколько-нибудь соразмерны простору и глубине вод и высоте окружающих гор, то, судя по тому, что часто можно видеть здесь, зрелище должно быть внушающим трепет и изумление. В этот день, 30 марта 1822 года, ветры воздействовали на маленькое озеро Райдал так, словно получили приказ поднять его воды со дна в небо; белые валы в разных местах исчезали под облаками, или, скорее, снежными вихрями, которые кружились и взмывали в воздух под напором неистовых ветров, атакуя друг друга эскадронами во всех направлениях на озере. Брызги, унесенные ввысь, пока не теряли свою плотность и белизну, проносились вдоль горных вершин, подобно летящим ливням, исчезающим вдали. Часто вихревой ветер вычерпывал воду из бассейна и гнал ее вверх, в самой форме исландского гейзера, или кипящего фонтана, на высоту нескольких сотен футов.

Это маленькое озеро Райдал из-за своего расположения в особой степени подвержено таким волнениям. Нынешний сезон, однако, необычайно штормовой; несколько дней назад силой волн на берега Дервент-уотера было выброшено огромное количество рыбы, две из которых весили не менее 12 фунтов.

Чтобы в вышеприведенной сравнительной оценке меня не заподозрили в пристрастии к моим родным горам, я подкреплю свое общее мнение авторитетом мистера Уэста, чей «Путеводитель по озерам» был чрезвычайно полезен туристам на протяжении почти 50 лет. Автор, католический священник, провел много времени за границей и был хорошо знаком с пейзажами Континента. Он выражается так: «Те, кто намерен совершить континентальное путешествие, должны начать отсюда; ибо это даст в миниатюре представление о том, с чем они встретятся там, пересекая Альпы и Апеннины; которым наши северные горы не уступают ни в красоте линий, ни в разнообразии вершин, количестве озер и прозрачности воды; не в окраске скал или мягкости дерна, а лишь в высоте и протяженности. Горы здесь все доступны до самой вершины и предоставляют виды не менее удивительные и с большим разнообразием, чем сами Альпы. Вершины высочайших Альп недоступны, будучи покрыты вечными снегами, которые, начинаясь на определенных высотах над возделанными участками или лесистыми и зелеными склонами, образуют поистине величайший контраст в Природе. Ибо там можно увидеть все разнообразие климата в одном обзоре. Этому, однако, мы противопоставляем вид океана с вершин всех более высоких гор, каким он предстает, пересеченный мысами, украшенный островами и оживленный судоходством». — Уэст, «Путеводитель», стр. 5.

ЭКСКУРСИИ НА ВЕРШИНУ СКОФЕЛЛА И НА БЕРЕГА УЛСУОТЕРА.

Несколько лет назад у меня было намерение описать регулярный тур по этой стране, выстроив различные сцены в наиболее благоприятном порядке; но после того, как в работе был достигнут некоторый прогресс, она была оставлена из убеждения, что, если она будет выполнена хорошо, это уменьшит удовольствие Путешественника из-за предвкушения, а если наоборот — введет его в заблуждение. Читатель, однако, возможно, не будет недоволен следующим отрывком из письма к Другу, в котором дается отчет о посещении вершины одной из высочайших этих гор; о чем мне напоминают наблюдения мистера Уэста и пересмотр того, что было сказано об этом районе в сравнении с Альпами.

Покинув Ростуэйт в Борроудейле в ясное утро первой недели октября, мы поднялись из Сит-уэйта на вершину хребта, называемого Эш-курс, и оттуда увидели три отчетливых вида: с одной стороны, непрерывная долина Борроудейл, Кесвик и Бассентуэйт — со Скиддо, Хелвеллином, Сэдлбэком и многочисленными другими горами — и вдали залив Солуэй-Ферт и горы Шотландии; с другой стороны, и под нами, Лэнгдейлские пики — их собственная долина под ними; — Уиндермир — и далеко за Уиндермиром, Инглборо в Йоркшире. Но как мне сказать о восхитительности третьего вида! В это время он был наиболее обласкан солнцем и тенью. Зеленая долина Эск — глубокая и зеленая, с ее сверкающим змеиным потоком, лежала под нами; и мы смотрели дальше, на горы у моря — Блэк-Комб, возвышающийся над всеми, — и еще дальше, на само море, в ослепительном сиянии. Повернувшись, мы увидели горы Уостдейла в смятении; справа от нас, Грейт-Гавел, самый высокий, отчетливая и огромная форма, хотя середина горы была для наших глаз такой же, как ее основание.

Мы достигли цели этого путешествия; но наши амбиции теперь возросли. Мы увидели вершину Скофелла, казавшуюся очень близкой к нам; и мы направили свой путь к ней; но, обнаружив, что до нее нельзя добраться, не совершив предварительно значительного спуска, мы решили вместо этого нацелиться на другую точку той же горы, называемую Пиками, которая, как я позже обнаружил, была оценена как более высокая, чем вершина, носящая имя Скофелл-Хед, где построен Каменный Человек.

Солнце ни разу не было закрыто облаком в течение всего нашего пути из центра Борроудейла. На вершине Пика, которую мы достигли после немалых усилий, хотя и без труда, не было ни дуновения ветра, чтобы пошевелить даже бумаги с нашим угощением, лежавшие на скале. Тишина казалась не от мира сего: мы замерли и хранили молчание, чтобы прислушаться; и не было слышно ни звука: водопады Скофелла были безгласны для нас; и не было ни одного насекомого, чтобы жужжать в воздухе. Долины, которые мы видели с Эш-курс, все еще были в поле зрения; и бок о бок с Эскдейлом мы теперь видели сестринскую долину Доннердейл, завершающуюся песками Даддона. Но величие гор внизу, совсем рядом с нами, не поддается воображению. Мы теперь созерцали всю массу Грейт-Гавела от самого основания — логово Уостдейла у наших ног — безмерная бездна: Грасмир и другие горы Краммока — Эннердейл и его горы; и море за ними! Мы сели обедать и с радостью разбавили бы наш напиток (ибо поблизости не было ни источника, ни колодца) таким запасом вкусной воды, какой мы могли бы добыть, будь мы на соперничающей вершине Грейт-Гавела; ибо на ее высшей точке есть небольшое треугольное углубление в родной скале, которое, как говорят пастухи, никогда не пересыхает. Там мы могли бы вдоволь утолить жажду чистой и небесной влагой, ибо чаша или бассейн, по-видимому, не имеют иного источника питания, кроме рос небесных, ливней, испарений, инея и безупречного снега.

Пока мы оглядывались вокруг, «Посмотри, — воскликнул я, — на вон тот корабль на сверкающем море!» «Разве это корабль?» — ответил наш пастух-проводник. «Это не может быть ничем иным, — вмешался мой спутник; — я не могу ошибаться, я так привык к виду кораблей в море». Проводник оставил спор; но не прошло и минуты, как он тихо сказал: «Теперь посмотрите на свой корабль; он превратился в лошадь». Так оно и было — лошадь с гордой шеей и головой. Мы от души посмеялись; и я надеюсь, когда снова буду склонен к самоуверенности, я вспомню корабль и лошадь на сверкающем море; и спокойную уверенность, но в то же время покорность нашего мудрого Человека Гор, который, безусловно, знал облака лучше нас, какими бы ни были наши познания о кораблях.

Не знаю, сколько времени мы могли бы оставаться на вершине Пика, не думая о том, чтобы двинуться в путь, если бы наш Проводник не предупредил нас, что нельзя медлить; ибо приближался шторм. Мы тщетно пытались разглядеть его признаки. Горы, долины и море были озарены ясным светом солнца. «Он там», — сказал он, указывая на море за Уайтхейвеном, и там мы заметили легкий пар, незаметный ни для кого, кроме пастуха, привыкшего следить за всеми предзнаменованиями гор. Мы снова и снова оглядывались вокруг, не желая терять память о том, что лежало перед нами в этом высоком уединении; а затем приготовились к отъезду. Тем временем воздух стал холодным, и мы увидели, что крошечный пар раздулся в могучие массы облаков, которые бурлящими потоками хлынули через горы. Грейт-Гавел, Хелвеллин и Скиддо были окутаны штормом; однако Лэнгдейл и горы в той стороне оставались залитыми солнечным светом. Вскоре шторм достиг нас; мы укрылись под скалой; и почти так же быстро, как он пришел, он прошел, оставив нас свободными наблюдать за борьбой мрака и солнца в других местах. Лэнгдейл теперь получил свою долю, и пики Лэнгдейла были украшены двумя великолепными радугами. У Скиддо также были свои радуги. Прежде чем мы снова достигли Эш-курс, каждое облако исчезло с каждой вершины.

Я должен был упомянуть, что вокруг вершины Скофелл-ПИК не видно ни травинки. Подушки или пучки мха, выжженные и коричневые, появляются между огромными глыбами и камнями, которые лежат грудами со всех сторон на большом расстоянии, подобно скелетам или костям земли, не понадобившимся при сотворении и оставленным там, чтобы покрыться вечно живыми лишайниками, которые питают облака и росы и украшают их цветами яркой и изысканной красоты. Цветы, самые блестящие перья и даже драгоценные камни едва ли превосходят по окраске некоторые из тех масс камня, которые не видит человеческий глаз, если только пастух или путешественник не будет приведен туда любопытством: а как редко это случается! Ибо другая возвышенность — та, которую посещает предприимчивый странник; а у пастуха нет побуждения подниматься на ПИК в поисках своих овец; ибо там нет пищи, чтобы соблазнить их.

Нам, безусловно, необычайно повезло с погодой; ибо когда мы сидели на вершине, наш проводник, задумчиво обводя глазами окрестности, сказал: «Не знаю, был ли я когда-либо в своей жизни, в любое время года, так высоко в горах в такой спокойный день». (Это было 7 октября.) Впоследствии мы стали свидетелями зрелища величия земли и неба, слившихся воедино; но без ужаса. Мы знали, что шторм пройдет — ибо так заверил нас наш пророческий Проводник.

Прежде чем мы достигли Сит-уэйта в Борроудейле, появились несколько звезд, и мы продолжили наш путь вниз по Долине, к Ростуэйту, при лунном свете.

Поскольку Скофелл и Хелвеллин — две горы этого региона, которые лучше всего вознаградят за усталость от восхождения на них, следующие Стихи могут быть здесь представлены с уместностью. Они взяты из «Разных стихотворений» Автора.

К ————.

О ЕЕ ПЕРВОМ ВОСХОЖДЕНИИ НА ВЕРШИНУ ХЕЛВЕЛЛИНА.

Inmate of a Mountain Dwelling,

 Thou hast clomb
 aloft, and gazed,

 From the watch-towers of Helvellyn;

Awed, delighted, and amazed!

Potent was the spell that bound thee

 Not
 unwilling to obey;

 For blue Ether's arms, flung round
 thee,

 Stilled the pantings of dismay.

Lo! the dwindled woods and meadows!

 What a vast
 abyss is there!

 Lo! the clouds, the solemn shadows,

And the glistenings—heavenly fair!

And a record of commotion

 Which a thousand
 ridges yield;

 Ridge, and gulf, and distant ocean

Gleaming like a silver shield!

—Take thy flight;—possess, inherit

 Alps
 or Andes—they are thine!

 With the morning's
 roseate Spirit,

 Sweep their length of snowy line;

Or survey the bright dominions

 In the gorgeous
 colours drest

 Flung from off the purple pinions,

Evening spreads throughout the west!

Thine are all the coral fountains

 Warbling in
 each sparry vault

 Of the untrodden lunar mountains;

Listen to their songs!—or halt,

To Niphate's top invited,

 Whither spiteful Satan
 steered;

 Or descend where the ark alighted,

When the green earth re-appeared:

For the power of hills is on thee,

 As was
 witnessed through thine eye

 Then, when old Helvellyn
 won thee

 To confess their majesty!

Сказав так много о точках обзора, на которые мало кто отважится подняться, я побужден добавить отчет о короткой экскурсии по более доступным частям страны, совершенной в то время, когда ее редко видят, кроме как местные жители. Поскольку дневник был написан для того, кто знаком с общими чертами страны, в нем подробно описаны только те эффекты и явления, которые порождены изменчивостью атмосферы или относятся к сезону, когда была совершена экскурсия.

1805 г. н.э. — 7 ноября, в сырое и пасмурное утро, мы покинули долину Грасмир, намереваясь провести несколько дней на берегах Уллсуотера. Мягкая и сухая осень была необычайно благоприятна для сохранения и красоты листвы; и, несмотря на то, что сезон был уже далеко за полночь, деревья на большом острове Райдал-мир сохраняли великолепие, которое не нуждалось в усилении солнечным светом. Мы заметили, проходя мимо, что линия серого скалистого берега этого острова, лохматого от пестрых кустов и кустарников, испещренного и полосатого пурпурно-коричневым вереском, неотличимо сливающаяся со своим отражением в стоячей воде, создавала любопытное сходство, как по форме, так и по цвету, с гусеницей в богатой шубке, какой она могла бы показаться через увеличительное стекло необычайной силы. Туманы сгущались, пока мы шли: но когда мы достигли вершины Киркстоуна, мы были рады, что нас не обескуражило опасение плохой погоды. Хотя мы не могли видеть дальше ста ярдов перед собой, мы были более чем довольны. В такое время и в таком месте каждый разбросанный камень размером с голову становится спутником. Рядом с вершиной перевала находится остаток старой стены, которую (увеличенную, хотя и скрытую паром) можно было принять за фрагмент какого-то памятника древнего величия — однако ту самую груду камней мы раньше даже не замечали. Эта ситуация, надо признать, не способствует веселью; но приятная суета духа сопровождает удивление, вызванное объектами, трансформированными, расширенными или искаженными, какими они предстают, если смотреть через такую среду. Многие из фрагментов скал на вершине и склонах Киркстоуна и подобных мест сами по себе достаточно фантастичны; но полный эффект таких впечатлений можно получить только при таком состоянии погоды, когда их вряд ли будут искать. Только когда мы значительно спустились, поля Хартшопа показались подобными озеру, окрашенному отражением солнечных облаков: я принял их за Бразерсуотер, но вскоре после этого мы увидели, что это озеро слабо мерцает стальным блеском — затем, по мере того как мы продолжали спускаться, появились коричневые дубы и березы живого желтого цвета — и коттеджи — и скромный Холл Хартшопа с его длинной крышей и древними дымоходами. На протяжении большей части нашего пути к Паттердейлу шел дождь, или, скорее, моросящий пар; ибо на наших волосах или одежде не было ни капли крупнее мельчайших жемчужин на кольце леди.

На следующее утро непрерывный дождь до 11 часов, когда небо начало проясняться, и мы пошли вдоль восточного берега Уллсуотера к ферме Бловик. Ветер дул сильно и гнал облака вперед, по склону горы над нашими головами; — два черных тиса, закаленных штормом, привлекли наше внимание, видимые сквозь или под краем летящих туманов; — четыре или пять коз прыгали среди скал; — овцы двигались более тихо или съеживались под своими укрытиями. Это единственная часть страны, где сейчас встречаются козы; но этим утром, прежде чем мы увидели их, мне напомнили об этом живописном животном два барана горной породы, оба с аммониевыми рогами и с бородами, столь же величественными, как та, которую Микеланджело придал своей статуе Моисея. — Но вернемся; когда наша тропа привела нас к той части голой пустоши, которая выходит на леса и усыпанные кустарником поля Бловика, озеро, облака и туманы были в движении под звуки сметающих ветров; — церковь и коттеджи Паттердейла едва видны или видны лишь временами между сменяющимися парами. К северу сцена была менее призрачной; — Плейс-Фелл устойчив и смел; — все озеро несется вперед, подобно великой реке — волны танцуют вокруг маленьких островов. Дом в Бловике был границей нашей прогулки; и мы вернулись, сетуя на то, что видим разрушающееся и неудобное жилище в месте, где возвышенность и красота, казалось, соперничали друг с другом. Но эти сожаления были развеяны взглядом на леса, покрывающие противоположные кручи озера. Каким изысканным было смешение строгих и великолепных оттенков! Общая окраска деревьев была коричневой — скорее, как у спелых лесных орехов; но ближе к воде все еще были участки зелени, а в самых высоких частях леса было обилие желтой листвы, которая, мерцая сквозь парообразный блеск, напоминала нам массы облаков, какими вы видите их собранными вместе на западе и тронутыми золотым светом заходящего солнца.

После обеда мы поднялись вверх по Долине; у меня никогда не было представления о ее протяженности и ширине при проезде по общественной дороге с другой стороны. Мы следовали по тропе, которая ведет от дома к дому; два или три раза она проводила нас через некоторые из тех зарослей или рощ, которые покрывают маленькие холмики посреди долины, создавая запутанное и приятное смешение лужайки и леса. Наши фантазии не могли устоять перед искушением; и мы выбрали место для коттеджа, который начали строить: и закончили так же легко, как замки возводятся в воздухе. — Посетили то же место вечером. Я ничего не скажу о лунном аспекте ситуации, который так очаровал нас днем; но я хотел бы, чтобы вы были с нами, когда, возвращаясь к дому нашего друга, мы заметили большую белую собаку его леди, лежащую в лунном свете на круглом холме под старым тисом в саду, романтический образ — темное дерево и его темная тень — и элегантное создание, такое же светлое, как дух! Потоки мягко журчали: горы, с которых они падали, на мой взгляд, не создавали фона для этой оссиановской картины; но у меня было осознание глубины уединения, и того, что горы обнимают нас со всех сторон; «Я не видел, но я чувствовал, что они там».

Пятница, 9 ноября. — Дождь, как и вчера, до 10 часов, когда мы взяли лодку, чтобы плыть вниз по озеру. День улучшился, — облака и солнечные лучи на горах. В большом заливе под Плейс-Фелл трое рыбаков тянули сеть, — живописная группа под высокими и голыми скалами! Вверху был замечен ворон: не парящий, как коршун, ибо это не привычка этой птицы; но проходящий с прямолинейной настойчивостью и подстраивающий движение своих крыльев под свое собственное карканье. Воды были взволнованы; и железный тон голоса ворона, который всегда поражает слух как более скорбный из-за своей регулярности, был в прекрасном соответствии с дикой сценой перед нашими глазами. Эта плотоядная птица — большой враг ягнят в этих пустынях; я помню, как часто видел, будучи мальчиком, связки неоперившихся воронов, подвешенные к воротам церковного двора в Х——, за что предприимчивому истребителю давали награду по столько-то за голову. — Рыбаки вытащили свою сеть на берег, и сотни рыб прыгали в своей тюрьме. Все они были того вида, который называют «скелли», разновидность пресноводной сельди, косяки которой иногда можно увидеть рябящими поверхность озера в спокойную погоду. Этот вид не встречается, я полагаю, ни в одном другом из этих озер; как, насколько мне известно, и голавль, эта бездушная рыба (хотя я не решаюсь называть ее так, ибо она была главным фаворитом у Исаака Уолтона), которая должна часто бывать в Уллсуотере, так как я видел большой косяк, проходящий в озеро из реки Имонт. Здесь нет щуки, а голец меньше, чем в других озерах, и худшего качества; но серая форель достигает очень больших размеров, иногда веся более двадцати фунтов. Это величественное создание, кажется, знает, что «уединенность — это часть величия»; ибо ее почти никогда не ловят и даже не видят, кроме как когда она покидает глубины озера в сезон нереста и поднимается в ручьи, где ее слишком часто истребляют, не считаясь с законом страны и Природы.

Покинули лодку в заливе Сэндвик и продолжили наш путь к Мартиндейлу по приятной тропе — сначала через рощу, граничащую с озером, затем через зеленые поля — и пришли в деревню (если ее можно назвать деревней, ибо домов мало и они отделены друг от друга), уединенное место, закрытое от вида на озеро. Перешли через одноарочный мост под часовней с ее «голым кольцом мшистой стены» и одиноким тисом. У последнего дома в долине нас приветствовал хозяин, который сидел у своей двери с отарой овец, собранных вокруг него с целью смазать их дегтем (согласно обычаю сезона) для защиты от зимнего холода. Он пригласил нас войти и осмотреть комнату, построенную мистером Хаселлом для размещения своих друзей во время ежегодной охоты на благородных оленей в его лесах в верховьях этих долин. Комната обставлена в спортивном стиле, со шкафом для бутылок и стаканов, с прочными стульями и обеденным столом; и украшена рогами оленей, пойманных на этих охотах в течение ряда лет — длина последнего забега каждого из них записана под его раскидистыми рогами. Добрая женщина угостила нас овсяной лепешкой, свежей и хрустящей; и после этого приятного угощения и отдыха мы продолжили наш путь обратно в Паттердейл коротким путем через горы. Покидая поля Сэндвика, поднимаясь по пологому склону вдоль долины Мартиндейл, мы имели случай заметить, что в малонаселенных долинах такого характера общая нехватка деревьев придает особый интерес разбросанным коттеджам, утопающим в платанах. К верховьям эта долина расщепляется на две части; и в одной из них (той, что слева) нет ни дома, ни какого-либо здания, кроме сарая для скота на склоне холма, который усыпан деревьями, очевидно, остатками обширного леса. Рядом с входом в другое отделение стоит дом, где нас принимали, и за оградами той фермы других нет. Несколько старых деревьев остаются, реликвии леса, маленький ручей спешит, хотя и с извилистыми поворотами, через невозделанную лощину, где паслось много скота. Скот в этой стране обычно белый или светлого цвета; но эти были темно-коричневыми или черными, что усиливало сходство, которое эта сцена имеет со многими частями Шотландского нагорья. — Пока мы останавливались отдохнуть на склоне холма, хотя и вполне довольные тихими повседневными звуками — мычанием скота, блеянием овец и очень нежным журчанием долинного ручья, мы не могли не думать, какой грандиозный эффект имела бы музыка охотничьего рога среди этих гор. Его все еще слышно раз в год, на охоте, о которой я говорил; день праздника для жителей этого района, за исключением бедных оленей, самых древних из них всех. Наш подъем даже до вершины был очень легким; когда он был завершен, у нас были необычайно прекрасные виды, некоторые из высоких Феллов были ослепительны от солнечного света, а другие частично окутаны облаками. Уллсуотер, окаймленный черными кручами, был ослепительно ярким; равнина за Пенритом гладкой и яркой, или, скорее, мерцающей, как море или морские пески. Посмотрели вниз в Бордейл, который, как и Стайбарроу, был назван в честь диких свиней, которые раньше здесь изобиловали; но теперь у него нет лесного покрова, он гладкий и голый, длинная, узкая, глубокая, колыбелеобразная долина, лежащая так защищенно, что было бы приятно видеть ее засаженной человеческими руками, так как почвы достаточно; и деревья были бы защищены почти как кустарники в теплице. — Пройдя некоторое время вдоль вершины холма, увидели Гленриддин и горы в верховьях Грисдейла. — Прежде чем мы начали спускаться, свернули к небольшой руине, называемой в наши дни часовней, где, как говорят, жители Мартиндейла и Паттердейла имели обыкновение собираться для богослужений. Сейчас нет никаких следов, из которых можно было бы сделать вывод, для какого использования было возведено здание; рыхлые камни и те немногие, которые все еще продолжают лежать сложенными, напоминают те, что лежат в других местах на горе; но форма здания была продолговатой, его остатки отличаются от остатков обычного овечьего загона; и оно стояло с востока на запад. Едва ли друиды, когда они бежали в эти твердыни, совершали свои обряды в какой-либо ситуации, более подверженной беспокойству от стихий. Нельзя пройти мимо, не вспомнив, что деревенское псалмопение должно было сопровождаться многими дико свистящими порывами ветра; и какие мрачные штормы часто должны были заглушать голос проповедника! По мере нашего спуска Паттердейл открывается взору в грандиозной простоте, защищенный горами и исходящий из двух истоков, Дип-дейл и Хартшоп, где лежит маленькое озеро Бразерсуотер, названное на старых картах Броудеруотер, и, вероятно, справедливо так; ибо Бассентуэйт-мир в наши дни фамильярно называют Броудуотер; но изменение в названии этого маленького озера или пруда (если это искажение) могло быть вызвано каким-то печальным происшествием, подобным тому, что случилось около двадцати лет назад, когда два брата утонули там, отправившись на новогодний день развлечься на льду.

Грубая и крутая торфяная тропа привела нас вниз к дому нашего друга. — Еще одна прекрасная лунная ночь; но густой туман, поднимающийся от соседней реки, окутал скалистый и увенчанный лесом холм, на котором был воздвигнут наш воображаемый коттедж; и, под влиянием сырости, наложившей отпечаток на мои чувства, я утешал себя морализаторством о глупости поспешных решений в важных делах и необходимости иметь хотя бы годовое знание места, прежде чем воплощать воздушные предложения в твердом камне.

Суббота, 10 ноября. — За завтраком до нас дошли известия о смерти лорда Нельсона и о победе при Трафальгаре. Уединенные от сочувствия толпы, мы были потрясены, услышав, что в Пенрите радостно звонили колокола, празднуя триумф. Во время восстания 1745 года люди бежали со своими ценностями из открытой местности в Паттердейл, как в место убежища, безопасное от вторжений чужаков. В то время новости, подобные тем, что мы слышали, могли долго проникать так далеко в глубины гор; но теперь, как вы знаете, доступ легкий, а сообщение в летнее время почти ежечасное: и это неудивительно, ибо путешественники в поисках удовольствий стали не менее активными и более многочисленными, чем те, кто раньше покидал свои дома ради наживы. Священник на берегах самого отдаленного ручья Лапландии будет фамильярно рассуждать о последних завоеваниях Бонапарта и обсуждать ход французской революции, получив большую часть своей информации от искателей приключений, движимых одним лишь любопытством.

Утро было ясным и бодрым после ночи сильного мороза. В 10 часов мы направились пешком к Пули-Бридж, по той же стороне озера, вдоль которой мы плыли в лодке днем ранее. — Посмотрели назад на юг с нашей любимой станции над Бловиком. Ослепительные солнечные лучи, падающие на церковь и деревню, в то время как земля дымилась испарениями, не прослеживаемыми в других местах, сделали их формы еще более нечеткими, чем частичная и ускользающая завеса неосвещенного пара два дня назад. Трава, по которой мы ступали, и деревья в каждой чаще были покрыты каплями растаявшего инея. Мы наблюдали, как лимонные листья берез, когда ветерок поворачивал их к солнцу, сверкали, или, скорее, вспыхивали, подобно алмазам, а безлистные пурпурные веточки были увенчаны шарами сияющего хрусталя.

День продолжался восхитительным и безоблачным до самого конца. Я не буду описывать страну, через которую мы медленно путешествовали, ни рассказывать о наших приключениях: и лишь добавлю, что во второй половине дня 13-го мы вернулись вдоль берегов Уллсуотера по обычной дороге. Озеро лежало в глубоком покое после волнений влажного и штормового утра. Деревья в парке Гоубарроу были в том состоянии, когда то, что приобретается за счет обнажения их коры и ветвей, почти компенсирует потерю листвы, демонстрируя разнообразие, которое характеризует момент времени между осенью и зимой. Боярышники были безлистны; их круглые головки покрыты богатыми алыми ягодами и украшены арками зеленых ежевик и шиповников, увешанных блестящими плодами; а серые стволы некоторых древних дубов, которые в летний сезон могли бы привлекать внимание только своим почтенным величием, теперь привлекали внимание красивым украшением из зеленых мхов и папоротника, смешанных с рыжими листьями, удерживаемыми теми тонкими выступающими веточками, которые дерево-ветеран не потерпел бы в своей силе. Гладкие серебристые ветви ясеней были голыми; большинство ольх такими же зелеными, как девонширский коттеджный мирт, который выдерживает снега Рождества. — Примете ли вы в качестве некоторого извинения за то, что я так долго останавливался на лесных украшениях этих сцен, то, что художники говорят о деревьях на берегах Уллсуотера, и особенно вдоль заливов скал Стайбарроу, как имеющих особый характер живописной запутанности в своих стволах и ветвях, который их скалистые станции и горные ветры объединились, чтобы придать им?

В конце парка Гоубарроу большое стадо оленей либо медленно двигалось, либо стояло неподвижно среди папоротника. Мне было жаль, когда случайный попутчик, присоединившийся к нам по пути, спугнул их свистом, нарушив образ серьезной простоты и вдумчивого наслаждения; ибо я мог бы вообразить, что эти обитатели этого дикого и прекрасного региона разделяли с нами ощущение торжественности уходящего дня. Солнце уже давно село; и мы могли заметить, что свет угасал в бухтах Хелвеллина, но озеро под светящимся небом было более блестящим, чем прежде.

После чая в Паттердейле снова отправились в путь: — прекрасный вечер; семь звезд близко к вершине горы; все звезды казались ярче, чем обычно. Кручи отражались в Бразерсуотере и над озером казались огромными черными перпендикулярными стенами. Потоки Киркстоуна были раздуты дождями и теперь наполняли горный перевал своим ревом, что значительно добавило торжественности нашей прогулке. Позади нас, когда мы поднялись на большую высоту, мы увидели один свет, очень отчетливый, в долине, подобно большой красной звезде — одинокий в мрачном регионе. Веселость сцены была в небе над нами.

Домой добрались незадолго до полуночи. Следующие стихи (из «Разных стихотворений» Автора), после того, что только что было прочитано, могут быть приемлемы для читателя в качестве заключения к этому маленькому Тому.

ОДА.

ПЕРЕВАЛ КИРКСТОУН.

I.

Within the mind strong fancies work,

 A deep
 delight the bosom thrills,

 Oft as I pass along the
 fork

 Of these fraternal hills:

 Where,
 save the rugged road, we find

 No appanage of human
 kind;

 Nor hint of man, if stone or rock

Seem not his handy-work to mock

 By something
 cognizably shaped;

 Mockery—or model roughly
 hewn,

 And left as if by earthquake strewn,

Or from the Flood escaped:

 Altars for Druid
 service fit;

 (But where no fire was ever lit,

Unless the glow-worm to the skies

 Thence offer
 nightly sacrifice;)

 Wrinkled Egyptian monument;

Green moss-grown tower; or hoary tent;

 Tents of
 a camp that never shall be raised;

 On which four
 thousand years have gazed!

II.

Ye plough-shares sparkling on the slopes!

 Ye
 snow-white lambs that trip

 Imprisoned 'mid the formal
 props

 Of restless ownership!

 Ye
 trees, that may to-morrow fall

 To feed the insatiate
 Prodigal!

 Lawns, houses, chattels, groves, and fields,

All that the fertile valley shields;

 Wages of
 folly—baits of crime,—

 Of life's uneasy
 game the stake,

 Playthings that keep the eyes awake

Of drowsy, dotard Time;

 O care! O guilt!—O
 vales and plains,

 Here, 'mid his own unvexed domains,

A Genius dwells, that can subdue

 At once all
 memory of You,—

 Most potent when mists veil the
 sky,

 Mists that distort and magnify;

 While
 the hoarse rushes, to the sweeping breeze,

 Sigh forth
 their ancient melodies!

III.

List to those shriller notes!—that march

Perchance was on the blast,

 When through this
 Height's inverted arch,

 Rome's earliest legion passed!

—They saw, adventurously impelled,

 And
 older eyes than theirs beheld,

 This block—and
 yon, whose Church-like frame

 Gives to the savage Pass
 its name.

 Aspiring Road! that lov'st to hide

Thy daring in a vapoury bourn,

 Not seldom may
 the hour return

 When thou shalt be my Guide:

And I (as often we find cause,

 When life is at a
 weary pause,

 And we have panted up the hill

Of duty with reluctant will)

 Be thankful, even
 though tired and faint,

 For the rich bounties of
 Constraint;

 Whence oft invigorating transports flow

That Choice lacked courage to bestow!

IV.

My Soul was grateful for delight

 That wore a
 threatening brow;

 A veil is lifted—can she
 slight

 The scene that opens now?

 Though
 habitation none appear,

 The greenness tells, man must
 be there;

 The shelter—that the perspective

Is of the clime in which we live;

 Where Toil
 pursues his daily round;

 Where Pity sheds sweet tears,
 and Love,

 In woodbine bower or birchen grove,

Inflicts his tender wound.

 —Who comes not
 hither ne'er shall know

 How beautiful the world below;

Nor can he guess how lightly leaps

 The brook
 adown the rocky steeps.

 Farewell, thou desolate
 Domain!

 Hope, pointing to the cultured Plain,

Carols like a shepherd boy;

 And who is she?—Can
 that be Joy!

 Who, with a sun-beam for her guide,

Smoothly skims the meadows wide;

 While Faith,
 from yonder opening cloud,

 To hill and vale proclaims
 aloud,

 'Whate'er the weak may dread, the wicked dare,

Thy lot, O man, is good, thy portion fair!'

The Publishers, with permission of the Author, have added the following

МАРШРУТ ПО ОЗЕРАМ,

ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ТУРИСТАМИ.

 STAGES.

 MILES.

 Lancaster to Kendal, by Kirkby Lonsdale

 30

 Lancaster to Kendal, by Burton

 22

 Lancaster to Kendal, by Milnthorpe

 21

 Lancaster to Ulverston, over Sands

 21

 Lancaster to Ulverston, by Levens Bridge

 35½

 Ulverston to Hawkshead, by Coniston Water Head

 19

 Ulverston to Bowness, by Newby Bridge

 17

 Hawkshead to Ambleside

 5

 Hawkshead to Bowness

 6

 Kendal to Ambleside

 14

 Kendal to Ambleside, by Bowness

 15

 From and back to Ambleside round the two Langdales

 18

 Ambleside to Ullswater

 10

 Ambleside to Keswick

 16¼

 Keswick to Borrowdale, and round the Lake

 12

 Keswick to Borrowdale and Buttermere

 23

 Keswick to Wastdale and Calder Bridge

 27

 Calder Bridge to Buttermere and Keswick

 29

 Keswick, round Bassenthwaite Lake

 18

 Keswick to Patterdale, Pooley Bridge, and Penrith

 38

 Keswick to Pooley Bridge and Penrith

 24

 Keswick to Penrith

 17½

 Whitehaven to Keswick

 27

 Workington to Keswick

 21

 Excursion from Penrith to Hawes Water

 27

 Carlisle to Penrith

 18

 Penrith to Kendal

 26

Inns and Public Houses, when not mentioned, are marked thus*

 LANCASTER To KENDAL, by Kirkby Lonsdale, 30 miles.

 MILES.

  

 MILES.

 5

 Caton

 5

 2

 Claughton

 7

 2

 Hornby*

 9

 2

 Melling

 11

 2

 Tunstall

 13

 2

 Burrow

 15

 2

 Kirkby Lonsdale

 17

 13

 Kendal

 30

ГОСТИНИЦЫ — Ланкастер: Кингс Армс, Коммершиал Инн, Ройал Оук. Киркби Лонсдейл: Роуз энд Краун, Грин Дрэгон.

ИЗ ЛАНКАСТЕРА В КЕНДАЛ, через Бертон, 21¾ мили.

 10¾

 Burton

 10¾

 4¾

 Crooklands

 15½

 ½

 End Moor*

 16

 5¾

 Kendal

 21¾

 INNS: Kendal: King's Arms, Commercial Inn. Burton: Royal
 Oak, King's Arms.

ИЗ ЛАНКАСТЕРА В КЕНДАЛ, через Милнторп, 21¼ мили.

 2¾

 Slyne*

 2¾

 1¼

 Bolton-le-Sands*

 4

 2

 Carnforth*

 6

 2

 Junction of the Milnthorpe and Burton roads

 8

 4

 Hale*

 12

 ½

 Beethom*

 12½

 1¼

 Milnthorpe

 13¾

 1¼

 Heversham*

 15

 1½

 Levens-Bridge

 16½

 4¾

 Kendal

 21¼

 INN—Milnthorpe: Cross Keys.

 LANCASTER to ULVERSTON, over Sands, 21 miles.

 3½

 Hest Bank*

 3½

 ¼

 Lancaster Sands

 3¾

 9

 Kent's Bank

 12¾

 1

 Lower Allithwaite

 13¾

 1¼

 Flookburgh*

 15

 ¾

 Cark

 15¾

 ¼

 Leven Sands

 16

 5

 Ulverston

 21

 INNS—Ulverston: Sun Inn, Bradyll's Arms.

ИЗ ЛАНКАСТЕРА В АЛВЕРСТОН, через Левенс-Бридж, 35½ миль.

 12

 Hale*

 12

 ½

 Beethom*

 12½

 1¼

 Milnthorpe

 13¾

 1¼

 Heversham*

 15

 2¾

 Levens-Bridge

 16½

 4

 Witherslack*

 20½

 3

 Lindal*

 23

 2

 Newton*

 25

 2

 Newby-Bridge*

 27½

 2

 Low Wood

 29½

 3

 Greenodd

 32½

 3

 Ulverston

 35½

 ULVERSTON to HAWKSHEAD, by Coniston Water-Head, 19 miles.

 6

 Lowick-Bridge

 6

 2

 Nibthwaite

 8

 8

 Coniston Water-Head*

 16

 3

 Hawkshead

 19

 INN—Hawkshead: Red Lion.

 ULVERSTON to BOWNESS, by Newby-Bridge, 16 miles.

 3

 Greenodd

 3

 3

 Low Wood

 6

 2

 Newby-Bridge

 8

 8

 Bowness

 16

 INNS—Bowness: White Lion, Crown Inn.

 HAWKSHEAD to AMBLESIDE, 5 miles.

ИЗ ХОКСХЕДА В БОУНЕСС, 5½ миль.

 2

 Sawrey

 2

 2

 Windermere-ferry*

 4

 1½

 Bowness

 5½

ИЗ КЕНДАЛА В ЭМБЛСАЙД, 13½ миль.

 5

 Staveley*

 5

 1½

 Ings Chapel

 6½

 2

 Orrest-head

 8½

 1½

 Troutbeck-Bridge*

 10

 2

 Low Wood Inn

 12

 1½

 Ambleside

 13½

 INNS—Ambleside: Salutation Hotel, Commercial Inn.

 KENDAL to AMBLESIDE, by Bowness, 15 miles.

 4

 Crook*

 4

 2

 Gilpin-Bridge*

 6

 3

 Bowness

 9

 2½

 Troutbeck-Bridge

 11½

 2

 Low Wood Inn

 13½

 1½

 Ambleside

 15

 A Circuit from and back to AMBLESIDE, by Little and Great Langdale, 18
 miles.

 3

 Skelwith-Bridge*

 3

 2

 Colwith Cascade

 5

 3

 Blea Tarn

 8

 3

 Dungeon Ghyll

 11

 2

 Langdale Chapel Stile*

 13

 5

 By High Close and Rydal to Ambleside

 18

 AMBLESIDE to ULLSWATER, 10 miles.

 4

 Top of Kirkstone

 4

 3

 Kirkstone Foot

 7

 3

 Inn at Patterdale

 10

ИЗ ЭМБЛСАЙДА В КЕСВИК, 16¼ мили.

 1½

 Rydal

 1½

 3½

 Swan, Grassmere*

 5

 2

 Dunmail Raise

 7

 1¼

 Nag's Head, Wythburn

 8¼

 4

 Smalthwaite-Bridge

 12¼

 3

 Castlerigg

 15¼

 1

 Keswick

 16¼

ЭКСКУРСИИ ИЗ КЕСВИКА.

 INNS—Keswick: Royal Oak, Queen's Head.

 To BORROWDALE, and ROUND THE LAKE, 12 miles.

 2

 Barrow House

 2

 1

 Lowdore

 3

 1

 Grange

 4

 1

 Bowder Stone

 5

 1

 Return to Grange

 6

 4½

 Portinscale

 10½

 1½

 Keswick

 12

В БОРРОУДЕЙЛ и БАТТЕРМИР.

 5

 Bowder Stone

 5

 1

 Rosthwaite

 6

 2

 Seatoller

 8

 4

 Gatesgarth

 12

 2

 Buttermere*

 14

 9

 Keswick, by Newlands

 23

Двухдневная экскурсия в УОСТДЕЙЛ, ЭННЕРДЕЙЛ и ЛОУС-УОТЕР.

Первый день.

 6

 Rosthwaite

 6

 2

 Seatoller

 8

 1

 Seathwaite

 9

 3

 Sty-head

 12

 2

 Wastdale-head

 14

 6

 Strands,* Nether Wastdale

 20

 4

 Gosforth*

 24

 3

 Calder-Bridge*

 27

Второй день.

 7

 Ennerdale-Bridge

 7

 3

 Lamplugh Cross*

 10

 4

 Lowes-Water

 14

 2

 Scale-hill*

 16

 4

 Buttermere*

 20

 9

 Keswick

 29

КЕСВИК вокруг БАССЕНТУЭЙТ-УОТЕР.

 8

 Peel Wyke*

 8

 1

 Ouse-Bridge

 9

 1

 Castle Inn

 10

 3

 Bassenthwaite Sandbed

 13

 5

 Keswick

 18

ИЗ КЕСВИКА В ПАТТЕРДЕЙЛ и через Пули-Бридж в ПЕНРИТ.

 10

 Springfield*

 10

 7

 Gowbarrow Park

 17

 5

 Patterdale*

 22

 10

 Pooley—Bridge* through Gowbarrow Park

 32

 6

 Penrith

 38

 INNS—Penrith: Crown Inn, the George.

ИЗ КЕСВИКА В ПУЛИ-БРИДЖ и ПЕНРИТ.

 12

 Penruddock*

 12

 3

 Dacre*

 15

 3

 Pooley-Bridge

 18

 6

 Penrith

 24

ИЗ КЕСВИКА В ПЕНРИТ, 17½ миль.

 4

 Threlkeld*

 4

 7½

 Penruddock

 11½

 3½

 Stainton*

 15

 2½

 Penrith

 17½

 WHITEHAVEN to KESWICK, 27 miles.

 2

 Moresby

 2

 2

 Distington

 4

 2

 Winscales

 6

 3

 Little Clifton

 9

 5

 Cockermouth

 14

 2½

 Embleton

 16½

 6½

 Thornthwaite

 23

 4

 Keswick

 27

 INNS—Whitehaven: Black Lion, Golden Lion, the Globe. Cockermouth:
 The Globe, the Sun.

 WORKINGTON to KESWICK, 21 miles.

 The road joins that from Whitehaven to Keswick 4 miles from Workington.

 INNS—Workington: Green Dragon, New Crown, King's Arms.

Экскурсия из ПЕНРИТА в ХОСУОТЕР.

 5

 Lowther, or Askham*

 5

 7

 By Bampton* to Haweswater

 12

 4

 Return by Butterswick

 16

 5

 Over Moor Dovack to Pooley

 21

 6

 By Dalemain to Penrith

 27

 CARLISLE to PENRITH, 18 miles.

 2½

 Carlton*

 2½

 7

 Low Hesket*

 9½

 1½

 High Hesket*

 11

 2

 Plumpton*

 13

 5

 Penrith

 18

 INNS—Carlisle: The Bush Coffee-House, King's Arms.

 PENRITH to KENDAL, 26 miles.

 1

 Eamont-Bridge*

 1

 1½

 Clifton*

 2½

 2

 Hackthorpe*

 4½

 5¾

 Shap

 10¼

 6¾

 Hawse Foot*

 17

 4

 Plough Inn*

 21

 2½

 Skelsmergh Stocks*

 23½

 2½

 Kendal

 26

 INNS—Shap: Greyhound, King's Arms.

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА КЕНДАЛ И УИНДЕРМИР.

ДВА ПИСЬМА

ПЕРЕПЕЧАТАНЫ ИЗ «МОРНИНГ ПОСТ».

ПЕРЕСМОТРЕНЫ, С ДОПОЛНЕНИЯМИ.

КЕНДАЛ:

ОТПЕЧАТАНО Э. БРАНТУЭЙТОМ И СЫНОМ.

[1844.]

 NOTE.
 See Preface in Vol. I. for details on
 these Letters, &c. G.

СОНЕТ О ПРОЕКТИРУЕМОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ КЕНДАЛ И УИНДЕРМИР.

Is then no nook of English ground secure

 From
 rash assault? Schemes of retirement sown

 In youth, and
 mid the busy world kept pure

 As when their earliest
 flowers of hope were blown,

 Must perish;—how can
 they this blight endure?

 And must he too the ruthless
 change bemoan

 Who scorns a false utilitarian lure

Mid his paternal fields at random thrown?

 Baffle
 the threat, bright Scene, from Orrest-head

 Given to
 the pausing traveller's rapturous glance:

 Plead for
 thy peace, thou beautiful romance

 Of nature; and, if
 human hearts be dead,

 Speak, passing winds; ye
 torrents, with your strong

 And constant voice, protest
 against the wrong.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Райдал Маунт, 12 октября 1844 г.

Степень и характер привязанности, которую многие из йоменов испытывают к своим небольшим наследственным владениям, едва ли можно переоценить. Рядом с домом одного из них стоит великолепное дерево, которое сосед владельца посоветовал ему срубить ради выгоды. «Срубить его, — воскликнул йомен, — я лучше встану на колени и буду поклоняться ему». Случается, я полагаю, что намеченная железная дорога пройдет через это маленькое владение, и я надеюсь, что извинение за ответ не покажется необходимым тому, кто понимает силу этого чувства.

У.В.

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА КЕНДАЛ И УИНДЕРМИР.

№ I.

To the Editor of the 'Morning Post.'

СЭР,

Некоторое время назад вы оказали мне любезность, опубликовав сонет, выражающий сожаление и негодование, которые, вместе с другими по всем этим островам, я испытал при предложении построить железную дорогу от Кендала до Лоу-Вуд, недалеко от верховьев Уиндермира. Проект был настолько оскорбителен для подавляющего большинства собственников, через чьи земли должна была пройти линия, после того как она открывалась виду на озеро, что по этой причине, а также по заявленной причине огромных расходов, без которых трудности на пути не могли быть преодолены, он был частично заброшен, и теперь объявлено, что конечная станция будет находиться в миле от Боунесса. Но поскольку нельзя дать гарантии, что проект не будет впоследствии возобновлен и не будет предпринята попытка провести линию через долины Эмблсайд и Грасмир, и поскольку в одном главном пункте дело остается по существу тем же, позвольте мне обратиться к вам по поводу определенных моментов, которые заслуживают большего внимания, чем сторонники этой схемы до сих пор им уделили. Дело, хотя и кажущееся местным, на самом деле является тем, в котором должны быть заинтересованы все люди со вкусом, и поэтому я надеюсь, что меня извинят, если я осмелюсь рассмотреть его довольно подробно.

Я едва коснусь статистики этого вопроса, оставив ее двум противоборствующим сторонам, которые представят свои заявления в Торговый совет, который, возможно, будет склонен передать дело в Палату общин; и, рассматривая эту возможность, я надеюсь, что наблюдения, которые я должен сделать, могут оказаться не совсем без влияния на общественность и на лиц, в чьи обязанности может входить решение на своем месте, будет ли предложенная мера передана в Комитет Палаты. Если бы дело перед нами было обычным, я бы отверг такую попытку как самонадеянную и тщетную; но оно не только отличается от всех остальных, но, по правде говоря, является особенным.

В этом округе промышленность ничтожна; шахт здесь нет, а карьеры либо выработаны, либо вытеснены другими; почва легкая, а пригодные для обработки земли весьма ограничены; так что округу почти нечего вывозить, да и ввозить ему почти нечего. Летних ТУРИСТОВ (само это слово исключает понятие железной дороги) здесь в изобилии; но жителей так мало, а их связи с другими местами столь редки, что одного ежедневного дилижанса, который мог бы существовать лишь благодаря связи с почтовым отделением, хватает на три четверти года на пути до самого Кесвика. Основным достоянием округа, по сути, являются его красота и характер уединенности и покоя; этими темами и другими, с ними связанными, я и ограничу свои замечания.

Проектировщики склонили многих на сторону своих планов, заявив, что одна из их главных целей — сделать красоты Озерного края более доступными для тех, кто не может позволить себе оплачивать обычный проезд. Взгляните на факты. Железные дороги завершены, и в сочетании с другими, находящимися в стадии быстрого строительства, они доставят путешественников, предпочитающих приближаться со стороны Алсуотера, на расстояние четырех миль от этого озера. Ланкастерская и Карлайлская железная дорога приблизится к городу Кендал, примерно в восьми или девяти милях от возвышенностей, с которых открывается вид на всю долину Уиндермир. Таким образом, озера в настоящее время очень легко доступны для всех; но если их не сделать еще доступнее, то, как говорят, бедняки будут ущемлены. Прежде чем признать это, пусть вопрос будет справедливо рассмотрен, а его различные аспекты изучены. Никто не может утверждать, что если этот предполагаемый способ доступа не будет осуществлен, то будет отнято что-то, чем фактически владеют. Обида, если она есть, должна заключаться в неоправданном препятствовании достижимому благу. Итак, давайте сначала рассмотрим вероятный размер этого блага.

Искусные сады с топиариями пользовались большим спросом даже у наших далеких предков, но вкус к изысканным и живописным природным пейзажам (бедное и скудное слово, требующее извинения, но понятное всем) — явление совсем недавнего происхождения. Наши ранние путешественники — натуралист Рэй, один из первых людей своего века, епископ Бернет и другие, кто пересекал Альпы или жил некоторое время в Швейцарии, — молчат о величии и красоте тех краев; а Бернет, говоря о Граубюндене, даже использует такие слова: «Когда они сколачивают состояния в других местах, они рады покинуть Италию и лучшие части Германии, чтобы приехать и жить среди тех гор, один вид которых достаточен, чтобы наполнить человека ужасом». Утонченный Эвелин, описывая свое путешествие из Италии через Альпы, распространяется об ужасном, меланхоличном и неуютном; но пока он не добирается до плодородной страны в окрестностях Женевы, ни слова восторга или похвалы. В «Sacra Telluris Theoria» другого Бернета есть отрывок — впрочем, опущенный в его собственном английском переводе труда, — в котором он выражает свои чувства, когда с определенного места созерцал гряду Альп, поднимающуюся перед ним с одной стороны, а с другой — Средиземное море, раскинувшееся под ним. Ничто не может быть достойнее величественных явлений, которые он описывает, чем его язык. В благородном духе поэт Грэй также обращается в латинской оде к Religio loci в Гранд-Шартрёз. Но до его времени, за исключением упомянутого отрывка Томаса Бернета, нет, я полагаю, ни одного английского путешественника, чьи опубликованные сочинения опровергли бы утверждение, что там, где вообще упоминаются отвесные скалы и горы, о них говорят как об объектах неприязни и страха, а не восхищения. Даже сам Грэй, описывая в своем дневнике кручи у входа в Борроудейл, выражает свой ужас словами Данте: «Не будем говорить о них, но взглянем и пройдем мимо». В юности я некоторое время жил в долине Кесвик под крышей одной проницательной и здравомыслящей женщины, которая не раз восклицала в моем присутствии: «Боже мой! Люди вечно говорят о видах: когда я была молода, никогда о таком не слыхивали». По сути, наши предки, как видно повсюду, выбирая место для своих домов, смотрели только на укрытие и удобство, особенно на наличие воды, и часто ставили сарай или любую другую хозяйственную постройку прямо перед своим жилищем, каким бы прекрасным ни был пейзаж, который иначе могли бы охватить их окна. Первый дом, построенный в Озерном крае ради красоты местности, был делом рук некоего мистера Инглиша, который путешествовал по Италии и выбрал для своего участка лет восемьдесят назад большой остров на Уиндермире; но он был продан до того, как строительство было закончено, и он показал, насколько мало способен оценить характер ситуации, возведя длинную высокую садовую стену, столь же исключительную, сколь и уродливую, почти вплотную к дому. Это безобразие было сметено, когда покойный мистер Кервен стал владельцем этого излюбленного места. За мистером Инглишем последовал мистер Поклингтон, уроженец Ноттингемшира, который вытворял странные штуки своими постройками и насаждениями на Викарс-Айленде в Дервент-Уотере, который его восхищение, такое, каким оно было, страной и, вероятно, желание быть лидером новой моды побудили его купить. Но какое отношение все это имеет к предмету? — А такое, чтобы показать, что яркое восприятие романтических пейзажей не является ни врожденным для человечества, ни необходимым следствием даже всестороннего образования. Благосклонно предопределено, что зеленые поля, чистое голубое небо, бегущие потоки чистой воды, богатые рощи и леса, сады и все обычные разновидности сельской природы должны находить легкий путь к сердцам всех людей, и в большей или меньшей степени — с раннего детства до тех пор, пока чувства не притупятся от старости, а источники чисто земных наслаждений в значительной мере не иссякнут. Но вкус сверх этого, как бы ни было желательно, чтобы каждый обладал им, не может быть привит сразу; он должен постепенно развиваться как в нациях, так и в индивидуумах. Скалы и горы, потоки и широко раскинувшиеся воды, и все те черты природы, которые составляют такие сцены, которыми славится эта часть Англии, не могут быть поняты в их тончайших отношениях к человеческому разуму, или даже очень несовершенно постигнуты без процессов культуры или возможностей наблюдения, в некоторой степени ставших привычными. В глазах тысяч и десятков тысяч богатый луг с пасущимся на нем тучным скотом или вид того, что они назвали бы тяжелым урожаем зерна, стоит всего того, что Альпы и Пиренеи во всем своем величии и красоте могли бы им показать; и, несмотря на благотворное влияние, как мы заметили, обычной природы и полевых произведений, заметно, какие пустяковые условные предубеждения в обычных умах не только исключают удовольствие от созерцания природной красоты, но даже превращают ее в объект отвращения. «Если бы я имел дело с этим садом, — сказал один уважаемый человек, мой сосед, — я бы смел всю эту черную и грязную дрянь с той стены». Стена была подперта земляным валом и была изысканно украшена плющом, цветами, мхом и папоротниками, такими, какие сами растут в подобных местах; но само понятие пригодности, связанное с опрятной садовой стеной, предотвратило в данном случае всякое ощущение спонтанной щедрости и деликатной заботы природы. Посреди небольшого парка, прямо под моим домом, возвышается отдельная скала, одинаково примечательная красотой своей формы, древними дубами, растущими из нее, и цветами и кустарниками, которые ее украшают. «Какое было бы хорошее место, — сказал торговец из Манчестера, указывая на скалу, — если бы этот уродливый ком был убран с дороги». Люди, столь же мало продвинувшиеся в удовольствии, которое такие объекты доставляют другим, настолько далеки от редкости, что можно справедливо сказать, что они представляют собой подавляющее большинство человечества. Это факт, и никто, кроме обманщика и добровольно обманутого, не может быть оскорблен его изложением. Но поскольку более восприимчивый вкус, несомненно, является великим приобретением и распространяется среди нас уже несколько лет, возникает вопрос: какие средства наиболее вероятно будут полезны для расширения его действия? Конечно, это благо не может быть достигнуто путем немедленного перемещения необразованных людей большими группами в определенные места, где сочетания природных объектов таковы, что доставили бы величайшее удовольствие тем, кто привык наблюдать и изучать особый характер таких сцен и то, как они отличаются одна от другой. Вместо того чтобы искушать ремесленников и рабочих, а также более скромные классы лавочников совершать прогулки на расстояние, давайте лучше с живым сочувствием смотреть на людей в таком положении, когда в праздник или в воскресенье, после посещения богослужения, они совершают небольшие экскурсии со своими женами и детьми среди соседних полей, куда вся семья могла бы прогуляться или быть доставлена с гораздо меньшими затратами, чем потребовалось бы, чтобы доставить одного человека из этого числа к берегам Уиндермира самым дешевым транспортом. Только каким-то таким образом люди, которые должны ежедневно трудиться руками ради хлеба в больших городах или подвергаться заточению в течение недели, могут быть приучены к полезному общению с природой там, где она наиболее отличается величием и возвышенностью своих форм.

Для дальнейшей иллюстрации предмета обратимся к тому, что мы знаем о человеке необычайного гения, который был воспитан для тяжелого труда в сельскохозяйственных работах, — поэте Бернсе. Когда он стал известен благодаря публикации тома стихов и получил возможность путешествовать на прибыль, которую принесли ему его поэмы, он совершил тур, в ходе которого, как сообщает нам его спутник доктор Адэр, он посетил сцены, не уступающие ни одним в Шотландии по красоте, величию и романтическому интересу; и доктор, заметив вместе с другими спутниками, что он казался мало тронутым в одном случае видом такой сцены, говорит: «Сомневаюсь, был ли у него большой вкус к живописному». Личное свидетельство, однако, по этому пункту противоречиво; но когда доктор Керри ссылается на определенные местные поэмы как на решающие доказательства того, что спутник Бернса ошибался, биограф, безусловно, неудачлив. Как неопределенны и вялы выражения поэта в тех немногих местных поэмах по сравнению с его языком, когда он описывает объекты, с которыми его положение в жизни позволяло ему быть знакомым! Похоже, как из того, что содержат его работы, так и из того, что в них не найти, что, сколь бы чувствительным они ни доказывали его ум в общении с обычными сельскими образами и с общими силами природы, проявляющимися в буре и в тишине, в свете или тьме, и в различных аспектах времен года, он был мало тронут видом одного места в предпочтение другому, если только оно не приобретало интерес благодаря истории, традиции или местным ассоциациям. Он жил много лет в Нитсдейле, где ежедневно видел Скиддо, но никогда не пересекал Солуэй для лучшего знакомства с этой горой; и я убежден, что если бы его побудили бродить среди наших озер, к тому времени достаточно прославленных, он редко был бы более взволнован, чем каким-нибудь обычным шотландским ручьем или холмом, с которым связана традиция или который был сценой любимой баллады или песни о любви. Если все это справедливо сказано о таком человеке, и подобное нельзя отрицать в отношении выдающихся личностей, названных ранее, которые к великим природным талантам добавили достижения учености или науки, то какое есть основание утверждать, что с бедняками обращаются неуважительно или что им или любому классу посетителей наносится вред, если мы неохотно вводим железную дорогу в эту страну ради уменьшения, всего на восемь или девять миль, усталости или расходов их путешествия к Уиндермиру? И где бы кто-либо из рабочих классов ни сделал хотя бы шаг к той чувствительности, которая вызвала плач у Бернса, когда он вырвал маргаритку своим плугом, и заставила его «отвести прополочные ножницы» от чертополоха и пощадить «дорогой символ» своей страны, тогда, конечно, такой человек, если бы он мог позволить себе любыми средствами доехать до Кендала, не пожалел бы двухчасовой прогулки по окраинам прекрасной страны, которую он желал посетить.

Широко раскинувшиеся воды этих краев по своей природе мирны; таковы же крутые горы и скалистые ущелья; и ими нельзя с пользой наслаждаться, кроме как умом, расположенным к миру. Идите на пантомиму, фарс или кукольное представление, если хотите шумного удовольствия — толпа зрителей, разделяющих ваше наслаждение, своим присутствием и возгласами усилит его; но пусть те, кто доказал, что предпочитает другие удовольствия, останутся в безопасности от беспокойства дешевых поездов, извергающих свои сотни за раз вдоль края Уиндермира; и пусть никто не будет подвержен обвинению в эгоистичном пренебрежении к бедным и их невинным и полезным удовольствиям, если он не поздравляет себя с особой выгодой, которая была бы таким образом дарована такому сборищу.

O, Nature, a' thy shows an' forms,

 To feeling
 pensive hearts hae charms!

Так воскликнул эйрширский пахарь, говоря об обычной сельской природе под изменчивым влиянием времен года, и это чувство нашло отклик в сердцах тысяч людей, находящихся в столь же скромном положении, в каком был он сам, когда дал ему волю. Но тогда это были чувствующие, задумчивые сердца; люди, которые были бы одними из первых, кто оплакал бы легкость, с которой они приблизились к этому краю, ценой столь большого количества его тишины и красоты, которые, из-за вторжения железной дороги, были бы неразделимы. Что может быть, по правде говоря, более абсурдным, чем то, чтобы богатых или бедных избавляли от хлопот путешествия по большим дорогам на столь коротком пространстве, в соответствии с их средствами, если неизбежным следствием должно быть большое нарушение уединения и во многих местах разрушение красоты страны, ради которой стороны и приехали? Не было бы это очень похоже на то, как ребенок разрезает свой барабан, чтобы узнать, откуда исходит звук?

Полагаю, я привел достаточно оснований для убеждения, что недостаточно образованные классы вряд ли извлекут много пользы от редких посещений озер, совершенных таким образом, и, конечно, ради них самих нежелательно, чтобы посещения были частыми, давайте взглянем на вред, который такие удобства, безусловно, произведут. Директора железнодорожных компаний всегда готовы придумать или поощрить развлечения, чтобы соблазнить низшие классы покинуть свои дома. Соответственно, ради прибыли акционеров и низшего класса трактирщиков, у нас будут борцовские матчи, конные и лодочные гонки без числа, а кабаки и пивные будут идти в ногу с этими возбуждениями и развлечениями, большинство из которых слишком легко можно было бы получить в другом месте. Вред, который таким образом будет нанесен морали как среди этого притока незнакомцев, так и среди низшего класса жителей, очевиден; и, предполагая, что такие чрезвычайные искушения не будут предложены, нет сомнений, что день субботний в городах Боунесс и Эмблсайд и других частях округа подвергся бы значительному дополнительному осквернению.

Что бы ни вышло из схемы, которой мы пытались противодействовать, обвинение против ее противников в эгоистичном пренебрежении к бедным должно прекратиться. Этот крик был поднят и поддерживается тремя классами людей: теми, кто хочет дискредитировать всех, кто стоит на пути их наживы или азартных спекуляций; теми, кто ослеплен применением физической науки к полезным искусствам и без разбора аплодирует тому, что они называют духом времени, проявляющимся таким образом; и, наконец, теми людьми, которые всегда готовы выступить вперед в том, что кажется им делом бедных, но не всегда с подобающим вниманием к деталям. Я прекрасно осознаю, что на первый класс сказанное не подействует, но на два последних, надеюсь, будет произведено некоторое впечатление.

В заключение. Железнодорожная власть, мы хорошо знаем, не допустит существенного противодействия со стороны чувств; и кто бы пожелал этого там, где соединены большие города, а интересы торговли и сельского хозяйства существенно продвигаются таким способом общения? Но помните, что этот случай, как было сказано ранее, является особым, и что основным достоянием страны является ее красота и характер уединения. Пусть же красота останется неискаженной, а уединение — ненарушенным, если нет оснований полагать, что права и интересы более высокого рода и более очевидные, чем те, что были выдвинуты в пользу запланированного вторжения, компенсируют жертву. Благодарю вас за рассудительные замечания, которые появились в вашей газете по поводу железных дорог,

Остаюсь, сэр, ваш покорный слуга, У. ВОРДСВОРТ.

Райдал-Маунт, 9 декабря 1844 г.

ПРИМЕЧАНИЕ. — К примерам, названным в этом письме, о безразличии даже людей гениальных к возвышенным формам природы в горных районах, автор интересных эссе в «Morning Post» под названием «Table Talk» справедливо добавил Голдсмита, и я привожу этот отрывок его собственными словами.

«Простой и добросердечный Голдсмит, обладавший изысканным чувством сельской красоты в привычных формах холмов и долин, лугов с их пахнущими боярышником изгородями, по-видимому, не мечтал ни о чем подобном красоте в швейцарских Альпах, хотя он пересекал их пешком и поэтому имел лучшие возможности наблюдать их. В своей поэме «Путешественник» он описывает швейцарцев как любящих свои горные дома не из-за романтической красоты ситуации, а вопреки жалкому характеру почвы и штормовым ужасам их горных круч —

Turn we to survey

 Where rougher
 climes a nobler race display,

 Where the bleak Swiss
 their stormy mansion tread,

 And force a churlish
 soil for scanty bread.

 No produce here the barren
 hills afford,

 But man and steel, the soldier and his
 sword:

 No vernal blooms their torpid rocks array,

But winter lingering chills the lap of May;

 No
 Zephyr fondly sues the mountain's breast,

 But
 meteors glare and stormy glooms invest.

 Yet still,
 even here, content can spread a charm,

 Redress
 the clime, and all its rage disarm.'

В том же эссе (18 декабря 1844 г.) содержится много наблюдений, рассудительно относящихся к истинному характеру этого и подобных проектов.

№ II.

To the Editor of the 'Morning Post.'

Сэр,

Поскольку вы любезно нашли место в своем журнале для моих наблюдений по поводу намеченной Кендал-Уиндермирской железной дороги, я осмеливаюсь прислать вам еще несколько замечаний по тому же предмету. Сфера основного аргумента, как вы помните, заключалась в том, чтобы доказать, что восприятие того, что приобрело название живописных и романтических пейзажей, настолько далеко от интуитивного, что может быть произведено только медленным и постепенным процессом культуры; и показать, как следствие, что скромные слои общества не находятся и не могут находиться в состоянии получить существенную выгоду от более быстрого доступа, чем тот, который они имеют сейчас к этому прекрасному региону. Некоторые из наших оппонентов не согласны с этим последним положением, хотя наиболее рассудительные из них охотно признают первое; но затем, упуская из виду не только позитивные утверждения, но и тщательно приведенные доводы, они говорят: «Поскольку вы допускаете, что более всесторонний вкус желателен, вы должны быть на нашей стороне»; и они иллюстрируют свою позицию ссылкой на Британский музей и Национальную картинную галерею. «Там, — добавляют они, — благодаря легкому входу, который теперь предоставлен, видны числа людей, указывающих своим платьем и внешним видом на их скромное положение, которые, будучи допущены в первый раз, смотрят вокруг себя с пустым взглядом, так что хочется спросить, что привело их сюда? Но впечатление произведено, что-то получено, что может побудить их повторить визит, пока свет не прольется на них, и они не проявят разумный интерес к тому, что видят». Люди, которые так говорят, забывают, что для производства такого улучшения необходим частый доступ при малых затратах времени и труда. Манчестер лежит, возможно, в восьми часах железнодорожного пути от Лондона; но, конечно, никто не посоветовал бы, чтобы манчестерские рабочие завели привычку бегать туда и обратно между этим городом и Лондоном ради формирования близости с Британским музеем и Национальной галереей? Нет, нет; мало кто, кроме очень немногих, выиграл бы от возможностей, которые, в соответствии со здравым смыслом, могли бы быть предоставлены им для таких экспедиций. Не лучше было бы им и в отношении поездок в озерный край; утверждение, истинность которого никто не может сомневаться, кто узнал по опыту, как много людей того же или более высокого ранга, живущих с рождения в этом самом регионе, безразличны к тем объектам вокруг них, в которых культивированный вкус находит столько удовольствия. Я не задержал бы читателя так долго на этом пункте, если бы не слышал (радостная весть для директоров и торговцев акциями!), что среди состоятельных и благожелательных фабрикантов Йоркшира и Ланкашира есть некоторые, кто уже лелеет мысль посылать за свой счет большие группы своих рабочих по железной дороге к берегам Уиндермира. Конечно, эти джентльмены подумают еще немного, прежде чем претворят такую схему в жизнь. Богатый человек не может принести пользу бедному, а высший — низшему, ничем, что унижает его. Упаковка людей таким образом для праздничного развлечения, по сути, обращение с ними как с детьми. Они идут по воле своего хозяина и должны вернуться по той же, или с ними будут обращаться как с нарушителями.

Бедный человек, говоря о своем сыне, чей срок службы в армии истек, однажды сказал мне (читатель будет поражен этим выражением, и я, действительно, был сильно шокирован им): «Я рад, что он покончил с этим подлым образом жизни». Но я вскоре понял, что лежало в основе этого чувства. Отец упускал из виду всю славу, которая привязывается к характеру британского солдата, в сознании того, что воля его сына должна была в такой большой степени подчиняться воле других. Бедный человек чувствовал, в чем заключается истинное достоинство его вида, а именно в справедливой пропорции между действиями, управляемыми собственными склонностями человека, и действиями других людей; но, согласно понятию отца, эта пропорция не существовала в образе жизни, от которого его сын был освобожден. Если бы старик знал по опыту степень свободы, предоставленную рядовому солдату, и моральный эффект требуемого послушания, он подумал бы иначе, и если бы он был способен расширить свои взгляды, он почувствовал бы, сколь многим из лучшей и благороднейшей части нашего гражданского духа мы обязаны нашим военным и морским институтам, и что, возможно, само наше существование как свободного народа было ими поддержано. Этот крайний пример был приведен, чтобы показать, как глубоко укоренилось в умах англичан их чувство личной независимости. Хозяева-фабриканты никогда не должны упускать из виду эту истину. Пусть они согласятся на Билль о десяти часах, с небольшим или, если возможно, без уменьшения заработной платы, и, поскольку предметы первой необходимости будут легче приобретаться, ум будет развиваться соответственно, и каждый индивидуум будет более свободен совершать за свой счет экскурсии в любом направлении, которое может быть наиболее привлекательным для него. Тогда не было бы нужды их хозяевам посылать их толпами за десятки миль от их домов и семей к границам Уиндермира или куда-либо еще. Рассмотрите также состояние озерного края; и посмотрите, в первую очередь, на маленький город Боунесс в случае таких железнодорожных наводнений. Что стало бы с ним в этом, не Отступлении, а Наступлении Десяти Тысяч? Лидс, мне говорят, посылал столько же за раз в Скарборо. У нас был бы весь Ланкашир и немалая часть Йоркшира, вливающиеся к нам, чтобы встретить людей Дарема и пограничников из Камберленда и Нортумберленда. Увы, увы, если озера должны платить этот штраф за свои собственные привлекательности!

—Vane could tell what ills from beauty spring,

And Sedley cursed the form that pleased a king.

Страх добавить к длине моего последнего длинного письма помешал мне вдаваться в детали о личных и частных чувствах среди жителей, у которых есть причина оплакивать угрожающее вторжение. Это не те вопросы, которые следует выносить перед Советом по торговле, хотя я верю, что в этом совете всегда будут члены, которые хорошо знают, что, как мы «живем не хлебом единым», так и не живем одной политической экономией. О нынешнем Совете я охотно верю, что нет ни одного, кто, если бы долг позволял, не был бы под влиянием соображений того, что может почувствовать доблестный офицер, ныне служащий на побережье Южной Америки, когда он узнает, что это безобразие, хотя и не предназначенное фактически войти в его собственность, будет посылать свои омнибусы, так быстро, как они могут ехать, в нескольких ярдах от его скромного жилища, которое он построил на небольшом владении, купленном по цене, значительно увеличенной уединенностью и красотой ситуации. Профессор Уилсон (его я беру на себя смелость назвать), хотя и уроженец Шотландии и знакомый с величием своей собственной страны, не смог устоять перед искушением поселиться давно среди наших гор. Место, которое его общественные обязанности вынудили его покинуть как место жительства и могут вынудить расстаться с ним, вероятно, дороже ему, чем любое место на земле. Читатель должен быть проинформирован, с каким уважением к нему отнеслись. Инженерные агенты, к его изумлению, пришли и вторглись со своими измерительными инструментами в его сад. Он видел их; и кто не восхитится терпением, которое удержало его руки от их плеч? Я должен остановиться.

Но со страхом перед тем, что линия будет проведена в недалеком будущем через всю ширину округа, я мог бы остановиться с большой озабоченностью за других жителей на том состоянии, в котором они оказались бы, если бы это возмущение было совершено; и не следует считать неуместным, если я порекомендую этот пункт особому вниманию членов парламента, которым, возможно, придется решать этот вопрос. Две палаты законодательного органа часто показывали, что они не забывают о личных чувствах в этих делах. В некоторых случаях их побуждали пощадить парки и парковые зоны. Но вдоль больших железнодорожных линий они встречаются редко. Они лишь часть, и малая часть; здесь же все совсем иначе. Среди древних наследственных владений йоменов, безусловно, достойных глубокого уважения, разбросаны по всему округу виллы, большинство из них с такими небольшими прилегающими владениями, что обитатели были бы едва ли менее раздражены железной дорогой, проходящей через землю их соседа, чем через их собственную. И было бы непростительно не обратить внимание на эффект этой меры на интересы самых бедных в этой местности. С городом Боунесс я не имею детального знакомства; но об Эмблсайде, Грасмире и окрестностях я могу засвидетельствовать по долгому опыту, что они были облагодетельствованы проживанием дворянства, чья любовь к уединению была благословением для этих долин; ибо их семьи служили и до сих пор служат временным и духовным нуждам бедных и лично контролировали образование детей в степени, которая делает этим благодетелям величайшую честь и которая, я верю, с благодарностью признается в сердцах всех, кому они помогли, кого наняли и обучили. Многие из тех друзей наших бедных покинули бы эту страну, если бы опасаемое изменение было реализовано, и их сменили бы незнакомцы, не связанные с окрестностями, а порхающие туда и обратно между своими причудливыми виллами и домами, где их богатство было накоплено и накапливалось торговлей и мануфактурами. Очевидно, что люди, столь неустроенные, какими бы ни были их добрые пожелания и готовность расстаться с деньгами на благотворительные цели, плохо восполнили бы потерю жителей, которые были изгнаны.

Те, кто думает со мной по этому случаю, почувствуют, что я писал от имени социального состояния, которое никто, кто компетентен судить о нем, не захочет разрушить, и что я пытался поддержать моральные чувства и интеллектуальные удовольствия высокого порядка против вражды, которая, кажется, становится все более грозной с каждым днем; я имею в виду «утилитаризм», служащий маской для алчности и азартных спекуляций. Мое дело с этим злом заключается в его безрассудном способе действия посредством железных дорог, ныне его любимых инструментов. Из авторитетного источника мне сказали, что недавно было намерение проложить одного из этих вредителей, как они, вероятно, слишком часто будут оказываться, через часть великолепных руин аббатства Фернесс — возмущение, которое было предотвращено кем-то, указавшим, как легко можно сделать отклонение; и намек произвел должный эффект на инженера.

Священным, как этот реликт преданности наших предков, заслуживает быть сохраненным, есть храмы природы, храмы, построенные Всевышним, которые имеют еще более высокое право остаться ненарушенными. Почти каждый изгиб извилистых долин в этом округе мог когда-то представиться человеку воображения и чувства в этом аспекте, или, как долина Грасмир предстала поэту Грэю более семидесяти лет назад. «Никакой кричащий дом джентльмена, — говорит он, — ни садовые стены не нарушают покой этого маленького неожиданного рая, но все есть мир» и т. д. Если бы поэт жил сейчас, как бы он оплакивал вероятное вторжение железной дороги с ее шрамированием, ее пересечениями, ее шумными механизмами, ее дымом и роями охотников за удовольствиями, большинство из которых думают, что они недостаточно быстро летят через страну, которую они приехали увидеть. Даже широкая шоссейная дорога может в некоторых местах значительно ухудшить характерную красоту страны, что будет охотно признано теми, кто помнит, каким было озеро Грасмир до того, как была построена новая дорога, проходящая вдоль его восточного края.

Quanto praestantias esset

 Numen aquae
 viridi si margina clauderet undas

 Herba—

Как это было когда-то, и окаймлено деревом, вместо бруствера из голой стены, который теперь ограничивает его. Таким же образом красота, и еще больше величие многих перевалов в Альпах были пагубно затронуты. Простит ли читатель цитату из рукописной поэмы, в которой я пытался описать впечатление, произведенное на мой ум спуском к Италии вдоль Симплона до того, как новая военная дорога заняла место старой тропы погонщиков мулов с ее примитивной простотой?

Brook and road

 Were fellow-travellers
 in this gloomy Pass,

 And with them did we journey
 several hours

 At a slow step. The immeasurable height

Of woods decaying, never to be decayed,

 The
 stationary blasts of waterfalls.

 And in the narrow
 rent, at every turn,

 Winds thwarting winds bewildered
 and forlorn,

 The torrents shooting from the clear blue
 sky,

 The rocks that muttered close upon our ears,

Black drizzling crags that spake by the way-side

 As
 if a voice were in them, the sick sight

 And giddy
 prospect of the raving stream,

 The unfettered clouds
 and region of the heavens,

 Tumult and peace, the
 darkness and the light,

 Were all like workings of one
 mind, the features

 Of the same face, blossoms upon one
 tree,

 Characters of the great Apocalypse,

The types and symbols of Eternity,

 Of first, and
 last, and midst, and without end.

 1799.

Тридцать лет спустя я пересек Альпы по тому же перевалу: и что стало с формами и силами, которым я был обязан теми эмоциями? Многие из них остались, конечно, неразрушенными и неразрушимыми. Но, хотя дорога и поток продолжали бежать параллельно друг другу, их товариществу пришел конец. Поток уменьшился до сравнительной незначительности, настолько искусство вмешалось и взяло верх над природой; и хотя полезность новой работы, как облегчающей общение великих наций, была охотно признана, и мастерство в некоторых местах не могло не вызвать восхищения, невозможно было подавить сожаление о том, что исчезло навсегда. Оратории, доселе нередко встречавшиеся на дороге, все еще несколько опасной, исчезли; простые и грубые мосты были снесены; и вместо путешественников, продвигающихся с досугом наблюдать и чувствовать, были паломники моды, спешащие в своих каретах, немало из них, возможно, обсуждая достоинства «последнего нового романа», или погруженные в свои путеводители, или крепко спящие. Подобные замечания можно было бы применить к горной стране Уэльса; но и там довод полезности, особенно как ускоряющий сообщение между Англией и Ирландией, более чем оправдывает труды инженера. Не так было бы с Озерным краем. Железная дорога уже запланирована вдоль морского побережья, а другая от Ланкастера до Карлайла находится в большой готовности: промежуточная, следовательно, мягко говоря, излишня. Раз и навсегда позвольте мне заявить, что я выступаю не против железных дорог, а против злоупотребления ими.

Насколько я далек от недооценки пользы, ожидаемой от железных дорог в их законном применении, будет видно из следующих строк, опубликованных в 1837 году и сочиненных несколькими годами ранее.

STEAMBOATS AND RAILWAYS.

 Motions
 and Means, on sea, on land at war

 With old poetic
 feeling, not for this

 Shall ye, by poets even, be
 judged amiss!

 Nor shall your presence, howsoe'er it
 mar

 The loveliness of Nature, prove a bar

To the mind's gaining that prophetic sense

 Of
 future good, that point of vision, whence

 May be
 discovered what in soul ye are.

 In spite of all that
 Beauty must disown

 In your harsh features, Nature doth
 embrace

 Her lawful offspring in man's Art; and Time,

Pleased with your triumphs o'er his brother Space,

Accepts from your bold hand the proffered crown

 Of
 hope, and welcomes you with cheer sublime.

Я закончил с этим предметом. Время жизни, которого я достиг, может, надеюсь, если ничто другое не поможет, уберечь меня от обвинения в том, что я писал из каких-либо эгоистичных интересов или из страха перед беспокойством, которое железная дорога могла бы причинить мне лично. Если благодарность за то, что покой и тишина в округе, до сих пор, по большей части, не изуродованном, а украшенном человеческими руками, сделали для меня в течение долгой жизни, и надежда, что другие могли бы впредь получить пользу таким же образом и в той же стране, есть эгоизм, тогда, действительно, но не иначе, я признаю себя виновным в этом обвинении. И я выступал против этого предприятия не только ради жителей округа, но, как было намекнуто, ради каждого, каким бы скромным ни было его положение, кто, придя сюда, принесет с собой глаз, чтобы видеть, и сердце, чтобы чувствовать и достойно наслаждаться. А что касается праздничных развлечений, если нужно выбрать сцену, подходящую для них для людей, стекающихся издалека, ее можно найти в другом месте с меньшими затратами всякого рода. Но, по сути, у нас слишком много суеты на этих островах; много ради праздного удовольствия и еще больше от чрезмерной активности в погоне за богатством, без внимания к благу или счастью других.

Proud were ye, Mountains, when, in times of old,

 Your
 patriot sons, to stem invasive war,

 Intrenched your
 brows; ye gloried in each scar:

 Now, for your shame, a
 Power, the Thirst of Gold,

 That rules o'er Britain
 like a baneful star,

 Wills that your peace, your
 beauty, shall be sold,

 And clear way made for her
 triumphal car

 Through the beloved retreats your arms
 enfold!

 Heard YE that Whistle? As her long-linked
 Train

 Swept onwards, did the vision cross your view?

Yes, ye were startled;—and, in balance true,

Weighing the mischief with the promised gain,

 Mountains,
 and Vales, and Floods, I call on you

 To share the
 passion of a just disdain.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ.

I. О литературной биографии и памятниках.

 (a) A Letter to a Friend of Robert Burns, 1816.

Стр. 5, стр. 1. Джеймс Грэй, эсквайр. Вордсворт был оправдан, назвав Грэя «другом» Бернса. Он был первоначально учителем Высшей школы в Дамфрисе и общался там с поэтом. Переведенный в Высшую школу Эдинбурга, он преподавал почти четверть века с репутацией. Разочарованный в ректорстве, он ушел из Эдинбурга в академию в Белфасте. Позже, приняв духовный сан, он отправился в Индию в качестве капеллана на службе Ост-Индской компании. Он был расквартирован в Бхудже, в Катче, недалеко от устья Инда; и поскольку образование молодого Рао этой провинции было поручено британскому правительству, Грэй был выбран в качестве его наставника — будучи первым христианином, удостоенным такого назначения на Востоке. Он умер на своем посту в 1830 году, глубоко оплакиваемый. Он был автором «Cuna of Cheyd» и «Sabbath among the Mountains», а также многих других вещей, оригинальных и редакторских. Он оставил рукописную поэму под названием «Индия» и перевод Евангелий на катчский диалект хиндустани. Он займет нишу в литературе как пятнадцатый бард в «Queen's Wake», который поет о «Сне короля Эдварда». Он женился на сестре миссис Хогг.

Стр. 5, сноска. Питеркин был трудолюбивым составителем; но его «Жизни Бернса и Фергюссона» написаны в самом высокопарном и преувеличенном стиле, какой только можно вообразить. Он умер в 1847 году.

Стр. 5, стр. 9. «Мистер Гилберт Бернс... благоприятная возможность» и т. д. Вклад этого превосходного, здравомыслящего и скромного человека в более поздние издания (1804 и др.) редакции Бернса доктора Керри имеет постоянную ценность — гораздо более ценную, чем более поздние блестящие произведения, которые вытеснили их. В «Бернсе» Питеркина есть письмо от Гилберта Бернса к нему, датированное 29 сентября 1814 года.

Стр. 7. Цитата стихов из Бернса. Из «Address to the Unco Guid, or the Rigidly Righteous» (заключительные строфы).

Стр. 15. Цитата стихов. Из «A Bard's Epitaph» Бернса.

Стр. 17, сноска. Задолго до Вордсворта Томас Уотсон в своем «Послании к дружелюбному читателю», предпосланном его ΕΚΑΤΟΜΠΑΘΙΑ (1582), писал: «Что касается любого Аристарха, Мома или Зоила, если они ущипнут меня больше, чем разумно, ты, любезный читатель, который лучшего нрава, упрекнешь их от моего имени; говоря первому [Аристарху], что мои птицы — все моего собственного вывода» и т. д.

Стр. 21, стр. 30-37, Чаттертон; стр. 38-40 и др., Майкл Брюс. Оба предложенных памятника были воздвигнуты; Чаттертону — в Бристоле, а Брюсу — над его могилой. Фотография последнего приведена в нашем кварто-издании его стихов.

II. Об эпитафиях.

Стр. 27, стр. 10. Кэмден. Здесь и далее цитаты (модернизированные) взяты из «Remaines concerning Britain: their

 Languages,

 Empreses,

 Names,

 Apparell,

 Surnames,

 Artillarie,

 Allusions,

 Wise Speeches,

 Anagrammes,

 Proverbs,

 Armories,

 Poesies,

 Monies,

 Epitaphs.

Написано Уильямом Кэмденом, эсквайром, Кларенсо, королем оружия, прозванным Ученым. Шестое издание, со многими редкими древностями, никогда ранее не печатавшимися. Усердием и заботой Джона Филпота, Сомерсетского герольда, и У. Д., джентльмена. Лондон, 1657, 4to. Эпитафии, стр. 355-409. Не сочли необходимым указывать на несколько свободный характер цитат из Кэмдена Вордсвортом; и, при наличии столь многих доступных изданий, не послужило бы никакой доброй цели указывать места в «Эпитафиях». Хотя Вордсворт, очевидно, читал и Кэмдена, и Уивера, его главным авторитетом, по-видимому, была книга, появившаяся при продаже его библиотеки, а именно: «Wit's Recreations; containing 630 Epigrams, 160 Epitaphs, and variety of Fantasies and Fantastics, good for Melancholy Humours. 1641».

Стр. 27, стр. 16. Этот стихотворный перевод «Мецената» принадлежит Вордсворту, а не Кэмдену — цитата из которого здесь должна была быть отмечена перевернутой запятой (') после relictos.

Стр. 27, стр. 22. Уивер. Полное название следующее: «Ancient Fvnerall Monvments within the Vnited Monarchie of Great Britaine, Ireland, and the Islands adiacent, with the dissolued Monasteries therein contained: their Founders, and what eminent Persons have beene in the same interred. As also the Death and Bvriall of Certaine of the Blood Royall, the Nobilitie and Gentrie of these Kingdomes entombed in forraine Nations. A work reuiuing the dead memorie of the Royal Progenie, the Nobilitie, Gentrie, and Communaltie of these his Maiesties Dominions. Intermixed and Illustrated with variety of Historicall observations, annotations, and briefe notes, extracted out of approued Authors, infallible Records, Lieger Bookes, Charters, Rolls, old Manuscripts, and the Collections of iudicious Antiquaries. Whereunto is prefixed a Discourse of Funerall Monuments. Of the Foundation and Fall of Religious Houses. Of Religious Orders. Of the Ecclesiasticall estate of England. And of other occurrences touched vpon by the way, in the whole passage of these intended labours. Composed by the Studie and Trauels of John Weever. Spe labor leuis. London. 1631, folio.» Как и в случае с Кэмденом, Вордсворт цитирует Уивера по памяти (по-видимому) на протяжении всего текста.

Стр. 27, стр. 23. Вопрос — «или предчувствие»?

Стр. 32, стр. 6. «Остановись, путник». «Siste viator» сохранялось долго после того, как такие придорожные захоронения были заброшены. Эпитафия Крашо для Харриса начинается так; например, «Siste te paulum, viator» и т. д. (Works, vol. ii. p. 378, Fuller Worthies' Library).

Стр. 33. Джон Эдвардс; цитата стихов. Вопрос — автор «Kathleen» (1808), «Abradates and Panthea» (1808) и т. д.?

Стр. 40. В конце; цитата стихов. Из Мильтона, Ep. W. Sh.

Стр. 41. Стихотворный заголовок. Из «Элегии» Грэя. En passant, следует отметить, что 1 июня 1875 года на аукционе Сотбис оригинальная рукопись этой Элегии была продана более чем за 300 гиней сэру Уильяму Фрейзеру.

Стр. 45, стр. 28. Читать «mearely» = merrily, как «merrely» далее.

Стр. 49, стр. 7-14. Об этих строках, предположительно написанных Монтрозом, см. «Courtly Poets» доктора Ханны (1870), стр. 207, и многочисленные ссылки. Можно отметить, что в строке 2 Вордсворт меняет «too rigid» на «so rigid»; и стр. 7, «trumpet» на «trumpets».

Стр. 49, стр. 30-2. Цитата стихов. Мильтон, «Потерянный рай», книга vi, стр. 754-6.

Стр. 66 (внизу). Эпитафия миссис Кларк — т. е. миссис Джейн Кларк. В стр. 1 Грэй написал не «the», а «this»; что в свете критики важно помнить.

Стр. 73-75. Длинная цитата стихов. Из «Прогулки», книга vii, стр. 400-550. Обратите внимание на «Различные чтения».

III. Эссе, письма и примечания, поясняющие и подтверждающие стихи.

(a) О принципах поэзии и «Лирических балладах».

Стр. 85. Цитата стихов. Из стихов Грэя, «Сонет на смерть мистера Ричарда Уэста».

Стр. 99, стр. 30. Сэр Джошуа Рейнольдс. Критический вердикт Вордсворта о его литературной работе, а также о его живописи см. в письмах в настоящем томе, стр. 153-157, et alibi.

(c) Поэзия как изучение.

Стр. 112, стр. 6-7. Цитата из Спенсера, «Королева фей», кн. i, гл. i, ст. 9, стр. 1.

Стр. 113, сноска. Хэквилл. Имеется в виду труд «An Apologie or Declaration of the Power and Providence of God in the Government of the World». Оксфорд, 1627 (фолио) и более поздние издания. Это был Джордж Хэквилл, доктор богословия, архидиакон Суррея. Умер в 1649 году.

Стр. 115, стр. 36-7. «1623 по 1664... только два издания произведений Шекспира». Второе фолио 1632 года и фолио 1663 года (то же, что 1664) здесь забыты, а также многочисленные отдельные перепечатки отдельных пьес и поэм.

С. 123, стр. 6. Г-н Малкольм Лэйнг, историк Шотландии «от объединения корон до объединения королевств в царствование королевы Анны» (4-е изд., 1819, 4 тома), который в исчерпывающей и решительной манере разделался с пресловутыми фальсификациями «Оссиана» Макферсона.

С. 130, стр. 12-14. Цитата из стихов. Из «Прелюдии».

(d) О поэзии как наблюдении и описании.

С. 134, стр. 3-4 (внизу). Цитата из стихов. Из «Эпитафии поэта» (VIII. «Стихотворения о чувствах и размышлениях»).

С. 136, стр. 7-8. Цитата из стихов. Из Шекспира, «Король Лир», IV, 6.

С. 136, стр. 17-24. Цитата из стихов. Из Мильтона, «Потерянный рай», книга II, стр. 636-43.

С. 139, стр. 10-11. Цитата из стихов. Там же, книга VI, стр. 767-8.

С. 140, стр. 10-11. Цитата из стихов. Из Шекспира, «Король Лир», III, 2.

С. 141, стр. 1-2. Цитата из стихов. Там же, «Ромео и Джульетта», I, 4.

С. 142, стр. 7-8, 12-13. Цитата из стихов. Из Мильтона, «Потерянный рай», книга IX, 1002-3.

С. 143. Длинная цитата из стихов. Чарльз Коттон, соавтор Уолтона по «Искусному рыболову» «на все времена», о котором как о поэте архиепископ Тренч в своей «Семейной книге английской поэзии» недавно отозвался высоко, но сдержанно.

С. 152, сноска *. Разночтения. (1) «Сонет, написанный в —». Таков общепринятый заголовок этого сонета в «Стихотворениях» (Россетти, с. 177). В рукописи он гласит: «Написано в Нидпате (близ Пиблса), особняке герцога Куинсберри» (sic); и начинается так:

'Now, as I live, I pity that great lord!

 Whom
 pure despite of heart,' &c.;

вместо,

'Degenerate Douglas! oh, the unworthy lord!

 Whom
 mere,' &c.

(2) «Людям Кента, октябрь 1803 г.». В стр. 3 рукопись гласит:

'Her haughty forehead 'gainst the coast of France,'

вместо «brow against» (чело против). Строка 7, «can» вместо «may». (3) «Предвкушение», октябрь 1803 г. Строка 12 в рукописи гласит:

'The loss and the sore prospect of the slain,'

вместо,

'And even the prospect of our brethren slain.'

В стр. 14:

'True glory, everlasting sanctity,'

вместо,

'In glory will they sleep and endless sanctity.'

С. 161, стр. 22. «Мильтон сравнивает» и т. д. В «Потерянном рае», II, 636-7.

С. 163, стр. 2. «Дуппа публикует Жизнь Микеланджело» и т. д. Она вышла в 1806 г. (в 4-ю долю листа); перепечатана в «Иллюстрированной библиотеке» Бона.

С. 163, сноска A. Александр Уилсон, ставший знаменитым «орнитологом» Америки, был в течение многих лет «разносчиком» как у себя на родине, так и в Соединенных Штатах. Его интеллектуальные способности и гений сами по себе могли бы оправдать концепцию Вордсворта; но, говоря простым фактом, этот класс людей был исключительно вдумчивым и наблюдательным, как показывают биографии Шотландии.

С. 167, стр. 30-1. «Сказка, рассказанная» и т. д. Из Шекспира, «Макбет», V, 5.

С. 170, стр. 34. «Хаубракен» и т. д. Переиздано со старых медных гравюр.

С. 171, стр. 30. «Я никогда не видел работ» и т. д. В «Библиотеке достойных Фуллера» я собрал полные стихотворения сэра Джона Бомонта, 1 том.

С. 178-9. Цитата (внизу). Из Мильтона, «Потерянный рай», книга IV, стр. 604-9; но «How» (как) непреднамеренно подставлено вместо «Now» (теперь).

С. 196, стр. 35. Джон Дайер. Постоянное признание и высокая оценка Дайера Вордсвортом напоминают о том, что собрание его многогранных сочинений все еще остается desideratum (желаемым), которое нынешний редактор прозы Вордсворта надеется когда-нибудь восполнить — будучи приглашенным к этой задаче любви прямым потомком.

(b) О принципах поэзии и его собственных стихотворениях.

С. 211, стр. 24-5. Цитата из стихов Каупера: точнее она читается так:

'The jay, the pie, and even the boding owl

 That
 hails the rising moon, have charms for me.'

(«Задача», кн. I, стр. 205-6.)

IV. ОПИСАТЕЛЬНЫЕ.

(a) Путеводитель по Озерному краю.

С. 217. Кажется несколько примечательным, что Вордсворт нигде не упоминает следующую работу: «Заметки, сделанные во время путешествия из Лондона к озерам Уэстморленда и Камберленда летом MDCCXCI года, первоначально опубликованные в Whitehall Evening Post, а ныне перепечатанные с дополнениями и исправлениями... А. Уокером, лектором» и т. д., 1792, 8vo. Вордсворт не мог не заинтересоваться описаниями в этой незаслуженно забытой книге. Они зоркие, чуткие и яркие. Я хотел бы сослаться, в особенности, на письма об Уиндермире, с. 58-60, и, по сути, на все, что касается озер. Место позволяет привести лишь короткую цитату об Амблсайде (Письмо XIII, 18 августа 1791 г.): «Мы покидаем Лоу-Вуд и вдоль края озера имеем приятную пару миль до Амблсайда. Это небольшой разбросанный рыночный городок, состоящий из белых домов с грубой штукатуркой, но очаровательно расположенный в центре трех сияющих долин, т.е. все они выходят из города как из центра. Это показывает уместность римской станции, расположенной близ западного конца этого места, называемой Амбоглана, контролирующей один из самых трудных проходов в Англии... Прекрасные леса поднимаются до половины склонов гор от Амблсайда и, кажется, желают скрыть нагую суровость страны; но железоделательные заводы, требующие их в качестве древесного угля каждые четырнадцать или пятнадцать лет, обнажают наготу страны. Среди этих лесов и гор много пугающих обрывов и ревущих каскадов. В тихий вечер слышно сразу несколько, в разных тонах, образующих своего рода дикую музыку; один, в полумиле над городом в лесу, кажется, падает с высоты более ста футов. Около такого же количества воды, как в Нью-Ривер, низвергается через перпендикулярную скалу в естественный бассейн, где она, кажется, оправляется от своего падения, прежде чем совершить второй и третий кувырок через огромные камни, которые разбивают ее на множество потоков. Она не переносит это насилие молча, ибо ворчит через полые лощины и каменные полости всю дорогу, пока не встречает Ротей, когда тихо входит в озеро» (с. 71-3). Странно, что книга столь содержательная и содержащая много описаний, равных этому об Амблсайде, должна быть так совершенно предана забвению. Это значительный том, и с. 1-114 посвящены озерному краю. Уокер в 1787 году выпустил анонимно «Поспешный очерк путешествия по части Австрийских Нидерландов и т. д.... английским джентльменом».

С. 264. Цитата из (увы! увы!) все еще не опубликованной поэмы «Грасмир».

С. 274. Цитата из Спенсера, «Королева фей», кн. III, гл. V, строфы 39-40. В строфе 39, стр. 8, «puny» — опечатка вместо «pumy» = пемза; в строфе 40, стр. 3, «sang» аналогично ошибочно прочитано вместо «song» = спето, или пели.

С. 284. Цитата из стихов. Из «Сонета о замке Нидпат», как выше.

С. 296, сноска A. Лукреций, II, 772 и сл.; и ср. V, 482 и сл.

(b) Железная дорога Кендал и Уиндермир.

С. 331. Цитата из Бернса — стихотворное послание Уильяму Симпсону, строфа 14.

С. 336. Это из Драйдена? Г.

СНОСКИ:

[1] Письма Бомонта приведены по оригиналам и во многих случаях, как и в других местах, содержат важные дополнения и исправления. Г.

[2] «Обзор жизни Роберта Бернса и различных критических отзывов о его характере и сочинениях», Александр Питеркин, 1814.

[3] Из брошюры г-на Питеркина, который ручается за точность своих цитат; однако забывает извиниться за их длину.

[4] Друг, который случайно присутствует при том, как автор правит корректурные листы, замечает, что Аристарх оклеветан этим применением его имени, и советует заменить его на «Зоил». Вопрос лежит между злобой и самомнением; и нелегко решить дело, где притязания каждой стороны столь сильны: но имя Аристарха, который, простак! не позволял ни одному стиху сойти за гомеровский, если он его не одобрял, сохранено по причинам, которые будут сочтены вескими.

[5] Полагали, что так оно и будет, и письмо опубликовано соответствующим образом.

[6] «Мемуары», II, 88-91.

[7] «Мемуары», II, 91-2.

[8] Стоит здесь заметить, что волнующие части Чосера почти всегда выражены языком чистым и общепонятным даже по сей день.

[9] Я здесь использую слово «Поэзия» (хотя и против собственного суждения) как противоположность слову «Проза» и как синоним метрического сочинения. Но в критику было внесено много путаницы этим противопоставлением Поэзии и Прозы, вместо более философского противопоставления Поэзии и Факта, или Науки. Единственная строгая антитеза Прозе — это Метр; и это, по правде говоря, не строгая антитеза, потому что строки и отрывки метра так естественно встречаются при написании прозы, что было бы едва ли возможно избежать их, даже если бы это было желательно.

[10] Ученый Хэквилл (третье издание книги которого датировано 1635 годом), написавший для опровержения ошибки «относительно вечного и всеобщего упадка Природы», триумфально цитирует имена Ариосто, Тассо, Бартаса и Спенсера как примеры того, что поэтический гений не выродился; но он не упоминает Шекспира.

[11] Эта легкомысленная нечувствительность была публично осуждена г-ном Кольриджем в курсе лекций о поэзии, прочитанном им в Королевском институте. О различных достоинствах мысли и языка в сонетах Шекспира см. номера 27, 29, 30, 32, 33, 54, 64, 66, 68, 73, 76, 86, 91, 92, 93, 97, 98, 105, 107, 108, 109, 111, 113, 114, 116, 117, 129 и многие другие.

[12] Хьюз определенен по этому предмету: в своем посвящении сочинений Спенсера лорду Сомерсу он пишет так: «Именно поощрение Вашей Светлостью прекрасного издания «Потерянного рая» впервые привело к тому, что эта несравненная поэма стала широко известна и почитаема».

[13] Это мнение, по-видимому, действительно разделял Адам Смит, худший критик, не исключая Дэвида Юма, которого произвела Шотландия, почва, к которой этот сорт сорняка кажется естественным.

[14] КОРТЕС один в ночном халате.

All things are hush'd as Nature's self lay dead;

The mountains seem to nod their drowsy head.

 The
 little Birds in dreams their songs repeat,

 And
 sleeping Flowers beneath the Night-dew sweat:

 Even
 Lust and Envy sleep; yet Love denies

 Rest to my
 soul, and slumber to my eyes.

ДРАЙДЕН, «Индийский император».

[15] С тех пор как были написаны эти наблюдения о Томсоне, я ознакомился со вторым изданием его «Времен года» и обнаружил, что даже оно не содержит самых поразительных отрывков, которые Уортон указывает для восхищения; они, наряду с другими улучшениями во всей работе, должны были быть добавлены в более поздний период.

[16] Шенстон в своей «Школьнице» дает еще более примечательный пример этой робости. При первом появлении (см. 2-ю серию «Любопытных фактов литературы» Д'Израэли) поэма сопровождалась абсурдным прозаическим комментарием, показывающим, как, собственно, и подразумевают некоторые несообразные выражения в тексте, что все это предназначалось для бурлеска. В последующих изданиях комментарий был отброшен, и люди с тех пор продолжают читать всерьез, делая для автора то, на что он сам не имел мужества открыто решиться.

[17] Поскольку чувствительность к гармонии чисел и способность производить ее неизменно сопутствуют вышеуказанным способностям, об этих требованиях ничего не было сказано.

[18] Чарльз Лэм о гении Хогарта.

[19] Написано в Нидпате (близ Пиблса), особняке герцога Куинсберри: «Теперь, когда я живу, я жалею этого великого лорда» и т. д. («Памятники путешествия по Шотландии», XII). «Людям Кента»: «Авангард свободы, о люди Кента». [«Стихотворения, посвященные национальной независимости и свободе», XXIII]. «Предвкушение»: «Ликуйте, ибо одержана великая победа!» (Там же, XXVI) и т. д. Если вы думаете, либо вы, либо леди Бомонт, что эти два последних сонета стоят публикации, не будете ли вы так добры распространить их любым способом, который вам нравится. (О различных чтениях в этих сонетах см. наши примечания и иллюстрации. Г.)

[20] «Мемуары», том I, с. 260-4, с важными дополнениями из оригинала. Г.

[21] «Мемуары», том I, с. 267-70, с важными дополнениями из оригинала. Г.

[22] Дора Вордсворт, родилась 16 августа 1804 г.

[23] «Мемуары», том I, с. 270-2. Г.

[24] «Мемуары», том I, с. 272-8. Г.

[25] «Прогулка». «Разносчик» — название, которое когда-то предлагалось, исходя из характера Странника, но было оставлено. («Мемуары», том I, с. 304.)

[26] «Мемуары», том I, с. 304 и сл., с важными дополнениями из оригинала. Г.

[27] «Мемуары», том I, с. 305-8. Г.

[28] «Мемуары», том I, с. 309-12. Г.

[29] «Счастливый воин»

[30] «Мемуары», том I, с. 321 и сл., с важными дополнениями из оригинала. По любопытной оплошности это письмо датировано 1796 годом — совершенно ясно — вместо 1806 года, как показывает почтовый штемпель снаружи. Г.

[31] «Мемуары», том I, с. 331-40.

[32] «Мемуары», том I, с. 340-3.

[33] Г-н Томас Уилкинсон. См. стихотворение «Его лопате».

[34] «Да, Надежда может идти в ногу с моим сильным желанием» и т. д.

[35] «Мемуары», том I, с. 345-54, с очень важными дополнениями из оригинала. Г.

[36] «Мемуары», том I, с. 358-60.

[37] «Мемуары», том I, с. 360-3.

[38] «Мемуары», том I, с. 363-6.

[39] Леди Э. Батлер и достопочтенная мисс Понсонби.

[40] «Мемуары», том II, с. 121-7.

[41] «Мемуары», том I, с. 166-171.

[42] «Мемуары», том I, с. 171-2.

[43] Озаглавлено «Решимость и независимость».

[44] «Мемуары», том I, с. 166-174.

[45] Части этого письма были разорваны, и слова были утеряны; некоторые из них здесь предположительно восполнены в скобках.

[46] «Мемуары», том I, с. 192-200.

[47] «Путеводитель по озерам» г-на Грина в двух томах содержит полный склад мелкой и точной информации такого рода, с названиями гор, потоков и т. д.

[48] Более не является строго применимым из-за недавних посадок.

[49] См. страницу 308.

[50] В древности писалось Langden, и так называется старыми жителями по сей день — dean, от которого происходит последняя часть слова, во многих частях Англии является названием долины.

[51] См. ту восхитительную идиллию, «Катилл и Салия» Лэндора.

[52] На самом деле нет ни одного примера гавани на камберлендской стороне залива Солуэй, которая не была бы сухой во время отлива; гавань Рейвенгласс, в устье Эска, как естественная гавань, намного лучше. Море, по-видимому, веками медленно отступало от этого побережья. От Уайтхейвена до Сент-Биса простирается полоса ровной земли, около пяти миль в длину, которая раньше должна была находиться под соленой водой, так что она превращала в остров возвышенность, которая тянется между ней и морем.

[53] Этот вид ели по характеру намного превосходит американскую, которая узурпировала ее место: там, где ель посажена для украшения, пусть она во что бы то ни стало будет аборигенного вида, который можно приобрести только в шотландских питомниках.

[54] Белка (так я слышал, как говорили старики из Уайтберна) могла бы добраться от их часовни до Кесвика, не спускаясь на землю.

[55] Д-р Браун, автор этого фрагмента, с младенчества воспитывался в Камберленде и должен был помнить, что практика загона овец на ночь неизвестна среди этих гор, и что образ пастуха на страже неуместен и принадлежит только странам с более теплым климатом, которые подвержены набегам хищных зверей. Приятно заметить проблеск творческого чувства в этих стихах. Тикелл, человек недюжинного гения, выбрал предметом поэмы Кенсингтонские сады, предпочтя их берегам Дервента, в миле или двух от которых он родился. Но это было в царствование королевы Анны или Георга I. Прогресс должен был быть сделан в промежутке; хотя следы его, за исключением работ Томсона и Дайера, не очень очевидны.

[56] Не исключено, что эти круги когда-то были многочисленны, и что многие из них могут еще сохраниться в идеальном состоянии под не очень глубоким слоем почвы. Друг автора, делая траншею на ровном участке земли, недалеко от берегов Эмонта, но не в связи с этой рекой, наткнулся на несколько камней, которые показались ему формально расположенными; это возбудило его любопытство, и, продолжая, он обнаружил идеальный круг камней, от двух до трех или четырех футов высотой, с sanctum sanctorum, — все это законченное место друидского поклонения небольших размеров, имеющее такое же отношение к Стоунхенджу, «Длинной Мэг и ее дочерям» близ реки Иден и «Карл Лофтс» близ Шапа (если последнее не датское), какое сельская часовня имеет к величественной церкви или к одному из наших благородных соборов. Этот интересный маленький памятник, перейдя вместе с полем, в котором он был найден, в другие руки, был разрушен. Весьма прискорбно, что поразительная реликвия древности в Шапе была в значительной степени разрушена также.

ДОЧЕРИ ДЛИННОЙ МЭГ расположены не в продолговатом, как КАМНИ ШАПА, а в идеальном круге, восемьдесят ярдов в диаметре, и семьдесят две в количестве, и от более трех ярдов высотой до менее чем стольких же футов: немного в стороне от круга стоит сама ДЛИННАЯ МЭГ — одинокий камень восемнадцать футов высотой.

Когда автор впервые увидел этот памятник, он наткнулся на него неожиданно, поэтому мог переоценить его важность как объекта; но он должен сказать, что, хотя его нельзя сравнивать со Стоунхенджем, он не видел никаких других остатков тех темных веков, которые могли бы претендовать на соперничество с ним по сингулярности и достоинству внешнего вида.

A weight of awe not easy to be borne

 Fell
 suddenly upon my spirit, cast

 From the dread bosom
 of the unknown past,

 When first I saw that
 sisterhood forlorn;—

 And Her, whose strength
 and stature seem to scorn

 The power of years—pre-eminent,
 and placed

 Apart, to overlook the circle vast.

Speak, Giant-mother! tell it to the Morn,

 While
 she dispels the cumbrous shades of night;

 Let the
 Moon hear, emerging from a cloud,

 When, how, and
 wherefore, rose on British ground

 That wondrous
 Monument, whose mystic round

 Forth shadows, some
 have deemed, to mortal sight

 The inviolable God that
 tames the proud.

[57] Написано некоторое время назад. Ущерб, нанесенный с тех пор, больше, чем можно было предположить.

Singula de nobis anni praedantur euntes. Это в порядке вещей; но почему гений, который направлял древнюю архитектуру этих долин, покинул их? Ибо мосты, церкви, особняки, коттеджи и их богато окаймленные и плоские флигели, почтенные, как амбар какого-нибудь старого аббатства, были заменены структурами, в которых, казалось, изучалась только плешивость, или планами самой вульгарной полезности. Но некоторого улучшения можно ожидать в будущем; дворянство недавно скопировало старые модели, и можно было бы указать на успешные примеры, если бы я мог взять на себя смелость.

[58] В некоторых местах учеников раньше учили в церкви, а в других школьное здание было своего рода притвором к месту поклонения, находясь под одной крышей; устройство, от которого отказались как от непочтительного. Оно продолжается, однако, по сей день в Борроудейле. В приходской книге этого прихода есть уведомление, что юноша, который покинул долину и умер в одном из городов на побережье Камберленда, просил, чтобы его тело привезли и похоронили у подножия столба, у которого он привык сидеть, будучи школьником. Нельзя не пожалеть, что приходские книги так редко содержат что-либо, кроме голых имен; в немногих из этой страны, особенно в Лоус-Уотере, я нашел интересные заметки о необычных природных явлениях — характерах умерших и подробностях их жизни. Нет веской причины, почему такие мемориалы не должны быть частыми; эти короткие и простые анналы в будущие века стали бы драгоценными.

[59] Одной из самых приятных характеристик нравов в уединенных и малонаселенных районах является чувство того, в какой степени человеческое счастье и комфорт зависят от случайности соседства. Это подразумевается рифмованной поговоркой, распространенной здесь: «Друзья далеко, когда соседи близко». Эта взаимная помощь не ограничивается работой вне дома, но готова по всем поводам. Раньше, если человек заболевал, особенно хозяйка семьи, было принято, чтобы те из соседей, которые были более тесно связаны с семьей дружескими услугами, посещали дом, принося подарок; эта практика, которая отнюдь не устарела, называется «владением» семьей и рассматривается как залог готовности быть полезным в другое время в случае немощи и бедствия.

[60] Они быстро исчезают под управлением нынешнего владельца, и местный лес возвращает себе свое место.

[61] Правильная раскраска домов сейчас становится общей. Лучше всего, чтобы красящий материал смешивался с грубой штукатуркой, а не наносился как побелка впоследствии.

[62] Единственные примеры, к которым вышеуказанные наблюдения не относятся, — это Дервент-Уотер и Лоус-Уотер. Дервент отличается от всех других озер тем, что окружен возвышенностью: фантастические горы Борроудейла на юге, одинокое величие Скиддо на севере, смелые кручи Уоллоу-Крэг и Лодор на востоке, а на западе — скопление гор Ньюлендса. Лоус-Уотер скучен в верховьях, но к выходу имеет великолепное собрание гор. Тем не менее, что касается формирования таких вместилищ, общее наблюдение остается верным: ни Дервент, ни Лоус-Уотер не получают никаких поставок от потоков тех гор, которые украшают ландшафт к выходам.

[63] Наибольшее разнообразие деревьев встречается в Вале.

[64] Лукреций очаровательно описал сцену такого рода.

Inque dies magis in montem succedere sylvas

 Cogebant,
 infráquo locum coucedere cultis:

 Prata,
 lacus, rivos, segetes, vinetaque laeta

 Collibus et
 campis ut haberent, atque olearum

 Caerula
 distinguens inter plaga currere posset

 Per
 tumulos, et convalleis, camposque profusa:

 Ut nunc
 esse vides vario distincta lepore

 Onmia, quae pomis
 intersita dulcibus ornant,

 Arbustisque teneut
 felicibus obsita circúm.

[65] Примечательно, что Комо (как это, вероятно, имеет место с другими итальянскими озерами) больше страдает от штормов летом, чем зимой. Отсюда уместность следующих стихов:

Lari! margine ubique confragoso

 Nulli
 coelicolum negas sacellum

 Picto pariete saxeoque
 tecto;

 Hinc miracula multa navitarum

Audis, nee placido refellis ore,

 Sed nova
 usque pavas, Noto vel Euro

 Aestivas
 quatieutibus cavernas,

 Vel surgentis ab Adduae
 cubili

 Caeco grandinis imbre provoluto. LANDOR.

[66] 1835 г. н.э. Эти тоже исчезли

КОНЕЦ ТОМА II.

ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

ВПЕРВЫЕ СОБРАННЫЕ,

С ДОПОЛНЕНИЯМИ ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ РУКОПИСЕЙ.

Под редакцией, с предисловием, примечаниями и иллюстрациями,

ПРЕПОДОБНОГО АЛЕКСАНДРА Б. ГРОСАРТА, СВ. ГЕОРГИЯ, БЛЭКБЕРН, ЛАНКАШИР.

В ТРЕХ ТОМАХ.

ТОМ III.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ЭТИЧЕСКИЕ.

ЛОНДОН: ЭДВАРД МОКСОН, СЫН И КО. 1 АМЕН КОРНЕР, ПАТЕРНОСТЕР РОУ.

1876.

AMS Press, Inc. Нью-Йорк 10003 1967

Произведено в Соединенных Штатах Америки

Contents of Vol. I.
 Contents of Vol. II.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА III.

I. NOTES AND ILLUSTRATIONS OF THE POEMS.

II. LETTERS AND EXTRACTS FROM LETTERS.

III. CONVERSATIONS AND PERSONAL REMINISCENCES OF
 WORDSWORTH.

 NOTES
 AND ILLUSTRATIONS.

 INDEX.

 *** A star [*] designates publication herein for the first time. G.

КРИТИЧЕСКИЕ И ЭТИЧЕСКИЕ.

 I. ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ К СТИХОТВОРЕНИЯМ, ВКЛЮЧАЯ:

 (a) The Notes originally added to the first and successive editions.
 pp. 1-216
 (b) The whole of the I.F. MSS.

*1. Prefatory Lines

*2. Prelude to the Last
 Volume

I. СТИХОТВОРЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ В ЮНОСТИ. * 3. Отрывок из заключения и т. д. 4. «Вечерняя прогулка» и т. д. * 5. «Вечерняя прогулка» 5a. Интейк 6. Гилл 7. Из Томсона * 8. Строки, написанные во время плавания и т. д. 9. «Описательные очерки»: Посвящение * 10. «Описательные очерки» 11. Крест 12. Реки 13. Валломбр 14. Суг 15. Пайки 16. Святыня 17. Сурд * 18. Строки, оставленные на скамье и т. д. 19. «Вина и печаль» и т. д.: Объявление * 20. «Женщина-бродяга» * 21. «Вина и печаль» и т. д. 22. Чарльз Фариш * 23. «Оставленная» и т. д. * 24. «Пограничники» 25. Короткая печатная заметка 26. Поздняя заметка II. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПЕРИОДУ ДЕТСТВА. * 27. «Сердце мое трепещет» и т. д. * 28. «Бабочке» * 29. «Воробьиное гнездо» * 30. «Дальновидность» * 31. «Характеристики ребенка» и т. д. * 32. «Обращение к ребенку» * 33. «Возвращение матери» * 34. «Элис Фелл, или Бедность» * 35. «Люси Грей, или Одиночество» * 36. «Нас семеро» и т. д. * 37. «Праздные мальчики-пастухи» 38. Данджон-Гилл Форс * 39. «Анекдот для отцов» 40. «Сельская архитектура» 41. Грейт-Хау * 42. «Ягненок» и т. д. * 43. «Влияние природных объектов» * 44. «Самый длинный день» * 45. «Нормандский мальчик» III. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОСНОВАННЫЕ НА ПРИВЯЗАННОСТЯХ. 46. «Братья» 47. Грейт-Гавел 48. «Артегал и Элидур» * 49. «Бабочке» * 50. «Прощание» * 51. «Стансы в Замке праздности» * 52. «Луиза» * 53. «Странные приступы» и т. д. * 54. «Прежде чем с холодными бусами» и т. д. * 55. «К ——» 56. «Говорят, что некоторые» и т. д. * 57. «Жалоба» * 58. «К ——» * 59. «Как богат этот лоб» и т. д. * 60. «К ——» 61. «Плач Марии, королевы шотландцев» 62. «Жалоба покинутой индейской женщины» * 63. Там же * 64. «Последний из стада» * 65. «Раскаяние» * 66. «Скорбь Маргарет» * 67. «Крестьянка своему младенцу» * 68. «Материнское горе» * 69. «Мать моряка» * 70. «Отец без детей» 71. Погребальный таз * 72. «Мать-эмигрантка» 73. «Водракюр и Джулия» * 74. Там же 75. «Мальчик-идиот» * 76. «Майкл» 77. Стрижка * 78. «Вдова на стороне Уиндермира» 79. «Любовь армянской леди» 80. «Реликвии Перси» * 81. «Любовь и симпатия» * 82. «Прощальные строки» 83. (1) «Малиновка» * 84. (2) «» * 85. «Ее глаза дикие» IV. СТИХОТВОРЕНИЯ О НАИМЕНОВАНИИ МЕСТ. 86. Объявление * 87. «Это было апрельское утро» и т. д. * 88. «Могу назвать это долиной Эммы» * 89. «Джоанне Хатчинсон» 90. Надписи * 91. «Есть возвышенность» и т. д. * 92. «Узкий пояс» и т. д. * 93. «Мэри Хатчинсон» * 94. «Когда к привлекательности» и т. д. 95. Капитан Вордсворт V. СТИХОТВОРЕНИЯ ФАНТАЗИИ. * 96. «Утреннее упражнение» * 97. «Птицы» * 98. «Цветочный сад» * 99. «Вихрь» и т. д. * 100. «Водопад и шиповник» * 101. «Дуб и метла» * 102. «Могильщику» * 103. «Маргаритке» * 104. «Тому же цветку» * 105. «Маленькому чистотелу» 106. «Семь сестер» * 107. «Малиновка, преследующая бабочку» * 108. «Песня для прялки» * 109. «Подсказка с гор» * 110. «При виде футляра для игл» и т. д. * 111. «Контраст» * 112. «Датский мальчик» * 113. «Песня для Вечного жида» * 114. «Случайные удовольствия» * 115. «Сон паломника» и т. д. * 116. «Поэт и горлица» * 117. «Гнездо крапивника» * 118. «Любовь истекает кровью» * 119. «Сельские иллюзии» * 120. «Котенок и падающие листья» 121. «Возница»: Посвящение * 122. «Возница» 123. «Бенджамин Возница» 124. «Козодой» 125. Хелмкрэг 126. Веселая ночь 127. Гиммер-Крэг VI. СТИХОТВОРЕНИЯ ВООБРАЖЕНИЯ. * 128. «Был мальчик» и т. д. * 129. «Кукушке» * 130. «Ночная пьеса» * 131. «Тисовые деревья» * 132. «Сбор орехов» * 133. «Она была призраком восторга» * 134. «Соловей» * 135. «Три года она росла» 136. «Я бродил одиноко» и т. д. 137. «Нарциссы» * 138. «Грезы бедной Сьюзен» * 139. «Сила музыки» * 140. «Звездочеты» * 141. «Написано в марте» * 142. «Нищие» * 143. «Цыгане» * 144. «Рут» * 145. «Решимость и независимость» * 146. «Терновник» 147. «Харт-Лип Уэлл» 148. Там же 149. «Песня на пиру в замке Брум» * 150. Там же 151. «Сэр Джон Бомонт» 152. «Бессмертная рыба Боускейл-Тарн» 153. «Клиффорды» * 154. «Тинтернское аббатство» * 155. «Это не дух» и т. д. 156. «Французская революция» 157. «Да, это было горное эхо» 158. «Жаворонку» * 159. «Лаодамия» 160. «Увядшие деревья» * 161. «Дион» 162. «Прекрасен лебедь» и т. д. * 163. «Перевал Киркстоун» * 164. «К ——» * 165. «Молодой леди» * 166. «Водоплавающая птица» * 167. «Вид с Блэк-Комб» * 168. «Дерево с привидениями» * 169. «Триада» 170. «Ворота желаний» 171. «Разрушенные ворота желаний» * 172. «Первоцвет скалы» * 173. «Предчувствия» * 174. «Весенняя ода» * 175. «Религиозные побуждения» * 176. «Кукушка-часы» * 177. «Облакам» * 178. «Навеяно картиной райской птицы» * 179. «Еврейская семья» * 180. «О силе звука» 181. «Питер Белл: сказка» 182. «Питер Белл: поэма» VII. РАЗНЫЕ СОНЕТЫ: ЧАСТЬ I. * 183. «Начало написания сонетов» 184. «Наставление» * 185. Сонет IV. Бомонт и т. д. * 186. « VI. Есть и т. д. * 187. « VIII. Самая прекрасная и т. д. 188. «Гений» * 189. Сонет IX. При виде и т. д. * 190. « XI. Воздушная скала * 191. « XV. Гнездо дикой утки * 192. « XIX. Горе и т. д. * 193. « XXII. Упадок благочестия * 194. « XXIV по XXVI. * 195. « XXVII. Удивленный и т. д. * 196. « XXVIII и XXIX. * 197. « XXX. Это и т. д. * 198. « XXXVI. Калверт и т. д. ЧАСТЬ II. * 199. « IV. Из темного и т. д. * 200. « V. Глупец и т. д. * 201. « VI. Я наблюдаю и т. д. 202. « VII. Недружелюбная лощина 203. Сонет VIII. За весь вес * 204. « X. Заметь и т. д. * 205. « XI. Темный и т. д. * 206. « XIII. Пока не и т. д. * 207. « XIV. Как ясно и т. д. * 208. « XV. Тот, кто и т. д. * 209. « XVIII. Леди и т. д. * 210. « XIX. Есть удовольствие и т. д. * 211. « XXIX. Хотя узкий и т. д. * 212. « XXX. Четыре огненных и т. д. * 213. « XXXI. Ручей и т. д. * 214. « XXXIII по XXXV. ЧАСТЬ III. * 215. « VI. Слава говорит и т. д. * 216. « VII. Где живая земля и т. д. * 217. « IX. Поток и т. д. 218. « XI. В лесах Ридала * 219. « XIII. Пока сверстники Анны и т. д. * 220. « XVI. Беспокойное детство и т. д. * 222. « XVII. Такой возраст и т. д. * 223. « XVIII. Рота и т. д. 224. «Рота» * 225. Сонет XIX. «Miserrimus» * 226. « XX. Пока корпя и т. д. * 227. « XXI. Чатсворт и т. д. * 228. « XXII. Говорят и т. д. * 229. « XXIII. Нетронутый и т. д. * 230. « XXIV. Иди и т. д. * 231. « XXV. Почему ты и т. д. * 232. « XXVI. Хейдон и т. д. * 233. « XXVII. Поэт и т. д. * 234. « XXVIII. Самый и т. д. * 235. « XXIX. Искусством и т. д. * 236. « XXXII. Вся хвала и т. д. * 237. « XXXVI. О, что и т. д. * 238. « XXXVII. Намерение и т. д. 239. « XLII. Уонсфел 240. « XLIII. Маленький сельский городок VIII. ПАМЯТНИКИ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ШОТЛАНДИИ, 1803 г. * 241. «Отправление» * 242. «Сыновьям Бернса» и т. д. 243. «Эллен Ирвин» и т. д. * 244. «Горной девушке» 245. «Шагая на запад» * 246. «Обращение к замку Килчурн» * 247. «Могила Роба Роя» * 248. «Сонет, написанный в замке ——» 249. «Ярроу не посещен» 250. «Матрона из Джедборо» и т. д. * 251. «Сонет, Лети» и т. д. * 252. «Слепой горный мальчик» IX. ПАМЯТНИКИ ВТОРОГО ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ШОТЛАНДИИ, 1814 г. * 253. «Навеяно прекрасными руинами» и т. д. * 254. «У Корра Линн» * 255. «Излияние» и т. д. * 256. «Ярроу посещен» X. СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ И СВОБОДЕ. 257. Роберт Джонс 258. «Я скорбел» и т. д. 259. «Король Швеции» и т. д. * 260. 1 сентября 1802 г. * 261. «Два голоса есть» и т. д. * 262. «О друг» и т. д. * 263. «Война в Испании» * 264. «Сарагоса» * 265. «Строки об ожидаемом вторжении» 266. «Фульк Гревиль, лорд Брук» 267. «Дуб Герники» 268. «Благодарственная ода» * 269. Там же 270. «Спенсер» XI. ПАМЯТНИКИ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО КОНТИНЕНТУ, 1820 г. * 271. «Вступительные замечания» 272. «Рыбачки Кале» * 273. «Случай в Брюгге» 274. «Между Намюром и Льежем» 275. «Miserere Domine» 276. «Дунай» 277. «Штауббах» 278. «Мемориал» и т. д. 279. «Энгельберг» 280. «Наша Снежная Леди» 281. «Башня Телля в Альтдорфе» 282. «Швиц» 283. «Церковь Сан-Сальвадор» 284. «Арнольд Винкельрид» 285. «Тайная вечеря» 286. «Статуи на Миланском соборе» 287. «Религиозная процессия» 288. «Элегические стансы» 289. «Гора Риги» 290. «Башня Калигулы» 291. «Стада скота» 292. «Вилки» 292a. «Ланденберг» 293. «Картины на мостах» и т. д. * 294. «В Дувре» XII. ПАМЯТНИКИ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ИТАЛИИ, 1837 г. * 295. «Вступительные замечания» 296. Там же * 297. «Размышления в Аквапенденте» 298. «Скотт и Тассо» 299. «Над волнами» и т. д. 300. «Как прекрасно» и т. д. 301. «Этот цветущий дрок» и т. д. 302. «Религиозное движение» и т. д. 302a. «Сосна Монте-Марио» 303. «Это ли, о боги» 304. «В Риме» * 305. «В Альбано» * 306. «Кукушка в Лаверне» 307. «Камальдоли» 308. «Монахи-посетители» * 309. «В Валломброзе» * 310. «Во Флоренции» * 311. «Креститель» * 312. «Флоренция» * 312a. «Монастырь в Апеннинах» * 313. «После отъезда из Италии» * 314. «В Ридале, 1838 г.» * 315. «Колонна Траяна» * 316. «Египетская дева» XIII. РЕКА ДАДДОН: СЕРИЯ СОНЕТОВ. 317. «Введение» 318. «Река Даддон» 319. «Сонеты о Даддоне» 320. «Дикая земляника» 321. «Возвращение» и т. д. 322. «Мемуары Уокера» 323. «Мильтон» 324. «Белая лань Райлстона» и т. д. * 325. Там же 326. «Хэзлитт» 327. «Болтонское аббатство» 328. «Леди Аэлиза» 328a. «Брансепет» 329. «Битва штандартов» 330. «Колокола Райлстона» 331. «Окруженный скалами загон» XIV. ЦЕРКОВНЫЕ СОНЕТЫ. 332. «Объявление» * 333. «Вступительные замечания» 334. «Святой Павел никогда не был в Британии» 335. «Водоплавающая птица» 336. «Холм в Сент-Олбансе» 337. «Аллилуйя» 338. «Даниил и Фуллер» 339. «Старый Бангор» 340. «Паулин» 341. «Эдвин и воробей» 342. «У свежих потоков» 343. «Духовенство» 343a. «Беда» 344. «Рвение» 345. «Альфред» 346. «Корона и капюшон» 347. «Клермонский собор» 348. «Цистерцианский монастырь» 349. «Вальденсы» 350. «Заимствованные строки» 351. «Преображение» 352. «Ремесло» 353. «Девственная гора» 354. «Земля» 355. «Отцы-пилигримы» 356. «Священник» 357. «Принесение тростника» 358. «Джордж Дайер» 359. «Предчувствие» 360. «Крест» 361. «Монте-Роза» XV. «ЯРРОУ ПЕРЕОСМЫСЛЕН» И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ. 362. «Посвящение» * 363. «Ярроу переосмыслен» * 363.. Там же * 364. «Место погребения» и т. д. * 365. «Манс в Шотландии» * 366. «Часовня Рослин» * 367. «Троссахи» * 368. «Лох-Этив Глен» 369. «Орлы» * 370. «Звук Малла» 371. «Пастухи» 372. «Горная брошь» 373. «Брауни» * 374. «Замок Ботвелл» * 375. «Эйвон» * 376. «Лес Инглвуд» 377. «Дерево оленьего рога» 378. «Фантазия и традиция» 379. «Столб графини» XVI. ВЕЧЕРНИЕ ВОЛЬНЫЕ СТИХИ. 380. «Шестьдесят третий день рождения» * 381. «У моря» 382. «Не в ясном» и т. д. 383. «Листья» и т. д. 384. «Экспромт» * 384a. Там же * 385. «Вечер необычайного великолепия» 386. «Алстон» 387. «Горные хребты» XVII. СТИХОТВОРЕНИЯ, СОЧИНЕННЫЕ ИЛИ НАВЕЯННЫЕ ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ ЛЕТОМ 1833 г. 388. «Объявление» 389. «Грета» 390. «Церковь Бригхэм» * 391. «Колодец монахини, Бригхэм» * 392. «Другу» 393. «Мария, королева шотландцев» * 394. «» 395. «Сент-Бис и К. Смит» 396. «Реквиемы» 397. «Сэр Уильям Хиллари» 398. «Остров Мэн» * 399. «» 400. «Отставным моряком» * 401. «В Бала Сала» 402. «Холм Тинвальд» 403. «Снафелл» 404. «Орел в мозаике» * 405. «Ферт-оф-Клайд» и т. д. 406. «» 407. «Мосгил» * 408. «Оссиан» Макферсона 409. «Пещера Стаффа» 410. «Нивяник» 411. «Иона» 412. «Эдем» 413. «» * 414. «Миссис Говард» 415. «Женский монастырь» 416. «Корби» * 417. «Друидский памятник» * 418. «Лоутер» 419. «Граф Лонсдейл» * 420. «Лунатик» XVIII. СТИХОТВОРЕНИЯ О ЧУВСТВАХ И РАЗМЫШЛЕНИЯХ. 421. «Увещевание и ответ» 422. «Перевернутые столы» * 423. «Строки, написанные ранней весной» * 424. «Характер» * 425. «Моей сестре» * 426. «Саймон Ли» * 427. «Германия, 1798-9» * 428. «Маргаритке» 429. «Мэтью» * 430. «» 431. «Личный разговор» * 432. «Лопата друга» * 433. «Ночная мысль» * 434. «Случай» и т. д. 435. «Дань» и т. д. 436. «Верность» * 437. «Ода долгу» * 438. «Счастливый воин» * 439. «Сила молитвы» * 440. «Факт» и т. д. * 441. «Немного вперед» 442. «Ода Ликорис» * 443. Там же * 444. «Память» * 445. «Эта лужайка» * 446. «Человечность» * 447. «Мысль о временах года» * 448. «К ——» и т. д. * 449. «Предупреждение» * 450. «Полуденный гимн рабочего» * 451. «Майское утро» * 452. «Портрет работы Стоуна» * 453. «Райская птица» XIX. СОНЕТЫ, ПОСВЯЩЕННЫЕ СВОБОДЕ И ПОРЯДКУ. 454. «Перемена» 455. «Американский отказ» 456. «Пенсильванцам» * 457. «Чувствуйте несправедливость» и т. д. 458. «Смертная казнь» XX. РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ. 459. «Послание Бомонту» * 460. «После прочтения предыдущего» и т. д. 461. Там же * 462. «Золотые и серебряные рыбки» * 463. «Свобода» 464. «» 465. «Бедный Робин» * 466. Там же * 467. «Леди ле Флеминг» * 468. «Малиновке» * 469. «Плавающий остров» * 470. «Когда-то я мог приветствовать» и т. д. 471. «Собирательница» 472. «Паслен» 473. «Церкви — Восток и Запад» 474. «Рог замка Эгремонт» * 475. «Гуди Блейк» и т. д. * 476. «Ребенку» * 477. «Строки в альбоме» и т. д. 478. «Русская беглянка» * 479. Там же XXI. НАДПИСИ. * 480 по 486 XXII. ИЗБРАННОЕ ИЗ ЧОСЕРА В СОВРЕМЕННОЙ ОБРАБОТКЕ. 487. «О томе» и т. д. 488. «Рассказ настоятельницы» XXIII. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПЕРИОДУ СТАРОСТИ. 489. «Старый камберлендский нищий» * 490. Там же 491 и 492. «Фермер из Тилсбери-Вейл» 493. «Маленький чистотел» * 494. «Два вора» * 495. «Животное спокойствие» и т. д. XXIV. ЭПИТАФИИ И ЭЛЕГИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. * 496. «Из Кьябреры» * 497. «Благословенным мужем» и т. д. 498. «Кенотаф» * 499. «Эпитафия» и т. д. * 500. «Обращение к ученым» * 501. «Элегические стансы» и т. д. 502. «Элегические стихи» 503. «Моховая камнеломка» 504. «Строки 189» * 505. «Призыв к Земле» * 506. «Элегические стансы» * 507. «Элегические размышления» 508. «Чарльз Лэм» * 509. Там же * 510. «Джеймс Хогг, миссис Хеманс» и т. д. 511. «Умершие друзья» * 512. «Ода: Намеки на бессмертие» и т. д. XXV. «ПРОГУЛКА». * 513. «О ведущих персонажах и сценах» 514. «Аристократия природы» 515. «Вечность» 516. «О Миссисипи» и т. д. 517. «Ричард Бакстер» 518. «Наделение бессмертной силой» и т. д. 519. «Сэмюэл Дэниел» и т. д. 520. «Шпили» 521. «Платаны» 522. «Преходящее» 523. «Дайер и Руно» 524. «Д-р Белл»

II. ПИСЬМА И ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ. 1. Автобиографические заметки и пр. 2. Школьница 3. Книги и чтение 4. Путешествие по континенту, 1790 г.: Письмо мисс Вордсворт 5. В Уэльсе 6. Меланхолия друга 7. Священный сан 8. Французская революция 9. Провал доноса Луве на Робеспьера 10. О подстрекательских политических взглядах 11. В Милкхаусе, Галифакс; «Не принимать сан» 12. Литературная работа и пр. 13. Работа в лондонской газете 14. Последняя болезнь Рейсли Калверта 15. Семейная история 16. Чтение 17. Сатира: Ювенал и пр., 1795 г. 18. Визит к Телуоллу 19. Поэзия, дополненная в 1798 г. 20. На реке Уай 21. Снова дома 22. Раннее посещение Озерного края 23. В путешествии, 1799 г. 24. На озерах: Письмо Кольриджу 25. Противоречивые мнения о стихах 26. О шотландском путешествии: Скотту 27. Роща: Капитан Вордсворт 28. Спенсер и Милтон 29. Смерть капитана Вордсворта 30. О Драйдене: Скотту 31. О «Мармионе» 32. Топографическая история 33. Война в Испании и пр. 34, 35, 36. Конвенция Синтры 37. Дом в Грасмире * 38. О воспитании молодежи 39. Римские католики и пр. 40. Смерть детей 41. Рекомендательное письмо: Юмор 42. Пиренейская война 43. О Саути 44. О предполагаемых переменах в политических взглядах 45. О своих стихах и пр. 46. О «Благодарственной оде» и пр. 47. О стихах в строфах 48 и 49. Классики: «Энеида» и пр. 50. Путешествие по континенту, 1820 г. 51. Шекспировский утес в Дувре 52. О делах на континенте, 1828 г. * 53. Стиль: Фрэнсис Эджуорт и пр. 54. Об «Eikon Basilike» и пр. 55. О вопросе римских католиков 56. О Билле об эмансипации римских католиков 57. Об Ирландии и законах о бедных 58. О Лонсдейле: Вергилий и пр. 59. Стихи Моксона * 60. О Гамильтоне, «Оно преследует» и пр. 61. О Коллинзе, Дайере и пр. 62. Стихи и советы 63. Ежегодники и мошенничество 64. Сочинения Пила и пр. 65. Леди Уинчилси, Тикелл и пр. * 66. «Дух красоты» Гамильтона и пр. 67. Пьеса, Хоум и пр. 68. Лето, Куиллинан и пр. 69. Сочинения Уэбстера и пр. 70. Французская революция, 1830 г. * 71. Чепуха: Гнилые местечки и пр. * 72. Стихи: Эджуорт и пр. 73. Путешествие в Шотландию 74. Сэр Вальтер Скотт 75. О написании новой прозы 76. О поэзии и прозе и пр. 77. О Билле о реформе 78. О политических делах 79. Семейное горе и пр. * 80. Болезнь сестры и пр. 81. Лукреция Дэвидсон и пр. 82. Обучение в университете 83. Диссентеры в университете 84. Скелтон 85. Джеймс Ширли 86. Литературная критика и пр. 87. Об Элии и пр. 88. Английские сонеты и пр. 89. Леди Уинчилси и пр. 90. Популярность поэзии 91. Сонеты и поэтессы и пр. 92. Посвящение миссис Хеманс 93. Попытки в стихах 94. Стихи миссис Хеманс 95. Церковь Англии 96. Вездесущность Божества 97 и 98. Новая церковь в Кокермуте * 99. Классические места: Святая Земля 100. Американское издание стихов 101. Стихи Куиллинана 102. В путешествии 103. Бентли и Акенсайд * 104. Президентство в Королевской ирландской академии и пр. * 105. Проза: Кольридж и пр. 106. О своих собственных стихах и пр. 107. В Шелдоновском театре 108. Новое издание стихов 109 и 110. Смерть племянника 111. О смерти молодого человека 112. Религия и версифицированная религия 113. Духовная поэзия 114. Визит королевы Аделаиды 115. Закон о церковных обязанностях и доходах и пр. 116. Сэмюэл Роджерс и Вордсворт 117. Тревожный случай 118. Об Алстоне и Хейдоне и пр. 119. Об «Апологии соборов» Писа 120. О «Задаче» Каупера 121. В путешествии 122. Свадьба Доры 123. Письма брату 124. Епископальная церковь Америки: Эмерсон и Карлейль 125. Посещение старых мест 126. Пенсия не запрашивалась 127. Магистр Тринити-колледжа 128. Портрет Кольриджа работы Алстона 129. Смерть Саути 130. Тропические пейзажи: Грейс Дарлинг 131. Современные поэты: Смерть Саути и пр. 132. Звание поэта-лауреата * 133. То же: Лэндор и пр. 134. Алстон: Домашние занятия 135. Социнианство 136. Духовные гимны 137. Утраты 138. День рождения в Америке и пр. 139. Одноклассники и товарищи по школе 140. Вдали от дома: Королева и пр. 141. Звание поэта-лауреата: Теннисон и пр. 142. Стихи воображения и пр. 143. О колледже Мейнут и пр. 144. О еретической Римской церкви 145. Семейные испытания 146. Епископ Уайт: Мормониты и пр. 147. Губернатор Маларти: Лорд-ректор и пр. 148 и 149. Смерть Доры 150. Джону Пису, эсквайру 151. Болезнь и смерть слуги 152. Смирение 153. Надежда

III. БЕСЕДЫ И ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ВОРДСВОРТЕ. Из «Писем Сатирана»: Клопшток. Личные воспоминания достопочтенного судьи Кольриджа. Воспоминания о путешествии по Италии Г. К. Робинсона. Воспоминания леди Ричардсон и миссис Дэви. Беседы и воспоминания, записанные епископом Линкольнским. Воспоминания преподобного Р. П. Грейвса. О смерти Кольриджа. Дальнейшие воспоминания и памятные записи преподобного Р. П. Грейвса. Воспоминания американца. Воспоминания о Вордсворте Обри де Вера, эсквайра. Часть I. Часть II. Из «Воспоминаний о последних днях Шелли и Байрона» Э. Дж. Трелони, эсквайра. Из писем профессора Тейлера. Анекдот о Крэббе. Позднее мнение лорда Брума.

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ. УКАЗАТЕЛЬ.

КРИТИЧЕСКИЕ И ЭТИЧЕСКИЕ.

I. ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ К СТИХОТВОРЕНИЯМ, ВКЛЮЧАЯ:

 (a) THE NOTES ORIGINALLY ADDED TO THE FIRST AND SUCCESSIVE EDITIONS.

 (b) THE WHOLE OF THE I.F. MSS.

 NOTE.

 On these Notes and Illustrations, their sources and arrangement,
 &c., see our Preface, Vol. I. The star [*]
 marks those that belong to the I.F. MSS. G.

1. * Предисловные строки.

'If thou indeed derive thy light from Heaven,

 Then
 to the measure of that heaven-born light,

 Shine, POET,
 in thy place, and be content:'—

«Словно негасимый сигнальный огонь» и т. д. (стр. 10): Эти стихи были написаны спустя некоторое время после того, как мы поселились в Райдал-Маунте; и я воспользуюсь случаем, чтобы отметить красоту этого места, окруженного с тыла и с флангов высокими холмами, которые заставляют небесные светила как бы касаться земли на горных вершинах, в то время как вид спереди открывается на протяженную ровную долину, раскинувшееся озеро и замыкающую гряду невысоких холмов; таким образом, у жителей этого места есть возможность наблюдать звезды в обоих упомянутых здесь положениях, а именно: на вершинах гор и как зимние светильники вдали среди безлистных деревьев.

2. * Прелюдия к последнему тому. [Как выше.]

Эти стихи были начаты, когда я гостил у своего сына Джона в Бригаме, и закончены в Райдале. Поскольку содержание этого тома, к которому они теперь предпосланы, будет распределено по соответствующим классам, когда мои стихотворения будут собраны в одном томе, я затруднился бы определить, где уместно поместить эту Прелюдию, так как ее значение слишком ограничено, чтобы служить предисловием ко всему собранию. Строки ближе к концу намекают на недовольство, разжигавшееся тогда в стране агитаторами Лиги против хлебных законов: конкретные причины таких волнений преходящи, но склонность возбуждать и подверженность возбуждению, тем не менее, постоянны, а потому являются надлежащими объектами внимания поэта.

I. СТИХОТВОРЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ В ЮНОСТИ.

3. * Отрывок из заключения поэмы, написанной в преддверии окончания школы. [I.]

«Дорогие родные края» и т. д. 1786 г. Хоксхед. Прекрасный образ, которым завершается это стихотворение, пришел мне на ум, когда я отдыхал в лодке вместе со своими товарищами в тени великолепного ряда платанов, которые тогда простирали свои ветви от берега мыса, на котором стоит древний и в то время более живописный Холл-оф-Конистон, резиденция семьи Ле Флеминг с очень давних времен. Поэма, заключением которой он был, состояла из многих сотен строк и содержала мысли и образы, большинство из которых были рассеяны по другим моим сочинениям.

4. Из стихотворений этого класса «Вечерняя прогулка» и «Описательные эскизы» были впервые опубликованы в 1793 году. Они перепечатаны с некоторыми изменениями, которые были внесены главным образом вскоре после их публикации.

Это примечание, написанное некоторое время назад, едва ли применимо к поэме «Описательные эскизы» в ее нынешнем виде. Исправления, хотя и многочисленные, однако не таковы, чтобы помешать ей по праву сохранять место в классе юношеских произведений.

5. * Вечерняя прогулка. Посвящается молодой леди. [III.]

Молодая леди, которой она была посвящена, — моя сестра. Она была сочинена в школе и во время моих первых двух университетских каникул. В ней нет ни одного образа, который я бы не наблюдал; и теперь, на семьдесят третьем году жизни, я помню время и место, где большинство из них были замечены. Я ограничусь одним примером.

'Waving his hat, the shepherd from the vale

 Directs
 his wandering dog the cliffs to scale;

 The dog bounds
 barking mid the glittering rocks,

 Hunts where his
 master points, the intercepted flocks.'

Я был очевидцем этого впервые, пересекая перевал Данмейл-Рейз. Подумав еще раз, я упомяну другой образ:

'And fronting the bright west, yon oak entwines

 Its
 darkening boughs and leaves in stronger lines.'

Это выражено слабо и несовершенно; но я отчетливо помню то самое место, где это впервые поразило меня. Это было на пути между Хоксхедом и Амблсайдом и доставило мне огромное удовольствие. Тот момент был важен в моей поэтической истории; ибо с него я отсчитываю свое осознание бесконечного разнообразия природных явлений, которые оставались незамеченными поэтами любой эпохи или страны, насколько я был с ними знаком; и я принял решение в некоторой степени восполнить этот пробел. Мне в то время не могло быть больше четырнадцати лет. Описание лебедей, которое следует далее, было взято из моих ежедневных возможностей наблюдать за их повадками, не как за запертыми в парке джентльмена, а в состоянии природы. Было две пары, которые делили между собой озеро Эстуэйт и его впадающие и вытекающие потоки, никогда не заступая ни на ярд на чужую территорию. Они принадлежали к старой великолепной породе, соотносясь по красоте и величественности с тем же самым образом, как тот соотносится с гусем. Именно из воспоминаний об этих благородных созданиях я взял тридцать лет спустя картину лебедя, которую я исключил из поэмы «Дион». Когда я был школьником, покойный мистер Кервен завез небольшую флотилию этих птиц, но низшей породы, на озеро Уиндермир. Их главным домом были его собственные острова; но они плавали в отдаленные части озера, и либо из-за реального, либо из-за воображаемого ущерба, наносимого прилегающим полям, от них избавились по просьбе фермеров и владельцев, но к большому сожалению всех, кто привязался к ним, наблюдая за их красотой и спокойными повадками. Я завершу свое примечание к этой поэме замечанием, что ее план не ограничивался конкретной прогулкой или отдельным местом; доказательство (о чем я тогда не подозревал) моего нежелания подчинять поэтический дух оковам факта и реального обстоятельства. Страна скорее идеализирована, чем описана в каком-либо из своих локальных аспектов.

СНОСКИ.

5a. Intake (стр. 49).

'When horses in the sunburnt intake stood.'

Слово intake — местное и означает горное огороженное пастбище.

6. Ghyll (стр. 54).

'Brightens with water-brooks the hollow ghyll.'

Ghyll — это также, я полагаю, термин, ограниченный этой местностью; ghyll и dingle имеют одно и то же значение.

7. Строка 191.

'Gives one bright glance, and drops behind the hill.'

Из Томсона.

8. * Строки, написанные во время вечерней прогулки в лодке. [IV.]

1789 г. Это название едва ли верно. Именно во время одинокой прогулки по берегам Кэма меня впервые поразило это явление, и я применил его к своим собственным чувствам в манере, выраженной здесь, изменив место действия на Темзу, близ Виндзора. Это и три строфы следующего стихотворения, «Памяти Коллинза», составляли одно целое; но по рекомендации Кольриджа три последние строфы были отделены от остального.

9. Описательные эскизы, сделанные во время пешего путешествия по Альпам.

DEDICATION. TO THE REV. ROBERT JONES,
 FELLOW OF ST. JOHN'S COLLEGE, CAMBRIDGE.

ДОРОГОЙ СЭР, — Как бы я ни стремился дать вам доказательства того высокого места, которое вы занимаете в моем уважении, я был бы осторожен, чтобы не задеть вашу деликатность, обращаясь к вам таким образом публично, если бы обстоятельство того, что мы были спутниками в Альпах, не казалось придающим этому посвящению уместность, достаточную для того, чтобы отбросить любые сомнения, которые ваша скромность могла бы в противном случае внушить.

Посвящая вам эту небольшую работу, я советуюсь со своим сердцем. Вы хорошо знаете, как велика разница между двумя спутниками, развалившимися в почтовой карете, и двумя путешественниками, медленно бредущими по дороге, бок о бок, каждый со своим маленьким рюкзаком с необходимыми вещами на плечах. Сколько больше сердца между двумя последними!

Я счастлив осознавать, что у меня будет один читатель, который с сожалением подойдет к завершению этих немногих страниц. Вас они должны, безусловно, заинтересовать, напоминая о моментах, о которых вы вряд ли можете вспоминать без удовольствия, не менее дорогого из-за оттенка меланхолии. Вы встретите немного образов, не вспомнив места, где мы наблюдали их вместе; следовательно, все, что слабо в моем замысле или безжизненно в моем колорите, будет с лихвой восполнено вашей собственной памятью.

С еще большей уместностью я мог бы посвятить вам описание некоторых черт ваших родных гор, по которым мы вместе бродили таким же образом, с таким большим удовольствием. Но морские закаты, которые придают такое великолепие долине Клуид, Сноудон, кресло Идриса, тихая деревня Бетс-и-Коед, Менай и ее друиды, альпийские кручи Конуи и еще более интересные изгибы волшебного потока Ди остаются пока нетронутыми. Опасаясь, что мой карандаш никогда не будет упражняться на этих темах, я не могу упустить эту возможность, чтобы таким образом публично заверить вас, с какой любовью и уважением

Я, дорогой сэр, искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

Лондон, 1793 г.

10. * Описательные эскизы.

1791-2 гг. Большая часть этой поэмы была сочинена во время моих прогулок по берегам Луары в 1791 и 1792 годах. Я лишь замечу, что описание долины, наполненной туманом, начинающееся «В торжественных формах» и т. д., было взято из того прекрасного региона, главными чертами которого являются Лунгарн и Зарнен. Ничто из того, что я когда-либо видел в природе, не оставило более восхитительного впечатления в моем сознании, чем то, которое я попытался, увы, как слабо!, передать другим в этих строках. Эти два озера всегда интересовали меня, особенно тем, что по своему размеру и другим чертам они напоминают озера Северной Англии. Весьма прискорбно, что такой красивый район настолько нездоров.

СНОСКИ.

11. Крест.

'The Cross, by angels planted on the aerial rock'
 (I.70)

Намек на кресты, видимые на острых скалах Шартреза.

12. Реки.

'Along the mystic streams of Life and Death' (I. 71).

Названия рек в Шартрезе.

13. Валломбр.

'Vallombre, 'mid her falling fanes' (I. 74).

Название одной из долин Шартреза.

14. Sugh.

'Beneath the cliffs, and pine-wood's steady sugh' (I.
 358).

Sugh — шотландское слово, выражающее звук ветра в деревьях.

15. Пики.

'And Pikes of darkness named and fear and storms' (I.
 471).

Как Шрекхорн — пик ужаса, Веттерхорн — пик бурь и т. д.

16. Святыня.

 'Ensiedlen's wretched fane' (I. 545).

К этой святыне в надежде на облегчение стекаются множества людей со всех уголков католического мира, страдающие от душевных или телесных недугов.

17. Sourd.

'Sole sound, the Sourd prolongs his mournful cry!' (l.
 618)

18. Строки, оставленные на скамье у тисового дерева, которое стоит недалеко от озера Эстуэйт, на пустынной части берега, откуда открывается прекрасный вид. [VII.]

Сочинено частично в школе в Хоксхеде. Дерево исчезло, а полоса общинной земли, на которой оно стояло, шедшая параллельно озеру и открытая ему, давно огорожена, так что дорога потеряла большую часть своей привлекательности. Это место было моей любимой прогулкой по вечерам в последней части моего школьного времени. Человек, чьи привычки и характер здесь описаны, был джентльменом из окрестностей, человеком таланта и образования, который получил образование в одном из наших университетов и вернулся, чтобы проводить время в уединении в своем собственном поместье. Он умер холостяком в среднем возрасте. Побуждаемый красотой вида, он построил небольшой летний домик на скалах над полуостровом, на котором стоит паромный дом. [Карандашная пометка здесь — Вопрос: мистер Нотт?]

Эта собственность впоследствии перешла в руки покойного мистера Кервена. Место это давно было указано мистером Уэстом в его «Путеводителе» как гордость Озер, и теперь носит название «Станция». Я так часто наслаждался видом оттуда, будучи маленьким мальчиком, что за несколько лет до того, как был построен первый увеселительный домик, я привел туда из Хоксхеда мальчишку примерно моего возраста, ирландского мальчика, который был слугой странствующего фокусника. Моим мотивом было стать свидетелем того удовольствия, которое, как я ожидал, мальчик получит от вида островов внизу и переплетающейся воды. Я не был разочарован; и я надеюсь, что этот факт, каким бы незначительным он ни казался некоторым, может быть сочтен достойным внимания другими, кто бросит взгляд на эти заметки.

19. Вина и печаль; или Случаи на Солсберийской равнине. [VIII.]

ADVERTISEMENT, PREFIXED TO THE FIRST EDITION OF THIS
 POEM, PUBLISHED IN 1842.

Не менее трети следующей поэмы, хотя она время от времени изменялась в выражении, была опубликована еще в 1798 году под названием «Женщина-бродяга». Отрывок такой длины, что кажется, будто требуется извинение за его перепечатку здесь: но необходимо было вернуть его на прежнее место, иначе остальное было бы непонятным. Все было написано до конца 1794 года, и я подробно опишу, скорее как вопрос литературной биографии, чем по какой-либо другой причине, обстоятельства, при которых она была создана.

В течение последней части лета 1793 года, проведя месяц на острове Уайт, в поле зрения флота, который тогда готовился к выходу в море у Портсмута в начале войны, я покинул это место с мрачными предчувствиями. Американская война была еще свежа в памяти. Борьба, которая начиналась и которая, как многие думали, будет быстро завершена добавлением непреодолимых сил Великобритании к силам союзников, как я был уверен в своем собственном сознании, будет продолжительной и принесет бедствия и страдания, превышающие всякие расчеты. Это убеждение было навязано мне тем, что я был свидетелем, во время долгого пребывания в революционной Франции, духа, который преобладал в этой стране. Покинув остров Уайт, я провел два дня, бродя пешком по Солсберийской равнине, которая, хотя возделывание земли было тогда широко распространено в ее частях, в целом имела еще более впечатляющий вид, чем сохраняет сейчас.

Памятники и следы древности, разбросанные в изобилии по этому региону, неизбежно привели меня к сравнению того, что мы знаем или предполагаем об этих отдаленных временах, с некоторыми аспектами современного общества и с бедствиями, главным образом теми, что являются следствием войны, которым, больше, чем другие классы людей, подвержены бедные. В этих размышлениях, соединенных с конкретными фактами, которые стали мне известны, возникли следующие строфы.

В заключение, чтобы избежать некоторого отвлечения в умах тех, кто хорошо знаком с Солсберийской равниной, уместно сказать, что из черт, описанных как принадлежащие ей, одна или две взяты из других пустынных частей Англии.

20. * Женщина-бродяга.

Я обнаружил, что дата этого произведения ошибочно указана как 1792 год, в противоречие тому, что я утверждал в «Вине и печали». Правильная дата — 1793-4 гг. Основные инциденты, более конкретно ее описание своих чувств в Атлантике, взяты из жизни.

21. * Вина и печаль; или Случаи на Солсберийской равнине. [VIII.]

Не желая быть излишне подробным, я отнес эту поэму к 1793 и 1794 годам; но, по сути, большая часть истории Женщины-бродяги была сочинена по крайней мере двумя годами ранее. Все, что касается ее страданий как жены солдата в Америке и ее состояния ума во время путешествия домой, было верно взято из отчета, сделанного мне о ее собственном случае другом, который подвергся тем же испытаниям и был затронут таким же образом. Мистер Кольридж, когда я впервые познакомился с ним, был настолько впечатлен этой поэмой, что это побудило бы меня опубликовать все как есть; но судьба Моряка показалась мне настолько трагичной, что требовала обращения более сдержанного и, тем не менее, более строго применимого в выражении, чем я дал ей сначала. Эта ошибка была исправлена почти пятьдесят лет спустя, когда я решил опубликовать все целиком. Стоит заметить, что, хотя инциденты этой попытки лишь в малой степени порождают друг друга, и она, соответственно, отклоняется от общего правила, которым должны руководствоваться повествовательные произведения, она, тем не менее, не лишена непрерывного удержания внимания или единства, которое достигается идентичностью морального интереса, ставящего двух персонажей на одну ступень в симпатиях читателя. Моя прогулка по многим частям Солсберийской равнины побудила меня, как упоминалось в предисловии, написать эту поэму и оставила в моем сознании воображаемые впечатления, силу которых я чувствую по сей день. Из того района я направился в Бат, Бристоль и так далее к берегам Уай; когда я снова стал путешествовать пешком. В память о той части моего путешествия, которая была в 1793 году, я начал стихи,

'Five years have passed,' &c.

22. Чарльз Фариш.

'And hovering, round it often did a raven fly.'

Из короткой рукописной поэмы, прочитанной мне, когда я был студентом, моим школьным товарищем и другом Чарльзом Фаришем, давно скончавшимся. Стихи были написаны его братом, человеком многообещающего таланта, который умер молодым. [«Вина и печаль», ст. IX, стр. 9.]

23. * Покинутая. Стихотворения, основанные на чувствах. [XII.]

Это был избыток от страдания Маргарет, и исключен как лишний там; но сохранен в слабой надежде, что он может принести пользу, вернув застенчивого любовника какой-нибудь покинутой девице; на мою поэзию жаловались как на недостаточную в интересах такого рода, обвинение, которое следующее произведение, начинающееся,

'Lyre! though such power do in thy magic live!'

вряд ли поможет опровергнуть. Естественные образы этих стихов были подсказаны частым, я мог бы сказать интенсивным, наблюдением за Райдальским потоком. Какой оживляющий контраст представляет вечно меняющийся аспект этого, да и вообще каждого из наших горных ручьев, монотонному тону и неистовой ярости таких потоков в Альпах, которые все лето питаются ледниками и тающими снегами! Путешественник, наблюдая изысканную чистоту великих рек, таких как Рона в Женеве и Рейсс в Люцерне, где они вытекают из своих соответствующих озер, мог бы на мгновение вообразить, что какая-то сила в природе произвела это прекрасное изменение с целью возместить те альпийские загрязнения, которые воды демонстрируют у своих истоков; но, увы! как скоро эта чистота исчезает перед притоком приточных вод, которые текли через возделанные равнины и переполненные обители людей.

24. * Пограничники: трагедия.

Об этом драматическом произведении мне мало что можно добавить к короткой печатной заметке, которая будет найдена приложенной к нему. Оно было сочинено в Рейсдауне в Дорсете, в течение последней части 1795 года и в течение следующего года. Будь это работа более позднего периода жизни, она была бы в некоторых отношениях иной, чем сейчас. Сюжет был бы несколько сложнее, и было бы введено большее разнообразие персонажей, чтобы облегчить ум от давления столь скорбных инцидентов; манерам также было бы уделено больше внимания. Моя забота была почти исключительно отдана страстям и характерам, а также положению, в котором лица в драме находились относительно друг друга, чтобы читатель (ибо я никогда не думал о сцене в то время, когда она была написана) мог быть тронут и в некоторой степени наставлен светом, проникающим в глубины нашей природы. В этом стремлении, я не могу думать, при самом позднем обзоре, что я потерпел неудачу. Что касается места и периода действия, для моей цели требовалось немногим больше, чем отсутствие установленного закона и правительства, чтобы агенты могли действовать свободно по своим собственным импульсам. Тем не менее, я помню, что, желая в некоторой степени окрасить манеры местной историей больше, чем позволяли мои знания, я читал «Историю границ» Редпата, но не нашел там ничего для своей цели. Я однажды сделал замечание сэру В. Скотту, с которым он согласился, что трудно представить, как такая скучная книга могла быть написана на такую тему. Примерно в то же время, но немного позже, Кольридж был занят написанием своей трагедии «Раскаяние»; и вскоре после этого, через одного из мистеров Пулов, мистер Найт, актер, услышал, что мы были заняты написанием пьес, и по его предложению моя была сокращена и (я полагаю, вместе с пьесой Кольриджа) была предложена мистеру Харрису, менеджеру Ковент-Гардена. Что касается меня, у меня не было надежды, и даже желания (хотя успешная пьеса была бы в тогдашнем состоянии моих финансов самым желанным кусочком удачи), чтобы он принял мое исполнение; так что я не испытал разочарования, когда пьеса была благоразумно возвращена как не рассчитанная на сцену. С этим суждением я полностью согласился; и если бы было иначе, мне было так естественно уклоняться от общественного внимания, что любая надежда, которая у меня могла быть на успех, не примирила бы меня полностью с таким представлением. Пьеса мистера К. была, как известно, выдвинута несколько лет спустя благодаря доброте мистера Шеридана. В заключение я могу заметить, что, пока я сочинял эту пьесу, я написал короткое эссе, иллюстрирующее ту конституцию и те тенденции человеческой природы, которые делают кажущиеся беспричинными действия плохих людей понятными для внимательных наблюдателей. Это было частично сделано со ссылкой на характер Освальда и его настойчивое стремление привести человека, которого он не любил, к столь гнусному преступлению; но еще больше для того, чтобы сохранить в моей отчетливой памяти то, что я наблюдал относительно переходов в характере, и размышления, к которым я был приведен, в то время, когда я был свидетелем изменений, через которые прошла Французская революция.

25. Ниже приводится «короткая печатная заметка», упомянутая выше:

Это драматическое произведение, как отмечено на его титульном листе, было сочинено в 1795-6 годах. Оно лежало почти с того времени до последних двух или трех месяцев без внимания среди моих бумаг, не будучи упомянутым даже моим самым близким друзьям. Имея, однако, впечатления в своем сознании, которые заставляли меня не желать уничтожать рукопись, я решил взять на себя ответственность опубликовать ее при своей жизни, а не возлагать на своих преемников задачу решать ее судьбу. Соответственно, она была пересмотрена с некоторой осторожностью; но, поскольку она была написана сначала и теперь опубликована, без какого-либо вида на ее представление на сцене, ни малейшего изменения не было сделано в ведении истории или композиции характеров; прежде всего, в отношении двух ведущих лиц драмы, я не чувствовал побуждения делать какие-либо изменения. Изучение человеческой природы предполагает эту ужасную истину, что, как в испытании, которому подвергает нас жизнь, грех и преступление склонны возникать из их самых противоположных качеств, так нет пределов ожесточению сердца и извращению понимания, к которым они могут привести своих рабов. Во время моего долгого пребывания во Франции, пока Революция быстро продвигалась к своему пределу нечестия, у меня были частые возможности быть очевидцем этого процесса, и именно тогда, когда это знание было свежо в моей памяти, была сочинена трагедия «Пограничники».

26.

Позже к этому было предпослано: «Читатели, уже знакомые с моими стихотворениями, узнают в следующем сочинении около восьми или десяти строк, которые я не постеснялся сохранить в тех местах, где они изначально стояли. Уместно, однако, добавить, что они не были бы использованы в другом месте, если бы я предвидел время, когда я мог бы быть побужден опубликовать эту трагедию. 28 февраля 1842 г.»

II. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПЕРИОДУ ДЕТСТВА.

27. * Сердце мое трепещет, когда я вижу. [I.]

Это было написано в Грасмире, Таун-Энд, 1804 г.

28. * К бабочке. [II.]

Грасмир, Таун-Энд. Написано в саду, 1801 г. Мы с сестрой были разлучены сразу после смерти нашей матери, которая умерла в 1777 году, будучи оба очень маленькими. [Исправлено карандашом на противоположной странице — «Март 1778 г.»]

29. * Воробьиное гнездо. [III.]

Сад, Грасмир, Таун-Энд, 1801 г. В конце сада дома моего отца в Кокермуте была высокая терраса, с которой открывался прекрасный вид на реку Дервент и Кокермутский замок. Это была наша любимая игровая площадка. Стена террасы, низкая, была покрыта плотно подстриженной бирючиной и розами, что давало почти непроницаемое укрытие птицам, которые строили там свои гнезда. Последняя из этих строф намекает на одно из этих гнезд.

30. * Предусмотрительность. [IV.]

Также сочинено в саду, Грасмир, Таун-Энд.

31. * Характеристики трехлетнего ребенка. [V.]

Портрет моей дочери Кэтрин, которая умерла годом позже. Написано в Аллан-Бэнке, Грасмир, 1811 г.

32. * Обращение к ребенку. [VI.]

Во время бурного зимнего вечера. Таун-Энд, Грасмир, 1806 г.

33. * Возвращение матери. [VII.]

То же. Мисс Вордсворт [т.е. оба стихотворения].

34. * Элис Фелл; или Бедность. [VIII.]

1801 г. Написано, чтобы доставить удовольствие мистеру Грэму из Глазго, брату автора «Субботы». Он был ревностным помощником мистера Кларксона и человеком пылкой гуманности. Инцидент произошел с ним самим, и он убеждал меня положить его в стихи ради гуманности. Смиренность, низость, если хотите, предмета, вместе с простым способом его обработки, навлекли на меня мир насмешек со стороны мелких критиков, так что из осторожности я исключил его из многих изданий моих стихотворений, пока он не был восстановлен по просьбе некоторых моих друзей, в частности моего зятя Эдварда Куиллинана.

35. * Люси Грей; или Одиночество. [IX.]

Написано в Госларе, в Германии, в 1799 году. Оно было основано на обстоятельстве, рассказанном мне моей сестрой, о маленькой девочке, которая недалеко от Галифакса в Йоркшире заблудилась в снежной буре. Ее следы были прослежены родителями до середины шлюза канала, и никаких других следов ее, ни назад, ни вперед, не удалось обнаружить. Тело, однако, было найдено в канале. То, как был обработан инцидент, и спиритуализация характера могли бы дать намеки для противопоставления воображаемых влияний, которые я пытался набросить на обычную жизнь, с фактическим стилем Крэбба в обращении с предметами такого же рода. Это сказано не в его пренебрежение, отнюдь нет; но чтобы направить внимание вдумчивых читателей, в чьи руки могут попасть эти заметки, к сравнению, которое может расширить круг их чувствительности и способствовать выработке в них католического суждения.

36. * Нас семеро. [X.] «Старый мореход» и Кольридж и т. д. и т. д.

Написано в Алфоксдене весной 1798 года при обстоятельствах несколько примечательных. Маленькую девочку, которая является героиней, я встретил в пределах замка Годерич в 1793 году. Покинув остров Уайт и пересекши Солсберийскую равнину, как упоминалось в предисловии к «Вине и печали», я направился через Бристоль вверх по Уай и так далее в Северный Уэльс в долину Клуид, где я провел свое лето под крышей отца моего друга Роберта Джонса.

В связи с этой поэмой я упомяну здесь один из самых примечательных фактов в моей собственной поэтической истории и истории мистера Кольриджа. Весной 1798 года он, моя сестра и я отправились из Алфоксдена довольно поздно после полудня с целью посетить Линтон и Долину камней рядом с ним; и так как наши общие средства были очень малы, мы договорились покрыть расходы на путешествие, написав поэму, которую нужно было отправить в «Новый ежемесячный журнал», основанный Филлипсом, книготорговцем, и редактируемый доктором Эйкином. Соответственно, мы отправились в путь и двинулись вдоль холмов Кванток в сторону Уотчета; и в ходе этой прогулки была запланирована поэма «Старый мореход», основанная на сне, как сказал мистер Кольридж, его друга мистера Крукшенка. Большая часть истории была изобретением мистера Кольриджа; но определенные части я предложил сам; например, должно было быть совершено какое-то преступление, которое навлечет на Старого Морехода, как Кольридж впоследствии любил его называть, призрачное преследование как следствие этого преступления и его собственных странствий. Я читал в «Путешествиях» Шелвока за день или два до этого, что, огибая мыс Горн, они часто видели альбатросов в той широте, самый большой вид морских птиц, некоторые из которых простирали свои крылья на двенадцать или тринадцать футов. «Предположим, — сказал я, — вы представите его убившим одну из этих птиц при входе в Южное море, и что духи-хранители этих регионов берут на себя месть за это преступление». Инцидент был сочтен подходящим для цели и соответственно принят. Я также предложил навигацию корабля мертвецами, но не помню, чтобы имел какое-либо еще отношение к схеме поэмы. Глосса, которой она впоследствии сопровождалась, не приходила в голову ни одному из нас в то время, по крайней мере, ни намека на нее не было дано мне, и я не сомневаюсь, что это было безвозмездное запоздалое размышление. Мы начали сочинение вместе в тот памятный для меня вечер: я предоставил две или три строки в начале поэмы, в частности —

'And listen'd like a three years' child;

 The Mariner had his will.'

Эти незначительные вклады, все, кроме одного (который мистер К. с ненужной щепетильностью записал), вылетели из его головы, как они вполне могли. Поскольку мы пытались продолжать совместно (я говорю о том же вечере), наши соответствующие манеры оказались настолько широко различными, что было бы совершенно самонадеянно с моей стороны делать что-либо, кроме как отделиться от предприятия, на котором я мог быть только обузой. Мы вернулись через несколько дней из восхитительного путешествия, о котором у меня много приятных, а некоторые из них довольно забавных воспоминаний. Мы вернулись через Далвертон в Алфоксден. «Старый мореход» рос и рос, пока не стал слишком важным для нашей первой цели, которая ограничивалась нашим ожиданием пяти фунтов; и мы начали говорить о томе, который должен был состоять, как мистер Кольридж рассказал миру, из стихотворений, главным образом на естественные темы, взятых из обычной жизни, но рассматриваемых, насколько это возможно, через воображаемую среду. Соответственно, я написал «Мальчик-идиот», «Ее глаза дикие» и т. д., и «Нас семеро», «Терновник» и некоторые другие. Возвращаясь к «Нас семеро», произведению, которое вызвало это примечание: — Я сочинил его, гуляя в роще Алфоксдена. Мои друзья не сочтут слишком пустяковым рассказать, что, гуляя взад и вперед, я сочинил последнюю строфу первой, начав с последней строки. Когда все было почти закончено, я вошел и прочитал его мистеру Кольриджу и моей сестре и сказал: «Должна быть добавлена предисловная строфа, и я бы сел за наш маленький чай с большим удовольствием, если бы моя задача была закончена». Я упомянул по существу то, что хотел выразить, и Кольридж немедленно выдал строфу, вот так:

'A little child, dear brother Jem.'

Я возразил против рифмы «дорогой брат Джем» как смехотворной; но мы все наслаждались шуткой, вставив имя нашего друга Джеймса Тобина, которого фамильярно называли Джем. Он был братом драматурга; и это напоминает мне анекдот, который, возможно, стоит здесь отметить. Упомянутый Джем увидел «Лирические баллады», когда они проходили через печать в Бристоле, в течение которого времени я проживал в этом городе. Однажды вечером он пришел ко мне с серьезным лицом и сказал: «Вордсворт, я видел том, который вы с Кольриджем собираетесь опубликовать. В нем есть одно стихотворение, которое я настоятельно прошу вас отменить, ибо, если оно будет опубликовано, оно сделает вас вечно смешным». Я ответил, что очень благодарен за интерес, который он проявляет к моему доброму имени как писателя, и попросил узнать, что это за злополучное произведение, на которое он намекает. Он сказал: «Оно называется "Нас семеро"». «Нет, — сказал я, — пусть это останется на волю случая, во всяком случае»; и он оставил меня в отчаянии. Мне остается только добавить, что весной 1841 года я посетил замок Гудрич, не видя той части Уай с тех пор, как встретил там маленькую девочку в 1793 году. Мне доставило бы большее удовольствие найти в соседней деревушке следы той, кто так сильно заинтересовал меня, но это было невозможно, так как, к сожалению, я даже не знал ее имени. Руина, из-за своего положения и черт, является весьма впечатляющим объектом. Я не мог не глубоко сожалеть, что ее торжественность была нарушена фантастическим новым замком, воздвигнутым на выступе той же гряды, как будто чтобы показать, как далеко может зайти современное искусство в превосходстве над всем, что могло быть сделано древностью и природой с их объединенными грациями, воспоминаниями и ассоциациями. Я почти пожелал бы иметь силу, настолько меня раздражал контраст, чтобы сдуть дерзкое сооружение сэра —— Мейрика и все владения, которые оно содержит.

37. Праздные мальчики-пастухи; или Данджон-Гилл-Форс: пастораль. [XI.]

Грасмир, Таун-Энд, 1800 г. Я добавлю лишь небольшой назидательный анекдот по этому поводу. Когда Кольридж и Саути гуляли вместе по холмам, Саути заметил, что, если я хочу считаться верным живописцем сельских манер, я не должен был говорить, что мои мальчики-пастухи украшали свои деревенские шляпы, как описано в поэме. Как только слова сорвались с его губ, появились два мальчика с тем самым растением, обвитым вокруг их шляп. Я часто удивлялся, что Саути, который так много бродил по горам, совершил эту ошибку; и я записываю это как предупреждение для других, кто, имея гораздо меньше возможностей, чем мой дорогой друг, знать, что есть что, и с гораздо меньшей проницательностью, поддаются самонадеянной критике, от которой он был свободен, хотя в этом вопросе и ошибся. Описывая горное озеро под Хелвеллином, я говорю,

'There sometimes doth a leaping fish

 Send
 through the tarn a lonely cheer.'

Это было заклеймено критиком тех дней, в рецензии, приписываемой миссис Барбо, как неестественное и абсурдное. Я восхищаюсь гением миссис Барбо и уверен, что если бы ее воспитание было благоприятным для влияния воображения, ни одна женщина ее времени не была бы более склонна сопереживать этому образу и признать истинность этого чувства.

38. Подстрочное примечание.

Заголовок: «Данджон-гилл Форс». Гилл (Ghyll) на диалекте Камберленда и Уэстморленда — это короткая и, по большей части, крутая узкая долина, по которой течет ручей. Форс (Force) — слово, повсеместно используемое в этих диалектах для обозначения водопада.

39. Анекдот для отцов. [XII.]

Это было навеяно перед Альфокденом. Мальчик был сыном моего друга Бэзила Монтегю, который два или три года находился под нашей опекой. Название Килв происходит от деревни в Бристольском заливе, примерно в миле от Альфокдена; а название Лисвин-Фарм было взято от красивого места на реке Уай. Когда мистер Кольридж, моя сестра и я навещали знаменитого Джона Телволла, который нашел убежище от политики после суда по обвинению в государственной измене, с намерением содержать свою семью доходами от сельского хозяйства; что оказалось столь же неудачной затеей, как и та, от которой он бежал. Кольридж и он были публичными лекторами: Кольридж смешивал свою политику с теологией, от чего другой воздерживался, если только не ради насмешки. Эта прежняя общность публичной деятельности побудила Телволла навестить Кольриджа в Нетер-Стоуи, где он и попался мне на глаза. Он действительно был человеком необычайного таланта, любящим мужем и хорошим отцом. Хотя он и вырос в городе, сидя за портняжным столом, он был по-настоящему восприимчив к красоте природных объектов. Помню, однажды, когда Кольридж, он и я сидели вместе на дерне, на краю ручья в самой красивой части самого красивого ущелья Альфокдена, Кольридж воскликнул: «Это место, чтобы примириться со всеми раздорами и конфликтами широкого мира». «Нет, — сказал Телволл, — чтобы заставить забыть их вовсе». Визит этого человека к Кольриджу был, как, полагаю, рассказывал Кольридж, поводом для того, чтобы правительство прислало шпиона следить за нашими действиями; которые, могу сказать по правде, были такими, что мир в целом счел бы их смехотворно безобидными.

40. Сельская архитектура. [XIII.]

Эти сооружения, как всем известно, обычны среди наших холмов, будучи возведенными пастухами в качестве приметных знаков, а иногда и мальчиками ради забавы. Написано в Таун-Энде в 1801 году.

41. Подстрочное примечание: Грейт-Хау (стр. 4).

Грейт-Хау — это одинокий и приметный холм, который поднимается к подножию Тирлмира, на западной стороне красивой долины Легбертуэйт.

42. Ручной ягненок: пастораль. [XIV.]

Таун-Энд, 1800. Барбара Льютуэйт, ныне живущая в Амблсайде (1843), хотя и сильно изменившаяся в плане красоты, была одной из двух прекраснейших сестер. Почти первыми словами, которые произнес мой бедный брат Джон, когда впервые посетил нас в Грасмире, были: «Это были те два ангела, которых я только что видел?», и из его описания я не сомневаюсь, что это были те две сестры. Мать умерла при родах; и одна из наших соседок в Грасмире сказала мне, что самым прекрасным зрелищем, которое она когда-либо видела, была та мать, лежащая в гробу со своим [мертвым] младенцем на руках. Я упоминаю об этом, чтобы отметить то, что я не могу не считать спасительным обычаем, некогда повсеместным в этих долинах: каждый присутствующий на похоронах считал своим долгом посмотреть на покойника в гробу до того, как крышка будет закрыта, что никогда не делалось (и, полагаю, не делается сейчас) до минуты или двух перед тем, как тело выносили. Барбара Льютуэйт, по сути, не была тем ребенком, которого я видел и о котором слышал как о героине стихотворения. Я выбрал это имя по причинам, подразумеваемым выше, и здесь добавлю предостережение против использования имен живых людей. Через несколько месяцев после публикации этого стихотворения я был очень удивлен и еще более огорчен, обнаружив его в детском школьном учебнике, который, будучи составленным Линдли Мюрреем, вошел в употребление в Грасмирской школе, где Барбара была ученицей. И, увы, мне пришлось испытать унижение, услышав, что она очень гордилась тем, что ее так выделили; и в дальнейшей жизни она часто говорила, что помнит этот случай и то, что я сказал ей по этому поводу.

43. Влияние природных объектов и т. д. [XVI.]

Написано в Германии, 1799.

44. Самый длинный день. [XVII.]

1817. Навеяно видом моей дочери (Доры), играющей перед Райдал-Маунт, и в значительной степени сочинено в тот же день. Я часто хотел объединить это стихотворение о «самом длинном» дне с одним о «самом коротком» дне, и до сих пор сожалею, что это не было сделано.

45. Нормандский мальчик. [XVIII.]

Сюжет этого стихотворения был прислан мне миссис Огл, которой я был лично не знаком, с надеждой с ее стороны, что я мог бы взяться изложить этот случай в стихах. И я не жалею, что взял на себя этот труд; ибо, весьма вероятно, этот факт иллюстрирует раннее благочестие мальчика и может способствовать, наряду с другими моими маленькими произведениями о детях, возникновению полезных размышлений среди моих юных читателей. Это сказано, однако, с абсолютным убеждением, что дети получат наибольшую пользу от книг, которые не недостойны прочтения людьми любого возраста. Я всем сердцем протестую против тех произведений, столь обильных в наши дни, в которых о делах детей говорится так, будто они не способны интересоваться ничем другим. На эту тему я подробно остановился в поэме о развитии моего собственного ума. [«Прелюдия»]

III. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОСНОВАННЫЕ НА ЧУВСТВАХ.

46. Братья. [I.]

1800. Это стихотворение было сочинено в роще на северо-восточном конце Грасмирского озера, которая была в значительной степени уничтожена при прокладке шоссе вдоль берега воды. Немногие оставшиеся деревья были пощажены по моему ходатайству. Стихотворение возникло из факта, упомянутого мне в Эннердейле, что пастух заснул на вершине скалы, называемой «столбом», и погиб, как здесь описано, а его посох остался на полпути на скале.

47. Грейт-Гавел. (Подстрочное примечание.)

«От Грейт-Гавела вниз по берегам Лизы» (стр. 324).

Грейт-Гавел, так называемый, полагаю, из-за своего сходства с фронтоном дома, является одной из самых высоких гор Камберленда. Лиза — это река, которая впадает в озеро Эннердейл.

48. Артегал и Элидур. [II.]

Райдал-Маунт. Это было написано в 1815 году как знак уважительной памяти о Мильтоне. «Я решил, — говорит он в предисловии к своей «Истории Англии», — изложить даже эти предания, если не ради чего иного, то в пользу наших английских поэтов и риторов, которые своим остроумием хорошо знают, как использовать их с умом». См. «Хронику» Джеффри Монмутского и «Историю Англии» Мильтона.

49. Бабочке. [III.]

1801. Написано в то же время и в том же месте.

50. Прощание. [IV.]

1802. Сочинено как раз перед тем, как моя сестра и я отправились за Мэри в Гэллоухилл, недалеко от Скарборо.

51. * Стансы, написанные в моем карманном экземпляре «Замка праздности» Томсона.

Сочинено в саду, Грасмир, Таун-Энд. Кольридж в то время много жил с нами, и его сын Хартли сказал, что характер и история его отца здесь сохранены более живо, чем в чем-либо другом, что было написано о нем.

52. * Луиза. После сопровождения ее в горной экскурсии. [VI.]

Таун-Энд, 1805.

53. * Странные приступы страсти я знал. [VII.]

 *She dwelt among the Springs of Dove. [VIII.]

 *I travelled among unknown Men. [IX.]

Эти три стихотворения были написаны в Германии, 1799.

54. * Прежде чем холодные капли полуночной росы. [X.]

Райдал-Маунт, 1826. Навеяно состоянием друга.

55. * К ——. [XI.]

Райдал-Маунт, 1824. Побуждено чрезмерным значением, придаваемым личной красоте некоторыми моими дорогими друзьями. [На противоположной странице карандашом — С. К.]

56. * Говорят, что некоторые умерли от любви. [XIII.]

1800.

57. * Жалоба. [XIV.]

Навеяно переменой в манерах друга. Колеортон, 1806. [Таун-Энд зачеркнуто, и Колеортон написано карандашом; а на противоположной странице карандашом — Кольридж, С. Т.]

58. К ——. [XV.]

Райдал-Маунт, 1824. Написано о [миссис] Мэри Вордсворт.

59. * «Как богат спокойный простор этого лба!» [XVII.]

Райдал-Маунт, 1824. Также о М. В.

60. К ——. [XIX.]

Райдал-Маунт, 1824. М. В., Райдал-Маунт.

61. Плач Марии Стюарт, королевы Шотландии. [XX.]

Это возникло из вспышки лунного света, которая ударила в землю, когда я приближался к ступеням, ведущим из сада в Райдал-Маунт к фасаду дома. «Из ее запавших глаз украдкой вытекла застойная слеза» взято, с некоторой потерей, из отброшенного стихотворения «Осужденный», в котором, когда его обнаружили лежащим в камере, встречались такие строки:

'But now he upraises the deep-sunken eye;

 The motion unsettles a tear;

 The silence of
 sorrow it seems to supply,

 And asks of me,
 why I am here.'

62. Жалоба покинутой индейской женщины. [XXI.]

Когда индеец Севера из-за болезни не может продолжать путь со своими спутниками, его оставляют позади, укрыв оленьими шкурами, и снабжают водой, пищей и топливом, если местоположение позволяет это сделать. Его информируют о пути, которым намерены следовать его спутники, и если он не в состоянии последовать за ними или догнать их, он погибает в одиночестве в пустыне; если только ему не посчастливится встретить другие племена индейцев. Женщины в равной или даже большей степени подвержены той же участи. См. ту очень интересную работу, «Путешествие Херна из Гудзонова залива к Северному океану». В высоких северных широтах, как сообщает нам тот же автор, когда северное сияние меняет свое положение в воздухе, оно издает шелестящий и потрескивающий звук, на что намекается в следующем стихотворении.

63. То же.

В Альфокдене, в 1798 году, где я с большим интересом читал «Путешествие» Херна. Оно было сочинено для тома «Лирических баллад».

64. Последний из стада. [XXII.]

Создано в то же время [что и «Жалоба», № 62] и для той же цели. Случай произошел в деревне Холфорд, недалеко от Альфокдена.

65. Раскаяние. [XXIII.]

Таун-Энд, 1804. Навеяно разговором нашей ближайшей соседки Маргарет Эшбернер.

66. Скорбь Маргарет ——. [XXIV.]

Таун-Энд, 1804. Это было взято из случая с бедной вдовой, которая жила в городе Пенрит. Ее горе было хорошо известно Мэри, моей сестре и, полагаю, всему городу. Она держала лавку, и когда видела проходящего мимо незнакомца, имела привычку выходить на улицу, чтобы расспросить его о своем сыне.

67. Селянка своему младенцу. [XXV.]

Моей сестры. Навеяно ей, когда она была рядом с моими спящими детьми.

68. Материнское горе.

Это было отчасти излиянием из описания Отшельником своих собственных чувств и чувств своей жены после кончины их детей; и я осмелюсь добавить, исключительно для личного сведения, что это верно изложено на основе чувств и привычек моей жены после потери наших двух детей с разницей в полгода.

69. Мать моряка. [XXVII.]

Таун-Энд, 1800. Я встретил эту женщину возле «Ворот желаний» на шоссе, которое тогда вело из Грасмира в Амблсайд. Ее внешний вид был в точности таким, как здесь описано, и таков был ее рассказ, почти дословно.

70. Бездетный отец. [XXVIII.]

Таун-Энд, 1800. Когда я был ребенком в Кокермуте, ни одни похороны не обходились без того, чтобы таз, наполненный веточками самшита, не ставили на стол, покрытый белой скатертью перед домом. Охоты (пешие), в которых Старику позволено участвовать, как здесь описано, были обычным, почти привычным явлением в наших долинах, когда я был мальчиком; и люди находили в них большое удовольствие. Сейчас они менее часты.

71. Похоронный таз.

«Наполнил похоронный таз у дверей Тимоти».

В нескольких частях Северной Англии, когда происходят похороны, таз, полный веточек самшита, ставится у дверей дома, из которого выносят гроб, и каждый человек, присутствующий на похоронах, обычно берет веточку этого самшита и бросает ее в могилу покойного.

72. Мать-эмигрантка. [XXIX.]

1802. Навеяно тем, что я заметил более чем у одного французского беглеца во время Французской революции. Если я не ошибаюсь, строки были сочинены в Сокберне, когда я был в гостях у Мэри и ее братьев.

73. Водракюр и Юлия. [XXX.]

Следующая история была написана как эпизод в работе, из которой ее длина, возможно, может ее исключить. Факты правдивы; никакого вымысла в отношении них не применялось, так как в нем не было нужды.

74. То же.

Таун-Энд, 1805. Верно изложено, хотя и с опущением многих трогательных обстоятельств, со слов французской леди, которая была очевидцем и слушателем всего, что было сделано и сказано. Много долгих лет спустя мне сказали, что Дюплинь был тогда монахом в монастыре Ла-Трапп.

75. Мальчик-идиот.

Альфокден, 1798. Последняя строфа, «Петухи пропели, и солнце светило так холодно», была основой всего. Эти слова были переданы мне моим дорогим другом Томасом Пулом; но с тех пор я слышал то же самое о других идиотах. Позвольте мне добавить, что эта длинная поэма была сочинена в рощах Альфокдена почти экспромтом; ни одно слово, полагаю, не было исправлено, хотя одна строфа была опущена. Я упоминаю об этом в знак благодарности к тем счастливым моментам, ибо, по правде говоря, я никогда не писал ничего с таким восторгом.

76. Майкл. [XXXII.]

Таун-Энд, 1807. Написано примерно в то же время, что и «Братья». Овечья ограда, на которой строится так много в поэме, остается, или, вернее, ее руины. Характер и обстоятельства Люка были взяты из семьи, которой много лет назад принадлежал дом, в котором мы жили в Таун-Энде, вместе с некоторыми полями и лесами на восточном берегу Грасмира. Название «Вечерняя звезда» на самом деле не было дано этому дому, а другому на той же стороне долины, севернее. [На противоположной странице карандашом — «Гринхед-гилл»]

77. Стрижка.

«Дерево для стрижки, имя, которое оно до сих пор носит» (подстрочное примечание к стр. 169).

Стрижка (Clipping) — слово, используемое на севере Англии для стрижки овец.

78. Вдова на стороне Уиндермира. [XXXIV.]

Факты, записанные в этой поэме, были даны мне, а характер описанного лица — моим высокочтимым другом преподобным Р. П. Грейвсом, который долгое время служил викарием в Боунессе, к великой пользе прихода и окрестностей. Этот человек был хорошо ему известен. Она умерла до того, как были сочинены эти стихи. Едва ли стоит упоминать, что стансы написаны в форме сонета; которая была принята, когда я подумал, что содержание может быть включено в 28 строк.

79. Любовь армянской леди. [XXXIV.]

Сюжет следующего стихотворения взят из «Орландуса» друга автора, Кенелма Генри Дигби: и я беру на себя смелость посвятить его ему в знак признания, пусть и недостойного, удовольствия и наставления, полученных от его многочисленных и ценных трудов, иллюстрирующих благочестие и рыцарство старых времен. *Райдал-Маунт, 1830.

80. «Реликвии» Перси (подстрочное примечание к стр. 2).

'You have heard "a Spanish Lady

 How she wooed an
 English man."'

См. в «Реликвиях» Перси ту прекрасную старинную балладу «Любовь испанской леди»; из которой для стихотворения была заимствована форма стансы, как подходящая для диалога.

81. * Любовь и симпатия. [XXXV.]

Моей сестры. Райдал-Маунт, 1832. Оно возникло, полагаю, из случайного выражения одного из детей мистера Суинберна.

82. * Прощальные строки. [XXXVI.]

Эти строки были задуманы как прощание с Чарльзом Лэмом и его сестрой, которые удалились от лондонской суеты в сравнительное уединение в деревне Энфилд, Хартс, [sic].

83. (1) Малиновка.

Строки 45-6.

'Of Matthew, Mark, and Luke, and John

 Blessing
 the bed she lies upon.'

Слова —

'Matthew, Mark, and Luke, and John,

 Bless the
 bed that I lie on,'

являются частью детской молитвы, до сих пор широко используемой в северных графствах.

84. *(2)

Райдал-Маунт, 1834. Поскольку наших кошек изгнали из дома, его вскоре стали посещать малиновки. Две или три из них, когда окно было открыто, залетали внутрь, особенно когда Мэри завтракала одна, и прыгали по столу, подбирая крошки. Моя сестра, будучи тогда прикованной к своей комнате болезнью, как, дорогая, она остается и сейчас, имела одну, которая, не будучи в клетке, поселилась у нее и по ночам любила садиться на гвоздь, с которого свисала картина. Она пела и обмахивала ее лицо крыльями таким образом, что это было очень трогательно. [Карандашом — Но кто был этот бледнолицый ребенок?]

85. * Ее глаза дикие. [XXXVIII.]

Альфокден, 1798. Сюжет был передан мне леди из Бристоля, которая видела это бедное создание.

IV. СТИХОТВОРЕНИЯ О НАИМЕНОВАНИИ МЕСТ.

86. Объявление.

У лиц, проживающих в сельской местности и привязанных к сельским объектам, многие места окажутся безымянными или с неизвестными названиями, где должны были произойти маленькие события или быть испытаны чувства, которые придали таким местам личный и особый интерес. Из желания дать своего рода запись таким событиям и возобновить удовлетворение от таких чувств, автором и некоторыми его друзьями были даны названия местам, и вследствие этого были написаны следующие стихотворения.

87. * Это было апрельское утро и т. д. [I.]

Грасмир, 1800. Это стихотворение было навеяно на берегах ручья, который течет через Издэйл, который в некоторых частях своего течения так же дик и прекрасен, как только может быть ручей. Я сочинил тысячи стихов на его берегу.

88. * «Может назвать это Долиной Эммы» (стр. 47).

[Карандашом, со ссылкой на последнюю строку — Долина Эммы — Кто такая Эмма?]

89. * Джоанне Хатчинсон. [II.]

Эффект ее смеха — это преувеличение; хотя эффект эха голосов в некоторых частях этих гор очень поразителен. В «Экскурсии» есть намек на блеяние ягненка, так же отраженное эхом и описанное, без всякого преувеличения, как я слышал его на стороне Стикл-Тарн, со скалы, которая тянется к Лэнгдейл-Пайкс.

90. Надписи.

В Камберленде и Уэстморленде есть несколько надписей на родной скале, которые из-за разрушительного действия времени и грубости исполнения ошибочно принимались за рунические. Они, без сомнения, римские. Рота, упомянутая в стихотворении, — это река, которая, протекая через озера Грасмир и Райдэйл, впадает в Уиндермир. На Хелмкрэге, той впечатляющей одинокой горе в верховьях долины Грасмир, есть скала, которая с большинства точек зрения поразительно напоминает сгорбившуюся старуху. Рядом с этой скалой находится одна из тех трещин или пещер, которые на языке страны называются данджонами (dungeons). Большинство гор, упомянутых здесь, непосредственно окружают долину Грасмир; другие находятся на значительном расстоянии, но они принадлежат к тому же скоплению.

91. * Есть возвышенность и т. д. [III.]

1800. Неточно, что возвышенность, на которую здесь намекают, можно было увидеть с нашего места в саду. Она поднимается над дорогой у берега Грасмирского озера, в сторону Кесвика, и ее название — Стоун-Артур.

92. * «Узкий пояс из грубых камней и скал» [IV.]

'——Point Kash Judgment' (last line).

1800. Характер восточного берега Грасмирского озера совершенно изменился с тех пор, как были написаны эти стихи, из-за того, что общественная дорога была проложена вдоль его стороны. Упомянутые друзья — это Кольридж и моя сестра, и факт произошел в точности так, как записано.

93. * Мэри Хатчинсон. [V.]

За два года до нашей свадьбы. Упомянутый пруд находится в Верхнем парке Райдал.

94. * Когда к достопримечательностям и т. д. [VI.]

1805. Роща все еще существует; но посадка была обнесена стеной и не так доступна, как когда мой брат Джон протаптывал тропинку так, как здесь описано. Роща была любимым местом для всех нас, пока мы жили в Таун-Энде.

95. Капитан Вордсворт.

'When we, and others whom we love, shall meet

 A
 second time, in Grasmere's happy Vale' (last lines).

Это желание не было исполнено; оплакиваемый человек вскоре после этого погиб при кораблекрушении, исполняя свой долг в качестве командира судна Почтенной Ост-Индской компании «Граф Абергавенни».

V. СТИХОТВОРЕНИЯ ФАНТАЗИИ.

96. * Утренняя зарядка. [I.]

Райдал-Маунт, 1825. Я хотел бы, чтобы последние пять станс этого стихотворения были прочитаны вместе со стихотворением, обращенным к жаворонку. [№ 158.]

97. * Птицы.

«Пернатый надсмотрщик кричит: «Работай!» И в твоем повторении: «Хлестни бедного Уилла!» слышен дух изнуренного раба» (стр. 15-17).

См. «Странствия по Южной Америке» Уотертона.

98. * Цветник. [II.]

Спланирован моей подругой леди Бомонт в связи с садом в Колеортоне.

99. * Вихрь из-за холма. [III.]

Наблюдался в падубовой роще в Альфокдене, где эти стихи были написаны весной 1799 года. Я имел удовольствие снова увидеть, с дорогими друзьями, эту рощу в нетронутой красоте сорок один год спустя. [«Дорогими друзьями» были миссис Вордсворт, мисс Фенвик, мистер и миссис Куиллинан и мистер Уильям Вордсворт, 18 мая 1841 г. «Мемуары», i. 112.]

100. * Водопад и шиповник. [IV.]

Навеяно ближе к Грасмиру на той же горной тропе. Шиповник оставался много лет спустя, но теперь исчез. [Карандашом на противоположной странице — Мистер У. показал мне это место в 1848 г. Э. К.]

101. * Дуб и дрок; пастораль. [V.]

1800. Навеяно на горной тропе, которая ведет из Верхнего Райдала в Грасмир. Тяжелый блок камня, который упоминается в поэме, остается, полагаю, по сей день, довольно высоко на Наб-Скар. Дрок растет под ним и во многих местах на стороне обрыва.

102. * Могильщику. [VI.]

Написано в Германии, 1799.

103. * Маргаритке. [VII.]

Это стихотворение и два других, посвященных тому же цветку, были написаны в 1802 году; что упоминается, потому что в некоторых идеях, хотя и не в манере, в которой эти идеи связаны, а также даже в некоторых выражениях, есть сходство с отрывками из стихотворения (недавно опубликованного) мистера [Джеймса] Монтгомери под названием «Полевой цветок». После этого мистер Монтгомери не подумает, что ему причитается какое-либо извинение; но я, однако, не могу не обратиться к нему словами Отца английских поэтов:

'Though it happe me to rehersin

 That ye han in
 your freshe songes saied,

 Forberith me, and beth not
 ill apaied,

 Sith that ye se I doe it in the honour

Of Love, and eke in service of the Flour.'

1807. [Подстрочное примечание.] См. у Чосера и более старых поэтов почести, некогда воздаваемые этому цветку.

104. * Тому же цветку. [VIII.]

«Маргаритке», «Тому же цветку» и «Зеленушка» — все сочинены в саду Таун-Энд, где птицу часто видели, как здесь описано.

105. * Малому чистотелу. [XI.]

Грасмир, Таун-Энд. Примечательно, что этот цветок, появляющийся так рано весной, такой яркий и красивый, и в таком изобилии, не был замечен раньше в английских стихах. Что добавляет много интереса, который его сопровождает, так это его привычка закрываться и открываться в зависимости от степени света и температуры воздуха. [Карандашом на противоположной странице — Разве Чосер не заметил его?] [Примечание.] Обычный чистяк.

106. Семь сестер.

История этого стихотворения взята из немецкого языка Фредерики Брун.

107. * Малиновка, преследующая бабочку. [XV.]

Наблюдалось, как описано, в тогда прекрасном саду в Таун-Энде.

108. * Песня для прялки. [XVI.]

1806. Убеждение, на котором это основано, я часто слышал от старого соседа из Грасмира.

109. * Подсказка с гор. [XVII.]

Пучки папоротника часто можно увидеть вращающимися на ветру, как здесь описано. Тот самый пучок, который навел на эти стихи, был замечен на перевале Данмейл-Рэйз. Стихи были сочинены в 1817 году, но применение их — для всех времен и мест.

110. * При виде игольницы в форме арфы. [XVIII.] 1827.

111. * Контраст: попугай и крапивник.

Этот попугай принадлежал миссис Лафф, когда она жила в Фокс-Гилле. Крапивник был тем, кто много лет обитал в летнем домике между двумя террасами в Райдал-Маунт. [Карандашом на противоположной странице — Посвящено Доре.]

112. * Датский мальчик. [XXII.]

Написано в Германии, 1799. Это была полностью фантазия; но задумывалась как прелюдия к балладе, которая так и не была написана.

113. * Песня для Вечного жида. [XXIII.] 1800.

114. * Случайные удовольствия. [XXIV.]

Навеяно на Темзе видом одной из тех плавучих мельниц, которые там раньше можно было увидеть. Я заметил это на стороне Суррея, между Сомерсет-хаусом и мостом Блэкфрайерс. Чарльз Лэм был со мной в то время; и я подумал, что примечательно, что мне пришлось указать ему, идолопоклоннику-лондонцу, на такое интересное зрелище, как счастливая группа, танцующая на платформе. Мельницы такого рода были, и, возможно, до сих пор являются, не редкостью на континенте. Я заметил несколько на реке Сона в 1799 году; особенно недалеко от города Шалон, где мой друг Джонс и я остановились на день, когда пересекали Францию, так далеко пешком. Там мы сели на корабль и поплыли вниз до Лиона.

115. * Сон паломника; или Звезда и светлячок. [XXV.]

Я отчетливо помню вечер, когда эти стихи были навеяны в 1818 году. Это было на дороге между Райдалом и Грасмиром, где много светлячков. Звезда сияла над хребтом Лоугригг-Фелл прямо напротив. Я помню болвана-критика в каком-то обозрении, который кричал против этого произведения. «Что может быть чудовищнее, — говорил он, — чем заставить звезду разговаривать со светлячком!» Бедняга, мы хорошо знаем из этого мудрого наблюдения, чем для него была «примула на краю реки».

Далее — В письме к Кольриджу он говорит: «Я расстался с М—— в понедельник днем, около шести часов, немного не доезжая Рашифорда. Вскоре после этого я сбился с пути посреди шторма... Между началом парка лорда Дарлингтона в Рэби и двумя или тремя милями за Стейнтропом я сочинил стихотворение на противоположной странице [«Сон паломника» и т. д.]. Я добрался до замка Барнард около половины одиннадцатого. Между восемью и девятью вечера я добрался до Юземира». [«Мемуары», i. стр. 181-2.]

116. * Поэт и горлица в клетке. [XXVI.]

Райдал-Маунт, 1830. Эта горлица была одной из пары, которую подарила моей дочери наш замечательный друг мисс Джусбери, которая уехала в Индию со своим мужем мистером Флетчером, где умерла от холеры. Горлица пережила свою пару на много лет и была убита, к нашей великой скорби, соседской кошкой, которая пробралась в окно и вытащила ее частично из клетки. Эти стихи были сочинены экспромтом, дословно, в летнем домике на террасе, о котором говорилось ранее. У птицы была привычка начинать ворковать и бормотать, когда она слышала, как я сочиняю свои стихи. [Карандашом на противоположной странице — Дора.]

117. Гнездо крапивника. [XXVII.]

На поле Доры, 1833: Райдал-Маунт. Это гнездо было построено, как описано, на дереве, которое растет возле пруда на поле Доры рядом с садом Райдал-Маунт.

118. Любовь истекает кровью. [XXVIII.]

Говорят, что англичане, хотя их страна произвела так много великих поэтов, сейчас являются самой непоэтичной нацией в Европе. Это, вероятно, правда; ибо у них больше искушения стать таковыми, чем у любого другого европейского народа. Торговля, коммерция и мануфактуры, физическая наука и механические искусства, из которых возникло так много богатства, сделали наших соотечественников бесконечно менее восприимчивыми к движениям воображения и фантазии, чем были наши предки в своем простом состоянии общества. Какими трогательными и красивыми были в большинстве случаев названия, которые они давали нашим местным цветам или любым другим, с которыми они были близко знакомы! Каждый месяц в течение многих лет мы импортируем растения и цветы со всех уголков земного шара, многие из которых распространяются по нашим садам, а некоторые, возможно, могут встретиться на немногих общинных землях, которые у нас остались. Будут ли их ботанические названия когда-нибудь вытеснены простыми английскими названиями, которые приблизят их к нашим сердцам через связь с нашими радостями и печалями? Этого никогда не может быть, если общество не сделает шаги назад к тем простотам, которые были изгнаны чрезмерным влиянием городов, распространяющихся во всех направлениях, так что городская жизнь с каждым поколением все больше и больше берет верх над сельской. Среди древних деревни считались очагами варварства. Изысканность, по большей части ложная, увеличивает желание накапливать богатство; и, пока теории политической экономии хвастливо защищают эту практику, бесчеловечность пронизывает все наши сделки в купле и продаже. Этот эгоизм воюет против бескорыстного воображения во всех направлениях, и, поскольку зло ходит по кругу, варварство распространяется в каждом уголке нашего острова. О, за царство справедливости! и тогда самый скромный человек среди нас имел бы больше мира и достоинства в себе и вокруг себя, чем имеют сейчас самые высокие.

119. Сельские иллюзии. [XXV.]

Райдал-Маунт, 1832. Наблюдалось сто раз на территории Райдал-Маунт.

120. Котенок и падающие листья. [XXXI.]

1805. Видели в Таун-Энде, Грасмир. Куст бузины давно исчез; он свисал над стеной возле коттеджа, и котенок продолжал подпрыгивать, ловя листья, как здесь описано. Младенцем была Дора.

121. Возница. [XXXIII.]

 DEDICATION.

'In Cairo's crowded streets

 The
 impatient Merchant, wondering, waits in vain,

 And
 Mecca saddens at the long delay.'    THOMSON.

 To CHARLES LAMB, ESQ.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Когда я послал вам несколько недель назад «Сказку о Питере Белле», вы спросили: «почему не был добавлен «Возница»?» — По правде говоря, — из-за более высокого тона воображения и более глубоких штрихов страсти, к которым стремились в первой, я опасался, что это маленькое произведение не может сопровождать ее без ущерба. В 1806 году, если я не ошибаюсь, «Возница» был прочитан вам в рукописи, и, поскольку вы помнили его так долго, я тем более обнадежен надеждой, что, поскольку местности, от которых отчасти зависит поэма, не помешали ей быть интересной для вас, она может оказаться приемлемой для других. Будучи, таким образом, в некоторой мере причиной его нынешнего появления, вы должны позволить мне удовольствие посвятить его вам; в знак признания удовольствия, которое я получил от ваших трудов, и высокого уважения, с которым я искренне ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Райдал-Маунт, 20 мая 1819 г.

122. Возница.

Таун-Энд, 1805. Характер и история основаны на фактах.

123. Бенджамин «Возница».

Через несколько лет после события, которое составляет предмет поэмы, в компании моего друга, покойного мистера Кольриджа, мне довелось встретить человека, которому дано имя Бенджамин. Когда мы выразили сожаление, что долгое время не видели на дороге ни его, ни его фургон, он сказал: — «Они не могли обойтись без меня; а что касается человека, которого поставили на мое место, ничего хорошего из него выйти не могло; он был человеком без идей».

Тот факт, что мой отвергнутый герой вывел лошадей из трудного положения одним словом, как рассказано в поэме, был поведан мне очевидцем.

124. Козодой.

'The buzzing Dor-hawk round and round is wheeling' (c. i. l. 3).

Когда поэма была впервые написана, голос птицы был описан так: —

'The Night-hawk is singing his frog-like tune,

 Twirling
 his watchman's rattle about'—

но из нежелания поразить читателя в самом начале столь смелым способом выражения, отрывок был изменен так, как он стоит сейчас.

125. Хелмкрэг (ч. i. стр. 168).

Гора в Грасмире, сломанная вершина которой представляет две фигуры, столь же отчетливо очерченные, как у знаменитого Сапожника возле Аррокара в Шотландии.

126. Веселая ночь (ч. ii. стр. 30).

Термин, хорошо известный на севере Англии и применяемый к сельским праздникам, где молодые люди встречаются вечером с целью потанцевать.

'The fiddles squeak—that call to bliss' (c. ii. l. 97).

В конце каждого стратспея или джиги особая нота скрипки призывает поселянина к приятному долгу поцеловать свою партнершу.

127. Гиммер-Крэг (ч. III, ст. 21).

Утес ягненка.

VI. СТИХОТВОРЕНИЯ ВООБРАЖЕНИЯ.

128. * Был мальчик. [I.]

Написано в Германии, 1799 г. Это отрывок из поэмы о моем собственном поэтическом воспитании. Привычка использовать собственные пальцы в качестве инструмента знакома большинству мальчиков, хотя некоторые владеют этим искусством лучше других. Уильям Рейнкок из Рейригга, мальчик с живым характером, превосходил в этом искусстве всех моих школьных товарищей.

129. * Кукушке. [II.] Сочинено в саду в Таун-Энде, 1804 г.

130. * Ночная пьеса. [III.]

Сочинено экспромтом на дороге между Нетер-Стоуи и Алфокденом. Я отчетливо помню тот самый момент, когда меня поразило то, что описано: «Он смотрит вверх на облака» и т. д.

131. * Тисовые деревья. [V.]

Грасмир, 1803 г. Эти тисовые деревья стоят до сих пор, но крона того, что в Лортоне, сильно пострадала от увечий. Упомяну здесь, что недалеко от холма на дороге, ведущей из Росстуэйта в Стонтуэйт, лежал ствол тиса, который при приближении казался — столь огромен был его диаметр — входом в пещеру, и отнюдь не маленькую. Судя по моим наблюдениям за медленным ростом этого дерева в каменистой местности и его долговечностью, я часто думал, что описываемое мною дерево должно было быть ровесником христианской эры. Дерево лежало на линии изгороди. Вокруг были разбросаны огромные массы его обломков, а некоторые скатились вниз по склону холма и лежали у дороги внизу. При приближении к дереву поражало количество кустарников и молодых растений, ясеней и т. д., которые нашли себе пристанище на сгнившем стволе и выросли до немалой высоты, образуя нечто вроде живой изгороди. Ни в одной части Англии или Европы я не видел тиса, который хотя бы приближался по величине к этому, каким он, должно быть, был. Кстати, Хаттон, старый проводник из Кесвика, был настолько впечатлен остатками этого дерева, что имел обыкновение серьезно уверять приезжих, что нет никаких сомнений в том, что оно существовало еще до Потопа.

132. * Сбор орехов. [VI.]

Написано в Германии: задумывалось как часть поэмы о моей собственной жизни, но было исключено как ненужное. Как и большинство моих школьных товарищей, я был страстным любителем собирать орехи. Для этого удовольствия долина Эстуэйт, изобилующая кустарником, предоставляла очень широкий простор. Эти стихи возникли из воспоминаний о чувствах, которые я часто испытывал в детстве, особенно в обширных лесах, которые до сих пор тянутся от берега озера Эстуэйт к Грейтуэйту, родовому поместью древнего семейства Сэндисов.

133. * Она была призраком восторга. [VIII.]

1804 г. Таун-Энд. Зародышем этого стихотворения были четыре строки, сочиненные как часть стихов о «Горной девушке». Хотя оно началось таким образом, оно было написано от чистого сердца, что достаточно очевидно.

134. * Соловей. [IX.]

Таун-Энд, 1806 г. [Так, но исправлено карандашом: «Написано в Колеортоне».]

135. * Три года она росла и т. д. [X.]

1799 г. Сочинено в Гарцском лесу. [Карандашом на противоположной странице: «Кто?»]

136. Я бродил одиноко, как облако. [XII.] [= «Нарциссы»]

Таун-Энд, 1804 г. «Нарциссы». Две лучшие строки в нем написаны Мэри. Нарциссы росли и до сих пор растут на берегу Улсуотера и, вероятно, по сей день могут быть увидены столь же прекрасными в марте, склоняющими свои золотые головки рядом с танцующими и пенящимися волнами. [Карандашом на противоположной странице: «Миссис Вордсворт — но какая? См. ответ на это ниже».]

137. Нарциссы. [XII.]

Грасмир, 4 ноября.

ДОРОГОЙ РЕНГЕМ,

Я действительно очень рад, что миссис Ренгем и вы получили удовольствие от этих дыханий простой природы; тем более, что я заключаю из характера стихотворений, которые вы выделили, что тома не могут не стать для вас лучше. Я вижу, что вы прониклись их духом. Вы упоминаете «Нарциссов». Вы знаете Батлера, друга Монтегю: не Тома Батлера, а юриста: когда я был в городе весной, он случайно увидел тома, лежащие на каминной полке Монтегю, и бросил взгляд на само стихотворение «Нарциссы». «Ай, — говорит он, — лакомый кусочек для рецензентов». Когда мне это передали (ибо я не присутствовал), я заметил, что в этом маленьком стихотворении есть две строки, которые, если их глубоко прочувствовать, уничтожили бы девять десятых рецензий в королевстве, так как они не нашли бы читателей; строки, на которые я намекал, были следующими:

'They flash upon that inward eye

 Which is the
 bliss of solitude.'

[Эти две строки были сочинены миссис Вордсворт: «Мемуары», т. I, 183-4.]

138. * Грезы бедной Сьюзен. [XIII.]

Написано в 1801 или 1802 г. Это возникло из моих наблюдений за трогательной музыкой этих птиц, висящих таким образом на лондонских улицах в свежести и тишине весеннего утра.

139. * Сила музыки. [XIV.]

Взято из жизни, 1806 г.

140. * Звездочеты. [XV.] Наблюдал мною на Лестер-сквер, как здесь.

141. * Написано в марте. [XVI.]

Экспромт, 1801 г. Это маленькое стихотворение было любимым у Джоанны Бейлли.

142. * Нищие. [XVIII.]

Таун-Энд, 1802 г. Встречены и описаны мною моей сестре возле карьера в верховьях озера Райдал — места, до сих пор излюбленного бродягами, путешествующими со своими семьями.

143. * Цыгане. [XX.]

Сочинено в Колеортоне, 1807 г. Я наблюдал их, как здесь описано, возле Касл-Доннингтона по пути в Дерби и обратно.

144. * Руфь.

Написано в Германии, 1799 г. Навеяно рассказом, который я слышал о страннике в Сомерсетшире.

145. * Решимость и независимость. [XXII.]

Таун-Энд, 1807 г. Этого старика я встретил в нескольких сотнях ярдов от своего коттеджа в Таун-Энде, Грасмир; и рассказ о нем взят из его собственных уст. Я находился в состоянии чувств, описанном в начале стихотворения, когда переходил через Бартон-Фелл от дома мистера Кларксона у подножия Улсуотера в сторону Аскхэма. Образ зайца я тогда наблюдал на гребне Фелла.

146. * Терновник. [XXIII.]

Алфокден, 1798 г. Возникло из моего наблюдения на гребне холма Кванток в штормовой день за терновником, мимо которого я часто проходил в спокойную и ясную погоду, не замечая его. Я сказал себе: не могу ли я с помощью некоторого вымысла сделать этот терновник постоянно впечатляющим объектом, каким шторм сделал его для моих глаз в этот момент? Я начал поэму соответственно и сочинил ее с большой быстротой. Сэр Джордж Бомонт написал по ней картину, которую Уилки считал своей лучшей работой. Он подарил ее мне; хотя, увидев ее впоследствии несколько раз в Райдал-Маунте, он сказал: «Я мог бы сделать лучше и хотел бы переписать тот же сюжет». Небо на этой картине сделано благородно, но оно слишком сильно напоминает Уилсона. Единственный недостаток, однако, имеющий какое-либо значение, — это женская фигура, которая слишком стара и дряхла для той, кто мог бы часто посещать возвышенность по такому зову.

147. Харт-Лип-Уэлл. [XXIV.]

Харт-Лип-Уэлл — это небольшой источник воды примерно в пяти милях от Ричмонда в Йоркшире, недалеко от дороги, ведущей из Ричмонда в Аскригг. Его название происходит от замечательной охоты, память о которой сохраняется памятниками, о которых говорится во второй части следующей поэмы, каковые памятники существуют и поныне, как я там описал.

148. Там же.

Таун-Энд, 1800 г. Первые восемь строф были сочинены экспромтом в один зимний вечер в коттедже; когда, устав и испытав отвращение от работы над неловким отрывком в «Братьях», я внезапным порывом переключился на это, чтобы избавиться от того, и закончил за день или два. Мы с сестрой проезжали это место за несколько недель до того в нашем диком зимнем путешествии от Сокберна на берегах Тиса до Грасмира. Крестьянин, которого мы встретили недалеко от этого места, рассказал нам историю, насколько она касалась названия источника, оленя и указал на камни. И камни, и источник — это объекты, которые легко пропустить: предание к этому времени, возможно, уже исчезло в округе: человек, который рассказал нам его, был очень стар.

[Карандашом на противоположной странице: «См. собаку и зайца Драйдена в Annus Mirabilis».]

149. Песнь на пиру в замке Брум. [XXV.]

Генри, лорд Клиффорд и т. д., который является предметом этой поэмы, был сыном Джона, лорда Клиффорда, убитого в битве при Таутоне, который Джон, лорд Клиффорд, как известно читателю английской истории, был тем самым человеком, который после битвы при Уэйкфилде убил в погоне молодого графа Ратленда, сына герцога Йоркского, павшего в битве, «отчасти из мести» (говорят авторы «Истории Камберленда и Уэстморленда»); «ибо отец графа убил его отца». Деяние, которое достойно запятнало автора (говорит Спид); но кто, как он добавляет, «осмелится обещать что-либо умеренное от себя в пылу воинской ярости? особенно когда было решено не оставлять в живых ни одной ветви линии Йорков; ибо так заставляет говорить этого лорда один из авторов». Это, несомненно, замечу мимоходом, было действие, вполне соответствующее мстительному духу того времени, и все же не совсем такое плохое, как представлено; «ибо граф не был ребенком, как хотели бы представить некоторые писатели, а был способен носить оружие, будучи шестнадцати или семнадцати лет от роду, как это очевидно из того (говорят «Мемуары графини Пембрук», которая похвально стремилась смыть, насколько это было возможно, это клеймо со славного имени, к которому она принадлежала), что он был следующим ребенком после короля Эдуарда Четвертого, которого его мать родила от Ричарда, герцога Йоркского, а тому королю было тогда восемнадцать лет: а о небольшой разнице в возрасте между ее детьми см. Остина Винсента в его «Книге дворянства», стр. 622, где он пишет обо всех них. Можно далее заметить, что лорд Клиффорд, которому тогда самому было всего 25 лет, был ведущим человеком и командиром в течение двух или трех лет в армии Ланкастеров до этого времени; и, следовательно, было бы менее вероятно думать, что граф Ратленд мог рассчитывать на милосердие в силу своей юности. Но, независимо от этого акта, в лучшем случае жестокого и дикого, семья Клиффордов сделала достаточно, чтобы навлечь на себя яростную ненависть дома Йорков: так что после битвы при Таутоне у них не было надежды, кроме как на бегство и сокрытие. Генри, предмет поэмы, был лишен своего поместья и почестей в течение двадцати четырех лет; все это время он жил как пастух в Йоркшире или в Камберленде, где находилось поместье его тестя (сэра Ланселота Трелкелда). Он был восстановлен в своих правах и почестях в первый год правления Генриха Седьмого. Записано, что «когда его призывали в парламент, он вел себя благородно и мудро; но в остальном редко бывал в Лондоне или при дворе; и предпочитал жить в деревне, где восстановил несколько своих замков, пришедших в упадок во время недавних смут». Это в основном собрано из Николсона и Берна; и я могу добавить от себя, что в деревне Трелкелд и ее окрестностях, его главном убежище, существует предание, что в течение своей пастушеской жизни он приобрел большие астрономические познания. Я не могу закончить эту заметку, не добавив слова о тех многочисленных и благородных феодальных сооружениях, о которых говорится в поэме, руины некоторых из которых и по сей день являются таким украшением этого интересного края. Клиффорды всегда отличались почетной гордостью за эти замки; и мы видели, что после войн Йорков и Ланкастеров они были перестроены; в гражданских войнах Карла Первого они снова были опустошены и снова восстановлены почти до своего прежнего великолепия знаменитой Мэри Энн Клиффорд, графиней Пембрук и т. д. Не более чем через двадцать пять лет после этого, когда поместья Клиффордов перешли к семье Тафтонов, три из этих замков, а именно Бро, Брум и Пендрагон, были разрушены, а древесина и другие материалы проданы Томасом, графом Танетом. Будем надеяться, что, когда был отдан этот приказ, граф не заглянул в текст Исаии, 58-я глава, 12-й стих, на который ссылается надпись, помещенная над воротами замка Пендрагон графиней Пембрук (я полагаю, его бабушкой) во время ремонта этого сооружения: «И застроятся потомками твоими пустыни вековые: ты восстановишь основания многих поколений, и будут называть тебя восстановителем развалин, возобновителем путей для населения». Граф Танет, нынешний владелец поместий, с должным уважением к памяти своих предков и надлежащим чувством ценности и красоты этих остатков древности, (как мне сказали) отдал распоряжение, чтобы они были сохранены от всех посягательств.

150. * Там же.

См. прилагаемую заметку. Это стихотворение было сочинено в Колеортоне, пока я расхаживал взад и вперед по тропинке, ведущей от фермерского дома сэра Джорджа Бомонта, где мы жили, к залу, который строился в то время.

151. Сэр Джон Бомонт.

'Earth helped him with the cry of blood' (l. 27).

Эта строка из «Битвы при Босворт-Филд» сэра Джона Бомонта (брата драматурга), чьи стихи написаны с большим духом, элегантностью и гармонией; и заслуженно были переизданы в «Собрании английских поэтов» Чалмерса.

152. Бессмертная рыба Боускейл-Тарн (ст. 122).

Жители этой местности верят, что в этом горном озере, которое лежит в горах недалеко от Трелкелда, обитают две бессмертные рыбы — Бленкатара, упомянутая ранее, — это старое и правильное название горы, вульгарно называемой Сэддл-бэк.

153. Клиффорды.

'Armour rusting in his Halls

 On the blood of
 Clifford calls' (ll. 142-3).

Воинственный характер Клиффордов хорошо известен читателям английской истории; но, возможно, будет уместно здесь сказать, в качестве комментария к этим строкам и тому, что следует далее, что, помимо нескольких других, погибших таким же образом, четыре непосредственных предка того человека, в чьем присутствии это, как предполагается, произносится, все погибли на поле боя.

154. * Тинтернское аббатство. [XXVI.]

Июль 1798 г. Ни одно мое стихотворение не было сочинено при обстоятельствах, более приятных для моих воспоминаний, чем это. Я начал его, покидая Тинтерн, после пересечения Уая, и закончил как раз тогда, когда въезжал в Бристоль вечером, после четырех- или пятидневной прогулки с сестрой. Ни одна строка в нем не была изменена, и ни одна часть не была записана, пока я не достиг Бристоля. Оно было опубликовано почти сразу после этого в маленьком томике, о котором так много говорилось в этих заметках, «Лирические баллады», как впервые опубликованном в Бристоле Коттлом.

155. * Это не дух и т. д. [XXVII.]

1803 г. Таун-Энд. Я помню тот миг, когда моя сестра Сара Хатчинсон позвала меня к окну нашего коттеджа, говоря: «Посмотри, какая красивая вон та звезда! У нее все небо в распоряжении». Я сочинил стихи немедленно.

156. Французская революция. [XXVIII.]

Отрывок из длинной поэмы о моем собственном поэтическом воспитании. Впервые оно было опубликовано Кольриджем в его «Друге», что и является причиной того, что оно занимает место в каждом издании моих стихов с тех пор.

157. * Да, это было горное эхо. [XXIX.]

Таун-Энд, 1806 г. Эхо доносилось из Набскара, когда я гулял по противоположной стороне Райдал-Мир. Упомяну здесь, ради моей дорогой сестры, что однажды, когда она сидела одна высоко на этой части Лоуригг-Фелл, она была настолько тронута голосом кукушки, услышанным с утесов на некотором расстоянии, что не могла подавить желание иметь камень с высеченным на нем ее именем среди скал, из которых исходил звук. По возвращении с прогулки я прочитал эти стихи Мэри, которая тогда была прикована к постели своим сыном Томасом, умершим на седьмом году жизни, как записано на его надгробии на кладбище Грасмира.

158. Жаворонку. [XXX.]

Райдал-Маунт, 1825 г. [Карандашом: «Где нет жаворонков; но поэт везде».]

159. * Лаодамия. [XXXI.]

Райдал-Маунт, 1814 г. Написано в то же время, что «Дион», «Артегал» и «Элидур». Случай с растущими и увядающими деревьями навел меня на эту мысль, и я писал с надеждой придать ему более возвышенный тон, чем, насколько мне известно, был придан ему кем-либо из древних, кто обращался к этому сюжету. Это стоило мне большего труда, чем почти все, что я когда-либо писал такой же длины.

160. Увядшие деревья (сноска).

'The trees' tall summits withered at the sight' (l. 73).

О рассказах о долгоживущих деревьях см. «Естественную историю» Кинга, кн. XVI, гл. 44; а об особенностях характера Протесилая см. «Ифигению в Авлиде» Еврипида.

161. * Дион. [XXXII.]

Это стихотворение было впервые представлено строфой, которую я с тех пор перенес в примечания по указанным там причинам; и я не могу выполнить просьбу, выраженную некоторыми моими друзьями, чтобы отвергнутая строфа была восстановлена. Надеюсь, они будут довольны, если она впредь будет непосредственно приложена к поэме, вместо того чтобы быть низведенной до места в примечаниях.

«Причины» (см. выше) приведены следующим образом: Эта поэма начиналась со следующей строфы, которая была перемещена из-за того, что слишком долго задерживала читателя от темы и скорее препятствовала, чем подготавливала к должному эффекту аллюзии на гений Платона.

162. Прекрасен лебедь и т. д. [XXXIII.] (См. выше, 161.)

163. * Киркстонский перевал.

Мысли и чувства многих прогулок в любую погоду днем и ночью через этот перевал в одиночку и с любимыми друзьями.

164. * К ——. [XXXV.]

Райдал-Маунт, 1816 г. Этой леди была мисс Блэкетт, жившая тогда у мистера Монтегю Бергойна в Фокс-Гилле. У нас возникло искушение остаться на горе слишком долго, и я неосмотрительно, в надежде сократить путь, повел ее среди утесов и вниз по крутому склону, что вовлекло нас в трудности, которые она встретила с большим духом и мужеством.

165. * Юной леди. [XXXVI.]

Сочинено в то же время и в том же духе, что «Я встретил Луизу в тени». На самом деле они были задуманы как одно целое. [См. № 52.]

166. * Водоплавающая птица. [XXXVII.]

Часто наблюдались над озерами Райдал и Грасмир.

167. * Вид с вершины Блэк-Комб. [XXXVIII.]

1813 г. Мы с Мэри, как упоминалось в «Послании сэру Дж. Бомонту», некоторое время жили в его тени.

168. * Дерево с привидениями. [XXXIX.]

1819 г. Это дерево росло в парке Райдал, и я часто прислушивался к его скрипу, как описано.

169. * Триада. [XL.]

«Райдал-Маунт, 1828 г. Девушки Эдит Мэри Саути, моя дочь Дора и Сара Кольридж». Более подробно об этом и других, написанных в то же время, говорится в следующем письме:

Г. Х. ГОРДОНУ, ЭСКВ. Райдал-Маунт, 15 декабря 1828 г.

Как странно, что кого-то может озадачить название «Триада» после прочтения поэмы! Я обратился к доктору Джонсону и нашел там: «Триада, три объединенных», и ни слова больше, так как ничего больше не требовалось. Я был бы несколько уязвлен, если бы вам не понравилось это произведение, так как я думаю, что оно содержит некоторые из самых удачных стихов, которые я когда-либо писал. Оно было обещано за несколько лет до того двум из участниц, прежде чем на меня нашло вдохновение для его исполнения; тогда оно было написано быстро, а впоследствии тщательно переработано. В течение последней недели я написал несколько строф о «Силе звука», которые должны найти место в моей более крупной работе, если из этого когда-нибудь что-то выйдет.

В книге об озерах, которой у меня нет под рукой, есть отрывок, выраженный несколько слишком расплывчато, где я довольствуюсь тем, что говорю, что после определенной точки высоты эффект гор зависит гораздо больше от их формы, чем от их абсолютной высоты. Эта точка, которую следовало бы определить, — та, до которой обычно опускаются пушистые облака (а не тонкие водянистые пары). Я рад, что вы так заинтересовались этим маленьким трактатом; он не мог быть написан без долгого опыта.

Остаюсь, с величайшей преданностью, ваш весьма обязанный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

170. Ворота желаний. [XLI.]

В долине Грасмир, у старой дороги, ведущей в Амблсайд, есть ворота, которые с незапамятных времен называли «Воротами желаний» из-за веры в то, что желания, загаданные или лелеемые там, имеют благоприятный исход.

171. Разрушенные ворота желаний.

Услышав из того, что я считал надежным источником, что эти ворота были разрушены, а проем, где они висели, заложен кирпичом, я немедленно дал волю своим чувствам в этих строфах. Но, придя на это место некоторое время спустя, я с большим восторгом обнаружил, что мой старый фаворит не тронут. [*Райдал-Маунт, 1828 г.]

172. * Первоцвет на скале. [XLIII.]

Райдал-Маунт, 1821 г. Он стоит с правой стороны, немного не доходя по долине от Грасмира до Райдала. Мы привыкли называть его скалой светлячков из-за множества светлячков, которых мы часто видели висящими на нем, как описано. Пучок первоцветов, боюсь, был смыт сильными дождями.

173. * Предчувствия. [XLIV.]

Райдал-Маунт, 1830 г.

174. * Весенняя ода. [XLV.]

Райдал-Маунт, 1817 г. Сочинено, чтобы показать бессмертие преемственности там, где бессмертие, насколько нам известно, отказано отдельному существу.

175. * Религиозные побуждения. [XLVI.]

Райдал-Маунт, 1832 г.

176. * Часы с кукушкой. [XLVII.]

Об этих часах мне нечего больше сказать, кроме того, что выражено в поэме, за исключением того, что здесь должно быть записано, что они были подарком от дорогого друга, ради которого эти заметки были в основном предприняты и который записал их под мою диктовку.

177. * Облакам. [XLVIII.]

Эти стихи были навеяны, когда я гулял по пешеходной дороге между Райдал-Маунтом и Грасмиром. Облака гнало над вершиной Наб-Скар через долину; они привели мои мысли в движение, и остальное последовало почти немедленно.

178. * Навеяно картиной райской птицы. [XLIX.]

Этот предмет уже рассматривался ранее (см. предыдущую заметку). Я здесь лишь, в качестве комментария, обращу внимание на тот факт, что картины животных и других произведений природы, какими их можно увидеть в оранжереях, зверинцах и музеях и т. д., мало что дали бы национальному разуму, более того, они были бы скорее вредны для него, если бы воображение было исключено присутствием объекта, более или менее находящегося вне состояния природы. Если бы мы не учились говорить и думать о льве и орле, пальме и даже кедре из страстного введения их так часто в Священном Писании, великими поэтами и богословами, которые пишут как поэты, духовная часть нашей природы, а следовательно, и ее высшая часть, не извлекла бы никакой пользы из такого общения с такими предметами.

179. * Еврейская семья. [L.]

Кольридж, моя дочь и я в 1828 году провели две недели на берегах Рейна, в основном под гостеприимной крышей мистера Адерса в Готесбурге, но два дня из этого времени были проведены в Санкт-Гоаре или в прогулках по соседним долинам. Именно в Санкт-Гоаре я увидел еврейскую семью, описанную здесь. Хотя они были чрезвычайно бедны и в лохмотьях, они были не менее прекрасны, чем я пытался их изобразить. Мы взяли с собой немного обеда в корзине и пригласили их разделить его, от чего мать отказалась как для себя, так и для своих детей, сказав, что у них сегодня постный день; добавив с робостью, что, правильны или нет такие обряды, она чувствует своим долгом соблюдать их строго. Евреи, которых много в этой части Рейна, значительно превосходят немецкое крестьянство красотой своих черт и осмысленностью лиц. Но низшие классы немецкого крестьянства имеют, по крайней мере здесь, вид людей, жестоко угнетенных. Кормящие матери в возрасте двадцати семи или двадцати восьми лет часто выглядят изможденными и гораздо более разрушенными и увядшими, чем женщины Камберленда и Уэстморленда вдвое старше их. Это происходит от недоедания и переутомления на виноградниках под жарким и слепящим солнцем. [Карандашом на противоположной странице: «Трое ушли из моего дома на Брайанстон-стрит, Лондон — Э. К.»]

180. * О силе звука. [LI.]

Райдал-Маунт, 1828 г. Я часто сожалел, что мое путешествие по Ирландии, совершенное в основном в короткие октябрьские дни в карете четверкой лошадей (я был с мистером Маршаллом), снабдило мою память столь немногими новыми образами и столь малым поводом для письма. Строки, однако, в этой поэме: «Тебя тоже слышали, одинокий орел!» и т. д., были навеяны возле Дороги гигантов, или, скорее, у мыса Фэр-Хед, где пара орлов кружила над нашими головами и устремилась прочь, словно чтобы спрятаться в сиянии неба, создаваемом заходящим солнцем.

181. Питер Белл: сказка.

 DEDICATION.
 'What's in a Name?'
 'Brutus will start a
 Spirit as soon as Caesar!'

 To ROBERT SOUTHEY, ESQ., P.L.,
 ETC., ETC.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Сказка о «Питере Белле», которую я теперь представляю вашему вниманию и вниманию публики, в своем рукописном состоянии почти пережила свое несовершеннолетие: ибо она впервые увидела свет летом 1798 года. В течение этого долгого промежутка времени предпринимались попытки в разное время сделать произведение менее недостойным благоприятного приема; или, скорее, приспособить его для того, чтобы оно постоянно занимало место, пусть даже скромное, в литературе нашей страны. Это, действительно, было целью всех моих усилий в поэзии, которые, как вы знаете, были достаточно трудоемкими, чтобы доказать, что я считаю искусство не тем, к чему следует подходить легкомысленно; и что достижение совершенства в нем может похвально стать главной целью интеллектуальных стремлений любого человека, который, при разумном рассмотрении обстоятельств, верит в свои собственные импульсы.

Поэма «Питер Белл», как покажет пролог, была сочинена в убеждении, что воображение не только не требует для своего упражнения вмешательства сверхъестественных сил, но что, даже если такая сила исключена, способность может быть вызвана столь же властно и для родственных результатов удовольствия инцидентами в пределах поэтической вероятности в самых скромных отделах повседневной жизни. С тех пор как был написан этот пролог, вы продемонстрировали самые блестящие эффекты рассудительной смелости в противоположном и обычном курсе. Пусть это признание примирит меня с любителями сверхъестественного; и я убежден, что будет признано, что для вас, как мастера в этой области искусства, следующая сказка, будь то из-за контраста или соответствия, является не неуместным подношением. Примите же ее как публичное свидетельство нежного восхищения от того, с чьим именем ваше часто связывалось (пользуясь вашими собственными словами) и во зло, и во благо; и поверьте мне, с искренними пожеланиями, чтобы жизнь и здоровье были дарованы вам для завершения многих важных работ, в которых вы заняты, и с высоким уважением,

Ваш самый преданный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. Райдал-Маунт, 7 апреля 1819 г.

182. Питер Белл: поэма.

Алфокден, 1798 г. Основано на анекдоте, который я прочитал в газете, о том, как осла нашли склонившим голову над каналом в жалком положении. При осмотре в воде был найден труп, который оказался телом его хозяина. Лицо, походка и фигура Питера были взяты с дикого бродяги, с которым я шел от Билта, вниз по реке Уай, почти до города Хей. Он рассказывал мне странные истории. Мне всегда было приятно в течение всей жизни пользоваться каждой возможностью, которая возникала во время моих прогулок, чтобы познакомиться с этим классом людей. Количество жен Питера было взято из проступков в этом отношении беззаконного существа, которое жило в графстве Дарем и которого обычно сопровождало много женщин, иногда не менее полудюжины, столь же беспорядочных, как и он сам; и в округе ходила история, что его слышали, как он говорил, когда они ссорились: «Почему вы не можете быть тихими, вас ведь не так много». Бенони, или дитя печали, я знал, когда был школьником. Его мать была брошена джентльменом из округи, сама она была дворянкой по рождению. Обстоятельства ее истории рассказала мне моя дорогая старая няня Энн Тайсон, которая была ее доверенным лицом. Леди умерла с разбитым сердцем. В лесах Алфокдена я получал большое удовольствие, наблюдая за повадками, уловками и физиогномикой ослов; и я не сомневаюсь, что именно так я был побужден к написанию поэмы из симпатии к существу, которое так часто ужасно обижают. Полумесяц, который играет такую роль в прологе, принял этот характер однажды вечером, когда я наблюдал за его красотой перед Алфокден-Хаусом. Я предназначал эту поэму для тома, о котором говорилось ранее, но она не была опубликована более двадцати лет спустя. Богослужение методистов, или рантеров, часто слышно в тишине летнего вечера в деревне с трогательным сопровождением сельской красоты. Как в псалмопении, так и в голосе проповедника нередко встречается много торжественности, способной произвести впечатление на чувства самых грубых характеров при благоприятных обстоятельствах.

Potter (foot-note).
 'A Potter, Sir, he was by trade' (Pt. I.
 l. 11).

На северном диалекте так называют торговца глиняной посудой.

VII. РАЗНЫЕ СОНЕТЫ.

ЧАСТЬ I.

183. * Начало написания сонетов.

В коттедже в Таун-Энде однажды днем в 1801 году моя сестра читала мне сонеты Мильтона. Я давно был хорошо знаком с ними, но в тот случай я был особенно поражен достойной простотой и величественной гармонией, которая проходит через большинство из них — по характеру столь совершенно отличными от итальянских и еще более от прекрасных сонетов Шекспира. Я загорелся, если позволено будет так сказать, и сочинил три сонета в тот же день — первые, которые я когда-либо написал, за исключением одного нерегулярного в школе. Из этих трех единственный, который я отчетливо помню, — это «Я скорбел о Бонапарте» и т. д. Один так и не был записан; третий, который, я полагаю, сохранился, я не могу выделить.

184. Увещевание.

'Well mays't thou halt,' &c. [II.]

Предназначено более конкретно для прочтения теми, кому довелось влюбиться в какое-нибудь прекрасное место уединения в Стране озер.

185. * Сонет IV.

'Beaumont! it was thy wish,' &c.

Это было подарено мне сэром Джорджем Бомонтом с целью возведения на нем дома, чтобы быть ближе к Кольриджу, жившему тогда и, вероятно, остающемуся в Грета-Холле, близ Кесвика. Суровые необходимости, которые предотвратили это, возникли из его семейного положения. Это маленькое владение, со значительным дополнением, которое все еще оставляет его очень маленьким, прекрасно расположено на берегах ручья, журчащего вниз по склону Скиддо; а сад и другие части территории открывают великолепный вид на Деруэнт-Уотер, горы Борроудейл и Ньюлендс. Не так давно я отдал это место своей дочери. [Карандашом на противоположной странице почерком миссис Куиллинан: «Много лет назад, сэр, ибо это было дано, когда она была хрупким, слабым месячным младенцем».]

186. * Сонет VI.

'There is a little unpretending rill.'

Этот ручей стекает вниз по склону холма в Уиндермир возле Ловуда. Мы с сестрой во время нашего первого совместного посещения этой части страны шли из Кендала, и мы отдыхали, чтобы освежиться, на берегу озера, куда впадает ручей. Этот сонет был написан несколько лет спустя в воспоминании об этой счастливой прогулке, о том самом счастливом дне и часе.

187. * Сонет VIII.

'The fairest, brightest hues,' &c.

Навеяно в Хакетте, который представляет собой скалистый гребень, поднимающийся между двумя Лэнгдейлами и смотрящий в сторону Уиндермира. Коттедж в Хакетте часто посещался нами; и в то время, когда был написан этот сонет, и долгое время после, он был занят мужем и женой, описанными в «Экскурсии», где упоминается, что она имела обыкновение ходить перед домом с фонарем, чтобы направлять мужа домой ночью. Тот же коттедж упоминается в «Послании сэру Дж. Бомонту» как тот, из которого крестьянка приветствовала нас в нашем утреннем путешествии. Музыкант, упомянутый в сонете, был преподобный П. Тилбрук из Питерхауса, который перестроил Айви-Коттедж в Райдале после того, как купил его.

188. «Гений».

'Such strains of rapture as the Genius played.'

См. «Видение Мирзы» в «Зрителе».

189. * Сонет IX.

При виде прекрасной картины.

Это было написано, когда мы жили в доме священника в Грасмире. Основными чертами картины являются Бредон-Хилл и Клауд-Хилл, недалеко от Колеортона. Я никогда не забуду счастливого чувства, которым было наполнено мое сердце, когда я был побужден сочинить этот сонет. Мы прожили в этом доме всего два года; и в течение последней половины этого времени, которая была после того, как эта поэма была написана, мы потеряли двух наших детей, Томаса и Кэтрин. Наша печаль по поводу этих событий часто приводила это мне на ум и бросала меня на поддержку, которой дает выражение последняя строка его:

'The appropriate calm of blest eternity.'

Едва ли нужно добавлять, что картина у нас все еще есть.

190. * Сонет XI.

Воздушная скала.

Выступающая точка Лоуригга, почти напротив Райдал-Маунта. Оттуда, глядя на нее, вы поражаетесь смелости ее вида; но, гуляя под ней, вы восхищаетесь красотой ее деталей. Ее вульгарно называют Холм-скар, вероятно, из-за изолированного пастбища у воды под ней.

191. * Сонет XV.

Гнездо дикой утки.

Я наблюдал это красивое гнездо на самом большом острове Райдал-Уотер.

192. * Сонет XIX.

'Grief thou hast lost,' &c.

Я мог бы написать трактат с плачем об изменениях, произошедших среди коттеджей Уэстморленда из-за тишины прялки. В течение долгих зимних ночей и дождливых дней колесо, на котором прялась шерсть, давало работу большей части семьи. Старик, как бы немощен он ни был, был способен чесать шерсть, сидя в углу у камина; и часто, будучи мальчиком, я восхищался цилиндрами чесаной шерсти, которые мягко укладывались друг на друга рядом с ним. Два колеса часто работали на одном полу, а другие члены семьи, в основном маленькие дети, были заняты тем, что теребили и очищали шерсть, чтобы подготовить ее для рук чесальщика. Так что все, кроме младенцев, вносили вклад в общую поддержку: таково было занятие, преобладавшее в пастушеских долинах. Там, где шерсти не было под рукой, в небольших сельских городках, колесо для прядения льна было почти в таком же постоянном употреблении, если не отдавалось предпочтение вязанию; последнее занятие имело то преимущество (в некоторых случаях недостаток), что, не будучи по необходимости стационарным, оно позволяло сплетничать из дома в дом, что хорошие хозяйки считали праздным делом.

193. * Сонет XXII.

Упадок благочестия.

Посещение церкви в дни молитв, по средам и пятницам, а также в праздники, пошатнулось во время Революции. Однако сейчас оно, к счастью, возрождается. Пожилые люди, описанные в этом сонете, были одними из последних представителей того благочестивого сословия. Будем надеяться, что эта практика, ныне в некоторой степени возобновленная, продолжит распространяться.

194. * Сонеты XXIV. XXV. XXVI.

Переводы из Микеланджело, выполненные по просьбе г-на Даппы, с которым я познакомился через г-на Саути. Г-н Даппа был занят написанием биографии Микеланджело и обратился к г-ну Саути и ко мне с просьбой предоставить несколько образцов его поэтического гения.

195. * Сонет XXVII.

'Surprised by joy,' &c.

Этот сонет был, по сути, навеян моей дочерью Кэтрин уже долгое время после ее смерти.

196. * Сонеты XXVIII. XXIX.

'Methought I saw,' &c. 'Even so for me,' &c.

Последняя часть первого из них была очень любима моей сестрой, Сарой Хатчинсон. Когда я увидел ее лежащей на смертном одре, я не смог противиться побуждению сочинить следующий за этим сонет.

197. * Сонет XXX.

'It is a beauteous evening,' &c.

Он был сочинен на берегу моря близ Кале осенью 1802 года.

198. * Сонет XXXVI.

'Calvert! it must not be,' &c.

Этот молодой человек, Рейсли Калверт, которому я был столь многим обязан, скончался в Пенрите в 179- году.

ЧАСТЬ II.

199. * Сонет IV.

'From the dark chambers,' &c.

Сочинен в Эдинбурге во время моего шотландского путешествия с Мэри и Сарой в 1814 году. Бедняга Гиллис так и не смог подняться над образом жизни, полным расточительства, который он вел в то время и который вскоре привел его к нищете и всем ее унизительным превратностям, среди которых попрошайничество было далеко не самым худшим. Я скорблю всякий раз, когда думаю о нем, ибо он был далеко не лишен гения и обладал великодушным сердцем, что не всегда встречается у людей, преданных мотовству. Он был племянником лорда Гиллиса, шотландского судьи, а также историка Греции. Он приходился двоюродным братом мисс Маргарет Гиллис, которая с успехом написала так много портретов в нашем доме.

200. * Сонет V.

«Глупец, в расцвете лет» и т. д.

Навеяно наблюдением за тем, как один молодой друг, которого я не желаю называть, растрачивал свое время и неверно применял свои таланты. Впоследствии он встал на верный путь и стал полезным членом общества, уважаемым, я полагаю, везде, где его знали.

201. * Сонет VI.

«Я смотрю, и долго смотрел» и т. д.

Навеяно видом перед Райдал-Маунт, где скалистый парапет является вершиной Лоугригг-Фелл напротив. Не раз и не два, а сотни раз чувства этого сонета пробуждались одними и теми же объектами с одного и того же места.

202. Сонет VII.

«Неприютная лощина».

См. «Федон» Платона, которым был навеян этот сонет.

203. Сонет VIII.

«Ибо весь груз» и т. д.

Сочинен почти экспромтом во время короткой прогулки по западной стороне озера Райдал.

204. * Сонет X.

«Заметь сосредоточенные орешники» и т. д.

Навеяно дикой орешниковой рощей у подножия Хелм-Крэг, где камень все еще лежит вместе с другими подобной формы и характера, хотя большая часть леса, скрывавшего его от дневного света, была вырублена. Эта прекрасная земля была недавно приобретена нашей подругой, миссис Флетчер, поскольку прежние владельцы, глубоко уважаемые люди, были вынуждены расстаться с ней вследствие неосмотрительности, если не сказать дурного поведения, своего сына. Отрадно отметить, что вместо того, чтобы роптать и сетовать на эту перемену судьбы, они предложили свои услуги миссис Флетчер: муж — в качестве рабочего на открытом воздухе, а жена — в качестве домашней прислуги. Я был свидетелем гордости и удовольствия, с которыми этот человек работал над благоустройством земли вокруг дома. Он сам выразил их мне, а выражение лица и манеры его жены всегда свидетельствовали о чувствах того же характера. Я полагаю, что подобная склонность к довольству при перемене судьбы обычна для сословия, к которому принадлежат эти добрые люди. И все же, в доказательство того, что расставание с наследственным владением для них весьма болезненно, я могу сослаться на те строфы под названием «Раскаяние», значительная часть которых была взята дословно из речи самого говорящего. [Карандашом — Самой говорящей, М.Н.]

205. * Сонет XI.

«Темнее и темнее» и т. д.

3 или 4 октября 1802 года. Сочинен после поездки через холмы Хэмблтон в день, памятный для меня — день моей свадьбы. Горизонт, открывающийся с этих холмов, поистине великолепен.

На следующий день, когда мы ехали в почтовой карете вверх по Уэнсли-Дейл, нас остановила одна из лошадей, оказавшаяся строптивой, и мы были вынуждены ждать два часа в сильную бурю, прежде чем почтальон смог привезти из гостиницы другую, чтобы заменить ее. Место находилось напротив Болтон-холла, где Мария, королева Шотландии, содержалась в заключении вскоре после своего несчастного прибытия в Уоркингтон. В то время место принадлежало Скрупам, и память о ней до сих пор там хранится. Чтобы скоротать время, я сочинил сонет. Темой было наше собственное заточение в сравнении с ее, но он не был признан достойным сохранения.

206. * Сонет XIII.

«Пока ни один лист» и т. д.

Сентябрь 1815 года. «Для меня, кто под более мягкими законами» и т. д. (стр. 9). Это заключение не раз, к моему великому сожалению, вызывало болезненно печальные чувства в сердцах молодых людей, любящих поэзию и поэтическое творчество, из-за контраста их слабого и угасающего здоровья с тем состоянием крепкого телосложения, которое побуждало меня радоваться сезону морозов и снегов как более благоприятному для Муз, чем само лето.

207. * Сонет XIV.

«Как ясно, как остро» и т. д.

1 ноября. Навеяно видом на Лэнгдейл-Пайкс с берегов Брэтея. Восхитительно вспоминать те моменты давно минувших дней, которые, вероятно, были бы забыты, если бы впечатление не было перенесено в стихи. То же самое наблюдение применимо и к остальным.

208. * Сонет XV.

«Тот, кто страдал» и т. д.

Сочинен во время бури в Райдал-Вуд у горного потока.

209. * Сонет XVIII.

«Леди, песни весны» и т. д.

1807 год. Леди Бомонт. Зимний сад в Колеортоне, устроенный в старом карьере под руководством и присмотром миссис Вордсворт и моей сестры Дороти в течение зимы и весны того года, когда мы там жили.

210. * Сонет XIX.

«Есть удовольствие» и т. д.

Написан во время поездки из Бринсоп-Корт, Херефордшир.

211. * Сонет XXIX.

«Хотя узкий» и т. д.

1807 год. Колеортон. Этого старика звали Митчелл. Он был во всех своих привычках и беседах большим чудаком, как сам по себе, так и как представитель былых времен. Его главной обязанностью было нести ночную вахту, расхаживая вокруг строившегося в то время дома, чтобы отпугивать грабителей. Он часто серьезно рассказывал мне, что видел «Семь свистунов и гончих», как здесь описано. Среди рощ Колеортона, где я познакомился с привычками и представлениями старого Митчелла, был также рабочий, о котором я жалею, что не знал лично; ибо более сорока лет спустя, когда он стал стариком, я узнал, что, пока я сочинял стихи, что я обычно делал вслух, он с большим удовольствием, сам того не зная, следовал за мной, чтобы уловить произносимые мною слова, и, что весьма примечательно, несколько строк, услышанных таким образом, сохранились в его памяти. Мои тома были недавно переданы ему моим информатором, и, несомненно, он был рад встретить в печати своего старого знакомого.

212. * Сонет XXX. «Четыре огненных скакуна» и т. д.

Навеяно дорогой между Престоном и Ланкастером, откуда впервые открывается вид на Озерный край, и сочинено в тот же день на крыше кареты.

213. * Сонет XXXI. «Ручей! чье общество» и т. д.

Также сочинен на крыше кареты по пути во Францию, сентябрь 1802 года.

214. * Сонеты XXXIII.-V. «Воды».

Воды (как сообщает нам г-н Уэстолл в предисловии к своим восхитительным видам [пещер и т. д. Йоркшира]) неизменно текут через эти пещеры.

ЧАСТЬ III.

215. * Сонет IV. «Слава рассказывает о рощах» и т. д.

Имеется в виду Валахия.

216. * Сонет VII. «Где оживленная земля» и т. д.

Этот дом священника был резиденцией моего друга Джонса и подробно описан в другой заметке.

217. * Сонет IX. «Поток, чтобы смешаться» и т. д.

В этой Долине Медитации [«Глен Майр»] жил мой друг Джонс, получив разрешение от своего епархиального епископа обосноваться там, не оставляя своего прихода в Оксфордшире. Он был с моей женой, дочерью и мной, когда мы посетили этих знаменитых дам, которые удалились, можно сказать, в известность в этой долине. Их коттедж лежал прямо на дороге между Лондоном и Дублином, и их, конечно, посещали как их ирландские друзья, так и бесчисленные незнакомцы. Они находили большое удовольствие в шутках над полнотой, румяными щеками и улыбающимся лицом нашего друга Джонса, как мало подходящими для отшельника, живущего в Долине Медитации. Мы все думали, что с его стороны есть достаточно места для ответа, столь любопытен был вид этих дам, столь нарочито сентиментальных по отношению к себе и своему caro Albergo, как они назвали его в надписи на дереве, стоявшем напротив, причем ласковому эпитету предшествовало слово Ecco!, призывающее прохожего оглядеться. Одна из этих дам была одета так странно, что на небольшом расстоянии мы приняли ее за римско-католического священника с распятием и реликвиями, висящими на шее. Они были без чепцов; их волосы были густыми и белыми, как снег, что способствовало ошибке.

218. Сонет XI. В лесах Райдала.

Этот сонет, как поэзия, объясняет сам себя, однако, поскольку местом происшествия был дикий лес, можно усомниться, с точки зрения естественной истории, осознавала ли птица, что ее внимание уделяется человеку или даже живому существу. Но малиновка может сесть на ногу работающему садовнику и опуститься на ручку лопаты, когда его рука наполовину на ней лежит. Я видел это. И под собственной крышей я был свидетелем трогательных примеров дружеских визитов этого существа в комнаты больных, как описано в стихах к Малиновке [№ 83]. Один из этих желанных незваных гостей часто садился на гвоздь в стене, на котором висела картина, и был готов, как только наступало утро, завести свою песню, чтобы ее услышал больной, долгое время прикованный к своей комнате. Эти привязанности к определенному человеку, когда они были заметными и постоянными, считались предзнаменованием; но суеверие уходит в прошлое.

219. * Сонет XIII. «Пока сверстники Анны» и т. д.

Это взято из рассказа мисс Джусбери об удовольствии, которое она получала, будучи долгое время прикованной к постели болезнью, от неодушевленного предмета, на котором сосредоточен этот сонет.

220. * Сонет XV. «Жди, прошу, жди» и т. д.

Судьба этого бедного голубя, как описано, была рассказана мне в Бринсоп-Корт молодой леди, которой я дал имя Лесбия.

221. * Сонет XVI. «Беспокойное детство» и т. д.

Ребенком была Мэри Монкхаус, единственная дочь нашего друга и кузена Томаса Монкхауса.

222. * Сонет XVII. «Такая старость, как прекрасна!» и т. д.

Леди Фицджеральд, как описала мне ее леди Бомонт.

223. * Сонет XVIII. «Рота! мое духовное дитя» и т. д.

Рота, дочь моего зятя г-на Куиллинана.

224. Рота. «Мирный горный поток» и т. д.

Река Рота, которая впадает в Уиндермир из озер Грасмир и Райдал.

225. * Сонет XIX. «Miserrimus».

Было высказано много предположений относительно того, кто лежит под этим камнем. Похоже, ничего не известно наверняка. Преподобный г-н Моррис, нонконформист, страдалец за совесть; достойный человек, который, будучи лишенным своего бенефиция после воцарения Вильгельма III, дожил до глубокой старости в крайней нищете на подаяния благотворительных якобитов.

226. * Сонет XX. «Пока вглядываясь» и т. д.

Мое внимание к этим древностям было привлечено г-ном Уокером, сыном странствующего философа-эйдураниста. Красивый мостовой настил был обнаружен в нескольких ярдах от входной двери его дома священника и казался (судя по месту, с которого открывался полный вид на несколько холмов, на которых ранее были римские лагеря) как будто это могла быть вилла командующего войсками; по крайней мере, таково было предположение миссис В.

227. * Сонет XXI.

'Chatsworth! thy stately mansion,' &c.

У меня есть основания помнить день, который послужил поводом для этого сонета, 6 ноября 1830 года. Взявшись — великий подвиг для меня — проехать на пони моей дочери из Уэстморленда в Кембридж, чтобы она могла воспользоваться им во время визита к своему дяде в Тринити-Лодж, по пути из Бейкуэлла в Мэтлок я свернул в Чатсуорт и едва успел удовлетворить свое любопытство видом этого знаменитого места, как разразилась сильная буря с ветром и дождем, которая продолжалась до тех пор, пока я не добрался до Дерби, и человек, и пони были в плачевном состоянии. Сам я лег в постель в полдень. В ходе того путешествия мне пришлось столкнуться с бурей, если возможно, еще худшей, в которой пони мог (или хотел) двигаться только боком. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы добавить, что, несмотря на эту трепку, я сочинил верхом на пони строки памяти сэра Джорджа Бомонта, навеянные во время моего недавнего визита в Колеортон.

228. * Сонет XXII.

'Tis said that to the brow,' &c.

Это приятное предание рассказал мне кучер, рядом с которым я сидел, пока он ехал по долине, указывая на деревья на холме, когда рассказывал историю.

229. * Сонет XXIII.

'Untouched through all severity of cold.'

Это также было передано мне кучером таким же образом. В ходе моих многочисленных поездок на каретах, которые в дневное время всегда, а часто и ночью, совершались снаружи кареты, у меня были хорошие и частые возможности узнать характер этого класса людей. Одно замечание, которое я сделал, стоит записать: всякий раз, когда у меня был случай особенно заметить их благовоспитанное, уважительное и доброе отношение к женщинам любого возраста, я обнаруживал, что они, можно сказать, почти всегда были женатыми людьми.

230. * Сонет XXIV.

«Иди, верный Тишарт» и т. д.

Последние шесть строк этого сонета написаны не ради поэтического эффекта, а как констатация факта, который не раз не мог ускользнуть от моего внимания в слугах дома.

231. Сонет XXV.

«Почему ты молчишь?»

В январе [пропуск] года, когда Дора и я шли из Таун-Энда, Грасмир, через долину, и на земле лежал снег, она заметила в густой, хотя и безлистной живой изгороди птичье гнездо, наполовину заполненное снегом. Из этого безрадостного вида возник этот сонет, который, по сути, был написан без малейшей отсылки к какому-либо конкретному объекту, а лишь для того, чтобы доказать самому себе, что я могу, если сочту нужным, писать в манере, которую любят поэты. 14 февраля того же года моя дочь в игривом настроении отправила его как валентинку под вымышленным именем своему кузену К. У.

232. * Сонет XXVI.

«Хейдон! пусть более достойные судьи» и т. д.

Этот сонет, хотя и считается написанным при виде портрета Наполеона, был на самом деле сочинен некоторое время спустя, экспромтом, в Райдал-Маунт. [Карандашом — Но это было сказано в прозе в студии Хейдона, ибо я присутствовал: изложи факты и почему это было облечено в стихи.]

233. * Сонет XXVII.

«Поэт! — Он наложил» и т. д.

Меня побудило написать этот сонет отвратительное частое употребление слова «артистический», заимствованного вместе с другими неуместностями у немцев, писателями наших дней. Пусть вместо «артистический» они подставят «искусственный», и поэзия, написанная по этой системе, как дома, так и за рубежом, по большей части будет охарактеризована гораздо лучше.

234. * Сонет XXVIII.

«Самые заманчивые облака» и т. д.

Сотни раз я видел, как над Долиной Райдал и вокруг нее висят облака, которые могли бы дать рождение этому сонету; он был написан под влиянием момента, однажды вечером, когда я возвращался домой с нашей любимой прогулки вдоль Роты, под Лоугриггом.

235. * Сонет XXIX.

«Смелой привилегией Искусства» и т. д.

Этот сонет был сочинен, когда я поднимался на Хелвеллин в компании моей дочери и ее мужа. Она была верхом и доехала до самой вершины холма, ни разу не спешившись: подвиг, который было почти невозможно совершить, кроме как в сухую погоду, и проводник, с которым мы встретились на горе, сказал нам, что, по его мнению, никто никогда не совершал этого раньше.

236. * Сонет XXXII.

«Все хвалят сходство» и т. д.

Картина, послужившая поводом для этого и следующего сонета, была написана карандашом мисс М. Гиллис, которая несколько недель жила под нашей крышей в Райдал-Маунт.

237. * Сонет XXXVI.

«О, какое крушение» и т. д.

Печальное состояние бедной миссис Саути побудило меня написать это. Это принесло утешение многим людям, чьи друзья были подобным образом затронуты.

238. * Сонет XXXVII.

«Намереваясь собирать шерсть» и т. д.

Навеяно разговором с мисс Ф., которая вместе со своей сестрой в детстве находила большое удовольствие в таких сборах для целей, упомянутых здесь.

239. Сонет XLII.

Уонсфел.

Холм, который поднимается на юго-восток над Амблсайдом.

240. Сонет XLIII.

---- «маленький сельский городок».

Амблсайд.

VIII. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ В ШОТЛАНДИЮ, 1803 ГОД.

241. * Отправление.

Г-н Кольридж, моя сестра и я отправились вместе из Таун-Энда, чтобы совершить путешествие в Шотландию, в августе [14-го]. Бедняга Кольридж был в то время в дурном расположении духа и несколько слишком влюблен в собственное уныние, и он покинул нас, как записано в журнале моей сестры, вскоре после того, как мы оставили озеро Лох-Ломонд. Стихи, которые стоят первыми среди этих воспоминаний, не были написаны специально для этого случая, а перенесены из моего Послания сэру Дж. Бомонту.

242. * Сыновьям Бернса после посещения могилы их отца.

См. в связи с этими стихами два других стихотворения о Бернсе, одно из которых было сочинено непосредственно в то время, а другое, хотя и прочувствовано тогда, не было облечено в слова до нескольких лет спустя [а именно: «На могиле Бернса, 1803, семь лет после его смерти (II)» и «Мысли, навеянные на следующий день на берегах Нита, близ резиденции поэта» (III). Другая заметка в рукописях I.F. почти такая же, как эта: а именно: напечатать среди стихотворений, относящихся к моему первому путешествию в Шотландию: для иллюстраций см. журнал моей сестры. Уместно добавить, что второе из этих произведений, хотя и прочувствованное в то время, было сочинено лишь много лет спустя].

243. * Эллен Ирвин, или Склоны Киртла. [V.]

Стоит заметить, что, поскольку существуют шотландские стихи на эту тему в простой балладной манере, я подумал, что было бы самонадеянно и излишне пытаться трактовать ее таким же образом; и, соответственно, я выбрал конструкцию строфы, совершенно новую для нашего языка; по сути, ту же, что и в «Леноре» Бюргера, за исключением того, что первая и третья строки в моих строфах не рифмуются. В самом начале я выбросил классический образ, чтобы подготовить читателя к стилю, в котором я намеревался изложить историю, и тем самым исключить всякое сравнение. [Примечание. — Киртл — это река в южной части Шотландии, на берегах которой произошли описанные здесь события.]

244. * Горной девушке. [VI.]

Это восхитительное создание и ее поведение подробно описаны в журнале моей сестры. Род пророчества, которым заканчиваются стихи, по милости Божьей сбылся; и теперь, приближаясь к концу моего семьдесят третьего года, я сохраняю самое яркое воспоминание о ней и прекрасных объектах, которыми она была окружена. Она упоминается в стихотворении «Три девушки из коттеджа» среди моих континентальных воспоминаний. В иллюстрацию этого класса стихотворений мне почти нечего сказать, кроме того, что предвосхищено в верном и восхитительном журнале моей сестры.

245. Шагая на запад. [VII.]

В то время как мой попутчик и я прогуливались по берегу озера Лох-Кеттерин [Катрин] одним прекрасным вечером после заката, направляясь к хижине, где в ходе нашего путешествия нас гостеприимно принимали несколько недель назад, мы встретили в одной из самых уединенных частей этого пустынного края двух хорошо одетых женщин, одна из которых сказала нам в качестве приветствия: «Что, вы шагаете на запад?»

246. * Обращение к замку Килчурн. [X.]

Первые три строки были написаны в тот момент, когда я впервые увидел руины с небольшого возвышения у дороги; остальное было добавлено много лет спустя. [Примечание. — Предание гласит, что замок был построен леди во время отсутствия ее лорда в Палестине.]

247. * Могила Роба Роя. [XI.]

Мне с тех пор говорили, что я был дезинформирован относительно места захоронения Роба Роя; если так, я могу оправдаться тем, что писал, опираясь на, казалось бы, авторитетный источник, а именно на слова хорошо образованной леди, которая жила в верховьях озера, в миле или менее от точки, указанной как содержащая останки столь знаменитого в тех краях человека. [Примечание в начале. — История Роба Роя достаточно известна; его могила находится недалеко от верховьев озера Лох-Кеттерин, на одном из тех небольших, похожих на загон для скота кладбищ, заброшенных и пустынных на вид, которые путешественник встречает в Шотландском нагорье.]

248. * Сонет, сочиненный у замка ----, 1803 год. [XII.]

Замок, упомянутый здесь, — это Нидпат, близ Пиблса. Лицо, о котором идет речь, — тогдашний герцог Куинсберри. Факт был рассказан мне Вальтером Скоттом.

249. Ярроу не посещен. [XIII.]

См. различные стихотворения, действие которых происходит на берегах Ярроу; в частности, изысканную балладу Гамильтона, начинающуюся со слов

'Busk ye, busk ye, my bonnie, bonnie Bride,

 Busk
 ye, busk ye, my winsome Marrow.'

250. Матрона из Джедборо [Джедбург] и ее муж. [XV.]

В Джедборо мой спутник и я сняли частное жилье на несколько дней; и следующие стихи были вызваны характером и семейным положением нашей хозяйки.

251. * Сонет «Лети, какой-нибудь добрый вестник» и т. д. [XVI.]

Он был фактически сочинен в последний день нашего путешествия, между Далстоном и Грасмиром.

252. * Слепой горный мальчик. [XVII.]

Историю рассказал мне Джордж Макрет, много лет бывший приходским клерком Грасмира. Он был очевидцем этого случая. Судном на самом деле была лохань для стирки, которую маленький малый нашел на берегу озера. [Приложенное примечание. — В «Путешествиях» Дампира записано, что мальчик, сын капитана военного корабля, сел в черепаший панцирь и доплыл в нем от берега до корабля своего отца, стоявшего на якоре на расстоянии полумили. В знак уважения к мнению друга я заменил такой панцирь на менее элегантное судно, в котором мой слепой путешественник действительно доверился опасному течению озера Лох-Ливен, как мне рассказал очевидец.]

IX. ВОСПОМИНАНИЯ О ВТОРОМ ПУТЕШЕСТВИИ В ШОТЛАНДИЮ, 1814 ГОД.

253. * Навеяно прекрасными руинами на одном из островов озера Лох-Ломонд: место, выбранное для уединения одинокого человека, от которого это жилище получило название «Келья Брауни». [I.]

В этом путешествии моими спутниками были моя жена и ее сестра Сара. Рассказ о Келье Брауни и брауни был дан мне человеком, которого мы встретили на берегах озера Лох-Ломонд, немного выше Тарберта, перед огромной массой скалы, у которой, как нам сказали, часто проводились проповеди под открытым небом. Место совершенно уединенное, а окружающий пейзаж очень впечатляющий. Как жаль, что вместо того, чтобы писать такие стихи, как «Святая ярмарка» и другие, в которых религиозные обряды его страны трактуются с такой легкостью, а слишком часто и с непристойностью, Бернс не применил свой гений для описания религии в тех серьезных и трогательных аспектах, которые она так часто должна принимать.

254. * Сочинено в Корра-Линн, в виду Башни Уоллеса. [II.]

Я видел этот знаменитый водопад дважды прежде. Но чувства, которые он породил, не были выражены до тех пор, пока они не возникли вновь в присутствии объекта по этому случаю.

255. * Излияние в саду на берегах Бро, близ Данкелда. [III.]

Я не знаю, видел ли когда-нибудь это осуждающее излияние владелец этого места. Он мог бы быть склонен не обращать на него внимания; но если бы вышло иначе, я был бы рад, ибо все это зрелище до крайности пубертатно.

256. * Ярроу посещен. [IV.]

Как упоминалось в моих стихах на смерть Эттрикского пастуха, мой первый визит в Ярроу был в его компании. Мы ночевали накануне в Траквайре, куда Хогг присоединился к нам, а также доктор Андерсон, редактор «Британских поэтов», который был в гостях в доме священника. Доктор А. шел с нами, пока мы не оказались в поле зрения долины Ярроу, и, будучи в преклонном возрасте, он повернул назад. Старик был страстно увлечен поэзией, хотя и не обладал большим проницательным суждением, как достаточно показывают тома, которые он редактировал. Но я был очень рад встретиться с ним и признать свой долг перед его Сборником, который был спутником моего брата Джона в более чем одном путешествии в Индию и который он подарил мне перед своим отъездом из Грасмира, чтобы никогда не вернуться. Через эти тома я впервые познакомился с Чосером; и так мало денег у меня тогда было на книги, что, по всей вероятности, если бы не эта самая работа, я бы мало знал о Дрейтоне, Дэниеле и других выдающихся поэтах елизаветинской эпохи и их непосредственных преемниках до гораздо более позднего периода моей жизни. Я рад записать это не из-за какой-либо важности самого факта, а как дань благодарности этому простодушному старику, с которым мне больше никогда не довелось встретиться. Я редко читаю или думаю об этом стихотворении, не сожалея, что моей дорогой сестры не было в той компании, так как она получила бы огромное удовольствие, вспоминая время, когда, путешествуя вместе по Шотландии, мы отказались от поисков этого знаменитого потока, не совсем, признаюсь откровенно, по причинам, указанным в стихотворении по этому случаю.

X. СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ И СВОБОДЕ.

 [HEADED IN I.F. NOTES 'SONNETS DEDICATED TO LIBERTY.']

257. Роберт Джонс.

 'Jones! as from Calais,' &c. [Sonnet III.]
 (See No. 9, Dedication
 to Descriptive Sketches.)

Этот выдающийся человек, один из моих самых ранних и дорогих друзей, скончался в 1835 году. Мы были студентами одного года в одном колледже и спутниками во многих восхитительных прогулках по его собственной романтической стране Северного Уэльса. Большую часть последней части своей жизни он провел в сравнительном одиночестве, которое, я знаю, часто скрашивалось воспоминаниями о наших юношеских приключениях и о прекрасных краях, которые мы вместе посетили дома и за рубежом. Наша долгая дружба никогда не подвергалась ни на мгновение прерыванию, и, пересматривая эти тома в последний раз, я так часто вспоминал о своей утрате с не без приятной грустью, что надеюсь, читатель извинит это мимолетное упоминание человека, который вполне заслуживает от меня чего-то большего, чем столь краткое уведомление. Позвольте мне лишь добавить, что в течение средней части своей жизни он много лет прожил (как настоятель прихода) в доме священника в Оксфордшире, который является предметом седьмого из «Разных сонетов», часть III.

258. Я скорбел о Бонапарте. [Сонет IV.]

[Примечание № 183 повторяется здесь.]

259. Король Швеции и Туссен-Лувертюр.

 [Sonnets VII. and VIII.]

В этом и последующем сонете на ту же тему пусть меня поймут как поэта, использующего ситуацию, которую занимал король Швеции, и принципы, ПРОВОЗГЛАШЕННЫЕ В ЕГО МАНИФЕСТАХ; как использующего эти преимущества для воплощения моральных истин. Это замечание, возможно, можно было бы опустить; ибо для тех, кто может сочувствовать ходу этих стихотворений, оно будет излишним; и, боюсь, оно будет потрачено впустую на тот другой класс, чье одурманенное восхищение опьяненным деспотом, впоследствии поставленным в контраст с ним, является самым печальным свидетельством деградации британского чувства и интеллекта, которое предоставили времена.

260. 1 сентября 1802 года. [Сонет IX.]

Среди капризных актов тирании, которые позорили эти времена, было изгнание всех негров из Франции по указу правительства; у нас был попутчик, который был одним из изгнанных.

261. * «Два голоса есть» и т. д. [Сонет XII.]

Этот сонет был сочинен во время хождения взад и вперед между залом Колеортона, который тогда перестраивался, и главным фермерским домом поместья, в котором мы жили девять или десять месяцев. Я упомяну здесь, что Песня о восстановлении лорда Клиффорда, а также песня о Празднике замка Бро, как упоминалось [в соответствующем месте], были созданы на той же земле.

262. * «О Друг! Я не знаю, какой путь» и т. д. [Сонет XIII.]

Это было написано сразу после моего возвращения из Франции в Лондон, когда я не мог не поразиться, как здесь описано, тщеславию и параду нашей собственной страны, особенно в больших городах, в контрасте с тишиной и, я могу сказать, запустением, которое Революция произвела во Франции. Об этом необходимо помнить, иначе читатель может подумать, что в этом и последующих сонетах я преувеличил зло, порожденное и взращенное среди нас невозмутимым богатством.

[Карандашом — Вопрос: Сонеты, относящиеся к ожидаемому вторжению и т. д., стр. 189, том III (1837) по стр. 200; Ода, стр. 201 по 203; Сонеты, часть вторая, стр. 204 по 215]. [После трех пустых страниц.]

263. * Война в Испании.

Было бы нелегко представить, с какой глубиной чувств я вник в борьбу, которую вели испанцы за свое освобождение от узурпированной власти французов. Много раз я ходил из Аллан-Бэнк, в долине Грасмир, где мы тогда жили, на вершину Рейз-Гэп, как его называют, даже в два часа ночи, чтобы встретить почтальона, привозившего газету из Кесвика. Несовершенные следы состояния ума, в котором я тогда находился, можно найти в моем трактате о Конвенции Синтры, а также в этих сонетах.

264. * Сарагоса. [Сонет XVI.]

В этом сонете я в некотором долгу перед сонетом итальянского автора, на который я не могу сослаться.

265. * Строки об ожидаемом вторжении, 1803 год. [Сонет XXVI.]

Занять свое место среди политических произведений.

266. Фульк Гревиль, лорд Брук. [Сонет XXVII.]

'Danger which they fear, and honour which they understand not.'

Слова из «Жизни сэра Филипа Сидни» лорда Брука.

Так в «Благодарственной оде» (VI. 10) на «И дисциплина была ужасным излишеством страсти» цитируется: «Дисциплина, правило которой есть страсть».

267. Дуб Герники. [Часть II. Сонет XXVI.]

Древний дуб Герники, говорит Лаборд в своем описании Бискайи, является весьма почитаемым природным памятником. Фердинанд и Изабелла в 1476 году, после прослушивания мессы в церкви Санта-Мария-де-ла-Антигуа, направились к этому дереву, под которым они поклялись бискайцам поддерживать их фуэрос (привилегии). Какой еще интерес он представляет в умах людей, станет ясно из следующего «Предполагаемого обращения к тому же».

268. Благодарственная ода. [Часть II. XLVI.]

Совершенно недостойным касаться рассматриваемого здесь важного предмета был бы тот поэт, перед глазами которого нынешние бедствия, от которых страдает это королевство, могли бы воздвигнуть завесу, достаточно плотную, чтобы скрыть или даже затмить великолепие этого великого морального триумфа. Если я поддался ликованию, не сдерживаемому этими бедствиями, было бы достаточно защитить меня от обвинения в бесчувственности, если бы я изложил свою собственную веру в то, что страдания будут преходящими. На мудрости очень большого большинства британской нации покоилась та щедрость, которая изливала сокровища этой страны для освобождения Европы; и на той же национальной мудрости, председательствующей в мирное время над энергией, не уступающей той, что была проявлена на войне, полагаются те, кто поощряет твердую надежду, что чаша нашего богатства будет постепенно пополняться. Несомненно, найдется немало желающих предаться сожалениям и сетованиям; и питать болезненное удовлетворение, преувеличивая эти бремена в воображении; чтобы бедствие, столь уверенно предсказанное, поскольку оно не приняло ту форму, которую отвела ему их проницательность, могло показаться как можно более тяжким в другой. Но основная часть нации не будет ссориться с приобретением, потому что оно могло быть куплено по меньшей цене; и, признавая в этих страданиях, которые они чувствуют в значительной степени неизбежными, освящение своих благородных усилий, они энергично применят себя к исправлению зла.

И вовсе не в ущерб разумному патриотизму и не в пренебрежении к здравой философии я дал волю чувствам, стремящимся поощрить воинственный дух в сердцах моих соотечественников в то время, когда раздаются всеобщие протесты против распространения подобных настроений. Британская армия, как своим мастерством и доблестью на поле боя, так и дисциплиной, которая сделала ее для жителей тех стран, где велись военные действия, защитой от насилия их собственных войск, совершила деяния, не позволяющие подавлять или сдерживать слова благодарности и восхищения (каков бы ни был настрой общества) из-за щепетильного страха, что дань, отдаваемая прошлому, может послужить вредным стимулом для будущего. Каждый человек, заслуживающий имени британца, присоединяет свой голос к хору, восхваляющему подвиги своих соотечественников, с сознанием, порой подавляющим само усилие, что они превосходят всякую похвалу. Но этого частного чувства, столь непреодолимо возбуждаемого, недостаточно. Нация тяжко ошиблась бы, если бы позволила злоупотреблениям, которые другие государства допускали в отношении военной мощи, помешать ей осознать, что ни один народ никогда не был и не может быть независимым, свободным или защищенным, и тем более великим, в любом здравом понимании этого слова, без развития военных добродетелей. Не следует упускать из виду и то, что блага, извлекаемые из этих источников, доступны Великобритании при исключительно благоприятных условиях. То самое островное положение, которое, делая территориальное объединение невозможным, полностью исключает стремление к завоеваниям в самой соблазнительной форме, какую оно может принять, позволяет ей полагаться в своей защите от иностранных врагов главным образом на тот вид вооруженных сил, от которого ее собственным свободам нечего опасаться. Таковы привилегии ее положения; и, допуская их, они побуждают ее поддаться мужественным инстинктам человеческой природы, укрепляя и облагораживая их культурой.

Однако некоторые более чем намекали на существование замысла подорвать гражданский характер английского народа посредством неконституционного применения и ненужного увеличения военной мощи. Советники и пособники такого замысла, если бы он мог существовать, были бы виновны в самом гнусном преступлении, которое только может быть совершено на этой планете. Уповая на то, что это опасение проистекает из обманчивого влияния благородной ревности, позвольте мне надеяться, что воинские качества, которые я почитаю, будут взращиваться путем следования тем добрым старым обычаям, которые санкционированы опытом, и путем использования новых средств, сулящих несомненный успех: в частности, путем применения в максимально возможной степени той системы обучения, главным пружинным механизмом которой является привычка к постепенно просвещаемому подчинению; путем распространения знаний — гражданских, нравственных и религиозных — в такой мере, чтобы разум во всех слоях общества мог любить, восхищаться и быть готовым и способным защищать ту страну, под защитой которой развивались его способности и приобретались его богатства; путем справедливого отношения ко всем сословиям государства, чтобы, когда никого из его членов не попирают, мужество могло повсюду продолжать непоколебимо опираться на свой древний английский фундамент — личное самоуважение; путем адекватных наград и постоянных почестей, даруемых достойным; путем поощрения атлетических упражнений и мужских видов спорта среди сельского населения страны; и путем особой заботы об обеспечении и поддержке учреждений, в которых в мирное время разумная часть молодежи страны могла бы обучаться военному делу.

Мне остается лишь добавить, что я чувствовал бы мало удовлетворения, представляя миру эти ограниченные попытки воспеть добродетели моей страны, если бы не питал надежды, что тема, которую мне довелось рассматривать лишь в общем виде, будет другими поэтами освещена в тех подробностях, которых требует ее важность и которые дадут возможность воздать заслуженную хвалу как ЛИЦАМ, так и ВЕЩАМ.

Ода была опубликована вместе с другими произведениями, ныне разбросанными по этому тому.

269. * Там же.

Первая строфа этой оды была сочинена почти экспромтом, перед Райдал-Маунт, перед началом церковной службы, таким утром и с такими объектами перед глазами, как здесь описано. Взгляд на характер и действия Наполеона мало согласуется с тем, которого придерживаются некоторые историки и критические философы. Я рад и горд этим различием и верю, что эта серия стихотворений, бесконечно уступающих предмету, выживет, чтобы противодействовать в неискушенных умах пагубной и унизительной тенденции тех взглядов и доктрин, которые ведут к идолопоклонству перед властью как таковой, и в этом ложном блеске упускают из виду ее истинную природу и устройство, поскольку она часто действует ради удовлетворения своего обладателя без оглядки на благотворную цель — немощь, которая характеризовала людей всех эпох, классов и занятий с тех пор, как Нимрод стал могучим охотником пред Господом. [Карандашом приписано следующее мистером Куиллинаном: В письме к Саути о ритме этой оды Вордсворт, сравнивая первый параграф «Энеиды» с таковым из «Освобожденного Иерусалима», говорит, что «размер последнего имеет поступь отряда новобранцев, шаркающих под вульгарную музыку на плацу и получающих от адъютанта или сержанта команду остановиться через каждые двадцать шагов». У мистера В. не было слуха к инструментальной музыке, иначе он не применил бы этот вульгарный сарказм к военным маршам. К тому же, неловких новобранцев никогда не муштруют под музыку. Оркестр на параде играет для идеально обученных войск. Ne sutor ultra crepidam.]

270. Спенсер. [Часть II. Сонет XLIII.]

'Assoiled from all encumbrance of our time.'

 'From
 all this world's encumbrance did himself assoil.'

XI. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ ПО КОНТИНЕНТУ, 1820 ГОД.

271. * Вступительные замечания.

Я отправился в путь в компании моей жены и сестры, мистера и миссис Монкхаус, тогда только что поженившихся, и мисс Хоррокс. Этих двух дам, сестер, мы оставили в Берне, в то время как мистер Монкхаус воспользовался возможностью совершить с нами экскурсию по Альпам, вплоть до Милана. Мистер Г. К. Робинсон присоединился к нам в Люцерне, и когда эта прогулка была завершена, мы воссоединились в Женеве с двумя дамами, которых оставили в Берне, и направились в Париж, где мистер Монкхаус и Г. К. Р. покинули нас и где мы провели пять недель, о чем в этих стихах нет записи.

272. Рыбачки из Кале, [I.]

Если в этом сонете [I из «Воспоминаний о путешествии по континенту», 1820] я, казалось бы, немного сурово отозвался о внешности достойных пуассарок из Кале, позвольте мне укрыться под авторитетом моего оплакиваемого друга, покойного сэра Джорджа Бомонта. Он, весьма точный наблюдатель, говаривал о них, что их черты лица и облик, казалось, соответствовали тем существам, которыми они торговали; во всяком случае, сходство было поразительным.

273. * Случай в Брюгге. [IV.]

Это произошло в Брюгге в 1828 году. Мистер Кольридж, моя дочь и я совершили совместное путешествие по Фландрии, по Рейну и вернулись через Голландию. Дора и я, прогуливаясь по уединенной части города, услышали голос, как здесь описано, и позже узнали, что это был монастырь, в котором находилось много англичан. Мы оба были очень тронуты, я мог бы сказать — взволнованы, и Дора была тронута, как видно из стихов.

274. Между Намюром и Льежем. [VI.]

Пейзаж на Маасе нравится мне в целом больше, чем пейзаж Рейна, хотя сама река значительно уступает ему в величии. Скалы, как по форме, так и по цвету, особенно между Намюром и Льежем, превосходят любые на Рейне, хотя местами они обезображены карьерами, откуда брали камни для новых укреплений. Это весьма прискорбно, ибо они бесполезны, а шрамы останутся, возможно, на тысячи лет. Подобный ущерб в еще большей степени был нанесен на моей памяти прекрасным скалам в Клифтоне, на берегах Эйвона. Вероятно, существует мое очень длинное письмо к сэру Юведейлу Прайсу, в котором было дано описание пейзажей на Маасе в сравнении с таковыми на Рейне.

Подробности в духе этих сонетов приведены как в дневнике Мэри, так и в дневнике моей сестры; и их перечитывание укрепило давно лелеемое желание, чтобы кто-нибудь собрал воедино, как в одной работе, содержащиеся в них заметки, опустив подробности, которые были записаны лишь для помощи нашей памяти, и сведя все это в столь малый объем, какой совместим с общими интересами, относящимися к сценам, обстоятельствам и объектам, затронутым каждым автором.

275. «Miserere Domine». [X.]

См. прекрасную песню в трагедии мистера Кольриджа «Раскаяние». Почему молчит арфа Квантока?

276. Дунай. [XI.]

'Not, like his great Compeers, indignantly

 Doth
 Danube spring to life!'

До того как эта часть Шварцвальда была заселена, исток Дуная мог бы подсказать некоторые из тех возвышенных образов, которые так прекрасно описал Армстронг; в настоящее время контраст поразителен. Источник появляется в вместительном каменном бассейне перед герцогским дворцом, с садом напротив; затем, проходя под мостовой, принимает форму маленького, чистого, яркого, черного, энергичного ручейка, едва ли достаточно широкого, чтобы искусить ловкость пятилетнего ребенка перепрыгнуть через него, — и, входя в сад, он через несколько сотен ярдов соединяется с потоком, гораздо более значительным, чем он сам. Обильность источника в Донауэшингене, должно быть, и доставила ему честь именоваться истоком Дуная.

277. Штауббах. [XII.]

«Штауббах» — это узкий поток, который после долгого пути по высотам доходит до острого края несколько нависающего обрыва, перепрыгивает его с прыжком и, после падения с высоты 930 футов, снова образует ручей. Вокальные способности этих музыкальных нищих могут показаться преувеличенными; но этот дикий и первобытный напев был совершенно не похож ни на какие звуки, которые я когда-либо слышал; ноты доносились до меня издалека, и по какому случаю они пелись, я не мог угадать, только они, казалось, принадлежали, так или иначе, водопаду — и напоминали мне религиозные службы, распеваемые у ручьев и фонтанов в языческие времена. Мистер Саути так точно охарактеризовал своеобразие этой музыки: «Пока мы были у водопада, с десяток крестьян, главным образом женщин и девушек, собрались чуть поодаль от источника и завели — право, самый дикий хор, который когда-либо слышали человеческие уши, — песню не из членораздельных звуков, а в которой голос использовался как простой музыкальный инструмент, более гибкий, чем любой, который могло бы создать искусство, — сладкий, мощный и волнующий, не поддающийся описанию». — См. примечания к «Сказке о Парагвае».

278. Мемориал у истока озера Тун. [XIV.]

 Dem
 Andenken
 Meines Freundes
 ALOYS REDING
 MDCCCXVIII.

Алоис Рединг, как помнится, был генерал-капитаном швейцарских сил, которые с мужеством и упорством, достойными этого дела, противостояли позорной и слишком успешной попытке Бонапарта покорить их страну.

279. Энгельберг. [XVIII.]

Монастырь, местоположение которого, согласно преданию, было указано таким образом, расположен у его подножия. Архитектура здания не впечатляет, но местоположение достойно той чести, которую воздало ему воображение горцев.

280. Наша Снежная Дева. [XIX.]

Гора Риги.

281. Излияние в присутствии расписной башни Телля в Альтдорфе.

Эта башня стоит на том месте, где росла липа, к которой, как говорят, был привязан его сын, когда мастерство отца в стрельбе из лука было подвергнуто испытанию при обстоятельствах, столь знаменитых в швейцарских преданиях.

282. Город Швиц. [XXI.]

Почти 500 лет (говорит Эбель, рассказывая о французском вторжении) прошло, прежде чем впервые на границах этого маленького кантона были замечены иностранные солдаты, чтобы навязать ему законы своих правителей.

283. Церковь Сан-Сальвадор, вид с озера Лугано. [XXIV.]

Эта церковь была почти разрушена молнией несколько лет назад, но алтарь и образ святого покровителя остались нетронутыми. Гора, на вершине которой построена церковь, стоит среди изгибов озера Лугано и является с сотни точек зрения его главным украшением, поднимаясь на высоту 2000 футов и будучи с одной стороны почти отвесной. Подъем утомителен, но путешественник, который его совершит, будет щедро вознагражден. Великолепное плодородие, богатые леса и ослепительные воды, уединенность и ограниченность вида, контрастирующие с морским простором равнины, исчезающей в небе; и это снова, в противоположной стороне, с горизонтом самых высоких и смелых Альп — все это объединяется, создавая перспективу, более разнообразную по своему величию, красоте и возвышенности, чем, пожалуй, любая другая точка в Европе такой незначительной высоты.

284. Сноска к строкам 31-36.

'He, too, of battle martyrs chief!

 Who, to
 recall his daunted peers,

 For victory shaped an open
 space,

 By gathering with a wide embrace,

Into his single breast, a sheaf

 Of fatal
 Austrian spears.'

Арнольд Винкельрид в битве при Земпахе прорвал австрийскую фалангу таким образом.

285. «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. [XXVI.]

'Though searching damps and many an envious flaw

 Have
 marred this Work.'

Эта картина «Тайная вечеря» не только была сильно повреждена временем, но и большая ее часть, если не вся, как говорят, была подретуширована или переписана заново. Эти тонкости можно оставить знатокам — я говорю о ней так, как чувствовал. Копия, выставленная в Лондоне несколько лет назад, и гравюра Моргена — обе восхитительны; но в оригинале есть сила, которой ни одна из этих работ не достигла и к которой даже не приблизилась.

286. Статуи на Миланском соборе. [XXVII.]

'Of figures human and divine.'

Статуи, расположенные вокруг шпиля и вдоль крыши Миланского собора, подверглись критике со стороны лиц, чей исключительный вкус неудачен для них самих. Правда, те же затраты и труд, разумно направленные на цели, более строго архитектурные, могли бы значительно усилить общее впечатление от здания; ибо, если смотреть с земли, статуи кажутся миниатюрными. Но coup-d'œil с лучшей точки обзора, которая находится на полпути к шпилю, должен поразить непредубежденного человека восхищением; и, безусловно, выбор и расположение фигур изысканно приспособлены для поддержания религии страны в воображении и чувствах зрителя. С большим удовольствием я видел во время двух наших подъемов нескольких детей разного возраста, бегающих вверх и вниз по тонкому шпилю и останавливающихся, чтобы оглядеться вокруг, с чувствами гораздо более живыми, чем те, которые могли бы быть получены от этих или самых прекрасных произведений искусства, если бы они были помещены в пределах легкой досягаемости. — Помните также, что у вас с одной стороны Альпы, а с другой — Апеннины, с Ломбардской равниной между ними!

287. Религиозная процессия. [XXXII.]

'Still, with those white-robed Shapes—a living Stream,

The glacier pillars join in solemn guise.'

Эта процессия является частью причастной службы, совершаемой раз в месяц. В долине Энгельберг нам посчастливилось присутствовать на Великом празднике Девы Марии, но процессия в тот день, хотя и состояла из более чем 1000 человек, собравшихся со всех уголков уединенной долины, была гораздо менее впечатляющей (несмотря на возвышенность окружающего пейзажа): ей не хватало как простоты другой, так и сопровождения ледниковых колонн, чье сестринское сходство с движущимися фигурами придавало ей самую прекрасную и торжественную особенность.

288. Элегические строфы. [XXXIII.]

Оплакиваемый юноша, чья безвременная кончина послужила поводом для этих элегических стихов, — Фредерик Уильям Годдард из Бостона в Северной Америке. Ему шел двадцатый год, и он некоторое время жил у священника в окрестностях Женевы для завершения своего образования. В сопровождении соученика, уроженца Шотландии, он только что отправился в швейцарское путешествие, когда ему довелось встретить моего друга, который спешил присоединиться к нашей группе. Путешественники, проведя день вместе в дороге из Берна и в Золотурне, расстались ночью, намереваясь направиться прямо в Цюрих. Но рано утром мой друг обнаружил своих новых знакомых, которые были осведомлены о цели его путешествия и друзьях, которых он искал, снаряженными для сопровождения его. Мы встретились в Люцерне на следующий вечер, и мистер Г. и его соученик стали вследствие этого нашими попутчиками на пару дней. Мы вместе поднялись на Риги; и, созерцая восход солнца с этой благородной горы, мы расстались в час и на месте, хорошо подходящих для прощания тех, кому больше не суждено было встретиться. Наша группа спустилась через долину Нашей Снежной Девы, а наши недавние спутники — в Арт. Мы надеялись встретиться через несколько недель в Женеве; но на третий день (21 августа) мистер Годдард погиб, перевернувшись в лодке при пересечении Цюрихского озера. Его спутник спасся вплавь и был гостеприимно принят в особняке швейцарского джентльмена (М. Келлера), расположенном на восточном берегу озера. Тело бедного Годдарда было выброшено на берег в имении того же джентльмена, который великодушно исполнил все обряды гостеприимства, которые могли быть оказаны как мертвым, так и живым. Он распорядился воздвигнуть красивый настенный памятник в церкви Кюснахта, который увековечивает безвременную кончину юного американца, и на берегах озера путешественник также может прочитать надпись, указывающую на место, где тело было выброшено волнами.

289. Гора Риги (сноска).

—'the dread summit of the Queen

 Of
 Mountains.'

Гора Риги — Regina Montium.

290. Башня Калигулы. [XXXV.]

Рядом с городом Булонь, нависая над пляжем, находятся остатки башни, носящей имя Калигулы, который здесь завершил свою западную экспедицию, чьей хвастливой добычей были эти морские ракушки. И на небольшом расстоянии от этих руин Бонапарт, стоя на земляном холме, произнес речь перед своей «Английской армией», напоминая им о подвигах Цезаря и указывая на белые скалы, над которыми должны были развеваться их знамена. Он также рекомендовал собрать подписку среди солдат, чтобы воздвигнуть на этой земле, в память об основании «Легиона чести», колонну, которая не была закончена к тому времени, когда мы там были.

291. Стада скота. [XXXVI.]

'We mark majestic herds of cattle, free

 To
 ruminate.'

Это самое приятное зрелище для англичанина, возвращающегося на родину. Везде на возделанных землях за границей не хватает оживляющего и успокаивающего сопровождения животных, бродящих и выбирающих себе пищу по своему желанию.

292. Вилки (Les Fourches). [«Разрозненные строфы», ст. 37.]

Les Fourches — точка, в которой расходятся две горные цепи, окружающие Вале, который заканчивается у Сен-Мориса.

292a. Ланденберг. [Там же, ст. 49-51.]

—'ye that occupy

 Your Council-seats
 beneath the open sky,

 On Sarnen's Mount.'

Зарнен, одна из двух столиц кантона Унтервальден; место, о котором здесь идет речь, находится близ города и называется Ланденберг, в честь тирана с этим именем, чей замок когда-то там стоял. 1 января 1308 года, в великий день, который союзные герои выбрали для освобождения своей страны, все замки губернаторов были взяты силой или хитростью; а сами тираны вместе со своими приспешниками были выведены к границам, после того как стали свидетелями разрушения своих твердынь. С того времени Ланденберг стал местом, где собираются законодатели этой части кантона. Место, которое хорошо описано Эбелем, является одним из самых красивых в Швейцарии.

293. Картины на мостах Швейцарии. [Там же, ст. 56.]

 'Calls me to pace her honoured Bridge.'

Мосты Люцерна крытые и открытые по бокам, так что прохожий имеет одновременно преимущество тени и вид на великолепную страну. Картины прикреплены к стропилам; те, что из библейской истории, на соборном мосту, насчитывают, согласно моим записям, 240. Сюжеты из Ветхого Завета обращены к пассажиру, когда он идет к собору, а из Нового — когда он возвращается. Картины на этих мостах, как и в большинстве других частей Швейцарии, не следует называть произведениями искусства; но они являются инструментами, превосходно отвечающими цели, для которой были созданы.

294. * В Дувре. [XXXVII.]

Впечатлениями, на которых строится этот сонет, я обязан опыту моей дочери во время ее пребывания в Дувре с нашим дорогим другом мисс Фенвик.

XII. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ ПО ИТАЛИИ, 1837 ГОД.

295. * Вступительные замечания.

Всю свою жизнь я испытывал сильное желание посетить Рим и другие знаменитые города и регионы Италии, но не считал себя вправе нести необходимые расходы, пока не получил от мистера Моксона, издателя большого собрания моих стихов, сумму, достаточную для того, чтобы позволить мне удовлетворить свое желание, не посягая на то, что я считал должным своей семье. Мой превосходный друг Г. К. Робинсон охотно согласился сопровождать меня, и в марте 1837 года мы выехали из Лондона, куда вернулись в августе — раньше, чем хотел мой спутник, или чем я сам желал бы, если бы был, как он, холостяком. Эти воспоминания о том путешествии затрагивают лишь очень немногие места и объекты, которые меня интересовали; и в том, о чем они упоминают, они по большей части гораздо более поверхностны, чем мне хотелось бы. В частности, я сожалею, что в них нет упоминания о юге Франции, ни о римских древностях, которыми изобилует этот район; особенно о Пон-дю-Гар, который вместе со своим местоположением впечатлил меня не меньше, чем любые остатки римской архитектуры, которые можно найти в Италии. Затем был Воклюз с его фонтаном, его Петраркой, его скалами [вопрос — розами?] всех сезонов, его небольшими участками газона в их первой весенней свежести и цветами персика и других деревьев, украшающими сцену со всех сторон. Красота потока также настоятельно требовала выражения сочувствия от того, кто с детства изучал ручьи и потоки своих родных гор. Между двумя и тремя часами я бегал, взбираясь на крутые и скалистые утесы, из подножия которых вырывается вода Воклюза. «Сидел ли когда-нибудь любовник Лауры, — часто говорил я себе, — на этом камне? Или ступала ли когда-нибудь его нога на этот дерн?» Некоторые, особенно женского пола, могли бы быть уверены в этом; мой ответ был (припишите это моим годам): «Боюсь, что нет». Разве не очевидно, что многие из его любовных стихов должны были литься, я не говорю из желания продемонстрировать свой собственный талант, а из привычки упражнять свой интеллект таким образом, скорее, чем из порыва сердца? Иначе обстоит дело с его лирическими стихотворениями, и в частности с тем, что посвящено деградации его страны. Там он изливает свои упреки, сетования и стремления как пылкий и искренний патриот. Но довольно; пора обратиться к моим собственным излияниям, каковы бы они ни были.

296. Там же.

Путешествие, о котором следующие стихи являются весьма неадекватными воспоминаниями, было сокращено из-за слишком обоснованных сообщений о распространении холеры в Неаполе. Чтобы возместить то, что неохотно осталось неувиденным на юге Италии, мы посетили тосканские святилища среди Апеннин и главные итальянские озера среди Альп. Ни об этих озерах, ни о Венеции в этих стихах нет упоминания, главным образом потому, что я касался их в другом месте. См. в частности «Описательные очерки», «Воспоминания о путешествии по континенту в 1820 году» и сонет об исчезновении Венецианской республики.

297. * Размышления в Аквапенденте, апрель 1837 года. [I.]

Следующая заметка относится к сэру В. Скотту:

'Had his sunk eye kindled at those dear words

 That
 spake of Bards and Minstrels' (ll. 60-1).

Его, сэра В. Скотта, глаз действительно загорелся при них, ибо строки «Места, ныне покинутые» и две последующие были взяты из моего стихотворения, которое почти сорок лет назад было частично прочитано ему, и он никогда их не забывал.

'Old Helvellyn's brow,

 Where once
 together in his day of strength

 We stood rejoicing'
 (ll. 62-4).

Сэр Г. Дэви был с нами в то время. Мы поднялись из Патердейла, и я не мог не восхититься энергией, с которой Скотт карабкался вдоль того выступа горы, называемого «Шагающий край». Наш прогресс был неизбежно медленным и скрашивался тем, что Скотт рассказывал много историй и забавных анекдотов, как было у него в обычае. Сэр Г. Дэви, вероятно, был бы больше доволен, если бы другие темы время от времени перемежались и начиналась какая-то дискуссия; во всяком случае, он не оставался с нами долго на вершине горы, а оставил нас, чтобы мы вместе нашли путь вниз по ее крутому склону в долину Грасмир, где в моем коттедже миссис Скотт должна была встретить нас к обеду. Он сказал:

'When I am there, although 'tis fair,

 'Twill be
 another Yarrow.'

См. среди этих заметок ту, что о «Снова посещенном Ярроу». [В печатных заметках есть следующая дальнейшая ссылка на трогательную цитату Скотта — Эти слова были процитированы мне из «Непосещенного Ярроу» сэром Вальтером Скоттом, когда я посетил его в Эбботсфорде за день или два до его отъезда в Италию; и о тяжелом состоянии, в котором он находился, когда смотрел на Рим с Яникула, мне сообщила леди, имевшая честь сопровождать его туда.]

298.

'He stood A few
 short steps, painful they were, apart From
 Tasso's convent-haven and retired grave'(ll. 83-5).

Об этом, хотя здесь и представлено, я не знал, пока мне не рассказала в Риме мисс Маккензи из Сифорта, леди, чье дружеское внимание во время моего пребывания в Риме я с благодарностью признал с выражением искреннего сожаления, что ее больше нет. Мисс М. рассказала мне, что она сопровождала сэра Вальтера на Яникул, и, показав ему могилу Тассо в церкви на вершине и воздвигнутый там настенный памятник в его память, они покинули церковь и стояли вместе на склоне холма, глядя на город Рим. Его дочь Анна была с ними, и она, естественно желая, особенно ради мисс Маккензи, услышать какое-то выражение удовольствия от отца, полуупрекнула его за то, что он не выказал ничего подобного ни взглядом, ни голосом. «Как я могу, — ответил он, — имея только одну ногу, на которой стоять, да и та в сильной боли?» так что пророчество исполнилось более чем.

299. «По волнам бурным и глубоким» (строка 122).

Мы сели в лодку возле маяка на оконечности правого рога залива, который образует своего рода естественный порт для Генуи; но ветер был сильный, а волны длинные и бурные, так что я не чувствовал себя вполне вознагражденным видом города, каким бы великолепным он ни был, за очевидную опасность. Лодочник (у меня был только один) подбадривал меня, говоря, что мы в полной безопасности; но я был немало рад, когда мы достигли берега, хотя Шелли и Байрон — один из них, по крайней мере, кто, казалось, искал волнения со всех сторон, — вероятно, радовались бы такой ситуации. Не раз, я полагаю, они оба были в крайней опасности даже на Женевском озере. У каждого человека, однако, есть свои страхи того или иного рода, и, без сомнения, они были у них. Из всех людей, которых я когда-либо знал, Кольридж обладал наибольшим пассивным мужеством в телесных испытаниях, но никто не был так легко запуган, когда требовалась моральная твердость в разнообразных разговорах или в повседневном общении общественной жизни.

300. «Как прекрасно — ты предстала, Савона» (ст. 209-11).

Нет ни одного залива вдоль этого прекрасного побережья, который не мог бы вызвать у путешественника желание поселиться там; каждый, сменяя другой, кажется более привлекательным, чем предыдущий; но опустевший монастырь на скале в заливе Савона поразил мое воображение больше всего; и если бы я, ради собственного здоровья или здоровья дорогого друга, или по какой-либо другой причине, желал проживания за границей, я бы дал волю своим мыслям о плане превращения части этого здания в жилище, обеспеченное, насколько это возможно, английскими удобствами. Рядом с ним есть ряд, или аллея (я забыл, что именно), высоких кипарисов. Я не мог не сказать себе: «Какая милая семейная прогулка или место для одиноких размышлений нашлось бы под их тенью!» но там, вероятно, деревья остаются малозамеченными и редко доставляют удовольствие.

301. «Дорогое соседство этого цветущего ракитника» (ст. 378).

Ракитник — большое украшение в течение марта и апреля для долин и холмов Апеннин, в дикой части которых он цветет в величайшем изобилии и, конечно, последовательно на разных высотах по мере продвижения сезона. Он превосходит наш по красоте и аромату; но, говоря только из своего ограниченного наблюдения, я не могу утверждать то же самое о многих их диких весенних цветах, в частности о первоцветах, которые я видел не так уж редко, но редко разбросанными и увядающими по сравнению с нашими.

302. Религиозное движение в Английской церкви.

В печатных заметках есть следующее об Аквапенденте: «Было бы неблагородно не упомянуть о религиозном движении, которое со времени сочинения этих стихов в 1837 году дает о себе знать, более или менее сильно, во всей Английской церкви; движение, которое берет своим первым принципом благоговейное уважение к голосу христианской древности. Не моя обязанность судить о вопросах богословских деталей; но мое собственное отвращение к духу и системе католицизма было выражено так неоднократно и, я надеюсь, прочувствованно, что меня не заподозрят в склонности к этому, если я не присоединюсь к тяжким обвинениям, брошенным, возможно, в пылу полемики, против ученых и благочестивых людей, к трудам которых я отсылаю. Я говорю вне полемики, но с твердой верой в моральный настрой, который возвысил бы настоящее, воздавая почтение прошлому. Я хотел бы сделать радостные предзнаменования для Английской церкви от этого движения, как способного восстановить среди нас тон благочестия, более искренний и реальный, чем тот, что произведен простыми формальностями рассудка, отказываясь в степени, которую я не могу не оплакивать, чтобы его собственный настрой и суждение контролировались таковыми древности». Из рукописей И.Ф. мы узнаем, что предыдущая заметка была написана преподобным Ф. У. Фабером, доктором богословия, следующим образом: «Заметка в конце поэмы об Оксфордском движении была доверена моему другу мистеру Фредерику Фаберу. Я сказал ему, что хотел бы сказать, и попросил, чтобы, поскольку он был близко знаком с несколькими его лидерами, он выразил мою мысль так, чтобы ее было наименее вероятно принять в штыки. Большая часть работы, которую они предпринимают, была крайне необходима, и дай Бог, чтобы их усилия продолжали процветать, как они это делали».

302a. * «Сосна на Монте-Марио». [II.]

Спасенная сэром Г. Бомонтом от разрушения. Сэр Г. Бомонт сказал мне, что когда он впервые посетил Италию, сосны этого вида были в изобилии; но что по его возвращении туда, которое было более чем через тридцать лет, они исчезли из многих мест, где он привык ими любоваться, и стали редкими по всей стране, особенно в Риме и его окрестностях. Несколько римских вилл за эти несколько лет перешли в руки иностранцев, которые, как я с удовольствием заметил, позаботились посадить это дерево, которое с годами станет большим украшением города и общего пейзажа.

Могу ли я осмелиться добавить здесь, что, поднявшись на Монте-Марио, я не смог удержаться от того, чтобы не обнять ствол этого интересного памятника чувствам моего покойного друга к красотам природы и силе того искусства, которое он так любил и в практике которого был столь выдающимся.

[Среди печатных заметок есть следующая — В течение пары часов после моего прибытия в Рим я увидел с Монте-Пинчо сосну, как описано в сонете; и, выражая восхищение красотой ее вида, я услышал от знакомого моего попутчика, который случайно присоединился к нам в тот момент, что за нее была заплачена цена покойным сэром Г. Бомонтом при условии, что владелец не осуществит свое известное намерение срубить ее.]

303. «Это ли, о боги...». [III. ст. 1.]

Зрение поначалу является печальным врагом воображения и тех удовольствий, принадлежащих старым временам, с которыми некоторые проявления этой силы всегда будут смешиваться. Ничто, пожалуй, не доносит эту истину до чувств сильнее, чем город Рим, не столько в отношении впечатления, произведенного в момент, когда его впервые видят и смотрят на него как на целое, ибо тогда воображение может быть оживлено, а мысленный взор — обострен, чтобы воспринимать не меньше, чем воображение; но когда ищут конкретные места или объекты, разочарование, я полагаю, неизменно ощущается. Способность оправиться от этого разочарования будет существовать пропорционально знанию и способности разума реконструировать из фрагментов и частей, и делать детали в настоящем подчиненными более адекватному пониманию прошлого.

304. «В Риме».

'They who have seen the noble Roman's scorn.' [VII. l. 1.]

У меня есть личный интерес к этому сонету, ибо я сомневаюсь, был бы он когда-либо написан, если бы не живая картина, данная мне Анной Рикеттс о том, чему они были свидетелями — негодовании и печали, выраженных некоторыми итальянскими дворянами из их знакомых по поводу сдачи, которую обстоятельства вынудили их сделать, лучшей части их семейных особняков чужакам.

305. * В Альбано. [IX]

Этот сонет основан на простом факте и был написан, чтобы расширить, если возможно, взгляды тех, кто не видит ничего, кроме зла в заступничестве, поддерживаемом Римской церковью. Что они во многих отношениях прискорбно пагубны, должно быть признано; но, с другой стороны, те, кто размышляет, видя и наблюдая, не могут не быть поражены примерами, которые докажут, что это большая ошибка — осуждать во всех случаях такое посредничество как чисто идолопоклонническое. Это замечание с особой силой относится к обращениям к Деве Марии.

306. * Кукушка в Лаверне. [XIV.]

25 мая 1837 года. Среди тысячи восхитительных чувств, связанных в моем сознании с голосом кукушки, есть личное, которое довольно меланхолично. Я впервые убедился, что возраст несколько притупил мой слух, не будучи в состоянии уловить звук на том же расстоянии, что и более молодые спутники моих прогулок; и об этой неудаче я получил доказательство по случаю, который подсказал эти стихи. Я не слышал звука, пока мистер Робинсон дважды или трижды не обратил на него мое внимание.

307. Камальдоли. [XV.]

Это знаменитое святилище было первоначальным учреждением святого Ромуальда (или Румвальда, как наши предки саксонизировали имя) в XI веке, земля (campo) была подарена графом Мальдо. Камальдулы, однако, распространились широко как ветвь бенедиктинцев и поэтому могут быть классифицированы среди джентльменов монашеских орденов. Общество включает два ордена: монахов и отшельников, символизируемых их гербом — двумя голубями, пьющими из одной чаши. Монастырь, в котором здесь проживают монахи, красиво расположен, но это большое непривлекательное здание, не похожее на фабрику. Эрмитаж расположен в более высокой и дикой части леса. Он включает от 20 до 30 отдельных жилищ, каждое из которых включает для своего единственного отшельника огороженный участок земли и три очень маленькие комнаты. Есть дни индульгенции, когда отшельник может покинуть свою келью, а когда приходит старость, он спускается с горы и поселяется среди монахов.

Мой спутник в 1831 году встретил монаха, героя этих двух сонетов, который показал ему свое жилище среди отшельников. Именно от него я получил следующие подробности. Ему тогда было около 40 лет, но его облик был обликом более старого человека. Он был художником по профессии, но при принятии сана сменил имя с Санти на Рафаэлло, возможно, с бессознательной отсылкой как к великому Санцио д'Урбино, так и к архангелу. Он заверил моего друга, что прожил 13 лет в эрмитаже и никогда не знал меланхолии или скуки. В маленькой нише для учебы и молитвы была небольшая коллекция книг. «Я читаю только, — сказал он, — книги по аскетизму и мистической теологии». На вопрос об именах самых знаменитых мистиков он перечислил Скарамелли, Сан-Джованни делла Кроче, Св. Дионисия Ареопагита (предполагая, что работа, носящая его имя, действительно принадлежит ему), и с особым акцентом Рикардо ди Сан-Виттори. Работы святой Терезы также пользуются высокой репутацией среди аскетов. Эти имена могут заинтересовать некоторых моих читателей.

Мы слышали, что Рафаэлло тогда жил в монастыре; мой друг тщетно пытался возобновить знакомство с ним. Вероятно, это был день уединения. Читатель заметит, что эти сонеты предполагались написанными, когда он был молодым человеком.

308. Монахи-посетители Камальдоли.

 'What aim had they the pair of Monks?' (XVII. l. 1.)

Справедливости ради по отношению к бенедиктинцам Камальдоли, которыми так гостеприимно принимаются незнакомцы, я чувствую себя обязанным заметить, что не видел среди них других фигур, хоть сколько-нибудь напоминающих по размеру и цвету лица двух монахов, описанных в этом сонете. Какова была их должность или мотив, который привел их в это место умерщвления плоти, к которому они не могли приблизиться, не будучи доставленными таким или иным способом, чувство деликатности не позволило мне спросить. Ранее было дано описание эрмитажа, в который они собирались войти. Мы посетили его ближе к концу месяца мая; однако снег лежал густо под соснами, в нескольких ярдах от ворот.

309. * В Валломброзе. [XVIII.]

Должен признаться, хотя, конечно, я не признал этого в нескольких строках, которые написал в книге для посетителей, хранящейся в монастыре, что был несколько разочарован в Валломброзе. Я ожидал, как подразумевает название, глубокую и узкую долину, затененную окружающими холмами: но место, где стоит монастырь, на самом деле вовсе не долина, а бухта или полумесяц, открытый для обширной перспективы. В книге, упомянутой ранее, я прочитал заметку на английском языке, что если кто-нибудь поднимется на крутую землю над монастырем и побродит по ней, он будет щедро вознагражден великолепными видами. У меня не было времени последовать этой рекомендации, и я только пошел с моим молодым проводником к точке, почти на уровне с местом монастыря, которая выходит на долину Арно на несколько лье.

Восхваление великих и достойных мужей всегда считалось одним из самых благородных занятий поэзии; однако объекты восхищения столь сильно меняются со временем и в зависимости от обстоятельств, а характеры даже самых благородных людей при ближайшем рассмотрении оказываются столь несовершенными, что ни один панегирист не сможет найти предмет, за который он взялся бы с воодушевлением, необходимым для пробуждения сочувствия, если только не ограничит себя каким-то конкретным поступком или не примет несколько односторонний взгляд на человека, которого он намерен прославить. Это печальная истина, и она служит веским доводом в пользу того, чтобы поэтический ум упражнялся главным образом в художественной литературе. Тогда поэт может следовать туда, куда ведет его дух восхищения, не сдерживаемый теми сомнениями, которые неизбежно возникнут на его пути, если все, что он побуждаем высказать, будет проверяться фактами. Нечто в этом духе я написал в примечании к сонету о короле Швеции; и многие сочтут, что в этом стихотворении, как и в других местах, я говорил об авторе «Потерянного рая» в тоне панегирика, едва ли оправданного содержанием некоторых его мнений, будь то теологических или политических, а также тем темпераментом, который он привносил в общественные дела, в которых, к несчастью для его гения, он был столь сильно замешан.

[Среди печатных примечаний есть и такое: Имя Мильтона во многих отношениях приятно связано с Валломброзой. Гордость, с которой монах, без каких-либо предварительных вопросов с моей стороны, указал на его обитель, я не скоро забуду. Возможно, здесь уместно защитить поэта от обвинения, которое было ему предъявлено в связи с отрывком из «Потерянного рая», где упоминается это место. Говорят, что он ошибся, назвав здешние деревья листопадными, тогда как на самом деле это сосны. Критики сами ошибаются: естественные леса в районе Валломброзы — листопадные и простираются на большое расстояние; те, что близ монастыря, действительно, по большей части сосны; но это аллеи деревьев, посаженных в нескольких шагах друг от друга, и таким образом образующих обширные лесные массивы, участки которых периодически вырубаются. Вид этих узких аллей на крутых склонах, открытых небу, благодаря высоте, которую деревья достигают, будучи вынужденными расти вверх, часто весьма впечатляет. Мой проводник, мальчик лет четырнадцати, указывал мне на это в нескольких местах.]

310. * Сонет во Флоренции. [XIX.]

 'Under the shadow of a stately pile.'

На чем основывается убеждение, что этот камень был любимым местом сидения Данте, я не знаю; но путешественник мало выиграл бы, если бы стал утруждать себя сомнениями по этому поводу. Готовность, с которой принимаются подобные предания, и верность, с которой они сохраняются из поколения в поколение, являются свидетельством чувств, делающих честь нашей природе. Помню, как во время одной из моих прогулок на студенческих каникулах мне было приятно, когда мне показали в —— сиденье возле своего рода скалистой кельи у истока реки ——, на котором, как говорили, Конгрив написал «Старого холостяка». Едва ли можно подобрать произведение, менее гармонирующее с этим местом; но это была местная дань уважения интеллекту со стороны тех, кто не утруждал себя оценкой моральных достоинств комедий этого автора. Да и зачем им это? Он был человеком, выдающимся в свое время, и уединенная местность, в которой он часто жил, возможно, гордилась им так же, как Флоренция своим Данте. Это то же самое чувство, хотя и исходящее от людей, которых нельзя поставить в один ряд таким образом, не принеся извинений тени великого провидца.

311. * Креститель. [XX.]

Во время нашего недельного пребывания во Флоренции стояла очень жаркая погода; и, никогда не бывав там прежде, я проделал много тяжелой работы и поэтому не стыжусь признаться, что заснул перед этой картиной, сидя спиной к Венере Медицейской. Бонапарт, отвечая тому, кто говорил о его крепком сне вплоть до момента, когда должна была состояться одна из его великих битв, как о доказательстве спокойствия его духа и контроля над тревожными мыслями, откровенно сказал, «что он спал, потому что от физического истощения не мог иначе». Подобным же образом замечено, что преступники в ночь перед казнью редко просыпаются, пока их не позовут, что является доказательством того, что тело властвует над нами гораздо больше, чем мы готовы признать.

Если этот комментарий по какой-либо случайности увидит кто-либо из моих соотечественников, кто мог находиться в галерее в то время (а там было несколько человек) и был свидетелем такой непристойности, я надеюсь, что он откажется от мнения, которое мог естественно составить в ущерб мне.

312. * Флоренция.

 'Rapt above earth,' and the following one. [XXI.-II.]

Как бы поначалу эти два сонета Микеланджело ни казались по своему духу несколько противоречащими друг другу, я не побоялся поставить их рядом как характерные для их великого автора и других, с кем он жил. Тем не менее, я хотел бы знать, в какие периоды его жизни они были написаны. Последний, как в нем и выражено, был написан в преклонные годы, когда было естественно, что платонизм, пронизывающий один, уступит место христианскому чувству, вдохновившему другой. Между ними существует нечто большее, чем поэтическая близость.

312a. * Среди руин монастыря в Апеннинах. [XXIII.]

Политические революции нашего времени умножили на континенте объекты, которые неизбежно вызывают размышления, подобные тем, что выражены в этих стихах, но руины в тех странах слишком недавние, чтобы демонстрировать в равной степени ту красоту, которой время и природа наделили остатки наших монастырей и аббатств. Эти стихи, как можно заметить, воспевают красоту задолго до того, как она созреет, как того нельзя не пожелать некоторым из разрушенных мест Италии, Франции и Германии.

313. * Сонеты после отъезда из Италии. [XXV.]

Я имел доказательства в нескольких случаях, что карбонарии, если я все еще могу их так называть, и их сторонники начинают осознавать необходимость терпения и намерены распространять знания активно, но настолько тихо, насколько могут. Дай Бог им решимости продолжать этот путь, ибо это единственный путь, которым они могут по-настоящему принести пользу своей стране.

Мы покинули Италию по пути, который называется «Nuova Strada d'Allemagna», к востоку от высоких перевалов Альп, которые ведут прямо из Италии в Швейцарию. Дорога проходит через несколько небольших возвышенностей и извивается вниз по разным долинам, так что только по случайному звучанию нескольких немецких слов я понял, что мы покинули Италию; отсюда и неприятное потрясение, о котором говорится в последних двух или трех строках сонета, завершающего эту несовершенную серию.

314. * Сочинено в Райдале майским утром, 1838 г.

Этот и следующий сонет [ныне XXVI.] были сочинены на том, что мы называем «дальней террасой» в Райдал-Маунт, где я пробормотал многие тысячи своих стихов.

315. * Колонна Траяна. [XXVIII.]

Эти стихи, возможно, лучше было бы перенести в класс «Итальянских стихотворений». Я заметил в газете, что «Колонна Траяна» была предложена в качестве темы для конкурсного стихотворения на английском языке. У меня было желание, возможно, чтобы мой сын, который тогда был студентом в Оксфорде, испытал свою удачу; и я сказал ему об этом: но он, не привыкший писать стихи, мудро отказался от этой задачи; после чего я показал ему эти строки как доказательство того, что можно без труда сделать на такую тему.

316. * Египетская дева.

В дополнение к краткому уведомлению, предпосланному этому стихотворению, здесь стоит сказать, что оно возникло из нескольких слов, случайно употребленных в разговоре моим племянником Генри Хатчинсоном. Он с большим воодушевлением описывал вид и движение судна, которым, казалось, восхищался больше, чем любым другим, которое когда-либо видел, и сказал, что его имя — «Водяная лилия». Это растение было моим восторгом с самого детства, когда я видел, как оно плавает на озере; и этот разговор побудил меня к созданию и написанию стихотворения. Если бы я не услышал тех слов, оно никогда не было бы написано. Форма строфы нова и представляет собой не что иное, как повторение первых пяти строк в том виде, в каком они были набросаны, и, возможно, не очень подходит для повествования, и, конечно, я не доверился бы ей, если бы вначале думал, что стихотворение достигнет такой длины. [Краткое примечание, упомянутое выше, гласит: «Имена и лица в следующем стихотворении см. в «Истории прославленного принца Артура и его рыцарей Круглого стола»; за остальное отвечает автор; только, возможно, уместно добавить, что Лотос с бюстом богини, появляющимся из распустившегося цветка, был навеян прекрасным произведением античного искусства, некогда входившим в коллекцию Таунли, а ныне находящимся в Британском музее.»]

XIII. РЕКА ДАДДОН: СЕРИЯ СОНЕТОВ.

317. Введение.

Река Даддон берет начало на Райноус-Фелл, на границе Уэстморленда, Камберленда и Ланкашира: и, прослужив границей для двух последних графств на протяжении около двадцати пяти миль, впадает в Ирландское море между островом Уолни и владением Миллум.

318. «Река Даддон».

Поэт, чьи произведения еще не известны так, как того заслуживают, так начинает свое описание «Руин Рима»:

'The rising Sun

 Flames on the ruins
 in the purer air

 Towering aloft;'

и заканчивает так —

'The setting sun displays

 His
 visible great round, between yon towers,

 As through
 two shady cliffs.'

Мистер Кроу в своей превосходной описательной поэме «Льюисдон-Хилл» еще более оперативен, заканчивая все майским утром, до завтрака.

'Tomorrow for severer thought, but now

 To
 breakfast, and keep festival to-day.'

Никто не верит и не должен верить, что эти стихи были действительно сочинены в такие сроки; и не было никакой причины, по которой прозаическое заявление должно было бы знакомить читателя с простым фактом, нарушая поэтическое доверие. Но в данном случае я вынужден упомянуть, что вышеупомянутая серия сонетов была плодом многих лет; тот, который стоит 14-м, был создан первым; а другие добавлялись во время случайных посещений потока или когда воспоминания о сценах на его берегах пробуждали желание описать их. Таким образом, я продвигался незаметно, не осознавая, что посягаю на почву, уже занятую, по крайней мере в плане замысла, мистером Кольриджем, который более двадцати лет назад говорил о написании сельской поэмы под названием «Ручей», эскиз которой он дал в недавней публикации. Но конкретная тема, я думаю, не может сильно мешать общей; и меня также удерживало от посягательства на любое право, которое мистер К. все еще может пожелать осуществлять, ограничение, которое накладывала на меня форма сонета, неизбежно сужая круг мыслей и исключая, хотя и не без своих преимуществ, многие прелести, к которым естественным образом привело бы более свободное движение стиха.

Могу ли я тогда рискнуть надеяться, что вместо того, чтобы быть помехой из-за предвосхищения какой-либо части темы, эти сонеты могут напомнить мистеру Кольриджу о его собственном более всеобъемлющем замысле и побудить его осуществить его? — Существует симпатия в потоках — «один взывает к другому»; и я был бы рад верить, что «Ручей» вскоре будет журчать в согласии с «Даддоном». Но, прося прощения за эту фантазию, мне не нужно стесняться сказать, что те стихи должны быть поистине несчастными, которые могут войти в такие приятные прогулки природы, не получая и не давая вдохновения. Власть вод над умами поэтов признавалась с древнейших времен; — через «Flumina amem sylvasque inglorius» Вергилия, вплоть до возвышенного апострофа к великим рекам земли Армстронга и простого восклицания Бернса (выбранного, если я правильно помню, мистером Кольриджем в качестве девиза для его зарождающегося «Ручья») —

The Muse nae Poet ever fand her,

 Till by himsel'
 he learned to wander

 Adown some trotting burn's
 meander

 AND NA' THINK LANG.'

319. * Сонеты о реке Даддон.

С маленькой рекой Даддон дело обстоит так же, как и с большинством других рек, Ганг и Нил не исключение, — многие источники могли бы претендовать на честь быть ее началом. В своем воображении я определил ее исток возле известных Ширских камней, расположенных в точке встречи графств Уэстморленд, Камберленд и Ланкашир. Они стоят у дороги, на вершине перевала Райноус, и раньше считалось предметом гордости сказать, что, коснувшись их одновременно ногами и руками, человек побывал в трех графствах сразу. В какой точке своего течения поток получает название Даддон, я не знаю. Я впервые познакомился с Даддоном, как у меня есть веские причины помнить, в раннем детстве. На берегах Дервента я научился очень любить рыбалку. Рыбы в той большой реке в изобилии, не то что в маленьких ручьях в окрестностях Хоксхеда; и я впал в обычное заблуждение, что чем дальше от дома, тем лучше будет улов. Соответственно, однажды я привязался к человеку, живущему в окрестностях Хоксхеда, который собирался попытать счастья в качестве рыболова возле истока Даддона. Мы рыбачили большую часть дня с очень плачевным успехом, дождь лил как из ведра; и задолго до того, как мы добрались домой, я был изнурен усталостью; и если бы добрый человек не нес меня на спине, я должен был бы лечь под лучшим укрытием, которое смог бы найти. Мало я тогда думал, что мне суждено будет воспеть в тоне любви и восхищения поток, о котором много лет я никогда не думал без воспоминаний о разочаровании и страданиях.

Во время моих студенческих каникул и два или три года спустя, до получения степени бакалавра, я несколько раз жил в доме близкого родственника, который жил в маленьком городке Бротон. Я провел много восхитительных часов на берегах этой реки, которая становится эстуарием примерно в миле от того места. Воспоминания того периода являются предметом 21-го сонета. Тема 27-го сонета, по сути, взята из предания, относящегося к Райдал-холлу, который когда-то стоял, как полагают, на скалистом и лесистом холме справа, когда вы едете из Райдала в Амблсайд, и был покинут из-за описанного здесь суеверного страха, а нынешнее место было счастливо выбрано вместо него. Нынешний Холл был возведен сэром Майклом ле Флемингом, и можно надеяться, что в будущем появится здание, более достойное столь прекрасного положения. Что касается 30-го сонета, то довольно странно, что это воображение осуществилось в 1840 году, когда я совершил поездку по этому району с женой и дочерью, мисс Фенвик и ее племянницей, а также мистером и мисс Куиллинан. Перед нашим возвращением из часовни Ситвейт группа разделилась. Миссис Вордсворт, пока большинство из нас шло дальше вверх по течению, выбрала противоположное направление, сказав нам, что мы догоним ее по пути в Ульфу. Но ее искушение сойти с главной дороги, чтобы подняться на скалистую возвышенность рядом с ней, было велико, так как она думала, что мы не сможем пройти, не увидев ее. Это, однако, к несчастью, случилось; и затем последовало раздражение и страдание, особенно у меня, о чем мне было бы стыдно записывать, ибо я полностью потерял самообладание. Ни я, ни те, кто был со мной, не видели ее снова, пока мы не достигли гостиницы в Бротоне, семь миль. Это может, пожалуй, в некоторой степени извинить мою раздражительность в том случае, ибо я не мог не думать, что она была во многом виновата. Оказалось, однако, после объяснений, что она оставалась на скале, выкрикивая и размахивая платком, когда мы проходили мимо, чтобы мы тоже могли подняться и насладиться видом, который ее очень очаровал. «Но мы шли дальше, ее сигналы оказались тщетными». Как же тогда она могла добраться до Бротона раньше нас? Когда мы обнаружили, что она не пошла в церковь Ульфы, мистер Куиллинан вернулся в одной из карет на ее поиски. Он встретил ее на дороге, подобрал и более коротким путем доставил в Бротон, где мы все воссоединились и провели счастливый вечер.

У меня много волнующих воспоминаний, связанных с этим потоком. Я воздержусь от их упоминания, особенно вещей, которые произошли на его берегах во время последней части того визита к морю, первая часть которого подробно описана в моем «Послании к сэру Джорджу Бомонту».

[Следующие дополнительные заметки о его последней экскурсии на берега Даддона взяты из письма леди Фредерик Бентинк.

«Вы, должно быть, задавались вопросом, дорогая леди Фредерик, что со мной стало. Я бродил по стране и вернулся только вчера. Наш тур проходил через Кесвик, Скейл-Хилл, Баттермир, Лоусвотер, Эннердейл, Калдер-Эбби, Уэстдейл, Эскдейл, долину Даддон, Бротон, Фернесс-Эбби, замок Пил, Ульверстон и т. д.; погода была переменчивая, что надолго задержало нас в пути, но были и очень хорошие промежутки, и я часто желал, чтобы вы присутствовали. Мы видели такие великолепные зрелища! Одно, в частности, я никогда не видел подобного. Около заката мы были прямо напротив того большого, высокого обрыва в Уэстуотере, который называется Скрис. Его гребень разбит на несколько точек, и вдоль них, и частично вдоль стороны кручи, проплывала процессия желтых туманных облаков со стороны моря к горе Скофелл. Их цвета я назвал желтыми, но они были изысканно разнообразны, а формы скал на вершине гребня менялись в зависимости от плотности или разреженности паров. Эффект был просто очаровательным; ибо прямо над нами была неподвижно зафиксирована прекрасная радуга. Нас было семеро, включая миссис Вордсворт, мою дочь и мисс Фенвик, и трудно было бы сказать, кто был больше всех восхищен. Аббатство Фернесс, как вы хорошо знаете, — это благородная руина, и очень удачно расположено в лощине, которая полностью скрывает его от окружающей местности. За ним отлично ухаживают, и оно кажется мало разрушенным с тех пор, как я впервые узнал его, более полувека назад.»] [1]

320. Дикая земляника: Симпсон. [Сонет VI. ст. 9-10.]

'There bloomed the strawberry of the wilderness,

 The
 trembling eyebright showed her sapphire blue.'

Эти две строки в значительной степени взяты из «Красот весны, юношеской поэмы» преподобного Джозефа Симпсона. Он был уроженцем Камберленда и получил образование в долине Грасмир и в школе Хоксхеда: его стихи мало известны, но они содержат отрывки блестящего описания; а версификация его «Видения Альфреда» гармонична и оживлена. Описывая движения сильфов, которые составляют странный механизм его поэмы, он использует следующее иллюстративное сравнение:

—'Glancing from their plumes

 A changeful
 light the azure vault illumes.

 Less varying hues
 beneath the Pole adorn

 The streamy glories of the
 Boreal morn,

 That wavering to and fro their radiance
 shed

 On Bothnia's gulf with glassy ice o'erspread,

Where the lone native, as he homeward glides,

 On
 polished sandals o'er the imprisoned tides,

 And still
 the balance of his frame preserves,

 Wheeled on
 alternate foot in lengthening curves,

 Sees at a
 glance, above him and below,

 Two rival heavens with
 equal splendour glow.

 Sphered in the centre of the
 world he seems;

 For all around with soft effulgence
 gleams;

 Stars, moons, and meteors, ray opposed to ray,

And solemn midnight pours the blaze of day.'

Он был человеком пылких чувств, и его умственные способности, особенно память, были необычайными. Краткие сведения о его жизни должны найти место в «Истории Уэстморленда».

321. «Возвращение» и «Часовня Ситвейт». [Сонеты XVII и XVIII.]

ОРЛУ требуется большая территория для пропитания: но несколько пар, не так много лет назад, постоянно жили в этой стране, строя свои гнезда на кручах Борроудейла, Уэстдейла, Эннердейла и на восточной стороне Хелвеллина. Часто я слышал, как рыболовы говорили о величии их вида, когда они парили над Ред-Тарн, в одной из бухт этой горы. Птица часто возвращается, но ее всегда уничтожают. Не так давно одна посетила озеро Райдал и оставалась несколько часов возле его берегов: смятение, которое она вызвала среди различных видов птиц, особенно цапель, выражалось громкими криками. Лошадь также естественно боится орла. — Среди этих гор было несколько римских станций; самая значительная, по-видимому, находилась на лугу в верховьях Уиндермира, установленная, несомненно, как контроль над перевалами Киркстоун, Данмейлрейз, а также Харднот и Райноус. На берегу озера Райдал совсем недавно была обнаружена монета Траяна. — РИМСКИЙ ФОРТ, о котором здесь идет речь, называемый сельскими жителями «Замок Харднот», очень впечатляюще расположен на полпути вниз по холму справа от дороги, которая спускается с Харднота в Эскдейл. Он ускользнул от внимания большинства антикваров и лишь слегка упомянут Лайсоном. — ДРУИДИЧЕСКИЙ КРУГ находится примерно в полумиле слева от дороги, поднимающейся на Стоун-сайд из долины Даддон: сельские жители называют его «Затонувшая церковь».

Читатель, который, возможно, заинтересовался вышеизложенными сонетами (которые вместе могут рассматриваться как поэма), не будет недоволен, найдя здесь прозаическое описание Даддона, извлеченное из недавно опубликованного всеобъемлющего «Путеводителя по озерам» Грина. «Дорога, ведущая из Конистона в Бротон, проходит по возвышенности и открывает вид на реку Даддон; которая во время прилива представляет собой грандиозное зрелище, имея красивые и плодородные земли Ланкашира и Камберленда, простирающиеся в обе стороны от ее берегов. В этом обширном виде облик природы предстает в удивительном разнообразии холмов и долин; лесистых местностей и зданий; среди последних Бротонская башня, расположенная на вершине холма, элегантно поднимающегося из долины, является объектом необычайного интереса. Плодородие с каждой стороны постепенно уменьшается и теряется в высших точках Блэккомба в Камберленде и возвышенностях между Киркби и Ульверстоном.

«Дорога от Бротона до Ситвейта проходит по берегам Даддона, и на его ланкаширской стороне она имеет различную высоту. Река — забавный спутник, то шумящий и кувыркающийся через скалистые обрывы, пока взволнованная вода снова не становится спокойной, достигая более гладкого и менее крутого русла, но ее течение вскоре снова взъерошивается, и поток принимает всякое разнообразие форм, которое скалистое русло реки может придать воде». — См. «Путеводитель по озерам» Грина, том I, стр. 98-100.

В конце концов, путешественник был бы наиболее удовлетворен, если бы подошел к этому прекрасному потоку ни у его истока, как это сделано в сонетах, ни от его устья; но из Конистона через Уолна-Скар; сначала спускаясь в маленькую круговую долину, побочный отсек длинной извилистой долины, через которую течет Даддон. Эта низина, ближе к концу сентября, когда отава луга еще свеже-зеленая, а листья многих деревьев увяли, но, возможно, ни один не опал, поистине очаровательна. В точке, достаточно возвышенной, чтобы показать различные объекты в долине, и не настолько высокой, чтобы уменьшить их значимость, незнакомец инстинктивно остановится. На переднем плане, немного ниже самой благоприятной станции, через русло шумного ручья, пенящегося у дороги, перекинут грубый пешеходный мостик. Рыжие и скалистые холмы с четким и разнообразным контуром окружают ровную долину, которая усеяна серыми скалами, украшенными березами. Несколько усадеб разбросаны повсюду, в некоторых местах выглядывая из-за скал, как скиты, место для которых было выбрано ради солнечного света, а также укрытия; в других случаях жилой дом, сарай и коровник вместе составляют крестообразное строение, которое со своими укрывающими деревьями и плющом, покрывающим часть стен и крыши, как руно, напоминает остатки древнего аббатства. Время, в большинстве случаев, и природа повсюду придали святость скромным делам рук человеческих, которые разбросаны по этому мирному уединению. Отсюда гармония тона и цвета, завершенность и совершенство красоты, которые были бы испорчены, если бы цель или намерение вмешались в ход удобства, полезности или необходимости. Этот неиспорченный край не нуждается в завесе сумерек, чтобы смягчить или замаскировать свои черты. Когда он блестит в утреннем солнечном свете, он наполняет сердце зрителя радостью. Глядя с нашей выбранной станции, он почувствовал бы нетерпение бродить по его тропинкам, быть встреченным дояркой, бродить от дома к дому, обмениваясь «добрым утром», проходя мимо открытых дверей; но вечером, когда солнце зашло и жемчужный свет мерцает с западной стороны неба, с ответным светом от гладкой поверхности лугов; когда деревья темные, но каждый вид все еще различим; когда прохладный воздух сгустил синий дым, поднимающийся из дымоходов коттеджей; когда темные мшистые камни, кажется, спят в русле пенящегося ручья; тогда он не захотел бы двигаться вперед, не меньше из нежелания отказаться от того, что он созерцает, чем из опасения потревожить своим приближением тишину под ним. Выходя из равнины этой долины, ручей спускается быстрым потоком, проходя мимо церковного двора Ситвейта. Путешественник таким образом сразу попадает в самую гущу дикой и красивой местности, которая послужила поводом для сонетов с 14-го по 20-й включительно. От точки, где ручей Ситвейт соединяется с Даддоном, открывается вид вверх, в перевал, через который река прокладывает путь на равнину Доннердейл. Перпендикулярная скала справа носит древнее британское название ПЕН; та, что напротив, называется УОЛЛА-БАРРОУ КРЭГ, название, которое встречается в других местах для обозначения скал того же характера. Хаотический аспект сцены хорошо отмечен выражением незнакомца, который прогуливался, пока готовился обед, и по возвращении, на вопрос хозяина: «Каким путем он бродил?», ответил: «Так далеко, как это заканчивается!»

Русло Даддона здесь усеяно крупными обломками скал, упавшими сверху; которые, как верно говорит мистер Грин, «удачно приспособлены к многообразным водопадам» (или, скорее, водным порогам, ибо ни один из них не высок), «отображенным на коротком пространстве в полмили». Что есть некоторый риск в посещении этих пустынных мест, я сам имел доказательство; ибо однажды ночью огромная масса скалы упала на то самое место, где с другом я задержался нака。（ «Сотрясение», — говорит мистер Грин, говоря об этом событии (ибо он также, в практике своего искусства, в тот день сидел, подвергаясь еще более долгому времени той же опасности), — «было услышано, не без тревоги, соседними пастухами». Но вернемся к церковному двору Ситвейта: он содержит следующую надпись:

В память о преподобном Роберте Уокере, который скончался 25 июня 1802 года, на 93-м году жизни и 67-м году своего викариатства в Ситвейте.

«Также об Анне, его жене, которая скончалась 28 января, на 93-м году жизни».

В приходской книге часовни Ситвейт есть такое уведомление:

«Похоронен 28 июня преподобный Роберт Уокер. Он был викарием Ситвейта шестьдесят шесть лет. Он был человеком, исключительным в своей умеренности, трудолюбии и честности».

Этот человек — пастор, упомянутый в восемнадцатом сонете как достойный собрат сельского священника Чосера и т. д. В седьмой книге «Экскурсии» дается краткое изложение его характера, начинающееся —

'A Priest abides before whose life such doubts

 Fall
 to the ground;—'

и некоторое описание его жизни, ибо оно достойно того, чтобы быть записанным, здесь будет не лишним.

322. Мемуары преподобного Роберта Уокера.

 ('Pastor,' in Book vii. of 'The Excursion.')

В 1709 году Роберт Уокер родился в Андер-Крэг, в Ситвейте; он был младшим из двенадцати детей. Его старший брат, который унаследовал небольшое семейное поместье, умер в Андер-Крэг в возрасте девяноста четырех лет, будучи на двадцать четыре года старше героя этих мемуаров, который родился от той же матери. Роберт был болезненным младенцем; и, продолжая в детстве и юности оставаться хрупкого телосложения и слабого здоровья, было решено, согласно сельской фразе, «воспитать его ученым»; ибо было маловероятно, что он сможет зарабатывать на жизнь физическим трудом. В тот период немногие из этих долин были снабжены школьными зданиями; детей учили читать и писать в часовне; и в том же освященном здании, где он служил столько лет и проповедником, и школьным учителем, он сам получил основы своего образования. В юности он стал школьным учителем в Лоусвотере; не будучи призванным, вероятно, в этой ситуации учить чему-либо, кроме чтения, письма и арифметики. Но с помощью «джентльмена» в окрестностях он в свободные часы приобрел знание классики и стал квалифицированным для принятия духовного сана. После рукоположения он получил предложение двух викариатств: одно, Торвер, в долине Конистон, другое, Ситвейт, в его родной долине. Стоимость каждого была одинаковой, а именно пять фунтов в год: но так как к приходу Ситвейт прилагался коттедж, а он хотел жениться, он выбрал его в предпочтение. Молодая особа, на которой были сосредоточены его привязанности, хотя и находившаяся в положении домашней служанки, обещала своим серьезным и скромным поведением и добродетельным нравом, что она достойна стать помощницей человека, начинающего план жизни, подобный тому, который он наметил для себя. Своей бережливостью она накопила небольшую сумму денег, с которой они начали вести хозяйство. В 1735 или 1736 году он вступил в свое викариатство; и девятнадцать лет спустя его ситуация описывается следующим образом в некоторых письмах, которые можно найти в «Ежегодном регистре» за 1760 год, из которого извлечено следующее: —

«Г-ну ——. Конистон, 26 июля 1754 г.

Сэр, — Я был на днях на увеселительной прогулке, примерно в пяти или шести милях от этого места, где встретил очень поразительный объект, и притом не очень обычного характера. Зайдя в дом священника (о котором я часто слышал), я застал его сидящим во главе длинного квадратного стола, такого, какой обычно используется в этой стране низшими слоями людей, одетым в грубый синий сюртук, отделанный черными роговыми пуговицами; клетчатую рубашку, кожаный ремешок на шее вместо галстука, грубый фартук и пару больших туфель на деревянной подошве, обитых железом для сохранности (то, что мы называем сабо в этих краях), с ребенком на коленях, завтракающим; его жена и остальные дети были заняты: кто прислуживал друг другу, кто чесал и прял шерсть, в каковой профессии он является большим мастером; и, более того, когда она готова к продаже, он положит ее весом в шестнадцать или тридцать две фунта себе на спину и пешком, за семь или восемь миль, понесет ее на рынок, даже в разгар зимы. Я не был сильно удивлен всем этим, как вы, возможно, удивитесь, слышав много рассказов об этом прежде. Но должен признаться, что я был поражен живостью и хорошим настроением, которые проявлялись как у священника, так и у его жены, и еще больше — здравым смыслом и изобретательностью самого священника...»

Затем следует письмо от другого лица, датированное 1755 годом, из которого будет приведен отрывок.

«Своей бережливостью и хорошим управлением он держит волка подальше от двери, как мы говорим; и если он немного продвигается в мире, то это больше благодаря его собственной заботе, чем чему-либо другому, на что он может рассчитывать. Я не нахожу, что его склонность направлена на дальнейшее повышение. Он обосновался среди людей, которые счастливы между собой; и живет в величайшем единодушии и дружбе с ними; и я верю, что священник и люди чрезвычайно довольны друг другом; и, действительно, как они могут быть недовольны, когда у них такой достойный и честный человек в качестве пастора? Человек, который своей откровенностью и кротостью, своим трезвым, целомудренным и добродетельным общением, своей основательностью в принципах и практике является украшением своей профессии и честью для страны, в которой он находится; и простите меня, если я скажу, что простота его одежды, святость его манер, простота его доктрины и пылкость его выражения имеют некоторое сходство с чистой практикой первобытного христианства».

Теперь мы приведем его собственный рассказ о себе, который можно найти в том же месте.

 'FROM THE REV. ROBERT WALKER.

«Сэр, — Ваше письмо от 26-го числа было передано мне мистером С——, и я должен был дать немедленный ответ, но рука Провидения, тогда тяжело лежавшая на милом залоге супружеской привязанности, с тех пор забрала у меня многообещающую девочку, потерю которой безутешная мать слишком задумчиво оплакивает; хотя у нас все еще есть восемь живых, здоровых, подающих надежды детей, чьи имена и возрасты следующие: — Закхей, почти восемнадцати лет; Элизабет, шестнадцати лет и десяти месяцев; Мэри, пятнадцати; Моисей, тринадцати лет и трех месяцев; Сара, десяти лет и трех месяцев; Мейбл, восьми лет и трех месяцев; Уильям Тайсон, трех лет и восьми месяцев; и Анна Эстер, одного года и трех месяцев; кроме Анны, которая умерла два года и шесть месяцев назад, и ей тогда было от девяти до десяти лет; и Элеоноры, которая умерла 23-го числа, января, в возрасте шести лет и десяти месяцев. Закхей, старший ребенок, сейчас учится ремеслу дубильщика и должен отслужить еще два с половиной года своего ученичества. Годовой доход моей часовни в настоящее время, насколько я могу его вычислить, может составлять около 17 фунтов, из которых выплачивается наличными, а именно: 5 фунтов из щедрости королевы Анны и 5 фунтов от У. П., эсквайра, из П——, из ежегодной ренты, так как он является лордом поместья; и 3 фунта от различных жителей Л——, установленных на владениях как рентный сбор; дом и сады я оцениваю в 4 фунта ежегодно, и не стоят больше; и я полагаю, что плата за требы и добровольные взносы, год от года, могут стоить 3 фунта; но так как жителей мало, а плата очень низкая, эта последняя упомянутая сумма состоит просто из добровольных пожертвований.

«Я расположен к моему величайшему удовлетворению в отношении поведения и манер моей аудитории, которая не только живет в счастливом неведении о глупостях и пороках века, но и во взаимном мире и доброй воле друг с другом, и являются, по-видимому (я надеюсь, и на самом деле тоже), искренними христианами и здравыми членами Established Church, среди них нет ни одного диссентера какой-либо деноминации. Я получил около 40 фунтов в качестве приданого моей жены, но не имел никакой недвижимости, будучи младшим сыном из двенадцати детей, рожденным от безвестных родителей; и, хотя мой доход был невелик, а семья большая, все же, благодаря провиденциальному благословению на мои собственные усердные старания, доброте друзей и дешевой стране для жизни, у нас всегда были предметы первой необходимости. Из того, что я написал (что является правдивым и точным отчетом, насколько мне известно), я надеюсь, вы не подумаете, что ваша милость ко мне, из имущества покойного достойного доктора Стратфорда, была потрачена зря, за что я должен всегда с благодарностью признать себя, сэр, «Вашим весьма обязанным и самым послушным покорным слугой,

«Р. У., викарий С——.

«Г-ну С., из Ланкастера».

Примерно в то время, когда было написано это письмо, епископ Честерский рекомендовал план присоединения викариатства Ульфы к соседнему викариатству Ситвейт, и номинация была предложена мистеру Уокеру; но из-за возникшей неожиданной трудности мистер У., в письме к епископу (копия которого, написанная его собственным красивым почерком, сейчас лежит передо мной), выражается так: «Если бы он», имея в виду человека, от которого возникла трудность, «предложил какое-либо такое возражение раньше, я бы полностью отказался от любой попытки на викариатство Ульфы; действительно, я всегда опасался, что это может быть неприятно моей аудитории в Ситвейте, так как они всегда привыкли к двойной службе, а жители Ульфы отчаиваются в возможности содержать школьного учителя, который не является там также викарием; что подавило во мне всякие мысли о служении им обоим». И во втором письме к епископу он пишет:

«Милорд, — Я получил ваше письмо от 1-го числа и чрезвычайно обязан по поводу дела Ульфы: если бы это викариатство перешло в руки Вашей Светлости, я бы попросил позволения скорее отказаться, чем принять его; ибо часовни Ситвейта и Ульфы, присоединенные вместе, могли бы вызвать общее недовольство среди жителей обоих мест; либо думая, что ими пренебрегают, обслуживая их только попеременно, либо пренебрегая обязанностями, либо приписывая это алчности во мне; всех этих поводов для ропота я охотно избежал бы». И в заключении своего предыдущего письма он выражает подобное чувство по тому же случаю, «желая, если это возможно, однако, насколько это от меня зависит, жить в мире со всеми людьми».

В следующем году викариатство Ситвейта было снова увеличено; и, чтобы осуществить это увеличение, пятьдесят фунтов были внесены им самим; а в 1760 году были приобретены земли на восемьсот фунтов. Скудным, как был его доход, частое предложение гораздо лучших бенефиций не могло искусить мистера У. покинуть ситуацию, где он был так долго счастлив, с сознанием того, что он полезен. Среди его бумаг я нахожу следующую копию письма, датированную 1775 годом, через двадцать лет после его отказа от викариатства Ульфы, которая покажет, какие усилия были предприняты для одного из его сыновей.

«Да будет угодно Вашей Светлости, — Наше отдаленное положение здесь затрудняет получение необходимой информации для регулярного ведения дел; такова причина, по которой я доставляю Вашей Светлости настоящее беспокойство.

«Податель сего (мой сын) желает предложить себя кандидатом на сан диакона на предстоящем рукоположении Вашей Светлости; первое, 25-го числа, так что его документы не могли быть переданы вовремя. Поскольку он уже достиг совершеннолетия, и я дал ему образование в меру своих способностей, мне доставило бы большое удовлетворение (если бы Ваша Светлость приняла его и нашла квалифицированным), чтобы он был рукоположен. Его телосложение было слабым в течение нескольких лет; он поступил в колледж Дублина, но здоровье не позволило ему продолжать там обучение, иначе я поддерживал бы его гораздо дольше. Он был со мной дома более года, за это время он набрался большой силы тела, достаточной, надеюсь, чтобы позволить ему выполнять функции. Божественное Провидение, при содействии щедрых благодетелей, благословило мои старания, с небольшим доходом, вырастить многочисленную семью; и поскольку время моей жизни делает меня теперь непригодным для больших будущих ожиданий от этого мира, я был бы рад видеть своего сына устроенным многообещающим образом, чтобы приобрести честный заработок для себя. Его поведение до сих пор в жизни было безупречным; и я надеюсь, что он не выродится, в принципах или практике, от наставлений и примера снисходительного родителя. Благосклонный прием Вашей Светлости этого, из дальнего угла епархии и от безвестной руки, вызовет сыновнюю благодарность, и должное использование будет сделано из обязательства, дарованного тем самым к

«Вашей Светлости весьма послушный и самый покорный Сын и Слуга,

РОБЕРТ УОКЕР».

Тот же человек, который был столь щедр в образовании своей многочисленной семьи, был даже великодушен в гостеприимстве как приходской священник. Каждое воскресенье на длинном столе, за которым он был описан сидящим с ребенком на коленях, подавались порции бульона для подкрепления тех из его прихожан, которые приходили издалека и обычно занимали свои места как члены его собственного домохозяйства. Кажется едва ли возможным, чтобы этот обычай мог начаться до увеличения его прихода; и то, что для многих было бы высокой ценой самоотречения, оплачивалось пастором и его семьей ради этого удовольствия; так как угощение могло быть предоставлено только путем приготовления за один раз всего, возможно, их еженедельного запаса свежей животной пищи; следовательно, в течение нескольких дней стол был накрыт только холодными яствами. Его щедрость в старости может быть еще более проиллюстрирована маленьким обстоятельством, касающимся осиротевшего внука, которому тогда было десять лет, которое я нахожу в копии письма к одному из его сыновей; он просит, чтобы полгинеи были оставлены на «карманные расходы маленького Роберта», который тогда был в школе: доверяя это заботе леди, которая, как он говорит, «может иногда помешать ему глупо растратить их», и обещая посылать ему равное пособие ежегодно для той же цели. Заключение того же письма настолько характерно, что я не могу удержаться от того, чтобы не переписать его. «Мы», имея в виду его жену и себя, «находимся в нашем обычном состоянии здоровья, учитывая поспешные шаги старости, ежедневно стучащейся в нашу дверь и угрожающе говорящей нам, что мы не только смертны, но должны ожидать, что вскоре попрощаемся с нашим древним коттеджем и ляжем в наше последнее общежитие. Пожалуйста, простите мою небрежность в ответе на ваше: давайте услышим от вас скорее, чтобы увеличить веселье рождественских праздников. Желая вам всех удовольствий приближающегося сезона, я, дорогой Сын, с неизменной искренностью, ваш любящий»

РОБЕРТ УОКЕР.

Он любил старые обычаи и нравы и в некоторых случаях придерживался их себе в убыток; так, имея сумму денег, отданную на хранение соседу-торговцу, он отказался принять более высокий процент, когда с течением времени рыночные ставки выросли, — поступок нетрудный для того, кто, получая семнадцать фунтов в год со своего прихода, отказывался, как мы видели, присоединить к ним доходы от другого небольшого бенефиция, дабы не вызвать подозрений в корыстолюбии. К этому пороку он был совершенно не склонен; он не брал платы за обучение в школе; те, кто мог себе позволить заплатить, давали ему столько, сколько считали нужным. В юности, ведя дневник своих расходов, сколь бы ничтожными они ни были, он был поражен их общей суммой в конце года; и с тех пор правилом его жизни стала бережливость, а не алчность. Скончавшись, он оставил после себя сумму не менее 2000 фунтов стерлингов; и в округе было столь сильно убеждение в его многочисленных достоинствах, что эпитет «УДИВИТЕЛЬНЫЙ» по сей день закреплен за его именем.

В приведенном выше очерке есть нечто столь необычайное, что требует дальнейших пояснений. Начнем с его трудолюбия: восемь часов в день, пять дней в неделю и половину субботы, за исключением тех случаев, когда требовались неотложные сельскохозяйственные работы, он был занят преподаванием. Его место было внутри алтарной ограды; стол для причастия служил ему партой; и, подобно школьной учительнице из поэмы Шенстона, мастер занимался за прялкой, пока дети повторяли уроки рядом с ним. Каждый вечер после школьных занятий, если не был занят более прибыльным делом, он продолжал ту же работу, меняя ради полезной физической нагрузки маленькое колесо, за которым сидел, на большое, на котором прядут шерсть, при этом прядильщик ходит взад и вперед. Таким образом, колесо было постоянно наготове, чтобы не терять ни мгновения. Не менее усерден он был и в работе пером, когда того требовал случай. Будучи облеченным доверием в управлении обширными общественными и частными делами, он выступал в своей сельской округе в качестве писца, составляя прошения, купчие, завещания, договоры и т. д., к собственной денежной выгоде и к великой пользе своих нанимателей. Эти труды (всегда значительные) в один из периодов года, а именно между Рождеством и Сретением, когда в этой местности производятся денежные расчеты, часто были столь напряженными, что он проводил большую часть ночи, а иногда и целые ночи за своим письменным столом. Его сад также возделывался его собственными руками; он имел право выпаса на горах для нескольких овец и пары коров, которые требовали его присмотра; к этому пастырскому занятию он присоединял сельскохозяйственные работы в небольшом масштабе, арендуя два или три акра в дополнение к своему собственному церковному наделу размером менее одного акра; и самую скромную черную работу, которую требовала обработка этих полей, он выполнял сам.

Он также помогал соседям в заготовке сена и стрижке овец, и в выполнении последней услуги он был исключительно ловок. Они, в свою очередь, благодарили его подношением копны сена или руна; скорее как общее признание, нежели как плата за конкретную услугу. Суббота (день Господень) соблюдалась в строгом смысле как святой день; воскресные вечера посвящались чтению Священного Писания и семейной молитве. Основные праздники, установленные Церковью, также должным образом соблюдались; но во все остальные дни недели, во все недели года он был непрестанно занят работой рук или ума; не позволяя себе ни минуты на отдых, кроме субботнего вечера, когда он баловал себя газетой, а иногда и журналом. Бережливость и воздержанность, установленные в его доме, были столь же достойны восхищения, как и трудолюбие. Ничего, что можно было бы назвать роскошью, там не знали; впрочем, в последние годы его жизни, когда чай вошел в почти повсеместное употребление, его подавали гостям и тем членам его семьи, которые время от времени возвращались под его кров и привыкли к этому угощению в других местах; но ни он сам, ни его жена никогда его не пили. Одежда, которую носила его семья, была опрятной и приличной, но такой же простой, как и их пища; домотканые материалы превращались в одежду их собственными руками. Во время кончины этой экономной четы их коттедж содержал большой запас полотен шерстяной и льняной ткани, сотканных из пряжи собственного прядения. И примечательно, что скамья в часовне, на которой обычно сидела семья, остается аккуратно обитой шерстяной тканью, спряденной руками самого пастора. Это единственная скамья в часовне, отмеченная таким образом; и я не знаю другого примера его приспособления к утонченным удобствам современности. Топливо для дома, как и у их соседей, состояло из торфа, добываемого на болотах собственным трудом. Светильники, при которых зимними вечерами выполнялась работа, были их собственного изготовления, такие, какие до сих пор продолжают использовать в этих коттеджах; они делаются из сердцевины камыша, обмакнутой в любое жирное вещество, имеющееся в доме. Белые свечи, как здесь называют сальные свечи, приберегались для чествования рождественских праздников и, возможно, не использовались ни в каких других случаях. Раз в месяц, в соответствующее время года, из их небольшого горного стада выбиралась овца и забивалась для нужд семьи; а корова к концу года засаливалась и сушилась в качестве зимнего запаса: шкура дубилась, чтобы обеспечить их обувью. Благодаря этим разнообразным ресурсам этот почтенный священнослужитель вырастил многочисленную семью, не только оберегая их, как он трогательно говорит, «от нужды в предметах первой необходимости», но и предоставляя им полноценное образование и средства для того, чтобы занять достойное место в обществе. В этом им в значительной степени помогали пример отца, его наставления и предписания: он понимал, что правдивость как моральная добродетель лучше всего обеспечивается привитием внимания к точности изложения даже в самых тривиальных случаях; и столь строгими были правила честности, по которым он старался воспитывать свою семью, что если кто-то из детей случайно находил на дорогах или в полях что-либо, имеющее хоть малейшую пользу или ценность, не будучи в состоянии установить, кому оно принадлежит, он всегда настаивал на том, чтобы ребенок отнес это обратно на то место, откуда оно было взято.

Могло бы показаться, что никто не способен, как было описано, превратить свое тело в своего рода машину для самого скромного труда и держать свои мысли столь часто сосредоточенными на мирских делах, не причинив тяжкого вреда более драгоценным частям своей натуры. Как могли процветать силы интеллекта или проявляться его достоинства в столь неблагоприятных обстоятельствах, где на прямое развитие ума отводилось столь мало времени? Но в этом необычайном человеке вещи, по своей природе противоположные, были примирены. Его речь была примечательна не только тем, что была целомудренной и чистой, но и той степенью, в которой она была пламенной и красноречивой; его письменный стиль был правильным, простым и одушевленным. И его чувства пострадали не больше, чем его интеллект; он был нежно отзывчив ко всем обязанностям своего пастырского служения: бедных и нуждающихся «он никогда не отпускал с пустыми руками», — странник получал пищу и отдых, проходя через ту малолюдную долину, — больных навещали; и чувства человечности находили дальнейшее применение среди бедствий и затруднений в мирских делах его соседей, с которыми его деловые таланты знакомили его; а бескорыстие, беспристрастность и прямота, которые он сохранял в управлении всеми доверенными ему делами, были добродетелями, редко отделяемыми в его собственной совести от религиозного долга. И такое поведение не могло не напоминать тем, кто был его свидетелем, о духе более благородном, чем закон или обычай: они испытывали убежденность, которую без такого общения невозможно было бы обрести, что, как в практике их пастора не было лукавства, так и в его вере не было ничего пустого; и мы вправе верить, что в таких случаях эгоизм, упрямство и раздоры часто отступали перед дыханием его доброй воли и святой честности. Можно также предположить — пока его смиренная паства слушала моральные наставления, которые он произносил с кафедры, и христианские увещевания любить ближних своих, как самих себя, и поступать так, как они хотели бы, чтобы поступали с ними, — что особая эффективность придавалась трудам проповедника воспоминаниями в умах его прихожан о том, что их призывают делать не более того, что его собственные действия ежедневно ставили перед их глазами.

На вечернюю службу в часовне приходило меньше людей, чем на утреннюю, но аудитория была более серьезной; урок из Нового Завета в этих случаях сопровождался комментариями Беркитта. Эти уроки он читал с проникновенным акцентом, часто вызывая слезы у слушателей и оставляя неизгладимое впечатление в их умах. Его молитвенные чувства и силы его собственного ума находили дальнейшее упражнение, наряду с таковыми его семьи, в чтении Священного Писания; не только по воскресным вечерам, но и в любой другой вечер, пока остальные члены семьи были заняты работой, кто-то из детей, а в свою очередь и слуга, ради практики в чтении или для наставления, читали Библию вслух; и таким образом все Писание было неоднократно пройдено. Что соблюдению религиозных обрядов его семьей придавалось не обычное значение, видно из следующей заметки одного из его потомков, которую я склонен привести полностью, поскольку она характерна и несколько любопытна. «В графстве Ланкастер есть небольшая часовня, где некий священнослужитель регулярно отправлял службу более шестидесяти лет, а несколько месяцев назад совершил в ней таинство Вечери Господней для приличного числа благочестивых причастников. После того как священнослужитель причастился сам, первой группой из собрания, которая подошла к алтарю и преклонила колени, чтобы стать причастниками священных даров, была жена пастора, на которой он был женат более шестидесяти лет; один сын с женой; четыре дочери, каждая с мужем; их возрасты, если сложить их вместе, составляют более 714 лет. Различные расстояния от места жительства каждого из них до часовни, где они все причастились, в сумме составят более 1000 английских миль. Хотя рассказ покажется удивительным, это, без сомнения, факт, что те же самые люди ровно четыре года назад встретились в том же месте и все вместе исполнили тот же почтенный долг».

Он был, поистине, самым ревностным приверженцем доктрины и устройства Государственной Церкви. Мы видели, как он поздравлял себя с тем, что у него нет диссентеров (раскольников) любого толка в его приходе. Следует сделать некоторую скидку на состояние мнений в то время, когда он получил свои первые религиозные впечатления, прежде чем читатель оправдает его от обвинения в фанатизме, когда я упомяну, что во время увеличения доходов прихода он отказался вложить часть денег в покупку поместья, предложенного ему на выгодных условиях, потому что владелец был квакером; — то ли из щепетильного опасения, что благословение не будет сопутствовать контракту, заключенному для блага Церкви между лицами, не находящимися в религиозном согласии друг с другом; или, как искатель мира, он боялся несговорчивого нрава, который в одно время был слишком часто заметен в этой секте. Пример этого попал в поле его зрения; ибо, пока он преподавал в школе в Лоусвотере, некоторые лица этого вероисповедания отказывались платить ежегодные проценты, причитающиеся под названием «церковного капитала»; [2] большое обременение для настоятеля, ибо приход Лоусвотера был тогда едва ли не беднее, чем приход Ситвейта. В какой степени этот его предрассудок был заслуживающим порицания, определять не нужно; — несомненно то, что он не только стремился, как он сам говорит, жить в мире, но и в любви со всеми людьми. Он был отходчив и милосерден в своих суждениях; и, сколь бы правильным ни было его поведение и строгим он ни был к самому себе, он всегда был готов простить прегрешения других и смягчить порицание, которое возлагалось на их слабости. Было бы непростительно упустить, что в поддержании своих добродетелей он получал должную поддержку от спутницы своей долгой жизни. Она была столь же строга в выполнении своей доли их общих забот, и не менее прилежна в своих подобающих занятиях. Человек, который некоторое время был их слугой в последние годы их жизни, закончил панегирик своей госпоже, сказав мне: «Она была не менее превосходна, чем ее муж; она была добра к бедным; она была добра ко всему!» Он пережил на короткое время эту добродетельную спутницу. Когда она умерла, он распорядился, чтобы ее тело несли к могиле три ее дочери и одна внучка; и когда гроб подняли с порога, он настоял на том, чтобы оказать свою помощь, и, ощупывая, ибо был тогда почти слеп, взялся за салфетку, прикрепленную к гробу; и, как один из несущих тело, вошел в часовню, в нескольких шагах от скромного пасторского дома.

Какой контраст представляет жизнь этого безвестного и, с точки зрения мирского богатства, скудно вознаграждаемого церковника с жизнью кардинала Уолси!

'O 'tis a burthen, Cromwell, 'tis a burthen

 Too
 heavy for a man who hopes for heaven!'

Мы останавливались на образах мира в моральном мире, которые привели нас снова к тихой ограде освященной земли, в которой покоится эта почтенная чета. Звучащий ручей, который протекает вплотную к церковному кладбищу, не нарушая чувств или размышлений, теперь, к сожалению, обнажен; но не так давно он разделял с часовней тень нескольких величественных ясеней, которые уже не вырастут вновь. Пока зритель с этого места оглядывает пояс каменистых гор, окружающих долину, — глыбы скал, из которых можно было бы высечь памятники для всех людей, когда-либо живших, — его удивило бы, если бы ему сказали, как это было бы правдой, что простая синяя плита, посвященная памяти этой пожилой четы, является продуктом карьера в Северном Уэльсе. Она была прислана как знак уважения одним из их потомков из долины Фестиниог, региона почти столь же прекрасного, как тот, в котором она теперь лежит!

На ручье Ситвейт, на небольшом расстоянии от пасторского дома, была построена мельница для прядения пряжи; это жалкий и неприятный объект, хотя и не маловажный для зрителя, поскольку напоминает о знаменательных изменениях, вызванных такими изобретениями в устройстве общества, — изменениях, которые оказались особенно неблагоприятными для этих горных уединений. Столь многое было достигнуто этими новыми силами до того, как герой предыдущего биографического очерка закончил свою жизнь, что их действие не могло ускользнуть от его внимания и, несомненно, вызывало трогательные размышления о сравнительно незначительных результатах его собственного ручного труда. Но Роберт Уокер не был человеком времени и обстоятельств; если бы он жил в более поздний период, принцип долга породил бы столь же неустанное усердие; та же энергия характера проявилась бы, хотя во многих случаях с совершенно иными результатами.

С удовольствием прилагаю, в качестве иллюстрации и подтверждения вышеизложенного рассказа, выдержки из статьи в «Кристиан Ремембрансер» за октябрь 1819 года: она подписана вымышленным именем, но известно, что это работа преподобного Роберта Бэмфорда, викария Бишоптона в графстве Дарем; правнука мистера Уокера, чьи достоинства она увековечивает записью, которая не менее ценна от того, что была написана в очень ранней юности.

«Его дом был рассадником добродетели. Все обитатели были трудолюбивы, чистоплотны и счастливы. Трезвость, опрятность, тишина характеризовали всю семью. Никакой брани, никакой праздности, никакого потакания страстям не допускалось. У каждого ребенка, даже самого маленького, были свои назначенные обязанности; каждая рука была занята. Вязание, прядение, чтение, письмо, починка одежды, изготовление обуви — все это постоянно выполнялось разными детьми. Сам отец, сидя среди них и направляя их мысли, был занят теми же занятиями...»

«Он поздно ложился и рано вставал; когда семья отдыхала, он удалялся в маленькую комнату, которую построил на крыше своего дома. Он покрыл ее сланцем и оборудовал полками для своих книг, запаса ткани, одежды и утвари. Там, в холодную зимнюю ночь, без огня, пока крыша была покрыта льдом, он оставался читать или писать до рассвета. Он учил детей в часовне, ибо не было школьного здания. Однако в том холодном, сыром месте у него никогда не было огня. Он обычно отправлял детей группами либо к своему огню домой, либо заставлял их бегать по склону горы».

«Можно также упомянуть, что он был страстным поклонником Природы; она была его матерью, а он — послушным ребенком. Находясь в горах, он получал величайшее удовольствие, наблюдая за восходящим солнцем; и в тихие вечера, когда оно скользило за холмы, он благословлял его уход. Он был искусен в окаменелостях и растениях; постоянный наблюдатель звезд и ветров: атмосфера была его восторгом. Он проводил много экспериментов над ее природой и свойствами. Летом он обычно собирал множество мух и насекомых и своими занимательными описаниями развлекал и наставлял своих детей. Они разделяли все его повседневные занятия и черпали много чувств любви и благожелательности из его наблюдений за делами и произведениями Природы. Следовали ли они за ним в поле или окружали его в школе, он использовал любую возможность, чтобы наполнить их умы полезной информацией. И круг его влияния не ограничивался Ситвейтом. Многие далекие матери рассказывали своим детям о мистере Уокере и просили их быть такими же хорошими людьми».

«Однажды, когда я был очень молод, я имел удовольствие видеть и слышать этого почтенного старика на 90-м году жизни, и даже тогда спокойствие, сила, ясность его проповеди, освященные и украшенные мудростью седин и авторитетом добродетели, произвели на мой ум такое впечатление, что я никогда не вижу седовласого священника, не думая о мистере Уокере... Он не позволял ни одному диссентеру или методисту вмешиваться в наставление душ, вверенных его попечению: и столь успешны были его усилия, что у него не было ни одного диссентера любого толка во всем приходе. Хотя он избегал всех религиозных споров, однако, когда старость посеребрила его голову, а добродетельное благочестие обеспечило его облику почтение и безмолвное уважение, никто, как бы ни был решителен в своей ненависти к апостольской преемственности, не мог слушать его рассуждения о церковной истории и древних временах, не думая, что один из возлюбленных апостолов вернулся к смертности и в этой долине мира пришел явить красоту святости в жизни и характере мистера Уокера».

«До болезни его жены, за несколько месяцев до ее смерти, его здоровье, бодрость и способности были нетронуты. Но это несчастье нанесло ему такой удар, что его организм постепенно угасал. Его чувства, кроме зрения, все еще сохраняли свою силу. Он никогда не проповедовал с твердостью после смерти жены. Его голос дрожал: он всегда смотрел на место, которое она занимала. Он не мог пройти мимо ее могилы без слез. Он стал, когда оставался один, грустным и меланхоличным, хотя все еще оставался добрым и добродушным среди своих друзей. Он лег в постель около двенадцати часов ночи перед своей смертью. Как было у него заведено, он отправился, шатаясь и опираясь на руку дочери, чтобы осмотреть небеса и помедитировать несколько мгновений на открытом воздухе. «Как ясно светит луна сегодня ночью!» Он произнес эти слова, вздохнул и лег. В шесть часов следующего утра он был найден мертвым. Многие слезы, многие тяжелые сердца и многие благодарные благословения сопровождали его к могиле».

Упомянув в этом повествовании долину Лоусвотер как место, где мистер Уокер преподавал в школе, я добавлю несколько заметок из ее приходского регистра, касающихся человека, по-видимому, столь же умеренных желаний, с которым он, должно быть, был близок во время своего пребывания там.

'Let him that would, ascend the tottering seat

 Of
 courtly grandeur, and become as great

 As are his
 mounting wishes; but for me,

 Let sweet repose and rest
 my portion be.

HENRY FOREST, Curate,'

'Honour, the idol which the most adore,

 Receives
 no homage from my knee;

 Content in privacy I value
 more

 Than all uneasy dignity.'

 'Henry Forest came to Loweswater, 1708, being 25 years of age.'

 'This curacy was twice augmented by Queen Anne's Bounty. The first
 payment, with great difficulty, was paid to Mr. John Curwen of London, on
 the 9th of May, 1724, deposited by me, Henry Forest, Curate of Loweswater.
 Ye said 9th of May, ye said Mr. Curwen went to the office, and saw my name
 registered there, &c. This, by the Providence of God, came by lot to
 this poor place.

Haec testor H. Forest.

В другом месте он записывает, что платаны были посажены на церковном кладбище в 1710 году.

Он умер в 1741 году, прослужив викарием тридцать четыре года. Не исключено, что Г. Форест был тем джентльменом, который помогал Роберту Уокеру в его классических занятиях в Лоусвотере.

К этому приходскому регистру предпослан девиз, частью которого являются следующие стихи:

'Invigilate viri, tacito nam tempora gressu

 Diffugiunt,
 nulloque sono convertitur annus;

 Utendum est aetate,
 cito pede praeterit ajtas.'

323. Мильтон.

'We feel that we are greater than we know.' [Sonnet XXXIV. l. 14.]

'And feel that I am happier than I know.' MILTON.

Аллюзия на греческого поэта будет очевидна для классически образованного читателя.

324. Белая лань Райлстона; или Судьба Нортонов.

 ADVERTISEMENT.

Летом 1807 года я впервые посетил прекрасную местность, окружающую Болтонский монастырь в Йоркшире; и поэма «Белая лань», основанная на предании, связанном с этим местом, была написана в конце того же года.

 THE WHITE DOE OF RYLSTONE.

Поэма «Белая лань Райлстона» основана на местном предании и на балладе из собрания Перси под названием «Восстание Севера». Предание гласит: «Примерно в это время», вскоре после роспуска монастырей, «Белая лань», говорят старожилы округи, «долго продолжала совершать еженедельное паломничество из Райлстона через водопады Болтона и постоянно находилась на церковном кладбище аббатства во время богослужения; после окончания которого она возвращалась домой так же регулярно, как и остальные прихожане». — Доктор Уитакер, «История деканата Крейвен». — Райлстон был собственностью и резиденцией Нортонов, отличившихся в том опрометчивом и несчастном восстании; что побудило меня связать с этим преданием основные обстоятельства их судьбы, как они записаны в балладе.

«Болтонский монастырь», — говорит доктор Уитакер в своей превосходной книге «История и древности деканата Крейвен», — «стоит на красивом изгибе Уорфа, на уровне, достаточно возвышенном, чтобы защитить его от наводнений, и достаточно низком для всех целей живописного эффекта».

«Напротив восточного окна церкви монастыря река омывает подножие скалы, почти отвесной и самого насыщенного пурпурного цвета, где несколько пластов минералов, которые выходят наружу, вместо того чтобы сохранять свой обычный наклон к горизонту, скручены каким-то непостижимым процессом в волнистые и спиральные линии. К югу все мягко и восхитительно; глаз отдыхает на нескольких богатых пастбищах, умеренном участке реки, достаточно спокойном, чтобы образовать зеркало для солнца, и ограничивающих холмах вдали, ни слишком близких, ни слишком высоких, чтобы исключить, даже зимой, какую-либо часть его лучей».

«Но, в конце концов, слава Болтона — на севере. Все, что самый привередливый вкус мог бы потребовать для создания идеального пейзажа, не только найдено здесь, но и находится на своем месте. Впереди, прямо под взглядом, гладкое пространство паркового типа, усеянное местными вязами, ясенями и т. д. прекрасного роста: справа окаймляющий дубовый лес с выступающими точками серой скалы; слева поднимающаяся роща. Еще дальше видны вековые рощи Болтон-парка, растущие столетиями; и еще дальше — бесплодные и скалистые дали Саймонсита и Барден-Фелла, контрастирующие с теплом, плодородием и пышной листвой долины внизу».

«Примерно в полумиле выше Болтона долина сужается, и обе стороны Уорфа нависают над торжественными лесами, из которых через равные промежутки выступают огромные перпендикулярные массы серой скалы».

«Эта уединенная сцена была почти недоступна до недавнего времени, когда по обе стороны реки были проложены верховые тропы, а самые интересные точки открыты благодаря разумному прореживанию лесов. Здесь приток устремляется с водопада и прорывается через лесистое ущелье, чтобы смешать свои воды с Уорфом: там сам Уорф почти теряется в глубокой расщелине в скале, а затем становится рогатым потоком, окружающим лесистый остров — иногда он отдыхает на мгновение, а затем возобновляет свой природный характер, живой, нерегулярный и стремительный».

«Упомянутая выше расщелина — это грозный СТРИД. Эта пропасть, будучи неспособной принять зимние паводки, образовала с обеих сторон широкий берег из голого песчаника, полный скальных бассейнов, или «горшков Линна», которые свидетельствуют о беспокойной стремительности столь многих северных потоков. Но если здесь Уорф теряется для глаза, он с лихвой вознаграждает другое чувство своим глубоким и торжественным ревом, подобным «Голосу гневного Духа Вод», слышимому далеко выше и ниже, среди тишины окружающих лесов».

«Завершающим объектом пейзажа являются руины Барденской башни, интересные своей формой и расположением, и еще более — воспоминаниями, которые они вызывают».

325. * Белая лань Райлстона.

Первая половина этой поэмы была написана в Стоктон-он-Тис, когда мы с Мэри были в гостях у ее старшего брата, мистера Хатчинсона, в конце 1807 года. Местность плоская, а погода была суровой. Я привык каждый день ходить взад и вперед под защитой ряда стогов в поле на небольшом расстоянии от города и там изливал свои стихи вслух, так свободно, как они приходили. Мэри напоминает мне, что ее брат настаивал на том, чтобы не садиться обедать, пока я не присоединюсь к компании; и часто случалось, что я не появлялся до слишком позднего времени, так что она чувствовала себя неловко. Я здесь прошу у нее прощения за это и подобные прегрешения в течение всего нашего супружества. То же извинение причитается и моей любимой сестре.

Когда из упомянутого визита мы вернулись в Таун-Энд, Грасмир, я продолжил работу над поэмой. Стоит отметить, в качестве предостережения другим, кто может обратить взор на эти заметки, что, поскольку кожа на пятке была стерта слишком тесной обувью, хотя я перестал ходить, я обнаружил, что раздражение раненой части поддерживалось актом сочинительства до такой степени, что стало необходимым дать моему организму отдых. Быстрое выздоровление было следствием.

Поэтическое возбуждение, когда оно сопровождается длительным трудом при сочинении, на протяжении всей моей жизни вызывало более или менее сильное телесное расстройство. Тем не менее, я нахожусь в конце своего семьдесят третьего года в том, что можно назвать отличным здоровьем. Так что интеллектуальный труд не обязательно неблагоприятен для долголетия. Но, возможно, мне следует добавить здесь, что мой труд обычно выполнялся на открытом воздухе.

Позвольте мне здесь сказать несколько слов об этой поэме в качестве критики. Предмет, взятый из феодальных времен, привел к тому, что ее сравнивают с некоторыми поэмами Вальтера Скотта, которые принадлежат к той же эпохе и состоянию общества. Сравнение необдуманное. Сэр Вальтер следовал обычному и очень естественному курсу ведения действия, представляя различные повороты судьбы, к некоторой выдающейся точке, на которой ум мог бы остановиться как на завершении или катастрофе. Курс, который я пытался преследовать, совершенно иной. Все, что предпринимается главными персонажами в «Белой лани», терпит неудачу, поскольку его цель внешняя и существенная: поскольку же она моральная и духовная, она преуспевает. Героиня поэмы знает, что ее долг — не вмешиваться в ход событий, ни чтобы ускорить, ни чтобы замедлить их; но —

'To abide

 The shock, and finally
 secure

 O'er pain and grief a triumph pure.'

Это она делает в послушании предписанию своего брата, как наиболее подходящему для ума и характера, которые при предыдущих испытаниях оказались соответствующими его собственным. Она достигает этого не без помощи общения с низшим существом, которое часто заставляет ее мысли вращаться вокруг прошлого с нежным и гуманизирующим влиянием, которое возвышает, а не подавляет ее. Ожидаемое блаженство, если можно так сказать, ее ума и апофеоз спутника ее одиночества — это точки, к которым стремится поэма, и они составляют ее законную катастрофу; слишком духовную для мгновенного или широко распространенного сочувствия, но оттого не менее приспособленную произвести глубокое и постоянное впечатление на тот класс умов, которые думают и чувствуют более независимо, чем многие другие, о поверхностях вещей и интересах преходящих, потому что они принадлежат более к внешним и социальным формам жизни, чем к ее внутреннему духу.

Насколько незначительной вещью, например, кажется личная доблесть по сравнению с силой терпения и героического мученичества; другими словами, с борьбой ради принципа, в предпочтение победе, которой гордятся ради нее самой!

[К этим замечаниям можно добавить следующее из письма автора своему другу архидиакону Рангему:

«День благодарения, янв. 1816 г. Райдал-Маунт.

«МОЙ ДОРОГОЙ РАНГЕМ,

«Вы дали мне дополнительный знак того дружеского расположения и тех нежных чувств, которыми, как я давно знаю, вы обладаете, написав мне после моего долгого и неоправданного молчания.

«О «Белой лани» мне мало что можно сказать, кроме того, что я надеюсь, она будет приемлема для интеллигентных людей, для которых одних она и написана. Она исходит из высокой точки воображения и возвращается, через различные блуждания этой способности, к еще более высокой — ничему иному, как апофеозу животного, которое дает первое из двух названий поэме. И поскольку поэма таким образом начинается и заканчивается чистым и возвышенным воображением, каждый мотив и импульс, который движет представленными лицами, исходит из того же источника; родственный дух пронизывает и призван гармонизировать целое. Повсюду объекты (знамя, например) черпают свое влияние не из свойств, присущих им, не из того, чем они являются на самом деле сами по себе, а из тех, которые дарованы им умами тех, кто знаком с этими объектами или затронут ими. Таким образом, поэзия, если она есть в работе, исходит, как и должна, из души человека, передавая свои творческие энергии образам внешнего мира. Но слишком много об этом.

«Самый преданный вам, «У. ВОРДСВОРТ.»] [3]

326. Цитата Уильяма Хэзлитта.

«Действие преходяще». [Посвящение-постскриптум, ст. 1-6.]

Это и пять строк, которые следуют за ними, были либо прочитаны, либо продекламированы мной более тридцати лет назад покойному мистеру Хэзлитту, который процитировал некоторые выражения из них (несовершенно запомненные) в одной из своих работ, опубликованных несколько лет назад.

327. Болтонская аллея.

«От старой монашеской башни Болтона» (песнь I, ст. 1).

Следует сожалеть, что в наши дни Болтонскому аббатству не хватает этого украшения; но поэма, согласно воображению Поэта, сочинена во времена королевы Елизаветы. «Раньше», — говорит доктор Уитакер, — «над трансептом была башня. Это доказано не только упоминанием колоколов во время роспуска монастырей, когда им негде было бы находиться, но и остроконечной крышей хора, которая должна была заканчиваться на западе каким-то зданием, превосходящим по высоте коньковую крышу».

328. «Когда леди Ализа скорбела» (песнь I, ст. 226).

Подробности этого предания можно найти в книге доктора Уитакера и в поэме из этого сборника «Сила молитвы»:

«С обнаженной грудью и пустой рукой» (песнь II, ст. 179 и далее).

См. старую балладу — «Восстание Севера».

328a. Брансепет.

«Ни радости для вас» и т. д. (песнь III, ст. 1).

Замок Брансепет стоит недалеко от реки Уир, в нескольких милях от города Дарем. Раньше он принадлежал Невиллам, графам Уэстморлендским. См. отчет доктора Перси.

329. Битва Штандарта.

'Of mitred Thurston—what a Host

 He
 conquered' (c. iii. ll. 121-2).

См. историков для отчета об этой памятной битве, обычно именуемой Битвой Штандарта.

330. Колокола Райлстона (песнь VII, ст. 212).

'When the Bells of Rylstone played

 Their Sabbath
 music—"God us ayde!"'

На одном из колоколов Райлстонской церкви, который кажется современным постройке башни, есть этот шифр «I.N.» для Джона Нортона и девиз «Боже, помоги нам».

331. «Травянистый, окруженный скалами загон» (песнь VII, ст. 253).

После цитаты из Уитакера. Я не могу закончить, не порекомендовав вниманию всех любителей красивых пейзажей Болтонское аббатство и его окрестности. Это очаровательное место принадлежит герцогу Девонширскому; и руководство им уже несколько лет доверено преподобному Уильяму Карру, который весьма искусно раскрыл его особенности; и во всем, что он добавил, он воздал должное месту, работая невидимой рукой искусства в самом духе Природы.

XIV. ЦЕРКОВНЫЕ СОНЕТЫ.

332. Церковные сонеты в серии.

ОБЪЯВЛЕНИЕ.

В течение декабря 1820 года я сопровождал горячо любимого и уважаемого Друга в прогулке по разным частям его поместья с целью определить место для новой Церкви, которую он намеревался воздвигнуть. Это было одно из самых прекрасных утр мягкого сезона, — наши чувства были в гармонии с лелеющими влияниями сцены; и, имея такую цель, мы были естественно приведены к тому, чтобы оглянуться на прошлые события с удивлением и благодарностью, а на будущее — с надеждой. Вскоре после этого некоторые из сонетов, которые будут найдены ближе к концу этой серии, были созданы как частное воспоминание о занятиях того утра.

Католический вопрос, который обсуждался в Парламенте примерно в то время, удерживал мои мысли в том же русле; и мне пришло в голову, что определенные моменты в Церковной истории нашей Страны могли бы быть с выгодой представлены в стихах. Соответственно, я взялся за предмет, и то, что я теперь предлагаю читателю, было результатом.

Когда эта работа была далеко продвинута, я был приятно удивлен, обнаружив, что мой друг, мистер Саути, был занят с похожими взглядами написанием краткой Истории Церкви в Англии. Если наши Произведения, таким образом непреднамеренно совпадая, будут найдены иллюстрирующими друг друга, это доставит мне высокое удовлетворение, которое, я уверен, разделит мой друг.

У. ВОРДСВОРТ. Райдал-Маунт, 24 января 1822 г.

Для удобства перехода от одного пункта предмета к другому без шоков резкости, эта работа приняла форму серии Сонетов: но Читатель, будем надеяться, обнаружит, что картины часто настолько тесно связаны, что совместно имеют эффект отрывков поэмы в форме строфы, к которой нет возражений, кроме одного, касающегося только Поэта — ее трудности.

333. * Вступительные замечания.

Моя цель в написании этой Серии состояла в том, чтобы, насколько возможно, ограничить мой взгляд «введением, прогрессом и деятельностью ЦЕРКВИ в АНГЛИИ, как до, так и после Реформации. Сонеты были написаны задолго до того, как Церковная история и пункты доктрины вызвали интерес, с которым они были недавно исследованы и обсуждены. Первое обстоятельство упоминается как оправдание того, что я впал в ошибку в отношении инцидента, который был выбран как показывающий высоту, которой достигла власть Папства над светским суверенитетом, и высокомерие, с которым она проявлялась. Я имею в виду предпоследний сонет в первой серии, где Папа Александр Третий в Венеции описан как ставящий ногу на шею Императора Барбароссы. Хотя это рассказывается как факт в истории, мне говорят, что это просто легенда, не имеющая авторитета. Замените ее неоспоримой истиной, не менее подходящей для моей цели, а именно покаянием, наложенным Григорием Седьмым на Императора Генриха Четвертого в [Каноссе]. [4]

Прежде чем я закончу свое уведомление об этих Сонетах, позвольте мне заметить, что мнение, которое я высказал в пользу Лода (задолго до Оксфордского трактарного движения) и которое вызвало порицание в мой адрес с нескольких сторон, нисколько не изменилось. Опуская здесь рассмотрение его поведения в отношении преследующего духа, в котором его обвиняют, я убежден, что большинство его целей восстановить ритуальные практики, которые были заброшены, были хорошими и мудрыми, какие бы ошибки он ни совершал в манере, которой иногда пытался их навязать. Я далее верю, что если бы не он и другие, кто разделял его мнения и чувствовал так же, как он, выступили в оппозиции к Реформаторам того периода, сомнительно, восстановила бы Церковь когда-либо свою утраченную почву и стала бы благословением, которым она является сейчас, и, я верю, станет в еще большей степени, как для тех, кто в ее общении, так и для тех, кто, к сожалению, отделен от нее:

' 1 saw the Figure of a lovely Maid.' [Sonnet I. Part III.]

Когда я подошел к этой части Серии, у меня был сон, описанный в этом сонете. Фигурой была моя дочь, и все прошло точно так, как здесь представлено. Сонет был сочинен на средней дороге, ведущей из Грасмира в Амблсайд: он был начат, когда я покинул последний дом в долине, и закончен, слово в слово, как он стоит сейчас, прежде чем я увидел Райдал. Я хотел бы, чтобы я мог сказать то же самое о пяти или шести сотнях, которые я написал: большинство из них часто подправлялись в процессе сочинения, а немало — с трудом.

Мне остается только заметить, что предполагаемая церковь, которая побудила эти Сонеты, была воздвигнута на Колеортон-Мур, ближе к центру очень густонаселенного прихода, между тремя и четырьмя милями от Эшби-де-ла-Зуш, на дороге в Лафборо, и оказалась, я верю, большим благом для округи.

[ПОСТСКРИПТУМ.

Как дополнение к этим общим замечаниям о «Церковных сонетах», кажется правильным дать здесь из «Мемуаров» (том II, стр. 113) следующее о Сонете XL. (Часть II):

'With what entire affection did they prize

 Their
 new-born Church!'

Неблаговидные выводы, которые были бы сделаны из этого эпитета врагами Английской Церкви и Реформации, слишком очевидны, чтобы на них останавливаться. Автор знал об этом и в ответ другу, который обратил его внимание на неверное толкование и извращение, которым подвергался отрывок, ответил следующее:

«12 ноября 1846 г. МОЙ ДОРОГОЙ К——,

«Отрывок, который вы были так добры прокомментировать в одном из «Церковных сонетов», был изменен несколько лет назад моей рукой в копии моих стихов, которой я владею, но исправление не было напечатано, пока ему не было дано место в последнем издании, напечатанном в прошлом году, в одном томе. Там он стоит,

«Их церковь реформирована».

Хотя со своей стороны, как я упоминал некоторое время назад в письме, которое мне довелось написать Епископу ——, мне не нравится термин «реформированный»; если брать его в буквальном смысле, как трансформацию, он очень возразителен.

«С любовью ваш, «У. ВОРДСВОРТ.»

Далее, о сонетах об «Аспектах христианства в Америке» Вордсворт писал своему ценному другу, профессору Риду из Филадельфии, следующее:

«Несколько дней назад, после очень долгого перерыва, я вернулся к поэтическому сочинительству; и моим первым занятием было написать пару сонетов на темы, рекомендованные вами, чтобы занять место в Церковной Серии. Они о Церемонии Бракосочетания и Похоронной Службе. Я также в то же время добавил два других, один о Посещении Больных, а другой о Благодарении Женщин после Родов, обе темы взяты из Служб нашей Литургии. Ко второй части той же серии я также добавил два, чтобы воздать больше справедливости Папской Церкви за услуги, которые она действительно оказала христианству и человечеству в Средние Века. Кстати, сонет, начинающийся «Люди Западного Мира» и т. д., был слегка изменен после того, как я отправил его вам, не в надежде заменить его лучшим стихом, а просто чтобы избежать повторения того же слова «книга», которое встречается как рифма в «Отцах-пилигримах». Эти три сонета, как я узнаю из нескольких источников, были хорошо приняты теми из ваших соотечественников, которых они больше всего касаются».]

ЧАСТЬ I. ОТ ВВЕДЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА В БРИТАНИЮ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ПАПСКОГО ГОСПОДСТВА.

334. Св. Павел никогда не был в Британии.

«Был ли святой Павел» и т. д. [Сонет II, ст. 6.]

Стиллингфлит приводит много аргументов в поддержку этого мнения, но они неубедительны. Последняя часть этого Сонета (II. «Предположения») относится к излюбленному представлению римско-католических писателей, что Иосиф Аримафейский и его спутники принесли христианство в Британию и построили грубую церковь в Гластонбери; на что будет указано далее в отрывке о роспуске монастырей.

335. Водоплавающая птица. [Сонет III, ст. 1.]

«Чайка кричит вокруг чела архидруида».

Эта водоплавающая птица была у друидов эмблемой тех преданий, связанных с потопом, которые составляли важную часть их мистерий. Баклан считался птицей дурного предзнаменования.

336. Холм у Сент-Олбанса: Беда.

«Тот холм, чья цветочная площадка» и т. д. [Сонет VI, ст. 13.]

Этот холм у Сент-Олбанса, должно быть, был предметом глубокого интереса для воображения достопочтенного Беды, который описывает его с тонким чувством, столь отрадным для встречи в ту суровую эпоху, следы чего часто встречаются в его трудах: «Variis herbarum floribus depictus imo usquequaque vestitus, in quo nihil repente arduum, nihil praeceps, nihil abruptum, quem lateribus longe lateque deductum in modum aequoris natura complanat, dignum videlicet eum pro insitâ sibi specie venustatis jam olim reddens, qui beati martyris canore dicaretur».

337. Аллилуйя.

«И не нуждается причина в поражающей паникой помощи Аллилуйя». [Сонет XI, ст. 1–2.]

Намек на победу, одержанную под предводительством Германа. См. Беду.

338. Сэмюэл Дэниел и Томас Фуллер. [Там же, ст. 9–10.]

'By men yet scarcely conscious of a care

 For
 other monuments than those of earth.'

Последние шесть строк этого сонета взяты главным образом из прозы Дэниела; и здесь я замечу (хотя для читателей, которых это стихотворение заинтересует в первую очередь, это излишне), что я часто бываю обязан другим прозаикам — обязан, которых, даже если бы я не находил удовольствия в их поиске, было бы самонадеянно избегать при обращении к исторической теме. Я должен, однако, особо отметить Фуллера, которому я обязан сонетом о Уиклифе и в других случаях. А при описании оправдания семи епископов я сделал немногим больше, чем переложил в стихи живое описание этого события из рукописных мемуаров первого лорда Лонсдейла.

339. Монастырь Старого Бангора. [Сонет XII.]

После цитаты из «ценной Истории англосаксов» Тернера. Талиесин присутствовал в битве, предшествовавшей этому разорению. Рассказ, который Беда дает об этом примечательном событии, служит самым поразительным предостережением против национальных и религиозных предрассудков.

340. Паулин. [Сонет XV.]

Облик Паулина описан Бедой по воспоминаниям очевидца: «Longae staturae, paululum incurvus, nigro capillo, facie macilenta, naso adunco, pertenui, venerabilis simul et terribilis aspectu».

341. Король Эдвин и воробей.

«Жизнь человека подобна воробью». [Сонет XVI, ст. 1.]

См. оригинал этой речи у Беды. Обращение Эдвина, как он его описывает, в высшей степени интересно, а роспуск этого совета сопровождался событием столь поразительным и характерным, что я искушен привести его полностью в переводе. «Кто, — воскликнул король, когда совет был окончен, — первым осквернит алтари и храмы? Я, — ответил верховный жрец; ибо кто более пригоден, чем я, благодаря мудрости, данной мне истинным Богом, разрушить ради доброго примера другим то, чему по глупости поклоняются?» Немедленно отбросив суетное суеверие, он попросил короля даровать ему то, что законы не позволяли жрецу: оружие и коня (equum emissarium); оседлав его и вооружившись мечом и копьем, он отправился разрушать идолов. Толпа, видя это, сочла его безумным — он, однако, не остановился, но, приблизившись к оскверненному храму, метнув в него копье, которое держал в руке, и ликуя в признании поклонения истинному Богу, приказал своим спутникам снести храм со всеми его оградами. Место, где прежде стояли эти идолы, показывают недалеко от Йорка, у истока реки Дервент, и по сей день оно называется Gormund Gaham ubi pontifex ille, inspirante Deo vero, polluit ac destruxit eas, quas ipse sacraverat aras. Последнее выражение — приятное доказательство того, что достопочтенный монах из Уирмута был знаком с поэзией Вергилия.

342. «Вблизи свежих потоков». [Сонет XVII, ст. 12.]

Первые проповедники христианства имели обыкновение проповедовать у рек для удобства совершения крещения.

343. Духовенство. [Сонет XIX.]

Рассказав о рвении, бескорыстии и воздержанности духовенства тех времен, Беда продолжает: «Unde et in magna erat veneratione tempore illo religionis habitus, ita ut ubicunque clericus aliquis, aut monachus adveniret, gaudeutur ab omnibus tanquam Dei famulus exciperetur. Etiam si in itinere pergens inveniretur, accurrebant, et flexâ cervice, vel manu signari, vel ore illius se benedici, gaudebant. Verbis quoque horum exhortatoriis diligenter auditum praebebant». — Lib. iii. cap. 26.

343a. Беда. [Сонет XIII, ст. 14.]

Он скончался, диктуя последние слова перевода Евангелия от Иоанна.

344. Рвение.

«Люди трудятся, как роящиеся пчелы!» [Сонет XXIV, ст. 2.]

См. в «Истории» Тернера, том III, стр. 528, описание возведения монастыря Рэмси. Епитимьи можно было снять совершением актов милосердия и благотворительности.

345. Альфред.

——'pain narrows not his cares.' [Sonnet XXVI. l. 10.]

На протяжении всей своей жизни Альфред страдал от тяжких недугов.

346. Корона и ряса.

'Woe to the Crown that doth the Cowl obey.' [Sonnet XXXIX. l.1.]

Насильственные меры, проводившиеся под влиянием Дунстана для укрепления бенедиктинского ордена, были главной причиной второй серии датских вторжений. См. Тернера.

347. Клермонский собор.

——'in awe-stricken countries far and nigh ... that
 voice resounds.

 [Sonnet XXXIII. ll. 13-14.]

Считалось, что решение этого собора мгновенно стало известно в отдаленных частях Европы.

ЧАСТЬ II. ДО ОКОНЧАНИЯ СМУТ В ЦАРСТВОВАНИЕ КАРЛА I.

348. Цистерцианский монастырь. [Сонет III.]

«Здесь человек живет чище» и т. д.

«Bonum est nos hic esse, quia homo vivit purius, cadit rarius, surgit velocius, incedit cautius, quiescit securius, moritur felicius, purgatur utius, praemiatur copiosius». — Бернар. «Эта фраза, — говорит д-р Уитакер, — обычно начертана в какой-нибудь заметной части цистерцианских обителей».

349. Вальденсы.

«Кого поношение преследует с отвратительным лаем». [Сонет XIV, ст. 8.]

Список грязных имен, данных этим бедным созданиям, длинный и любопытный; и, как это, увы! слишком естественно, большинство позорных прозвищ взяты из обстоятельств, в которые их загнали гонители, которые даже объединили их страдания в один укоризненный термин, называя их патаренами, или патуринами, от pati — страдать.

Dwellers with wolves, she names them, for the pine

And green oak are their covert; as the gloom

 Of
 night oft foils their enemy's design,

 She calls them
 Riders on the flying broom;

 Sorcerers, whose frame and
 aspect have become

 One and the same through practices
 malign.

350. Заимствованные строки.

'And the green lizard and the gilded newt

 Lead
 unmolested lives, and die of age.' [Sonnet XXI. ll. 7-8.]

Эти две строки взяты из рукописи, написанной около 1770 года, которая случайно попала ко мне в руки. Окончание предыдущего сонета «О монастырской чувственности» взято из того же источника, как и стих «Где сидит Венера» и т. д., и строка «Когда-то вы были святы, вы святы и поныне» в последующем сонете.

351. Преображение.

'One (like those prophets whom God sent of old)

 Transfigured,'
 &c. [Sonnet XXXIV. ll. 4-5.]

«М. Латимер позволил своему тюремщику очень спокойно снять с него чулки и другое одеяние, которое на вид было очень простым: и, будучи раздетым до савана, он показался присутствующим столь статным человеком, какого едва ли можно было увидеть: и тогда как в своей одежде он казался иссохшим и сгорбленным жалким (слабым) стариком, теперь он стоял прямо, как статный отец, какого едва ли можно было созерцать... Затем они принесли вязанку хвороста, зажгли огонь и положили его к ногам доктора Ридли. К которому М. Латимер обратился таким образом: "Будьте мужественны, мастер Ридли, и ведите себя как мужчина: мы сегодня зажжем такой светильник по милости Божьей в Англии, который, я верю, никогда не погаснет"». — «Деяния» Фокса и др.

Подобные изменения во внешнем облике и поведении лиц, подвергнутых подобному испытанию, были не редкостью. См. примечание к вышеприведенному отрывку в «Церковной биографии» д-ра Вордсворта, где приводится пример со скромным валлийским рыбаком.

352. Коварство.

——'craftily incites

 The overweening,
 personates the mad.' [Sonnet XLI. l. 11.]

Обычное ухищрение в религиозных и политических конфликтах. См. Страйпа в подтверждение этого примера.

353. Девичья гора. [Сонет XLIII.]

Юнгфрау.

354. Лод. [Сонет XLV.]

В наш век нельзя сказать ни слова в похвалу Лода или даже в сострадание к его судьбе, не навлекая на себя обвинение в фанатизме; но, не боясь такого обвинения, я соглашаюсь с Юмом, «что для его оправдания достаточно заметить, что его ошибки были самыми извинительными из всех тех, что преобладали в тот ревностный период». Ключ к правильному пониманию тех сторон его поведения, которые вызвали наибольшую ненависть к нему в его время, можно найти в следующем отрывке из его речи перед палатой пэров: «С тех пор как я вступил в должность, я не стремился ни к чему большему, чем к тому, чтобы внешнее общественное богослужение Богу, столь пренебрегаемое в различных частях этого королевства, могло быть сохранено, и притом с такой пристойностью и единообразием, как только возможно. Ибо я ясно видел, что общественное пренебрежение Божьей службой во внешнем ее проявлении и неряшливое состояние многих мест, посвященных этой службе, почти подавили истинное и внутреннее поклонение Богу, которое, пока мы живем в теле, нуждается во внешних вспомогательных средствах, и все они едва ли достаточны, чтобы поддерживать его в какой-либо бодрости».

ЧАСТЬ III. ОТ РЕСТАВРАЦИИ ДО НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

355. Отцы-пилигримы. [Сонет XIII.]

Американская епископальная церковь в союзе с церковью в Англии строго относится к общей теме; и я здесь выражаю признательность моим американским друзьям, епископу Доуну и г-ну Генри Риду из Филадельфии, за то, что они указали мне на уместность упоминания об этом и отметили добродетели и интеллектуальные качества епископа Уайта, которые столь выдающимся образом подготовили его к великому делу, за которое он взялся. Епископ Уайт был рукоположен в Ламбете 4 февраля 1787 года архиепископом Муром; и до того, как его долгая жизнь завершилась, двадцать шесть епископов были рукоположены в Америке им самим. О его характере и взглядах см. его многочисленные труды и «Проповедь в память о нем Джорджа Вашингтона Доуна, епископа Нью-Джерси».

356. Священник.

'A genial hearth——

 And a refined
 rusticity, belong

 To the neat mansion.' [Sonnet XVIII.
 ll. 1-3.]

Среди преимуществ, проистекающих, как справедливо заметил г-н Кольридж, из церковного учреждения с пожертвованиями, соответствующими богатству страны, к которой оно принадлежит, можно считать в высшей степени важными примеры вежливости и утонченности, которые духовенство, расположенное с интервалами, дает всему народу. Установленное духовенство во многих частях Англии долгое время было и остается главным оплотом против варварства и связующим звеном, объединяющим уединенное крестьянство с интеллектуальным прогрессом века. Не ниже достоинства темы заметить, что их вкус, воздействуя на сельские резиденции и пейзажи, часто предоставляет модели, от которых могли бы выиграть сельские джентльмены, более свободные в следовании капризам моды. К окрестностям старой резиденции церковнослужители должны относиться с уважением, как по благоразумию, так и по необходимости. Помню, как несколько лет назад в Роуз-Касле, сельской резиденции епископства Карлайл, мне очень понравился стиль сада и архитектуры, который, если бы место принадлежало богатому мирянину, несомненно, был бы сметен. Дом священника обычно стоит недалеко от церкви; эта близость накладывает благоприятные ограничения и иногда предполагает трогательное единение удобств и элегантности жизни с внешними знаками благочестия и смертности. С удовольствием вспоминаю счастливый пример этого в резиденции старого и очень ценимого друга в Оксфордшире. Дом и церковь стоят параллельно друг другу на небольшом расстоянии; круглая лужайка или, скорее, травяная площадка простирается между ними; кустарники и деревья изгибаются с каждой стороны жилища, скрывая, но не пряча церковь. С фасада этого жилища не видно никакой части кладбища; но когда вы сворачиваете мимо кустарников к концу церкви со шпилем, глаз ловит одинокое, маленькое, низкое, памятное надгробие, поросшее мхом, погружающееся в землю и мягко наклонившееся к ней. Сделайте шаг вперед, и кладбище, густонаселенное и веселое сверкающими надгробиями, открывается взору. Этот скромный и красивый дом священника вызвал дань уважения, которую см. в седьмом из «Разных сонетов», часть III.

357. Раш-беаринг (приношение тростника). [Сонет XXXII.]

Это до сих пор практикуется во многих церквях Уэстморленда. Происходит в июле, когда пол церковных скамей устилают свежим тростником; отсюда и название «Rush-bearing».

358. Джордж Дайер.

'Teaching us to forget them or forgive.' [Sonnet XXXV. l. 10.]

Это заимствовано из трогательного отрывка в «Истории Кембриджа» г-на Джорджа Дайера.

359. Предчувствие.

——'had we, like them, endured

 Sore
 stress of apprehension.' [Sonnet XXXVII. l. 6.]

См. Бернета, который необычайно оживлен на эту тему; восточный ветер, которого так тревожно ждали и о котором молились, называли «протестантским ветром».

360. Крест.

'Yet will we not conceal the precious Cross,

 Like
 men ashamed.' [Sonnet XL. ll. 9-10.]

Лютеране сохранили крест в своих церквях: остается сожалеть, что мы не сделали того же.

361. Монте-Роза.

Or like the Alpine Mount, that takes its name

 From
 roseate hues,' &c. [Sonnet XLVI. ll. 5-6.]

Некоторые говорят, что Монте-Роза получила свое название от пояса скал на своей вершине — очень непоэтичное и едва ли вероятное предположение.

XV. «ЯРРОУ СНОВА ПОСЕЩЕН» И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

СОЧИНЕНЫ (ЗА ДВУМЯ ИСКЛЮЧЕНИЯМИ) ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ШОТЛАНДИИ И НА АНГЛИЙСКОЙ ГРАНИЦЕ ОСЕНЬЮ 1831 ГОДА.

362. Посвящение.

СЭМЮЭЛУ РОДЖЕРСУ, ЭСК.

В знак дружбы и признания интеллектуальных обязательств эти мемориалы с любовью посвящаются.

Райдал-Маунт, 11 декабря 1834 г.

Следующие строфы [«Ярроу снова посещен»] — это память о дне, проведенном с сэром Вальтером Скоттом и другими друзьями, посетившими берега Ярроу под его руководством непосредственно перед его отъездом из Абботсфорда в Неаполь.

Название «Ярроу снова посещен» не нуждается в объяснении для читателей, знакомых с предыдущими стихотворениями автора, вдохновленными этим знаменитым потоком.

363. * Ярроу снова посещен.

Я впервые познакомился с этим великим и любезным человеком (сэром Вальтером Скоттом) в 1803 году, когда мы с сестрой, совершая путешествие по Шотландии, были гостеприимно приняты им в Лассвейде, на берегах Эска, где он тогда жил. Мы много виделись с ним в течение следующей недели. Подробности приведены в дневнике моей сестры об этом путешествии.

(2) * Там же.

Осенью 1831 года мы с дочерью отправились из Райдала навестить сэра Вальтера Скотта перед его отъездом в Италию. Это путешествие было отложено из-за воспаления глаз, пока мы не обнаружили, что время, назначенное для его отъезда из дома, будет слишком близко, чтобы он мог принять нас без значительных неудобств. Тем не менее мы продолжили путь и прибыли в Абботсфорд в понедельник. Я тогда едва мог поднять глаза на свет. Как печально изменившимся я нашел его по сравнению с тем человеком, которого видел таким здоровым, веселым и полным надежд несколько лет назад, когда он сказал в гостинице в Патердейле в моем присутствии, в присутствии его дочери Анны, г-на Локхарта, моей жены и дочери и г-на Куиллинана: «Я намерен дожить до восьмидесяти лет и буду писать, пока живу». Хотя ни у кого из нас не было ни малейшей мысли о туче несчастий, которая тогда собиралась разразиться над его головой, я был поражен и почти шокирован этим смелым высказыванием, которое едва ли могло быть произнесено таким человеком, каким бы оптимистом он ни был, без минутного забвения о нестабильности человеческой жизни. Но вернемся в Абботсфорд. Обитателями и гостями, которых мы там застали, были сэр Вальтер, майор Скотт, Анна Скотт, г-н и г-жа Локхарт; г-н Лидделл, его жена и брат, г-н Аллан, художник, и г-н Лейдлоу, очень старый друг сэра Вальтера. Один из сыновей Бернса, офицер индийской службы, покинул дом за день или два до этого и любезно выразил свое сожаление, что не смог дождаться моего приезда, — сожаление, которое, могу истинно сказать, было взаимным. Вечером г-н и г-жа Лидделл пели, г-жа Локхарт напевала старинные баллады под арфу, а г-н Аллан, склонившись над спинкой стула, рассказывал и разыгрывал странные истории в юмористической манере. Этим представлением и пением его дочери сэр Вальтер был очень развлечен, как, впрочем, и все мы, насколько позволяли обстоятельства. Но что наиболее достойно упоминания, так это достойное поведение майора Скотта в тот вечер. Ему пришлось много страдать от вида немощей своего отца и от больших перемен, которые должны были произойти в резиденции, которую он построил и где долго жил в таком процветании и счастье. Но больше всего меня поразила терпеливая доброта, с которой он поддерживал себя под градом раздражительных выражений, которые его сестра Анна адресовала ему или произносила в его присутствии, а она, бедняжка, как хозяйка этого дома, после смерти матери была подвержена более тяжелому бремени забот и ответственности и большим жертвам времени, чем могла вынести особа с таким телосложением и душевным складом. В этом Дора и я убедились настолько, что, как только мы пересекли Твид при отъезде, мы в один и тот же момент дали волю своим опасениям, что ее рассудок помутится и она сойдет с ума или что она падет под тяжестью испытаний, которые она прошла, и тех, что ожидали ее.

Во вторник утром сэр Вальтер Скотт сопровождал нас и большую часть компании в замок Ньюарк на Ярроу. Когда мы вышли из экипажей, он шел довольно бодро и получил большое удовольствие от посещения этих своих любимых мест. Этой экскурсии посвящены стихи «Ярроу снова посещен». Несмотря на романтику, которая пронизывает произведения сэра Вальтера и присуща многим его привычкам, в этих стихах слишком много давления фактов, чтобы они гармонировали, как мне хотелось бы, с двумя предыдущими стихотворениями. На обратном пути во второй половине дня нам пришлось пересечь Твид прямо напротив Абботсфорда. Колеса нашего экипажа скрежетали по гальке в русле потока, который течет там довольно быстро. Богатый, но печальный свет, скорее пурпурного, чем золотистого оттенка, был разлит над холмами Эйлдон в тот момент; и, думая, что, вероятно, это был последний раз, когда сэр Вальтер пересекал поток, я был немало взволнован и выразил некоторые свои чувства в сонете, начинающемся...

'A trouble, not of clouds,' &c.

В полдень в четверг мы покинули Абботсфорд, и утром того дня у нас с сэром Вальтером состоялся серьезный разговор тет-а-тет, когда он с благодарностью говорил о счастливой жизни, которую, в целом, он прожил. Он написал в альбоме моей дочери, прежде чем пришел в комнату для завтрака в то утро, несколько строф, адресованных ей; и, вкладывая книгу ей в руку в своем кабинете, стоя у стола, он сказал ей в моем присутствии: «Я не сделал бы ничего подобного, если бы не ради вашего отца; это, вероятно, последние стихи, которые я когда-либо напишу». Они показывают, насколько его ум был ослаблен; не напряжением мысли, а исполнением, некоторые строки были несовершенны, а в одной строфе не хватало соответствующих рифм. Одна буква, начальная S, была пропущена в написании его собственного имени. В этом интервью также, когда я выразил надежду, что его здоровье улучшится благодаря климату страны, в которую он направлялся, и благодаря интересу, который он проявит к классическим воспоминаниям Италии, он воспользовался цитатой из «Ярроу снова посещен», как я записал ее в «Размышлениях в Аквапенденте» шесть лет спустя.

Г-н Локхарт упомянул в своей биографии о нем то, что я слышал из нескольких источников за границей, как в Риме, так и в других местах, что мало что интересовало его, кроме того, что он мог собрать или услышать о беглых Стюартах и их приверженцах, последовавших за ними в изгнание. И «Ярроу снова посещен», и «Сонет» были отправлены ему до его отъезда из Англии. Некоторые дополнительные подробности разговоров, которые произошли во время этого визита, я бы записал, если бы они уже не были точно зафиксированы г-ном Локхартом.

364. * Место захоронения на юге Шотландии. [III.]

Подобные места для захоронения в Шотландии не редкость. То, которое подсказало этот сонет, лежит на берегах небольшого потока под названием Уохоуп, впадающего в Эск недалеко от Лангхольма. Микл, который, как видно из его поэмы о сэре Мартине, не был лишен подлинных поэтических чувств, родился и провел свое детство в этих краях под присмотром отца, который был священником шотландской церкви. Эск, как выше, так и ниже Лангхольма, течет через красивую местность; а два потока, Уохоуп и Юс, которые соединяются с ним недалеко от того места, таковы, что пасторальный поэт был бы в восторге.

365. * При виде дома священника на юге Шотландии. [IV.]

Дома священников в Шотландии, а также сады и земли вокруг них редко имеют тот привлекательный вид, который обычен для наших английских домов священников, даже когда доход священника падает ниже среднего дохода шотландского министра. Это происходит не только из-за того, что одна страна бедна по сравнению с другой, но скорее проистекает из равенства их бенефициев, так что ни у кого нет достаточно средств для украшений, которые могли бы служить примером для других, тогда как у нас вкус более богатого священника распространяет свое влияние в большей или меньшей степени на самых бедных.

В конце концов, в этих наблюдениях затронута лишь поверхность дела. Я однажды слышал разговор, в котором римско-католическая религия порицалась из-за ее злоупотреблений: «Вы не можете отрицать, однако, — сказала дама из компании, повторяя выражение, использованное Карлом II, — что это религия джентльмена». Можно оставить самим шотландцам решать, насколько это наблюдение применимо к религии их церкви; в то время как нельзя отрицать, что если ей не хватает этого характерного качества, то облик обыденной жизни, насколько это касается ее красоты, должен пострадать. Искреннее христианское благочестие, возможно, не нуждается в утонченности или продуманном украшении, но, безусловно, оно всегда готово принять их, когда они попадаются ему на глаза, по мере возможности: и это наблюдение относится не только к манерам, но и ко всему, что христианин (истинно таковой в духе) культивирует и собирает вокруг себя, как бы ни было скромно его социальное положение.

366. * Сочинено в часовне Рослин во время бури. [V.]

Мы были задержаны непрекращающимся дождем и бурей в маленькой гостинице недалеко от часовни Рослин, и я провел большую часть дня, расхаживая взад-вперед в этом прекрасном сооружении, которое, хотя и не используется для публичных служб, не позволено прийти в упадок. Здесь был сочинен этот сонет, и [я буду полностью удовлетворен], если он хоть сколько-нибудь воздал должное чувству, которое внушили это место и бушующая снаружи буря. Я был как узник. Художник, изображающий интерьер часовни и ее мельчайшие детали при таких обстоятельствах, несомненно, нашел бы свое время приятно сокращенным. Но движения ума должны быть более свободными, когда имеешь дело со словами, чем с линиями и цветами. Таково, по крайней мере, было тогда, и было во многих других случаях, мое убеждение; и поскольку немногим дано следовать обоим искусствам с успехом, я благодарен своему призванию за эту и тысячу других рекомендаций, которые отказаны призванию художника.

367. * Троссакс. [VI.]

Как записано в дневнике моей сестры, я впервые увидел Троссакс в ее компании и компании Кольриджа. Чувство, которое пронизывает этот сонет, было естественным для сезона, в который я снова увидел это прекрасное место; но этот и некоторые другие сонеты, которые следуют за ним, были окрашены воспоминанием о моем недавнем визите к сэру Вальтеру Скотту и печальном поручении, с которым он отправлялся.

368. * Сочинено в долине Лох-Этив. [VIII.]

'That make the patriot spirit.'

Было мучительно часто наблюдать горькую ненависть низших слоев горцев к своим начальникам: любовь к стране, казалось, перешла в свою противоположность. Эмиграция была единственным облегчением, на которое смотрели с надеждой.

369. Орлы: сочинено в замке Дунолли в заливе Обан. [IX.]

Последнего я видел в полете у мыса Фэр-Хед, графство Антрим. Я упоминаю об этом потому, что, хотя мое путешествие по Ирландии с г-ном Маршаллом и его сыном было совершено много лет назад, это упоминание об орле — единственный образ, предоставленный им для поэзии, которую я написал с тех пор. Мы путешествовали по стране в октябре; и на краткость дней и скорость, с которой мы путешествовали (в карете, запряженной четверкой лошадей), можно списать этот недостаток упоминаний в моих стихах о стране, столь интересной. Этого недостатка я несколько стыжусь, и он тем более примечателен, что контрастирует с моими шотландскими и континентальными турами, о которых в этих томах можно найти так много мемориалов.

370. * В проливе Малл. [X.]

Путешествие поздно в сезоне по Шотландии — это неопределенная затея. Мы были задержаны на неделю дождем в Бунаве, на Лох-Этив, в тщетной надежде, что погода прояснится и позволит мне показать дочери красоты Гленко. Два дня мы были на острове Малл, в гостях у майора Кэмпбелла; но дождь шел непрерывно, и мы были вынуждены отказаться от нашего намерения отправиться на Стаффу. Дождь преследовал нас до Тиндрама, где следующий сонет был сочинен во время бури.

371. «Пастухи долины Этив». [X.]

На гэльском — Buachaill Eite.

372. Горская брошь. [XV.]

Поднимаясь на холм, ведущий от Лох-Эйв к Инверари, я вступил в разговор с женщиной из низшего сословия, которая носила одну из этих горских брошей. Я поговорил с ней об этом, и при расставании, когда я сказал с добротой, которую искренне чувствовал: «Пусть брошь останется в вашей семье на многие поколения, как вы уже владели ею», она поблагодарила меня самым подобающим образом и, казалось, была немало тронута. Точное сходство, которое старая брошь (все еще в употреблении, хотя редко встречающаяся среди горцев) имеет с римской фибулой, должно поразить каждого и согласуется с пледом и килтом, напоминая о связи, которую древние римляне имели с этой отдаленной страной.

[Примечание. — Насколько брошь иногда ценится людьми в скромном положении, можно судить по случаю, упомянутому мне подругой. У нее была возможность помочь бедной старушке в ее хижине, которая, желая отплатить, сказала своей дочери на эрсе с тоном жалобной искренности: «Я бы отдала все, что у меня есть, но надеюсь, она не хочет мою брошь!» — и, произнося эти слова, она положила руку на брошь, которая скрепляла ее платок и которая, как она вообразила, привлекла взгляд ее благодетельницы.]

373. Брауни. [XVI.]

На небольшом острове недалеко от верховьев Лох-Ломонда находятся некоторые остатки древнего здания, которое в течение нескольких лет было обителью одинокого человека, одного из последних выживших из клана Макфарлейн, некогда могущественного в тех краях. Проезжая по берегу напротив этого острова в 1814 году, автор узнал эти подробности, а также то, что этот человек, живший там, приобрел прозвище «Брауни». См. «Келья Брауни» [«Мемориалы путешествия по Шотландии, 1814», I.], к которой следующее является продолжением.

374. * Замок Ботвелл. [XVIII.]

В дневнике моей сестры есть описание замка Ботвелл, каким он предстал перед нами в то время.

375. * Эйвон: приток Эйвона. [XX, ст. 2.]

'Yet is it one that other rivulets bear.'

Существует Эйвон Шекспира, Бристольский Эйвон, тот, что течет мимо Солсбери, и небольшая река в Уэльсе, я полагаю, носят это имя; Эйвон — это на древнем языке общее название для реки.

376. * Вдохновлено видом с возвышенности в лесу Инглвуд.

Обширный лес Инглвуд был огорожен на моей памяти. Я был хорошо знаком с ним в его древнем состоянии. Дерево «Олений рог», упомянутое в следующем сонете, было одним из его примечательных объектов, так же как и другое дерево, которое росло на возвышенности недалеко от Пенрита. Оно было одиноким и заметным, и, будучи круглой формы, хотя все знали, что это «платан», его всегда называли «Круглый терновник» — так трудно приковать фантазию к факту.

377. Дерево «Олений рог», недалеко от Пенрита. [XXII.]

[После цитаты из «Истории Уэстморленда и Камберленда» Николсона и Бернса.] Дерево теперь исчезло, но я хорошо помню его внушительный вид, когда оно стояло в полуразрушенном состоянии у обочины большой дороги, ведущей из Пенрита в Эпплби. Вся округа изобилует интересными преданиями и следами древности, а именно: Беседка Джулианы; замки Брогем и Пенрит; маяк Пенрит и любопытные остатки на кладбище Пенрита; «Круглый стол» Артура и, совсем рядом, Мэйбро; раскопки, называемые «Пещерой великана», на берегах Эмонта; «Длинная Мэг и ее дочери» недалеко от Идена и т. д.

378. Фантазия и предание. [XXIII.]

Вдохновлено воспоминанием о беседке Джулианы и другими преданиями, связанными с этим древним лесом.

379. Столб графини. [XXIV.]

На обочине дороги между Пенритом и Эпплби стоит столб со следующей надписью: —

«Этот столб был воздвигнут в 1656 году Анной, вдовствующей графиней Пембрук и т. д., в память о ее последнем расставании с ее благочестивой матерью, Маргарет, вдовствующей графиней Камберленд, 2 апреля 1616 года; в память о чем она оставила ежегодную ренту в 4 фунта стерлингов, которая должна вечно распределяться среди бедных прихода Брогем каждое 2-е апреля, на каменном столе, установленном неподалеку. Laus Deo!»

XVI. ВЕЧЕРНИЕ ВОЛЮНТАРИИ.

380. Стихи, сочиненные на возвышенной части побережья Камберленда, в Пасхальное воскресенье, 7 апреля, в шестьдесят третий день рождения автора. [II.]

Стихи были сочинены на дороге между Морсби и Уайтхейвеном, пока я был в гостях у своего сына, тогдашнего ректора Морсби. Эта последовательность Волюнтариев, за исключением 8-го и 9-го, возникла из заключительных строк последнего абзаца этого стихотворения. С этим побережьем я знаком с самого раннего детства и помню, как был поражен впервые городом и портом Уайтхейвен и белыми волнами, разбивающимися о его набережные и пирсы, когда все это предстало взору с вершины возвышенности, с которой дорога — которая с тех пор была изменена — тогда спускалась круто вниз. Моя сестра, когда впервые услышала голос моря с этой точки и увидела сцену, расстилающуюся перед ней, разрыдалась. Наша семья тогда жила в Кокермуте, и этот факт часто упоминался среди нас как показатель чувствительности, которой она была так примечательна.

381. * У моря. [III.]

Эти строки были вдохновлены во время моего проживания под крышей моего сына в Морсби на побережье недалеко от Уайтхейвена, в то время, когда я сочинял те стихи среди «Вечерних волюнтариев», которые имеют отношение к морю. В каком-нибудь будущем издании я намерен поместить его среди этого класса стихотворений. Именно в тех краях я впервые познакомился с океаном, его обликом и движениями. Мое младенчество и раннее детство прошли в Кокермуте, примерно в восьми милях от побережья, и я хорошо помню тот таинственный трепет, с которым я слушал все, что говорилось о штормах и кораблекрушениях. Морские раковины многих видов были обычны в городе, и я был немало удивлен, когда услышал, что г-н Лэндор обвинил меня в плагиате у него за то, что я описал мальчика, прикладывающего морскую раковину к уху и слушающего ее в поисках намека на то, что происходит в ее родной стихии. Я сам делал это десятки раз, и среди нас было поверье, что мы можем узнать по звуку, идет ли прилив или отлив.

382. Не в светлые промежутки жизни. [IV.]

Следующие строки, «Ни слова» и т. д., были написаны с учетом характера лорда Байрона как поэта и характера других его современников, которые писали под подобным влиянием.

383. Листья, что шуршали на этом увенчанном дубами холме. [VII.]

Сочинено на берегу озера Грасмир. Горы, окружающие долину, особенно в сторону Изедейла, наиболее благоприятны для отражения звука: в «Прогулке», ближе к концу 4-й книги, есть отрывок, где голос ворона в полете прослеживается через модификации, которые он претерпевает, как я часто слышал его в той долине и других долинах этого района.

384. Экспромт. [VIII.]

Этот экспромт появился много лет назад среди стихотворений автора, из которых в последующих изданиях он был исключен. Он перепечатан по просьбе друга, в присутствии которого эти строки были набросаны.

384a. * Там же.

Перепечатано по просьбе моей сестры, в присутствии которой эти строки были набросаны.

385. * Сочинено в вечер необычайного великолепия и красоты. [IX.]

Прочувствовано и в значительной степени сочинено на маленьком холме перед нашим жилищем в Райдале. Завершая свои заметки об этом классе стихотворений, можно заметить, что среди «Разных сонетов» есть несколько, намекающих на утренние впечатления, которые можно было бы прочитать с взаимной пользой в связи с этими «Вечерними волюнтариями». См., например, тот, что на Вестминстерском мосту, тот, что от 2 мая, о песне дрозда, и тот, что начинается «Пока лучи восточного света».

386. Олстон: американский художник.

'Wings at my shoulder seem to play' (IX. iii. l. 9).

В этих строках я обязан изысканной картине «Сон Иакова» г-на Олстона, ныне находящейся в Америке. Приятно сделать это публичное признание человеку гения, которого я имею честь причислять к своим друзьям.

387. Горные хребты. [Там же, IV, ст. 20.]

Умножение горных хребтов, описанное в начале третьей строфы этой оды как своего рода лестница Иакова, ведущая на Небеса, создается либо водяными парами, либо солнечной дымкой; в данном случае — последней причиной. Намеки на оду под названием «Намеки на бессмертие» пронизывают последнюю строфу предыдущего стихотворения.

XVII. СТИХОТВОРЕНИЯ, СОЧИНЕННЫЕ ИЛИ ВДОХНОВЛЕННЫЕ ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ ЛЕТОМ 1833 ГОДА.

388. Объявление.

Будучи лишенным возможности из-за позднего времени года в 1831 году посетить Стаффу и Иону, автор сделал их главными объектами короткого путешествия летом 1833 года, мемориалом которого является следующая серия стихотворений. Маршрут пролегал вниз по камберлендской реке Дервент и до Уайтхейвена; оттуда (через остров Мэн, где было проведено несколько дней) вверх по заливу Клайд до Гринока, затем до Обана, Стаффы, Ионы и обратно в сторону Англии через Лох-Эйв, Инверари, Лох-Гойл-Хед, Гринок и через части Ренфрушира, Эйршира и Дамфрисшира до Карлайла, а оттуда вверх по реке Иден и домой через Улсуотер.

389. Грета.

'But if thou, like Cocytus,' &c. (IV. l. 5).

Много лет назад, когда я был у моста Грета-Бридж в Йоркшире, хозяйка гостиницы, гордившаяся своими познаниями в этимологии, сказала, что «название реки произошло от моста (bridge), форма которого, как всякий может заметить, в точности напоминает большую букву А». Доктор Уитакер вывел его от слова, часто встречающегося на севере Англии, «to greet», что означает громко сетовать, чаще всего с плачем; это предположение кажется более вероятным, если учесть каменистое и скалистое русло рек как в Камберленде, так и в Йоркшире. Камберлендскую Грету, хотя среди местных жителей она и не носит этого названия до тех пор, пока не останется три мили до ее впадения в реку Дервент, можно считать берущей свое начало в горной бухте Уитберн и протекающей через Тирлмир, чьи прекрасные очертания известны лишь тем, кто, путешествуя между Грасмиром и Кесвиком, свернул с главной дороги в долине Уитберн и, перейдя на противоположный берег озера, продолжил путь, держа его по правую руку.

Русло Греты непосредственно над Кесвиком было в значительной степени очищено для строительных нужд от огромных камней, которые при столкновении во время сильных паводков издавали громкие и пугающие звуки, описанные в сонете.

«Пейзаж вдоль этой реки, — пишет г-н Саути в своих «Беседах», — там, где она проходит под поросшим лесом склоном Латригга, — один из самых прекрасных и запоминающихся:

——"ambiguo lapsu refluitque fluitque,

Occurrensque sibi venturas aspicit undas."'

390. Церковь Бригхэм.

'By hooded votaresses,' &c. (VIII. l. 11).

При церкви в Бригхэме некогда существовала часовня, владевшая половиной поместья; а в полуразрушенном доме священника до сих пор можно увидеть следы монастырской архитектуры.

391. * Монашеский колодец, Бригхэм. [VIII.]

Назван так в честь религиозной обители, стоявшей неподалеку. У меня есть довольно странная история, связанная с Монашеским колодцем. Однажды хозяйка трактира, расположенного на обочине дороги в длину поля от него, сказала мне: «Вы были у Монашеского колодца, сэр». «Монашеский колодец! Что это такое?» — спросил почтальон, который в своей королевской ливрее остановил почтовую карету у дверей. Хозяйка и я объяснили ему, что означает это название и что это были за люди — монахи. Крестьянин, стоявший рядом, слегка захмелевший, пробормотал: «Да, эти монахи были добрыми людьми; они ушли, но скоро мы вернем их обратно». Мания реформ была тогда в самом разгаре.

392. * Другу. [IX.]

'Pastor and Patriot.'

Мой сын Джон, который в то время строил дом священника на своем небольшом приходе в Бригхэме.

393. Высадка Марии, королевы шотландцев, в Уоркингтоне. [X.]

«Страх и нетерпение Марии были так велики, — пишет Робертсон, — что она села в рыбацкую лодку и с примерно двадцатью сопровождающими высадилась в Уоркингтоне, в Камберленде; и оттуда ее со многими знаками уважения препроводили в Карлайл». Комната, в которой королева спала в Уоркингтон-холле (где ее принял сэр Генри Кервен, как подобает ее рангу и несчастьям), долгое время сохранялась из уважения к ее памяти в том виде, в каком она ее оставила; и нельзя не пожалеть, что некоторые необходимые изменения в особняке невозможно было осуществить без ее разрушения.

394. * Мария, королева шотландцев. [X.]

'Bright as a star.'

Я упомяну ради друга, который записывает эти заметки, что именно среди прекрасных шотландских елей близ Эмблсайда, и особенно тех, что у Грин-Бэнк, я снова и снова останавливался при виде этого образа. Пусть они долго стоят, доставляя подобное удовольствие другим! Это пожелание не лишено оснований — несколько их собратьев уже исчезли.

Примечание: Стихотворение «Сент-Бис» должно следовать в этом месте.

395. Сент-Бис и Шарлотта Смит. [XI.]

Мыс Сент-Бис, в древности называвшийся утесом Барут, является заметным морским ориентиром для всех судов, плавающих в северо-восточной части Ирландского моря. В бухте, одну сторону которой образует южный мыс, стоит деревня Сент-Бис; место, издавна славящееся своими религиозными и учебными заведениями.

«Сент-Бис, — пишут Николсон и Бернс, — получил свое название от Беги, святой женщины из Ирландии, которая, как говорят, основала здесь около 650 года от Рождества Христова небольшой монастырь, где впоследствии в память о ней была построена церковь.

Вышеупомянутая религиозная обитель, будучи разрушенной датчанами, была восстановлена Уильямом де Мешьеном, сыном Ранульфа и братом Ранульфа де Мешьена, первого графа Камберленда после Завоевания; и стала ячейкой приора и шести монахов-бенедиктинцев при аббатстве Святой Марии в Йорке».

Среди жителей окрестностей сохранилось несколько преданий о чудесах, связанных с основанием первой из этих религиозных обителей; на одно из них намекается в этих строфах; а другое, несколько более смелого и своеобразного характера, послужило темой для вдохновенного стихотворения преподобного Р. Паркинсона, магистра искусств, бывшего преподавателя богословия в колледже Сент-Бис, а ныне члена Соборной церкви Манчестера.

После роспуска монастырей архиепископ Гриндал основал в Сент-Бис бесплатную школу, от которой графства Камберленд и Уэстморленд получили большую пользу; а недавно под покровительством графа Лонсдейла там был основан колледж для подготовки священников для Английской церкви. Старая монастырская церковь была отремонтирована под руководством преподобного доктора Эйнгера, главы колледжа; и она вполне заслуживает того, чтобы ее посетили все странники, которые могут оказаться в окрестностях этого знаменитого места.

Форма строфы в этом стихотворении и нечто в стиле стихосложения заимствованы из «Святой Моники», весьма красивой поэмы на монастырскую тему, написанной Шарлоттой Смит: дамой, перед которой английская поэзия в большем долгу, чем это, вероятно, будет признано или запомнено. Она писала мало, и это немногое — без претензий, но с истинным чувством к сельской природе, в то время, когда природа не была особо почитаема английскими поэтами; ибо по времени ее ранние произведения, полагаю, предшествовали произведениям Купера и Бернса.

396. Реквиемы.

'Are not, in sooth, their Requiems sacred ties?' (XI. l. 73.)

Я осознаю, что ступаю здесь на зыбкую почву; но чувствую, что перед проницательным читателем извинения не требуются. Молитвы выживших во время страстного горя об утрате родственников и друзей, поскольку объектом этих молитв уже не могло быть страдающее тело умирающего, естественно, возносились за души усопших; барьеры между двумя мирами растворялись перед силой любви и веры. Служители религии, в силу своего привычного присутствия у постелей больных, ежедневно были свидетелями этих благотворных результатов; и поэтому испытывали сильное искушение попытаться придать им постоянство, воплотив их в обрядах и церемониях, повторяющихся в установленные периоды. Все это, как и следовало ожидать, было невинным и даже похвальным; поскольку некоторые из его последствий в том грубом состоянии общества не могли не быть благотворными. Ни один мыслящий человек, однако, не может без печали взирать на злоупотребления, которые возникли из такого формализованного возвышенного инстинкта и бескорыстных порывов страсти, и превращения их в средства удовлетворения амбиций и алчности духовенства. Но, хотя мы и осуждаем эти злоупотребления и возмущаемся ими, было бы большой ошибкой приписывать происхождение этих служб корыстным побуждениям со стороны монахов и духовенства; они поначалу были искренни в своем сочувствии и в своей степени были скорее жертвами собственного вероучения, нежели хитрыми и расчетливыми людьми. Милосердие — это, в целом, самый надежный проводник, которым мы можем руководствоваться, судя о наших ближних, будь то люди прошлых веков или современности.

397. Сэр Уильям Хиллари.

«И ведомы они благородным Хиллари» (XV, стр. 14).

БАШНЯ УБЕЖИЩА, украшение залива Дуглас, была воздвигнута главным образом благодаря гуманности и рвению сэра Уильяма Хиллари; он также был основателем спасательной станции в этом месте; благодаря которой под его руководством, а зачастую и его усилиями с риском для собственной жизни, были спасены многие моряки и пассажиры.

398. Остров Мэн. [XVI, стр. 14.]

Морская вода у побережья острова Мэн необычайно чиста и красива.

399. * Остров Мэн. [XVII.]

Мой сын Уильям — это тот человек, о котором здесь говорится как о спасшем жизнь юноши; обстоятельства были такими, как упомянуто в сонете.

400. * Отставного моряка. [XIX.]

Брат Мэри, Генри.

401. * В Бала-Сала. [XX.]

Благодарное убежище. Предположительно написано другом (г-ном Куксоном), который умер там несколько лет спустя.

402. * Тинвальд-Хилл.

Мы с г-ном Робинсоном прошли большую часть пути от Касл-Тауна до Пила и некоторое время задержались на холме Тинвальд. Моими спутниками был пожилой человек, который в невнятной манере (ибо он был пьян) объяснял и отвечал, насколько мог, на мои вопросы о месте и проводимых здесь церемониях. Я нашел более приятную компанию в лице маленьких детей, одна из которых по моей просьбе прочитала мне молитву Господню, и я помог ей, насколько мог, лучше ее понять; но я был совсем не доволен своей ролью. У нее получилось гораздо лучше; и я убежден, что, как и другие дети, она знала о ней больше, чем могла выразить, особенно незнакомцу.

403. Снефелл.

'Off with you cloud, old Snafell' (Sonnet XXI. l. 9).

Вершина этой горы хорошо выбрана Коули в качестве места действия «Видения», в котором призрачный ангел рассуждает с ним об управлении Оливера Кромвеля. «Я обнаружил себя, — говорит он, — на вершине того знаменитого холма на острове Мона, откуда открывается вид на три великих и не так давно счастливейших королевства. Как только я взглянул на них, они вызвали печальное представление обо всех грехах и всех бедствиях, которые обрушивались на них в течение этих двадцати лет». Нельзя отрицать, что происходящие сейчас перемены, страсти и то, как они действуют, поразительно напоминают те, что привели к бедствиям, о которых так проникновенно сокрушается философствующий автор. Дай Бог, чтобы сходство не стало еще более поразительным по мере того, как идут месяцы и годы!

404. Орел в мозаике. [Сонет XXV.]

'On revisiting Dunolly Castle.'

Это искусное произведение, как я позже узнал, было выполнено для собственного развлечения некоторыми рабочими, занятыми в этом месте.

405. *In the Frith of Clyde.—Ailsa
 Crag during an eclipse of the sun, July 17, 1833. [XXIII.]

Утро затмения было необычайно прекрасным, пока мы проезжали мимо Крэга, как описано в сонете. На палубе парохода было несколько человек из бедных и рабочих классов; и я не мог не поразиться их оживленной беседе друг с другом, в то время как никто из них, казалось, не замечал великолепных объектов, которыми мы были окружены; и даже явление затмения привлекло мало их внимания. Правильно ли было не сожалеть об этом? Однако они показались мне настолько поглощенными своими собственными заботами, что я не мог не рассматривать как несчастье то, что у них мало восприятия для таких удовольствий, которые невозможно культивировать без досуга и покоя. И все же, если рассматривать жизнь во всех ее обязанностях и отношениях, такой досуг и покой не покажутся столь завидной привилегией, как это может показаться на первый взгляд. Естествознание, живопись, поэзия и утонченный вкус, несомненно, являются великими приобретениями для общества; но среди тех, кто посвящает себя таким занятиям, стоит опасаться, что немногие столь же счастливы и последовательны в управлении своей жизнью, как тот класс людей, который в то время навел меня на эти размышления. Я не хочу, чтобы меня поняли так, будто я преуменьшаю значение интеллектуальных занятий, ибо это было бы чудовищно. Я говорю это с глубокой благодарностью за эту компенсацию тем, чьи заботы ограничены потребностями повседневной жизни. Среди них самоистязатели, столь многочисленные в высших слоях общества, редки.

406. * На заливе Клайд. — На пароходе. [XXIV.]

Горный силуэт на севере этого острова [Арран], если смотреть с залива Клайд, — самый прекрасный из всех, что я когда-либо видел в Шотландии или где-либо еще.

407. «Там, сказал юноша». [XXXVII.]

Мосгил был указан мне таким образом молодым человеком на крыше дилижанса по пути из Глазго в Килмарнок. Примечательно, что, хотя Бернс жил здесь некоторое время, и в течение большей части самого продуктивного периода своей поэтической жизни, он нигде не упоминает о великолепных видах, простирающихся к морю и ограниченных с одной стороны пиками Аррана, которые в ясную погоду должны были быть у него ежедневно перед глазами. И все же это легко объяснить. В одном из своих поэтических излияний он говорит об описании «лика прекрасной Природы» как о привилегии, которой он придает большое значение; тем не менее, природные явления редко занимают ведущее место в его поэзии. Именно как человек, чрезвычайно чувствительный и разумный, а не как поэт, облаченный в свои жреческие одежды и несущий знаки священнического сана, он интересует и трогает нас.

Говорит ли он о реках, холмах и лесах, это происходит не столько из-за свойств, которыми они наделены абсолютно, сколько в связи с местными патриотическими воспоминаниями и ассоциациями, или же как они служат личным чувствам, особенно чувствам любви, счастливой или иной; однако это не всегда так. Вскоре после того, как мы проехали ферму Мосгил, мы пересекли Эйр, журчащий и извивающийся через узкую лесистую лощину. Его строка,

'Auld hermit Ayr staw thro' his woods,' [=stole]

сразу пришла мне на ум, вместе с Ирвином, Лугаром, Эйром и Дуном, эйрширскими потоками, над которыми он вздыхает, как над безымянными в песнях; и, конечно, его собственные попытки сделать их известными были столь же успешны, как могло желать его сердце.

408. * Написано на чистом листе «Оссиана» Макферсона. [XXVII]

Это стихотворение должно, ради разнообразия, занять свое место среди путевых сонетов об одном из шотландских туров.

409. Пещера Стаффа. [XXIX.]

Читатель может быть искушен воскликнуть: «Как получилось, что этот и два следующих сонета были написаны после неудовлетворения, выраженного в предыдущем?» На самом деле, рискуя навлечь на себя разумное недовольство капитана парохода, я вернулся в пещеру и исследовал ее в обстоятельствах, более благоприятных для тех творческих впечатлений, которые она так удивительно приспособлена производить на ум.

410. Нивяник.

'Hope smiled when your nativity was cast,

 Children
 of summer!' (XXXI. ll. 1-2.)

На вершинах колонн, образующих фасад пещеры, покоится слой разложившегося базальтового вещества, который был богато украшен тем крупным ярким цветком — нивяником. Я замечал тот же цветок, растущий в изобилии среди смелых скал на западном побережье острова Мэн; создавая блестящий контраст с их черными и мрачными поверхностями.

411. Иона. [XXXIII.]

Последние четыре строки этого сонета адаптированы из хорошо известного сонета Рассела, поскольку они передают мое чувство лучше, чем любые слова, которые я мог бы подобрать сам.

412. Река Иден. [XXXVIII.]

'Yet fetched from Paradise.'

Следует опасаться, что в этой этимологии названия Иден больше поэта, чем здравого этимолога. На западном побережье Камберленда есть речушка, впадающая в море у Морсби, известная в округе также под названием Иден. Не может ли последний слог происходить от слова Dean, долина? Лэнгдейл, близ Эмблсайда, жители называют Лэнгден. Первый слог встречается в названии Эмонт, главном притоке Идена; а поток, который течет, когда отлив, через пески Картмела, называется Иа — eau, по-французски — aqua, по-латыни.

413. Там же.

'Nature gives thee flowers that have no rival amidst British
 bowers.'

Это вряд ли может быть правдой в буквальном смысле; но, нисколько не преувеличивая, я могу сказать, что почва и воздух кажутся более подходящими для многих на берегу этой реки, чем я наблюдал в любых других частях Великобритании.

414. * Памятник миссис Говард. [XXXIX.]

До того, как этот памятник был установлен в часовне в Уэтерале, я видел его в студии скульптора. Ноллекенс, который, кстати, был странной и гротескной фигурой, сильно мешавшей восхищаться его работами, показал мне в то же время различные модели из глины, которые он делал одну за другой, матери и ее младенца. Улучшение в каждой было удивительным, и я был крайне озадачен, как из такой головы могло выйти столько грации, красоты и нежности. На подоконнике в его гостиной лежали два слепка лиц; одно — герцогини Девонширской, столь известной в свое время, а другое — г-на Питта, сделанное после его смерти — ужасающее сходство, как это всегда бывает с подобными вещами, даже когда они сняты с живого человека, и в данном случае (г-на Питта) еще более ужасающее из-за своеобразия черт лица. Беспечная и, по-видимому, небрежная манера, в которой были оставлены лица этих двух людей — одна столь выдающаяся в лондонском обществе, а другой, от чьих советов и публичного поведения в самый важный период зависела судьба этой великой империи, а возможно, и всей Европы — преподала урок, к которому даже самый тупой из случайных посетителей вряд ли мог остаться равнодушным. Это тронуло меня тем более, что я так часто видел г-на Питта на его собственной земле в Кембридже и в зале Палаты общин.

415. Наннери. [XLI.]

Я познакомился с прогулками в Наннери, будучи мальчиком. Они находятся в пределах легкой досягаемости для приятной однодневной поездки из города Пенрит, где я проводил свои летние каникулы под кровом моего деда по материнской линии. Это место стоит посетить, хотя за последние несколько лет его уединенность, а следовательно, и удовольствие, которое сцена так хорошо способна доставить, были пагубно затронуты дорожками, прорубленными в скалах на той стороне ручья, которая была оставлена в своем естественном состоянии.

416. Сцена в Корби. [XLII.]

'Canal, and Viaduct, and Railway tell!'

В Корби, в нескольких милях ниже Наннери, Иден пересекается великолепным виадуком; и еще одно из этих сооружений переброшено через глубокую лощину или овраг на очень близком расстоянии от основного потока.

417. * Друидический памятник. [XLIII.]

'A weight of awe not easy to be borne.'

Дочерей Длинной Мэг, расположенных идеальным кругом диаметром восемьдесят ярдов, насчитывается семьдесят две над землей; немного в стороне от круга стоит сама Длинная Мэг, одинокий камень высотой восемнадцать футов. Когда я впервые увидел этот памятник, наткнувшись на него неожиданно, я мог переоценить его важность как объекта; но, хотя он не выдерживает сравнения со Стоунхенджем, должен сказать, что я не видел никакой другой реликвии тех темных веков, которая могла бы претендовать на соперничество с ним по своеобразию и достоинству внешнего вида.

418. * Лоутер. [XLIV.]

'Cathedral pomp.'

Можно поставить под вопрос, было ли это объединение в замысле Художника, когда он планировал здание. Как бы то ни было, поэту можно простить взгляд на предмет, представленный в этом сонете.

419. Графу Лонсдейлу. [XLV.]

Этот сонет был написан сразу после определенных судебных процессов, которые имели место на Камберлендских ассизах, когда граф Лонсдейл, вследствие неоднократных и длительных нападок на его характер через местную прессу, счел правильным привлечь к ответственности руководителей и владельцев трех различных журналов. В одном случае был вынесен вердикт о клевете; а в других обвинения были сняты после того, как лица, их выдвинувшие, отреклись от них и дезавуировали их, выразив сожаление, что они были сделаны, и пообещав воздерживаться от подобного в будущем.

420. * Лунатик. [XLVI.]

Это стихотворение можно было бы посвятить совместно моему другу сэру Дж. Бомонту и г-ну Роджерсу. Пока мы совершали совместную экскурсию в этой части Озерного края, мы услышали, что г-н Гловер, художник, проживавший в башне Лайулфа, был встревожен громким криком, и, поднявшись, узнал, что он исходил от молодой женщины в доме, которая имела привычку ходить во сне. В этом состоянии она спустилась вниз по лестнице и, пытаясь открыть наружную дверь, либо из-за какой-то трудности, либо из-за воздействия холодного камня на ее ноги, издала крик, который встревожил его. Нам всем показалось, что это может послужить намеком для стихотворения, и рассказанная здесь история была сконструирована и вскоре после этого облечена мной в стихи в том виде, в каком она существует сейчас.

[Примечание. — «Башня Лайулфа» — увеселительный дом, построенный покойным герцогом Норфолком на берегах Алсуотера. Force — слово, используемое в Озерном крае для обозначения водопада.]

XVIII. СТИХОТВОРЕНИЯ ЧУВСТВ И РАЗМЫШЛЕНИЙ.

421. Увещевание и ответ. [I.]

Это стихотворение является любимым среди квакеров, как я узнавал по многим поводам. Оно было сочинено перед домом в Алфоксдене весной 1798 года.

422. Повернутые столы. [II.]

Сочинено в то же время [что и «Увещевание и ответ»].

423. * Строки, написанные ранней весной. [III.]

1798 год. На самом деле сочинено, пока я сидел у ручья, который сбегает вниз из Комба, где стоит деревня Элфорд, через территорию Алфоксдена. Это было мое излюбленное место. Ручей падал с наклонной скалы, образуя водопад, значительный для той местности; и через омут внизу упало дерево, ясень, если я правильно помню, с которого перпендикулярно поднимались ветви в поисках света, перехваченного глубокой тенью сверху. Ветви несли зеленые листья, которые от недостатка солнечного света выцвели до почти лилейно-белого цвета; и с нижней стороны этого естественного лесного моста свидали длинные и красивые пряди плюща, которые мягко колыхались на ветру, который, поэтически говоря, можно было назвать дыханием водопада. Это движение, конечно, варьировалось в зависимости от силы воды в ручье. Когда с дорогими друзьями я посетил это место снова, спустя более сорока лет, эта интересная черта пейзажа исчезла. Владельцу этого места я не мог не выразить сожаление, что красота этой уединенной части территории не побудила его сделать ее более доступной с помощью тропинки, не широкой или навязчивой, но достаточной для людей, которые любят такие сцены, чтобы пробираться без труда.

424. * Характер.

Основные черты взяты из характера моего друга Роберта Джонса.

425. * Моей сестре. [V.]

Сочинено перед домом в Алфоксдене.

Моим маленьким мальчиком-посыльным в этом случае был сын Бэзила Монтегю. Лиственница, упомянутая в первой строфе, стояла, когда я посетил это место в мае 1841 года, более сорока лет спустя. Я был разочарован тем, что она не улучшилась во внешнем виде, что касается размера, и не приобрела ничего от величия возраста, которое, пусть и меньше, чем у любого другого дерева, лиственница иногда приобретает. В нескольких десятках ярдов от этого дерева рос, когда мы жили в Алфоксдене, один из самых замечательных буков, когда-либо виденных. Земля наклонялась как к нему, так и от него. Он был огромного размера и выбрасывал ветви, которые вонзались в почву, как у баньяна, и поднимались снова из нее. Две из ветвей таким образом вставлялись дважды, что придавало каждой из них вид змеи, движущейся, собираясь в складки. Одна из больших ветвей этого дерева была оторвана ветром до того, как мы покинули Алфоксден, но пять остались. В 1841 году мы едва могли найти место, где стояло дерево. Столь замечательное произведение природы не могло быть уничтожено намеренно.

426. * Саймон Ли, старый охотник. [VI.]

Этот старик был охотником у сквайров Алфоксдена, который в то время, когда мы его занимали, принадлежал несовершеннолетнему. Коттедж старика стоял на Общине, недалеко от входа в парк Алфоксден. Но [в 1841 году] он исчез. Многие другие изменения произошли в соседней деревне, что я не мог не заметить с сожалением, более естественным, чем хорошо обдуманным. Улучшения лишь редко кажутся таковыми тем, кто после долгих промежутков времени посещает места, в которых они получали большое удовольствие. Нет необходимости добавлять, что факт был таким, как упомянуто в стихотворении; и у меня, спустя сорок пять лет, образ старика так же свеж перед глазами, как если бы я видел его вчера. Выражение, когда гончие были на охоте: «Я нежно люблю их голос», было слово в слово из его собственных уст.

427. * Строки, написанные в Германии. 1798-9. [VII.]

'A plague,' &c.

Горькая была зима, когда эти стихи были сочинены рядом с моей сестрой, в наших комнатах, в доме торговца тканями, в романтическом имперском городе Гослар, на краю Гарцского леса. В этом городе германские императоры франконской линии имели обыкновение держать свой двор, и он сохраняет следы былого великолепия. Так суров был холод этой зимы, что когда мы выходили из гостиной, согретой печью, наши щеки поражало воздухом, как холодным железом. Я спал в комнате над проходом, который не был перекрыт потолком. Люди в доме имели обыкновение говорить довольно бесчувственно, что они ожидали, что я буду заморожен до смерти в одну из ночей; но с защитой пелерины, подбитой мехом, и шапки из собачьей шкуры, какую носили крестьяне, я ежедневно гулял по валам или по своего рода общественной земле или саду, в котором был пруд. Здесь у меня не было спутника, кроме зимородка, прекрасного существа, которое имело обыкновение пролетать мимо меня. Я, следовательно, очень привязался к нему. Во время этих прогулок я сочинил стихотворение, которое следует далее, «Эпитафия поэта».

Сноска. — Читатель должен быть уведомлен, что печи в Северной Германии обычно имеют оттиск скачущей лошади, так как это часть герба Брауншвейга.

428. * Маргаритке. [IX.]

Это и другие стихотворения, обращенные к тому же цветку, были сочинены в Таун-Энде, Грасмир, в течение первой части нашего проживания там. Меня порицали за предпоследнюю строку, «твоя апостольская функция», как за нечто немногим меньшее, чем кощунство. Как это могло быть так воспринято? Слово принято со ссылкой на его происхождение, подразумевающее нечто, посланное с миссией; и, безусловно, этот маленький цветок, особенно когда он является предметом стихов, может рассматриваться, в своей скромной степени, как служащий как моральным, так и духовным целям.

429. Мэтью. [X.]

В школе [Хоксхеда] есть табличка, на которой золотыми буквами начертаны имена нескольких человек, бывших там школьными учителями со времени основания школы, со временем, когда они вступили в должность и покинули ее. Напротив одного из этих имен Автор написал следующие строки: «Если Природа» и т. д.

430. * Мэтью. [X.]

Такая табличка, о которой здесь говорится, продолжала сохраняться в школе Хоксхеда, хотя надписи не были доведены до нашего времени. Это и другие стихотворения, связанные с Мэтью, не выиграли бы от буквального изложения фактов. Как и странник в «Экскершне», этот школьный учитель был составлен из нескольких человек, как его класса, так и людей других профессий. Я не прошу прощения за то, что есть неправдивого в таких стихах, рассматриваемых строго как факты. Достаточно, если, будучи правдивыми и последовательными по духу, они трогают и учат способом, не недостойным призвания Поэта.

431. * Личный разговор. [XIII.]

Написано в Таун-Энде. Предпоследняя строка сначала стояла, лучше и более характерно, так:

'By my half-kitchen and half-parlour fire.'

Мы с сестрой имели обыкновение держать чайник в нашей маленькой гостиной; и мы сами поджаривали хлеб, что напоминает мне о маленьком обстоятельстве, не недостойном того, чтобы быть записанным среди этих мелочей. Случилось так, что мы оба были заняты несколько минут однажды утром, когда у нас завтракал молодой щеголь, шотландский юрист, моя дорогая сестра, с ее обычной простотой, вложила вилку для тостов с ломтиком хлеба в руки этого эдинбургского гения. Наш маленький книжный шкаф стоял с одной стороны камина. Чтобы не терять времени, он снял книгу и принялся читать, пренебрегая тостом, который сгорел дотла. Много раз мы смеялись над этим обстоятельством и другими деревенскими простотами того дня. Кстати, у меня есть неприязнь к одному из этой серии сонетов (я оставлю читателю возможность обнаружить, к какому именно), как к тому, что стало средством почти навсегда отложить наше знакомство с дорогой мисс Фенвик, которая всегда клеймила одну его строку как вульгарную и достойную того, чтобы быть сочиненной только деревенским сквайром.

432. * Лопате друга. 1804. [XIV.]

Этим человеком был Томас Уилкинсон, квакер по религиозному исповеданию; по естественному складу ума — или, осмелюсь ли я сказать, по Божьей благодати? — он был чем-то лучшим. Он унаследовал небольшое поместье и построил на нем дом, близ Янвата, на берегах Эмонта. Я слышал, как он говорил, что его сердце билось в мальчишестве, когда он слышал звук барабана и флейты. Тем не менее, дух предприимчивости в нем ограничивался возделыванием земли и преодолением препятствий, стоявших на пути к ее плодородию. Люди его религиозных убеждений теперь, в гораздо большей степени, чем раньше, привязываются к торговле и коммерции. Он придерживался старого пути. Как представлено в этом стихотворении, он проводил свои часы досуга, создавая приятные прогулки вдоль берега своей любимой реки, где он также построил нечто среднее между скитом и летним домиком, прикрепив к нему надписи, по манере Шенстона в его Лизоусе. Он имел обыкновение путешествовать время от времени, отчасти из любви к Природе, а отчасти с религиозными друзьями, на службе человечеству. Его восхищение гением в каждой области делало ему большую честь. Через свою связь с семьей, в которой воспитывался Эдмунд Берк, он познакомился с этим великим человеком, который имел обыкновение принимать его с большой добротой и снисходительностью; и много раз я слышал, как Уилкинсон говорил об этих интересных интервью. Он был также удостоен дружбы Элизабет Смит, Томаса Кларксона и его превосходной жены, и был очень уважаем лордом и леди Лонсдейл, и каждым членом этой семьи. Среди его стихов (он написал много) есть некоторые, достойные сохранения; одно маленькое стихотворение, в частности, о том, как потревожили, из любопытства, птицу, высиживающую птенцов в его саду. Последняя часть жизни этого невинного и доброго человека была печальной. Он ослеп, а также обеднел, став поручителем за некоторых своих родственников. Он был холостяком. Он переносил, как я часто был свидетелем, свои бедствия с неизменной покорностью. Я добавлю только, что, работая на одном из своих полей, он выкопал камень значительного размера, затем другой, а затем еще два; и, заметив, что они были расположены в порядке, как будто образуя сегмент круга, он осторожно приступил к расчистке почвы и открыл взору прекрасный храм друидов, идеальных, хотя и небольших размеров. Чтобы сделать свою ферму более компактной, он обменял это поле на другое, и, с сожалением должен добавить, новый владелец уничтожил эту интересную реликвию отдаленных веков ради какой-то вульгарной цели. Факт, насколько он касается Томаса Уилкинсона, упомянут в примечании к сонету о «Длинной Мэг и ее дочерях».

433. * Ночная мысль. [XV.]

Эти стихи были набросаны экспромтом по выходе из дома г-на Лаффа в Фокс-Гилл однажды вечером. Добрая женщина не склонна смотреть на светлую сторону вещей, и там присутствовали некоторые дамы, которые достигли того периода жизни, когда молодость закончилась, и которые, казалось, соревновались друг с другом в выражении своей неприязни к стране и климату. Одна из них, как слышали, сказала, что не может терпеть страну, где «нет ни солнца, ни кавалеров». [Карандашом на противоположной странице — Сплетни.]

434. * Инцидент, характерный для любимой собаки. [XVI.]

Эту собаку я хорошо знал. Она принадлежала брату миссис Вордсворт, г-ну Томасу Хатчинсону, который тогда жил в Сокберн-он-тис, красивом уединенном месте, где я имел обыкновение навещать его и его сестер до моей женитьбы. Мы с сестрой провели там много месяцев после моего возвращения из Германии в 1799 году.

435. Дань памяти той же собаки. [XVII.]

Была написана в то же время, 1805 год. Собака Мьюзик умерла, старая и слепая, упав в колодец в Гэллоу-Хилл, к великому горю семьи Хатчинсонов, которые, как уже упоминалось ранее, переехали в это место из Сокберна.

436. Верность. [XVIII.]

Молодого человека, чья смерть послужила поводом для этого стихотворения, звали Чарльз Гоф, и он приехал ранней весной в Паттердейл ради рыбалки. Пытаясь перейти через Хелвеллин в Грасмир, он поскользнулся на крутой части скалы, где лед не оттаял, и погиб. Его тело было обнаружено, как описано в этом стихотворении. Вальтер Скотт услышал об этом происшествии, и мы оба, не зная, что другой взялся за эту тему, каждый написал стихотворение в восхищении верностью собаки. Его содержит самую прекрасную строфу:

'How long didst thou think that his silence was slumber!

When the wind waved his garment how oft didst thou start!'

Я добавлю, что чувство в последних четырех строках последней строфы моих стихов было высказано пастухом с такой точностью, что путешественник, который позже сообщил о своем отчете в печати, был побужден спросить человека, читал ли он их, чего он не делал.

437. * Ода Долгу. [XIX.]

Эта Ода, написанная в 1805 году, создана по модели «Оды к несчастью» Грея, которая скопирована с «Оды к Фортуне» Горация.

Много-много раз я был упрекаем моей женой и сестрой за то, что забыл это посвящение себя суровому законодателю. Нарушителем, действительно, я был, час за часом, день за днем; я хотел бы надеяться, однако, не более вопиюще или худшим образом, чем большинство моих музыкальных собратьев. Но эти последние слова — в неправильном тоне. Мы должны быть строги к себе и снисходительны, если не сказать потакающими, к другим, и если мы вообще проводим сравнения, то это должно быть с теми, кто морально превзошел нас. [Карандашом — Но разве первая строфа Грея не из хора Эсхила? И разве Ода Горация также не смоделирована по греческой?]

438. * Характер Счастливого воина. [XX.]

Ход великой войны с французами естественно приковал внимание к военному характеру; и, к чести нашей страны, есть много прославленных примеров качеств, составляющих его высшее совершенство. Лорд Нельсон обладал большинством добродетелей, которые испытания, которым он подвергался в своем ведомстве службы, неизбежно вызывают и поддерживают, если они не порождают противоположные пороки. Но его общественная жизнь была запятнана одним великим преступлением, так что, хотя многие отрывки этих строк были подсказаны тем, что было общеизвестно как превосходное в его поведении, я не смог связать его имя со стихотворением, как хотел бы, или даже думать о нем с удовлетворением в отношении идеи того, каким должен быть воин. Ради тех моих друзей, которым может случиться прочитать эту заметку, я добавлю, что многие элементы характера, здесь изображенного, были найдены в моем брате Джоне, который погиб при кораблекрушении, как упомянуто в другом месте. Его товарищи по столу имели обыкновение называть его «Философом»; из чего следует сделать вывод, что качества и склонности, на которые я намекаю, не ускользнули от их внимания. Он часто выражал сожаление, после того как война продолжалась некоторое время, что не выбрал Военно-морскую службу вместо службы в Ост-Индской компании, к которой его привели семейные связи. Он высоко ценил моральное и религиозное наставление для молодежи, как способствующее воспитанию хороших моряков. Лучшие, говорил он, происходили из Шотландии; следующие за ними — с севера Англии, особенно из Уэстморленда и Камберленда, где, благодаря благочестию и местным привязанностям наших предков, изобилуют наделенные средствами, или, как их называют, бесплатные школы.

439. * Сила молитвы. [XXI.]

Приложение к «Белой лани». Мой друг, г-н Роджерс, также писал на эту тему. История сохранена в «Истории Крейвена» доктора Уитакера, топографического писателя первоклассного достоинства во всем, что касается прошлого; но таково было его отвращение к современному духу, как показано в распространении мануфактур в тех районах, о которых он писал, что его читатели остаются совершенно невежественными как в отношении прогресса этих искусств, так и их реального влияния на комфорт, добродетели и счастье жителей.

Странствуя пешком по плодородным долинам и по пустошам Апеннин, которые отделяют Йоркшир от Ланкашира, я имел обыкновение наслаждаться наблюдением за количеством добротных коттеджей, которые выросли со всех сторон, каждый из которых имел свой маленький участок плодородной земли, отвоеванный у окружающей пустоши. Яркий и теплый огонь, если нужно, всегда можно было найти в этих жилищах. Отец был за своим станком, дети выглядели здоровыми и счастливыми. Не следует ли опасаться, что рост механической силы уничтожил многие из этих благословений и заменил их многими бедами? Увы, если эти беды растут, как их остановить и где найти лекарство? Политическая экономия его не даст, это точно. Мы должны смотреть на что-то более глубокое, чистое и высокое.

440. * Факт и воображение. [XXII.]

Первые и последние четыре строки этого стихотворения каждая составляют сонет и были сочинены как таковые. Но я подумал, что промежуточными строками их можно соединить так, чтобы составить целое. Одно или два выражения взяты из «Истории Англии» Мильтона.

441. * Немного вперед. [XXIII.]

Болезнь глаз, послужившая поводом для этого обращения к моей дочери, впервые проявилась как следствие воспаления, полученного на вершине Киркстоуна, когда я перегрелся, неся вверх по склону своего старшего сына, крепкого младенца. С тех пор болезнь часто возвращалась, оставляя глаза в таком состоянии, что я месяцами не мог читать, и по сей день я не способен без вреда переносить яркий свет ни днем, ни ночью. Мое знакомство с книгами поэтому оказалось гораздо скромнее моих желаний, и в знак признания услуг, ежедневно и ежечасно оказываемых мне моей семьей и друзьями, написана эта заметка.

442. Ода Ликориде. [XXIV.]

Это стихотворение, как и предыдущее, а также два последующих, были сочинены перед Райдал-Маунт и во время моих прогулок в окрестностях. Девять десятых моих стихов были пробормотаны на открытом воздухе. И здесь позвольте мне повторить то, что, как я полагаю, уже появлялось в печати. Однажды незнакомец, обойдя сад и территорию Райдал-Маунт, попросил одну из служанок, оказавшуюся у двери, позволить ему увидеть кабинет ее хозяина. «Это, — сказала она, проводя его вперед, — библиотека моего хозяина, где он хранит свои книги; но его кабинет — под открытым небом». После долгого отсутствия дома не раз случалось, что кто-нибудь из моих соседей-коттеджников (не из тех, что живут в двойных коттеджах с каретными сараями) говорил: «Ну вот, он снова здесь; мы рады снова слышать, как он там бормочет». Еще раз, в оправдание такого эготизма, позвольте мне сказать, что эти заметки написаны для моих близких друзей и по их настоятельной просьбе. В другой раз джентльмен, которого Джеймс провел по территории, спросил его, какие растения там лучше всего растут. Немного подумав, он ответил: «Лавры». «Это, — сказал незнакомец, — как и должно быть. Разве вы не знаете, что лавр — эмблема поэзии и что поэтов в торжественных случаях принято было увенчивать им?» Джеймс остолбенел, когда ему задали этот вопрос, но, несомненно, был очень доволен полученной информацией.

443. * Там же.

Проницательный читатель, знающий, что в поэме «Эллен Ирвин» я стремился сразу же вывести читателя из рамок старой баллады, чтобы, если возможно, предотвратить сравнение между тем способом обращения с сюжетом и тем, который я намеревался принять, может здесь, возможно, заметить, что эта поэма возникла из четырех последних строк первой строфы. Эти пятнышки снега, отраженные в озере и таким образом перенесенные, так сказать, в подводное небо, напомнили мне лебедей, которых фантазия древних классических поэтов запрягала в колесницу Венеры. Отсюда и содержание всей первой строфы, и имя Ликориды, которое у некоторых читателей, считающих мифологию и классические аллюзии слишком надуманными, а потому более или менее неестественными или жеманными, будет способствовать дематериализации чувства, пронизывающего эти стихи. Но, безусловно, тому, кто написал так много стихов, как я, можно позволить вернуться в области фантазии, которые радовали его в детстве, когда он впервые познакомился с греческими и римскими поэтами. Прежде чем я прочитал Вергилия, я был так сильно привязан к Овидию, чьи «Метаморфозы» я читал в школе, что приходил в ярость всякий раз, когда находил его в критических книгах поставленным ниже Вергилия. Что касается Гомера, я никогда не уставал путешествовать по сценам, через которые он меня вел. Классическая литература воздействовала на меня своей собственной красотой. Но поскольку истины Священного Писания были доверены мертвым языкам, а эти источники были недавно открыты во время Реформации, классической литературе в тот период придавалось значение и святость, которые распространялись, как это очевидно, например, в «Лисиде» Мильтона, как на ее дух, так и на форму в степени, которая никогда не может быть возрождена. Нет сомнения, что избитое и безжизненное использование, к которому пришла мифология к концу XVII века и которое продолжалось в течение XVIII, вызвало у обычного читателя отвращение ко всем аллюзиям на нее в современной поэзии. И хотя, из уважения к этому отвращению, а также отчасти разделяя его, я воздерживался в своих ранних произведениях от всякого введения языческих басен, — безусловно, даже в своей скромной форме она может сочетаться с подлинным чувством, как я могу истинно подтвердить, это было в данном случае.

444. Память. [XXVIII.]

Строки «Или сбившись с пути надежды и обещания, преданный самим собой» были, к сожалению, подсказаны опасениями за судьбу моего друга Г. К., героя стихов, адресованных Г. К., когда ему было шесть лет. Произведение, которое следует за ними, «Память», возникло из схожих чувств.

445. Эта лужайка. [XXIX.]

Эта лужайка — наклонная, ведущая к огороду, и была сделана из него. Сотни раз я наблюдал здесь танцы теней среди солнечного света и другие прекрасные проявления света и тени, цветов и кустарников. Какой контраст между этим и капустой, луком и морковью, которые раньше росли там на уродливом, неприглядном участке земли! Никаких размышлений, однако, ни о капусте, ни о луке. Последнему, как мы знаем, поклонялись египтяне; и нужно иметь плохое зрение на красоту, чтобы не заметить, как много ее в форме и цвете, которые капуста и растения этого рода демонстрируют на различных стадиях своего роста и увядания. Едва ли можно представить себе более богатое проявление цвета в растительной природе, чем то, что Кольридж, моя сестра и я видели на грядке цветущего картофеля возле хижины на пустоши между Инверснейдом и озером Лох-Катрин. Эти цветы были такой необычайной красоты и богатства, что никто не мог пройти мимо них, не заметив. Но чувства должны быть воспитаны через разум, прежде чем мы сможем воспринимать эти неисчерпаемые сокровища Природы — ибо они поистине таковы — без малейшей необходимости ссылаться на полезность ее произведений или даже на законы, от которых, как мы узнаем из исследований, они зависят. Некоторые придерживаются мнения, что привычка анализировать, разлагать и анатомировать неизбежно неблагоприятна для восприятия красоты. Люди впадают в эту ошибку, упуская из виду тот факт, что, поскольку такие процессы в определенной степени доступны ограниченному интеллекту, мы склонны приписывать им ту нечувствительность, которая на самом деле является их следствием, а не причиной. Восхищение и любовь, к которым должно стремиться всякое истинно жизненное знание, ощущаются людьми подлинного гения в той мере, в какой расширяются их открытия в естественной философии; и красота формы растения или животного не становится меньше, а скорее более очевидной в целом благодаря более точному пониманию его составных свойств и сил. Ученый, который не является также поэтом в душе и верующим в сердце, — слабое и несчастное существо.

446. Человечность. [XXX.]

Эти стихи и предыдущие, озаглавленные «Свобода», были сочинены как одно целое, на которое миссис В. жаловалась как на громоздкое и непропорциональное; и, соответственно, по ее разумной рекомендации оно было разделено на две части.

[Печатные примечания: «Качающиеся камни, упоминаемые в начале следующих стихов, как предполагается, использовались нашими британскими предками как для судебных, так и для религиозных целей. Такие камни нередко встречаются и по сей день как в Великобритании, так и в Ирландии». К строке 32, «Спускаясь к червю в милосердии»: «Я обязан здесь отрывком из одного из ценных трудов мистера Дигби».]

447. Мысли о временах года. [XXXI.]

Написано в Райдал-Маунт, 1829 г.

448. К ——, по случаю рождения ее первого ребенка. [XXXII.]

Написано в Морсби близ Уайтхейвена, 1833 г., когда я был в гостях у своего сына, тогдашнего настоятеля того небольшого прихода. Пока я диктую эти заметки моему другу мисс Фенвик, 24 января 1843 года, ребенок, при рождении которого были написаны эти стихи, находится под моей крышей и обладает столь многообещающим характером, что пожелания, молитвы и пророчества, которые я тогда изрек в стихах, по милости Божьей, вероятно, сбудутся. [Карандашом — Джейн?]

449. Предостережение: продолжение предыдущего. [XXXIII.]

Эти строки были сочинены во время лихорадки, охватившей нацию из-за Билля о реформе. Поскольку мотивы, приведшие к этой мере, и добро или зло, которые сопровождали ее или возникли из нее, будут должным образом оценены будущими историками, нет необходимости останавливаться на этой теме здесь. Я ограничусь тем, что скажу, что тогдашнее состояние умов народа в этих стихах не преувеличено.

450. Полуденный гимн работника. [XXXV.]

Утренние и вечерние гимны епископа Кена, как они того заслуживают, хорошо известны. Многие другие гимны также были написаны на те же темы; но, не зная ни одного, предназначенного для полудня, я был побужден сочинить эти стихи. Часто нам случалось наблюдать, как дети из коттеджей несли в корзинах обед своим отцам, занятым повседневным трудом в полях и лесах. Как было бы приятно мне, если бы я мог быть уверен, что какая-то часть этих строф была спета таким домашним концертом при таких обстоятельствах. Одна моя знакомая рассказала мне, что ввела этот гимн в деревенской школе, которой она руководила; и строфы по порядку снабжали ее текстами для комментариев таким образом, что это без труда становилось понятным детям и явно доставляло им удовольствие; и их научили петь его на мелодию старого 100-го псалма.

451. * Ода, сочиненная в майское утро. [XXXVI.]

 *To May. [XXXVII.]

Эти два стихотворения возникли из строк «Как нежно и т. д.». Моя дочь и я покинули Райдал-Маунт для путешествия по нашим горам с мистером и миссис Карр в мае 1826 года; и когда мы поднимались по долине Ньюлендс, меня поразил вид маленькой часовни, мерцающей сквозь завесу полураскрытых листьев, и чувство, которое тогда передалось моему разуму, было выражено в следующей строфе. Как и в случае с «Свободой» и «Человечностью», упомянутыми ранее, моим первоначальным намерением было написать только одно стихотворение; но впоследствии я разбил его на два, сделав дополнения к каждой части, чтобы создать последовательное и подходящее целое.

452. * Строки, навеянные портретом кисти Ф. Стоуна.

The foregoing Subject resumed. [XXXIX.]

Этот портрет много лет висел в нашей главной гостиной и изображает Дж. К. в девичестве. Картина, хотя и написана несколько тонко, имеет много достоинств в тоне и общем эффекте. Однако она наиболее ценна благодаря чувству, которое ее пронизывает. Анекдот о словах монаха при виде картины Тициана был рассказан в этом доме мистером Уилки и, полагаю, впервые был доведен до сведения публики в этой поэме, первую часть которой я сочинял в то время. Саути услышал эту историю от мисс Хатчинсон и перенес ее в «Доктора»; но нелегко объяснить, как мой друг мистер Роджерс в примечании, впоследствии добавленном к его «Италии», был приведен к тому, чтобы говорить о тех же замечательных словах, произнесенных много лет назад в его присутствии монахом или священником перед картиной Тайной вечери, помещенной над столом в трапезной монастыря в Падуе. [Печатное примечание к XXXVIII, последняя строка: «Эскориал. Здание, составляющее дворец и монастырь Сан-Лоренцо, в обычном употреблении потеряло свое собственное имя в названии Эскориал, деревни у подножия холма, на котором стоит великолепное сооружение, построенное Филиппом II. Едва ли стоит добавлять, что Уилки — это художник, о котором идет речь». К XXXIX:]

'Frail ties, dissolving or dissolved

 On earth,
 will be revived, we trust, in heaven.'

«В разделе под названием «Размышления» в малых стихотворениях мистера Саути есть одно о его собственной миниатюре, сделанной в детстве, и другое о пейзаже, написанном Гаспаром Пуссеном. Возможно, что каждое слово вышеприведенных стихов, хотя и схожих по теме, могло быть написано, если бы автор не был знаком с этими прекрасными излияниями поэтического чувства. Но ради собственного удовлетворения ему должно быть позволено таким образом публично признать удовольствие, которое доставили ему эти два стихотворения его друга, и благодарное влияние, которое они оказывают на его разум всякий раз, когда он читает их или думает о них».

453. * При виде цветного рисунка райской птицы в альбоме. [XLI.]

Я не могу не отметить, что последние семь строк этой поэмы были сочинены в постели в ночь того дня, когда умерла моя сестра С. Х., около шести часов вечера, и именно мысль о ее невинной и прекрасной жизни через веру подсказала эти слова:

'On wings that fear no glance of God's pure sight,

No tempest from His breath.'

Читатель найдет два стихотворения о картинах с этой птицей среди моих стихов. Я замечу здесь, что в гораздо большем числе случаев, чем было упомянуто в этих заметках, одно стихотворение, как и в этом случае, вырастало из другого, либо потому, что я чувствовал, что тема была недостаточно проработана, либо потому, что мысли и образы, предложенные в процессе сочинения, были такими, которые, как я обнаружил, мешали единству, необходимому для любого произведения искусства, каким бы скромным оно ни было по характеру.

XIX. СОНЕТЫ, ПОСВЯЩЕННЫЕ СВОБОДЕ И ПОРЯДКУ.

454. Перемена. [iv. 1. 14.]

'Perilous is sweeping change, all chance unsound.'

'All change is perilous, and all chance unsound.' SPENSER.

455. Американское отречение. [VIII.]

 'Men of the Western World.'

Эти строки были написаны несколько лет назад, когда преобладали сообщения о жестокостях, совершаемых во многих частях Америки людьми, делающими законом свои собственные страсти. Гораздо более грозное, как более преднамеренное зло, появилось среди тех штатов, которые недавно нарушили верность общественному кредитору столь позорным образом. Я не могу, однако, не смотреть на оба зла в сходном отношении к внутреннему благу и надеяться, что время недалекое, когда наши братья с Запада смоют это пятно со своего имени и нации.

456. Пенсильванцам. [IX.]

К счастью, язык увещеваний, на котором написан этот сонет, больше не применим. Американцам и англичанам (indignos fraternum rumpere foedus) будет приятно прочитать следующие подробности, сообщенные в письме мистера Рида от 28 октября 1850 года. «В письмах мистера Вордсворта ко мне вы могли заметить, что много говорится о займах Пенсильвании, теме, в которой, как вы знаете, он был заинтересован скорее ради своих друзей, чем ради себя. В прошлом декабре, когда я узнал, что новое издание его стихов находится в печати, я написал ему (это было мое последнее письмо), чтобы откровенно сказать, что его сонет «Пенсильванцам» больше не справедлив, и попросить его не оставлять его таким на будущее. Мне было очень приятно, получив экземпляр нового издания, что произошло только после его смерти, обнаружить «дополнительную заметку» в конце пятого тома, показывающую по тому, что она была напечатана на необычном месте — форзаце, что он стремился выполнить такую просьбу. Это было характерно для той праведности, которая отличала его как автора; и это имеет тот интерес (как я полагаю), что это было, вероятно, последнее предложение, которое он сочинил для печати. Главным образом по этой причине я упоминаю об этом вам».

457. * Сочувствуйте несправедливости и т. д. [XIV.]

Этот сонет рекомендуется к прочтению членам Лиги против хлебных законов, политическим экономистам и всем тем, кто считает, что зло, под которым мы стонем, должно быть устранено или смягчено мерами, не управляемыми моральными и религиозными принципами.

458. Сонеты о смертной казни. [XX.]

Об этих сонетах автор писал Джону Пису, эсквайру, Бристоль:

Райдал-Маунт, 23 февраля 1842 г.

ДОРОГОЙ СЭР,

Я был искренне рад получению письма, которое вы были побуждены написать после прочтения моих «Пенитенциарных сонетов» в «Квортерли Ревью». Будучи сейчас очень занят, я мог бы отложить выражение признательности за это и другие одолжения (в частности, ваш «Дискант»), если бы у меня не было особого повода обратиться к вам в этот момент. Одна бристольская леди любезно взялась быть носительницей трости, о которой я говорил вам некоторое время назад. Она была вырезана из падуба, посаженного в нашем саду моей собственной рукой.

Ваш «Дискант» позабавил меня, но я должен протестовать против вашей системы, которая отменила бы пунктуацию в той степени, в какой вы предлагаете. Это, я думаю, разрушило бы гармонию белого стиха, когда он написан искусно. Что стало бы с паузами на третьем слоге, за которыми следует «и» или любое подобное слово, без отдыха, который запятая, когда она соответствует смыслу, призывает читателя сделать, и который, будучи сделанным, заставляет его начать со слабого слога, который следует, как с начала стиха? Я уверен, что Мильтон поддержал бы меня в этом мнении. Томсон писал свой белый стих до того, как его слух сформировался так, как он был сформирован, когда он писал «Замок праздности» и некоторые из своих коротких рифмованных стихотворений. Поэтому было довольно сурово с вашей стороны выбрать его в качестве примера злоупотребления пунктуацией. Я рад, что вы согласны с моим взглядом на смертную казнь. Против меня, как я и ожидал, подняли крик слабоумные гуманисты. Что вы думаете о том, что один человек открыл по мне батарею из девятнадцати четырнадцатифунтовых орудий, т. е. девятнадцати сонетов, в которых он приписывает себе заслугу в том, что разнес меня и мою систему в клочья? Другой сонетист сделал по мне одиночный выстрел из Ирландии.

Всегда искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

XX. РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

459. Послание сэру Дж. Г. Бомонту, баронету. [1.]

С юго-западного побережья Камберленда — 1811 г. Эта поэма открывалась, когда была впервые написана, параграфом, который был перенесен в качестве введения к первой серии моих «Шотландских мемуаров». Путешествие, первая часть которого здесь описана, было из Грасмира в Бутл, на юго-западном побережье Камберленда, все по горным дорогам, через красивую местность, и у нас была прекрасная погода. Стихи заканчиваются нашим завтраком в верховьях Юдейла, в доме йомена, который, как и вся другая собственность в той уединенной долине, перешел или переходит в руки мистера Джеймса Маршалла из Монк-Конистона, во времена мистера Нотта, покойного владельца, называвшегося Уотерхед. Наша хозяйка вышла замуж за мистера Олдфилда, лейтенанта флота; они жили некоторое время в Хакетте, где она до сих пор проживает как его вдова. Именно перед тем домом, на склоне горы, возле которого стоял крестьянин, который, пока мы проезжали на расстоянии, приветствовал нас, размахивая платком в руке, как описано в поэме. Собака, которую мы встретили вскоре после нашего отправления, принадлежала мистеру Роулендсону, который сорок лет был викарием в Грасмире вместо ректора, дожившего до глубокой старости в состоянии безумия. Об этом мистере Р. можно было бы сказать многое, как в отношении его характера, так и того, как к нему относились его прихожане. Он был человеком крепкого телосложения, имел твердый голос и властную манеру, обладал сильными природными талантами, в чем он сам отдавал себе отчет, ибо его слышали говорящим (мне прискорбно добавить, с ругательством): «Если бы я был воспитан в колледже... я был бы епископом». Два порока боролись в нем за господство: алчность и любовь к крепким напиткам. Но алчность, как это часто бывает в подобных случаях, всегда брала верх над своим противником, ибо, хотя он часто был пьян, это никогда, я полагаю, не было за его собственный счет. Как было сказано об одном человеке в более высоком положении, он мог принять любое заданное количество. Я слышал историю о нем, которую стоит рассказать. Однажды летним утром наш Грасмирский викарий, после ночной попойки в долине Лэнгдейл, по возвращении домой, достигнув точки, откуда была видна вся долина Грасмир с озером прямо под ним, отошел в сторону и сел на дерн. Посмотрев некоторое время на пейзаж, тогда находившийся в совершенстве своей утренней красоты, он воскликнул: «Боже мой! Чтобы я так долго вел такую жизнь в таком месте!» Это, несомненно, глубоко чувствовалось им в то время, но я не уполномочен сказать, что последовало какое-либо заметное исправление. Скупость усиливалась в нем по мере того, как его тело слабело с возрастом. Он приобрел собственность и держал часть земли в своих руках, но не мог найти в себе сил выделить необходимую плату за труд рабочих в нужное время, и, следовательно, его часто видели в полубезумии работающим над своим сеном в ноябре при лунном свете — печальное зрелище, свидетелем которого я сам был. Несмотря на все сказанное, этот человек, благодаря своим талантам и высшему образованию, пользовался уважением своих прихожан, которые без единого исключения жили в то время (и большинство из них на свои собственные небольшие наследства) в состоянии республиканского равенства, состоянии, благоприятном для роста добрых чувств среди них и в поразительной степени исключающем искушения к грубым порокам и скандальному поведению. Как пастор, их викарий делал для них мало или ничего; но что могло бы более поразительно продемонстрировать эффективность Церкви Англии через ее таинства и литургию, чем то, что, несмотря на недостойность служителя, его церковь регулярно посещалась; и хотя в его пастве не было большого проявления того, что можно было бы назвать оживленным благочестием, пьянство было редким, а распутная мораль неизвестной? С Библией они были по большей части хорошо знакомы и, как поразительно было показано, когда они находились в скорби, должны были быть поддержаны и утешены привычной верой в те истины, которые Церковь стремится внушить. [Примечания: «Sled» (стр. 110) — местное слово для саней; «bield» (стр. 175) — слово, распространенное в сельской местности, означающее укрытие, как в Шотландии.]

460. * После прочтения предыдущего Послания, тридцать лет спустя после его сочинения.

 Loughrigg Tarn.

Этот прекрасный пруд и окружающая сцена подробно описаны в моей маленькой книге об озерах.

Сэр Дж. Г. Б. в ранний период своей жизни был побужден своей любовью к природе и искусству живописи поселиться в Олд-Брэтее, примерно в трех милях от этого места, так что он должен был видеть его [Тарн] во многих аспектах; и он был настолько доволен им, что купил Тарн с намерением построить такую резиденцию, о которой упоминается в этом «Послании». Баронеты и рыцари были не так распространены в те дни, как сейчас, и сэр М. ле Флеминг, не желая иметь соперника в такого рода отличиях так близко от себя, претендовал на своего рода господство над территорией и проявлял склонности, мало гармонирующие с таковыми сэра Дж. Бомонта, который был выдающимся любителем мира. Проект строительства был оставлен, сэр Дж. Б. сохранил владение Тарном. Много лет спустя кендальский торговец, родившийся на его берегах, обратился ко мне с просьбой о его покупке, и, соответственно, он был продан за сумму, которая была за него отдана, а деньги были потрачены под моим руководством на прочную дубовую ограду для определенного количества тисовых деревьев, которые должны были быть посажены на кладбище Грасмира. По два были посажены в каждом ограждении с целью убрать через определенное время то, которое росло меньше всего. Через несколько лет, когда более крепкое растение было оставлено, остальные были выкопаны и помещены в другие части того же кладбища и были адекватно огорожены за счет и под присмотром покойного мистера Барбера, мистера Гринвуда и меня самого. Все восемь сейчас процветают и являются украшением места, которое в последние годы потеряло много своей деревенской простоты из-за введения железных палисадов для ограждения семейных мест захоронения и многочисленных памятников, некоторые из которых в очень плохом вкусе, от которых это место погребения было в моей памяти совершенно свободно: см. строки в шестой книге «Прогулки», начинающиеся с,

'Green is the Churchyard.'

«Послание», к которому относятся эти заметки, хотя и написанное еще в 1811 году, было тщательно пересмотрено в 1842 году, перед его публикацией. Я не решаюсь добавить, что оно никогда не было увидено лицом, которому адресовано. Настолько я осознаю недостатки во всем, что пишу, и настолько все, что я пытаюсь сделать, не дотягивает до того, чем я хочу, чтобы оно было, что даже частная публикация, если такой термин может быть допущен, требует больше решимости, чем я могу проявить. Я писал, чтобы дать выход собственному разуму, и не без надежды, что когда-нибудь родственные умы могут извлечь пользу из моих трудов; но я склонен полагать, что никогда не решился бы выпустить какие-либо свои стихи в мир, если бы это не было сделано под давлением личных обстоятельств. Будь я богатым человеком, мои произведения, подобные этому «Посланию», «Трагедии пограничников» и т. д., скорее всего, ограничились бы рукописями.

461. Там же.

Лоуригг-Тарн, упоминаемый в предыдущем Послании, напоминает, хотя и гораздо меньший по размеру, озеро Неми, или Speculum Dianae, как его часто называют, не только своими чистыми водами и круглой формой, и красотой, непосредственно окружающей его, но также тем, что над ним возвышается возвышенность Лэнгдейл-Пайкс, как озеро Неми — возвышенностью Монте-Кальво. С тех пор как было написано это Послание, Лоуригг-Тарн потерял много своей красоты из-за вырубки многих естественных групп деревьев, реликтов старого леса, особенно на ферме под названием «Дубы», из-за обилия этого дерева, которое там росло.

Следует сожалеть, с общественных позиций, что сэр Джордж Бомонт не осуществил свое намерение построить здесь летнюю резиденцию в стиле, который я описал; так как его вкус послужил бы примером того, как здания со всеми удобствами, требуемыми современным обществом, могут быть введены даже в самые уединенные части этой страны, не нарушая их природного характера. Проект был оставлен не из-за отсутствия склонности с его стороны, а вследствие местных неурядиц, которые нет необходимости детализировать.

462. * Золотые и серебряные рыбки в вазе. [II.]

Они были подарком от мисс Джусбери, о которой упоминается в заметке в конце следующего стихотворения. Рыбы долгое время выглядели здоровыми в своем заточении, но в конце концов, по какой-то причине, которую мы не могли понять, зачахли; и одна из них, будучи почти мертвой, была перенесена в пруд под старым дубом-поллардом. По-видимому, умирающая лежала на боку, не в силах пошевелиться. Я наблюдал за ней, и примерно на десятый день она начала выпрямляться, а еще через несколько дней смогла плавать со своими товарищами. Многие месяцы они продолжали процветать на своем новом месте обитания; но однажды ночью из-за необычайно сильного наводнения они были вымыты из пруда и погибли, к нашему большому сожалению.

463. * Свобода (продолжение вышесказанного). [III.]

Связь этого стихотворения с предыдущим достаточно очевидна.

464. Свобода. [III.]

'Life's book for thee may be unclosed, till age

 Shall
 with a thankful tear bedrop its latest page.'

Теперь, увы! нет никакой возможности для осуществления предвкушения, которым заканчивается вышеприведенное Послание: и стихи никогда не были увидены лицом, для которого предназначались. Она сопровождала своего мужа, преподобного Уильяма Флетчера, в Индию и умерла от холеры в возрасте тридцати двух или тридцати трех лет, по пути из Шалапура в Бомбей, глубоко оплакиваемая всеми, кто ее знал.

Ее энтузиазм был пламенным, ее благочестие непоколебимым; и ее великие таланты позволили бы ей быть исключительно полезной на трудном жизненном пути, к которому она была призвана. Мнение, которое она имела о своих собственных выступлениях, данных миру под ее девичьей фамилией Джусбери, было скромным и смиренным и, действительно, далеко ниже их достоинств; как это часто бывает с теми, кто испытывает свои силы с надеждой обнаружить, к чему они лучше всего приспособлены. В одном качестве, а именно в быстроте движений ее ума, она не имела равных в кругу знакомств автора.

465. Бедный Робин. [IV.]

Маленькая дикая герань, известная под этим именем.

466. * Там же.

Я часто спрашиваю себя, что станет с Райдал-Маунт после наших дней. Останутся ли старые стены и ступени перед домом и вокруг территории, или они будут сметены вместе со всеми прекрасными мхами, папоротниками, дикими геранями и другими цветами, которые их грубая конструкция позволяла и поощряла расти среди них? Этот маленький дикий цветок, «Бедный Робин», здесь постоянно привлекает мое внимание и возбуждает то, что можно назвать домашним интересом, своими меняющимися аспектами стеблей, листьев и цветов. Странно различаются вкусы людей в зависимости от их занятий и образа жизни. «Какой хороший колодец это был бы, — сказал мне однажды рабочий, — если бы весь этот мусор был расчищен». «Мусор» был одними из самых красивых мхов, лишайников, папоротников и других диких растений, какие только можно было увидеть. Защити нас от тирании опрятности и аккуратности, проявляющейся таким образом! Чаттертон говорит о Свободе: «На ее голове были разбросаны дикие сорняки», и будьте уверены, если бы «чудесный мальчик» взялся дать Флоре гирлянду, он предпочел бы то, что мы склонны называть сорняками, садовым цветам. Истинный вкус имеет глаз на то и другое. Сорняки называют цветами не на своем месте. Боюсь, место, которое большинство людей отвело бы им, слишком ограничено. Пусть они подойдут к нашим жилищам, как, конечно, они могут без неприличия или беспорядка.

467. * Леди ле Флеминг. [IX.]

Поблагодарив в прозе леди Флеминг за услугу, которую она оказала своему району, воздвигнув эту часовню, мне нечего сказать, кроме выражения сожаления, что архитектор не предоставил проект, лучше подходящий для места в узком горном проходе, и, что более важно, лучше сконструированный внутри для целей богослужения. У нее нет алтаря. Алтарь неприлично стеснен. Скамьи настолько узки, что исключают возможность преклонения колен. Нет ризницы, и, что должно было быть упомянуто в первую очередь, купель, вместо того чтобы стоять на своем надлежащем месте у входа, задвинута в самый дальний конец маленькой скамьи. Когда на эти недостатки будет указано щедрой покровительнице, они, будем надеяться, будут исправлены. [Карандашом — Разве они не были исправлены хотя бы частично? 1843.]

468. * Малиновке (во время болезни). [VI.]

Почти единственные стихи, сочиненные нашей оплакиваемой сестрой С. Х. [=мисс Сарой Хатчинсон, сестрой миссис Вордсворт].

469. * Плавучий остров. [VII.]

Моя бедная сестра находит удовольствие в повторении этих стихов, которые она сочинила незадолго до начала своей печальной болезни.

470. * Когда-то я мог приветствовать и т. д. [VIII.]

«Никакой способности еще не дано мне разглядеть темную форму». Впоследствии, когда я не мог избежать ее видения, я удивлялся этому, и тем более потому, что, как и большинство детей, я имел привычку наблюдать за луной во всех ее изменениях и часто продолжал смотреть на нее, когда она была в полнолунии, пока не становился полуслепым.

471. * Собирательница (навеяно картиной).

Эта поэма была впервые напечатана в ежегоднике под названием «The Keep-sake». Имя художника я не уверен, но думаю, что это был Холмс.

472. Паслен. [IX. ii. 6.]

Бекангс Гилл — или лощина Паслена — в которой стоит аббатство Святой Марии в Лоу-Фернесс.

473. Церкви — Восток и Запад. [X.]

Наши церкви, неизменно, возможно, стоят с востока на запад, но почему — мало кто точно знает; ни того, что степень отклонения от строгого востока, часто заметная в древних церквях, определялась в каждом конкретном случае точкой на горизонте, в которой солнце восходило в день святого, которому была посвящена церковь. Эти обычаи наших предков и их причины являются предметом следующих строф.

474. Рог замка Эгремонт. [XI.]

Эта история — камберлендское предание. Я слышал, как ее также рассказывали о зале Хаттон-Джон, древней резиденции Хаддлстонов, в уединенной долине на реке Дакор. [В рукописях I.F. заметка гласит: «1806. Предание, перенесенное из древнего особняка Хаттон-Джон, резиденции Хаддлстонов, в замок Эгремонт».]

475. * Гуди Блейк и Гарри Гилл. [XII.]

Написано в Альфоксдене, 1798 г. Инцидент из «Зоономии» доктора Дарвина.

476. * Ребенку: написано в ее альбоме. [XIV.]

Это четверостишие было экспромтом при наблюдении этого образа, как я часто делал, на лужайке Райдал-Маунт. Оно было впервые записано в альбоме моей крестницы Роты Куиллинан.

477. * Строки, написанные в альбоме графини Лонсдейл. [XV.]

Это верный портрет той любезной леди, какой она была тогда. Молодость фигуры, поведения и привычек, которые она сохраняла в почти беспрецедентной степени, ушли через несколько лет, и она умерла без насильственной болезни от постепенного угасания, прежде чем достигла периода старости. [Карандашом — Разве ей не было 70? Мистер Дж.]

478. Русская беглянка. [XVII.]

Питер Генри Брюс, приведя в своих занимательных мемуарах суть этой повести, утверждает, что, помимо совпадающих сообщений других, он слышал эту историю из уст самой леди. Леди Екатерина, упоминаемая ближе к концу, — это знаменитая Екатерина, носившая тогда это имя как признанная жена Петра Великого.

479. * Там же.

Рано в жизни эта история заинтересовала меня; и я часто думал, что она составила бы приятный сюжет для оперы или музыкальной драмы.

XXI. НАДПИСИ.

480. (I.) На территории Колеортона эти стихи выгравированы на камне, помещенном возле дерева, которое процветало и разрасталось, когда я видел его летом 1841 года.

481. (II.) Эта ниша находится в песчаниковой скале в зимнем саду в Колеортоне, который, как было сказано в другом месте, был сделан под нашим руководством из старого неприглядного карьера. Пока рабочие трудились, миссис Вордсворт, моя сестра и я время от времени развлекались, высекая это сиденье из мягкого камня. Оно размером и отчасти видом напоминает место в соборе. Эта надпись не выгравирована, как предыдущая и две последующие, на территории.

482. (VI.) Обстоятельство, упоминаемое в заключении этих стихов, было рассказано мне доктором Саттертуэйтом, который был настоятелем Будла, небольшого городка у подножия Блэк-Комб. Он получил подробности от одного из инженеров, который был занят проведением тригонометрических съемок того региона.

483. (VIII.) Выгравировано во время моего отсутствия в Италии на латунной пластине

484. (IX.) Прогулка — это то, что мы называем дальней террасой, за летним домиком в Райдал-Маунт. Строки были написаны, когда мы боялись, что будем вынуждены покинуть место, к которому были так привязаны.

485. (XI.) Памятник изо льда, о котором здесь говорится, я наблюдал, поднимаясь по средней дороге из трех путей, ведущих из Райдала в Грасмир. Он был по правую руку от меня, и мои глаза были на нем, когда он упал, как рассказано в этих строках.

486. (XII.) Там, где сейчас находится второй карьер, когда вы проходите из Райдала в Грасмир, раньше был участок гладкой скалы, которая наклонялась к дороге с правой стороны. Я называл его склоном головастиков, так как часто наблюдал там водяные пузырьки, скользящие под льдом, точно в форме этого существа.

XXII. ИЗБРАННОЕ ИЗ ЧОСЕРА В СОВРЕМЕННОЙ ОБРАБОТКЕ.

487. О томе, в котором появились «Избранное».

Об этом «Избранном» автор писал следующее профессору Риду из Филадельфии:

«Недавно в Лондоне был опубликован том некоторых сказок и поэм Чосера в современной обработке. Этот небольшой образец возник из того, что я предпринял с «Рассказом приорессы»; и если книга попадет в Америку, вы увидите в ней два дальнейших образца от меня самого. Я не имел дальнейшего отношения к публикации, кроме как сделав подарок из них одному из участников. Позвольте мне, однако, порекомендовать вашему вниманию «Пролог» и «Рассказ франклина»; они оба принадлежат мистеру Хорну, джентльмену, мне неизвестному, но сделаны, последний в частности, очень хорошо. Мистер Ли Хант не потерпел неудачи в «Рассказе манципа», который я сам осовременил много лет назад; но, хотя я очень восхищаюсь гением Чосера, проявленным в этом исполнении, я не мог предоставить свою версию в распоряжение редактора, так как счел тему несколько слишком нескромной для чистого вкуса, чтобы предлагать ее миру в наши дни. Мистер Хорн сильно повредил этой публикации, не воздержавшись от «Рассказа рива»; это, сделав все скидки на грубые нравы эпохи Чосера, невыносимо, и, неизбежно смягчая инциденты, он убил дух того юмора, грубого и фарсового, который пронизывает оригинал. Когда работа была впервые упомянута мне, я протестовал как можно сильнее против допущения какой-либо грубости или нескромности; так что моя совесть чиста от потворства чему-либо подобному. Так велико мое восхищение гением Чосера и так глубоко мое почтение к нему как к инструменту в руках Провидения для распространения света литературы по его родной земле, что, несмотря на недостатки и ошибки в этой публикации, я рад ей как средству для ознакомления многих с оригиналом, которые в противном случае были бы невежественны во всем, что касается его, кроме имени».

488. Рассказ приорессы.

'Call up him who left half told

 The story of
 Cambuscan bold.'

В следующей поэме не было сделано большего отклонения от оригинала, чем это было необходимо для беглого чтения и мгновенного понимания автором: настолько, однако, язык изменился со времен Чосера, особенно в произношении, что многое нужно было удалить, а его место восполнить с как можно меньшим несоответствием. Древнее ударение было сохранено в нескольких союзах, таких как alsò и alwày, из убеждения, что такие вкрапления древности будут допущены людьми со вкусом как имеющие изящное соответствие с темой. Свирепая фанатичность приорессы образует прекрасный фон для ее нежных симпатий к Матери и Ребенку; и способ, которым рассказана история, вполне искупает экстравагантность чуда.

XXIII. СТИХОТВОРЕНИЯ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПЕРИОДУ СТАРОСТИ.

489. Старый камберлендский нищий.

Класс нищих, к которому принадлежит описанный здесь старик, вероятно, скоро исчезнет. Он состоял из бедных, по большей части старых и немощных людей, которые ограничивали себя определенным кругом в своей округе и имели установленные дни, когда они регулярно получали милостыню в разных домах, иногда деньгами, но чаще провизией.

490. Там же.

Наблюдал это, и с большой пользой для собственного сердца, когда был ребенком. Написано в Рейсдауне и Алфоксдене на 23-м году жизни. Политэкономы в то время начинали свою войну против нищенства во всех его формах, а косвенно, если не прямо, и против подаяния. Этот бездушный процесс был доведен до предела ЗАКОНОМ О ПОПРАВКАХ К ЗАКОНУ О БЕДНЫХ, хотя бесчеловечность, преобладающая в этой мере, несколько замаскирована заявлением о том, что одна из ее целей — переложить заботу о бедных на добровольные пожертвования их соседей, то есть, если толковать правильно, принудить их к положению между помощью в работном доме Союза и милостыней, лишенной христианской благодати и духа, поскольку она вынужденно исторгается из рук алчных и эгоистичных; и, по сути, все, кроме гуманных и милосердных, вольны удерживать все, чем владеют, от своих страждущих братьев.

491. Фермер из Тилсбери-Вейл.

С этой картиной, взятой из реальной жизни, сравните воображаемую картину из «Грез бедной Сьюзен» и посмотрите (чтобы восполнить недостатки класса) «Прогулку» passim.

492. Там же.

Характер этого человека был описан мне, а случай, на котором строятся стихи, поведал мне мистер Пул из Нетер-Стоуи, с которым я познакомился через нашего общего друга С.Т.К. Во время моего проживания в Алфоксдене я часто виделся с ним и имел частые поводы восхищаться ходом его повседневной жизни, особенно его поведением по отношению к своим работникам и бедным соседям. Их добродетели он бережно поощрял, а их недостатки взвешивал на весах милосердия. Если мне кажется в этих стихах, что я отнесся к слабостям фермера и его прегрешению слишком мягко, это отчасти можно объяснить тем, что я получил эту историю от человека, столь чуждого всякому суровому суждению. После его смерти в его письменном столе был найден локон седых волос, бережно сохраненный, с пометкой, что он был срезан с головы его верного пастуха, который прослужил ему долгие годы. Мне едва ли нужно добавлять, что он чувствовал во всех людях братьев. Он был очень любим выдающимися личностями: мистером Кольриджем, мистером Саути, сэром Г. Дэви и многими другими, а в своей округе высоко ценился как мировой судья, деловой человек и во всех других социальных отношениях. Последняя часть поэмы, возможно, требует некоторого оправдания, как слишком сильное эхо «Грез бедной Сьюзен».

493. Малый чистотел.

См. «Стихотворения фантазии» [XI.].

494. Два вора.

Это описано с натуры, как я имел обыкновение наблюдать, будучи мальчиком в школе Хоксхеда. Дэниелу было более чем на 80 лет больше, чем мне, когда он ежедневно занимался этим на моих глазах. Ни одна книга не могла бы так рано научить меня думать о переменах, которым подвержена человеческая жизнь, и, глядя на него, я не мог не сказать себе: любой из нас, я или самый счастливый из моих товарищей по играм, может дожить до того, чтобы стать еще более жалким объектом, чем этот старик, этот полубезумный воришка.

495. Душевный покой и увядание.

Если я правильно помню, эти стихи были избытком «Старого камберлендского нищего».

XXIV. ЭПИТАФИИ И ЭЛЕГИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

496. Из Кьябреры.

Стихи Кьябреры были в основном переведены, когда мистер Кольридж писал своего «Друга», в котором впервые было опубликовано мое «Эссе об эпитафиях», написанное примерно в то же время. Для дальнейшего упоминания Кьябреры в связи с его эпитафиями см. «Размышления в Аквапенденте».

497. Блаженным супругом и т.д.

Эту леди звали Карлтон. Она вместе с сестрой воспитывалась в окрестностях Амблсайда. Эпитафия, по крайней мере ее часть, находится в церкви в Бромсгроуве, где она проживала после замужества.

498. Кенотаф.

В знак нежной памяти о Фрэнсис Фермор, чей прах покоится в церкви Клейнс близ Вустера, этот камень воздвигнут ее сестрой, леди Маргарет, женой сэра Джорджа Бомонта, баронета, которая, испытывая не меньшую, чем братская, любовь к покойной, вверяет этот памятник заботам его наследников и преемников во владении этим местом. (См. стихи о миссис Ф.)

499. Эпитафия на кладбище часовни Лэнгдейла, Уэстморленд.

Оуэн Ллойд, предмет этой эпитафии, родился в Олд-Брэтее близ Амблсайда и был сыном Чарльза Ллойда и его жены Софии (урожденной Пембертон), оба из Бирмингема. У них было много детей, как сыновей, так и дочерей, из которых самым примечательным был предмет этой эпитафии. Он получил образование у Доуза из Амблсайда, доктора Батлера из Шрусбери и, наконец, в Тринити-колледже в Кембридже, где он мог бы стать выдающимся ученым, если бы не унаследованные недуги телесной конституции, которые с раннего детства влияли на его ум. Его любовь к округе, в которой он родился, и сочувствие к привычкам и характерам горных фермеров в сочетании с неровным душевным состоянием, которое делало его непригодным для выполнения обязанностей в ситуациях, к которым он не привык, склонили его принять уединенный приход Лэнгдейла. Насколько его любили и почитали там и с какими чувствами он исполнял свой долг под гнетом тяжелой болезни, изложено, хотя и несовершенно, в этой эпитафии.

500. Обращение к ученикам сельской школы.

Были сочинены в Госларе в Германии. Они будут помещены среди элегических произведений.

501. Элегические строфы, навеянные картиной замка Пил.

Сэр Джордж Бомонт написал две картины на этот сюжет, одну из которых он подарил миссис Вордсворт, сказав, что она должна принадлежать ей: но леди Б. вмешалась, и после смерти сэра Джорджа она отдала ее сэру Юведалу Прайсу, в чьем доме в Фокли я видел ее — признаюсь, довольно неохотно.

502. Элегические стихи.

В память о моем брате, Джоне Вордсворте, капитане корабля Ост-Индской компании «Граф Абергавенни», на котором он погиб в результате катастрофического кораблекрушения 6 февраля 1805 года. Сочинено близ горной тропы, ведущей из Грасмира через Грисдейл-Хоус, где она спускается к Паттердейлу. 1805.

503. Смолёвка бесстебельная (Silene acaulis).

Это прекраснейшее растение редко встречается в Англии, хотя в большом изобилии произрастает на горах Шотландии. Первый экземпляр, который я когда-либо видел в его естественной среде, был необычайно хорош: дерновина или подушка была не менее восьми дюймов в диаметре, а корень пропорционально толстым. Я встречал его только в двух местах среди наших гор, в обоих из которых я с тех пор искал его тщетно.

Ботаники, надеюсь, не будут в обиде, если я предостерегу их от необдуманного выкапывания редких и красивых растений. Это часто делалось, особенно на Инглборо и других горах в Йоркшире, пока виды полностью не исчезли, к большому сожалению любителей природы, живущих рядом с местами их произрастания.

504. Строки.

Сочинено в Грасмире во время вечерней прогулки после штормового дня, когда автор только что прочитал в газете, что кончины мистера Фокса ожидают с часа на час, «Громка долина» и т.д.

505. Призывание Земли.

Сочинено сразу после «Оды благодарения», к которой оно может рассматриваться как вторая часть.

506. Элегические строфы. Адресовано сэру Г.Х.Б.

О миссис Фермор. Эта леди была вдовой задолго до того, как я узнал ее. Ее муж был из семьи леди, воспетой в «Похищении локона», и был, я полагаю, католиком. Скорбь, которую вызвала его смерть, была ужасной по своему характеру, как описано в этой поэме, но со временем была укрощена силой ее религиозной веры. Я много недель подряд был ее гостем в Колеортон-холле, как и Мэри, и моя сестра. Истина в наброске ее характера, данном здесь, была с благодарностью признана ее ближайшими родственниками. Она была красноречива в разговоре, энергична в общественных делах, открыта в отношении них, но медлительна в выражении личных чувств. Их она никогда не касалась в общении со мной, поэтому я не мог считать себя ее доверенным другом и был удивлен, когда узнал, что она оставила мне наследство в 100 фунтов стерлингов в знак своего уважения. См. для дальнейшей иллюстрации вторую строфу, начертанную на ее кенотафе в церкви Колеортона.

507. Элегические размышления в парке Колеортон-холла.

Эти стихи были на самом деле сочинены верхом во время шторма, пока я был в пути из Колеортона в Кембридж. На них ссылаются в другом месте. [Вставлено миссис Квиллинан — Мой отец был на моем пони, на котором он проехал весь путь от Райдала до Кембриджа, чтобы у меня была возможность и удовольствие иметь лошадь в Кембридже. Шторм ветра и дождя в этот день был настолько сильным, что экипаж, в котором ехали моя мать и я, тот самый экипаж, чуть не перевернулся, и если бы кучер остановился, как он пытался сделать на одной из своих стоянок, мы бы обязательно перевернулись. Моего отца и его пони несколько раз буквально сдувало с дороги. Д.К.]

508. Чарльз Лэм.

From the most gentle creature nursed in fields.

Такой способ указания имени моего оплакиваемого друга вызвал нарекания; возможно, справедливо; но я могу сказать в оправдание двойного смысла слова, что подобные аллюзии нередки в эпитафиях. Одна из лучших в нашем языке в стихах, которую я когда-либо читал, была о человеке, носившем фамилию Палмер; и ход мысли повсюду вращался вокруг жизни усопшего, рассматриваемой как паломничество. И я не думаю, что возражение в данном случае будет иметь большой вес для любого, кто помнит прекрасный сонет Чарльза Лэма, адресованный его собственному имени и заканчивающийся —

'No deed of mine shall shame thee, gentle name!'

509. Там же.

Свет будет пролит на трагическое обстоятельство, упомянутое в этой поэме, когда после смерти сестры Чарльза Лэма его биограф, мистер сержант Талфорд, будет волен рассказать подробности, которые нельзя было предать огласке во время написания его мемуаров. Мэри Лэм была на десять лет старше своего брата и пережила его на столько же времени. Если бы я поддался своим чувствам, я бы остановился не только на ее гениальности и интеллектуальных способностях, но и на деликатности и утонченности манер, которые она сохраняла нетронутыми в самых тяжелых обстоятельствах. Ее любили и почитали все друзья ее брата и другие, некоторые из них странные персонажи, которых его филантропические особенности побуждали поддерживать. Смерть самого Ч. Лэма, несомненно, была ускорена его скорбью о смерти Кольриджа, к которому он был привязан со времен их совместного обучения в школе Христа. Лэм был хорошим знатоком латыни и, вероятно, поступил бы в колледж на одно из школьных оснований, если бы не дефект речи. Если бы такова была его судьба, он, вероятно, был бы избавлен от потакания социальным настроениям и причудам, которые часто были вредны для него самого и вызывали глубокое сожаление у его друзей, не принося реальной пользы объекту его неуместной доброты.

510. Экспромт на смерть Джеймса Хогга.

Эти стихи были написаны экспромтом сразу после прочтения извещения о смерти Эттрикского пастуха в ньюкаслской газете, редактору которой я послал копию для публикации. Лица, оплакиваемые в этих стихах, были либо моими друзьями, либо знакомыми. В «Жизни сэра Вальтера Скотта» Локхарта приводится рассказ о моей первой встрече с ним в 1803 году. Как Эттрикский пастух и я узнали друг друга, уже упоминалось в этих заметках. Он был, несомненно, человеком оригинального гения, но с грубыми манерами и низкими и оскорбительными мнениями. О Кольридже и Лэме мне здесь говорить не нужно. Крабба я встречал в Лондоне у мистера Роджерса, но чаще и благоприятнее у мистера Хора на Хэмпстед-Хит. Каждую весну он имел обыкновение навещать эту семью на некоторое время и был в близких дружеских отношениях с миссис Хор, и еще более с ее невесткой, у которой есть большая коллекция его писем, адресованных ей. После кончины поэта к ней обратились с просьбой отдать эти письма его биографу, чтобы они, или по крайней мере их часть, могли быть преданы огласке. Она колебалась, стоит ли соглашаться, и спросила мое мнение по этому поводу. «Ни в коем случае», — был мой ответ, основанный не на каком-либо возражении против публикации подборки этих писем, а на отвращении, которое я всегда испытывал к удовлетворению праздного любопытства путем вызова недавно усопших, чтобы они стали объектом тривиальных и фамильярных сплетен. Крабб, очевидно, по большей части предпочитал компанию женщин компании мужчин; по этой, среди прочих причин, что он не любил, когда его принуждали к напряжению в общем разговоре. Соответственно, в смешанном обществе его речь была настолько ниже того, что можно было ожидать от человека столь заслуженно знаменитого, что мне она казалась пустяковой. В других случаях она, должно быть, была иного характера, как я обнаружил во время наших совместных прогулок по Хэмпстед-Хит; и не столько из-за готовности поделиться своими знаниями о жизни и нравах, сколько о естественной истории во всех ее отраслях. Его ум был пытливым, и он, кажется, находил убежище от воспоминаний о невзгодах, которые он пережил, в этих занятиях и делах, к которым они вели. Более того, такие размышления могли бы с пользой уравновесить болезненные истины, которые он собрал из своего общения с человечеством. Если бы я был с ним ближе, я бы осмелился коснуться его служения как служителя Евангелия и того, насколько его сердце и душа были в нем, чтобы сделать его ревностным и прилежным работником. В поэзии, хотя он писал много, как мы все знаем, он, безусловно, таковым не был. Мне довелось однажды сказать о трудах как о необходимых для достижения достоинства определенного рода, которое я высоко ценил. Его замечание было: «Это того не стоит». Вы правы, подумал я, если труд посягает на время, предназначенное для обучения истине как управителя тайн Божьих; но если уж поэзия должна быть создана, делайте то, что вы создаете, настолько хорошо, насколько можете. Мистер Роджерс однажды сказал мне, что выразил Краббу свое сожаление о том, что в своих поздних работах он пишет гораздо менее правильно, чем в ранних. «Да, — ответил он, — но тогда мне нужно было создать репутацию; теперь я могу позволить себе расслабиться». Будь то из скромной оценки собственных способностей или по причинам менее похвальным, его мотивы для написания стихов, а также его надежды и цели были не так высоки, как хотелось бы. После более чем двадцатилетнего молчания он снова занялся поэзией, подстегиваемый аплодисментами, которые он получал от периодических изданий того времени, как он сам говорит нам в одном из своих предисловий. Не прискорбно ли, что человек, который был так сведущ в непреходящей истине и чьи труды являются столь ценным приобретением для литературы нашей страны, должен был требовать импульса из такого источника?

Миссис Хеманс была несчастна как поэтесса, будучи вынужденной обстоятельствами писать ради денег, и так часто и так много, что она была вынуждена искать темы, где только могла их найти, и писать как можно быстрее. Как женщина, она была в значительной степени избалованным ребенком мира. Она рано прославилась своими талантами, и ее стихи публиковались, когда она была еще девочкой. Она также была красива в молодости, но ее образование было самым неудачным. Она была совершенно невежественна в домоводстве и могла бы с таким же успехом управлять копьем Минервы, как своей иглой. Именно наблюдая эти недостатки, однажды, когда она была под моей крышей, я намеренно направил ее внимание на домашнее хозяйство и сказал ей, что купил весы, которые собираюсь подарить молодой леди в качестве свадебного подарка; указал на их полезность (для ее особой выгоды) и сказал, что ни одно хозяйство не должно обходиться без них. Миссис Хеманс, ничуть не подозревая о моем намерении, сообщила об этом высказывании в письме к другу в то время, как доказательство моей простоты. Будучи склонным делать большие скидки на недостатки ее образования и обстоятельства, в которых она оказалась, я чувствовал себя очень благосклонно настроенным к ней и принимал ее сторону во всех случаях, и я был не мало тронут, узнав, что после того, как она удалилась в Ирландию, долгая и тяжелая болезнь возвысила ее дух, как она подавляла ее тело. Это я услышал от ее самых близких друзей, и есть поразительное свидетельство этого в стихотворении под названием [Пусто; и карандашом на противоположной странице — Вы имеете в виду сонет под названием «Субботний сонет», сочиненный миссис Хеманс 26 апреля 1835 года, за несколько дней до ее смерти? «Сколько благословенных групп в этот час направляются!»] Эти заметки о миссис Хеманс были бы очень неудовлетворительны для ее близких друзей, как, впрочем, и для меня самого, не столько из-за того, что сказано, сколько из-за того, что ради краткости осталось несказанным. Достаточно добавить, что между нами было много сочувствия, и если бы мне представилась возможность видеть ее чаще, я бы любил и ценил ее соответственно. Как бы то ни было, я вспоминаю ее с истинной привязанностью за ее милые качества и, прежде всего, за ее деликатное и безупречное поведение во время долгой разлуки с бесчувственным мужем, за которого ее побудили выйти замуж романтические представления неопытной юности. От этого мужа я никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть малейший упрек, и я никогда не слышал, чтобы она даже называла его по имени, хотя она не воздерживалась полностью от того, чтобы коснуться своего семейного положения; но никогда так, чтобы можно было найти хоть какой-то изъян в ее манере упоминать об этом.

511. Умершие друзья: «Бессмертные».

 Walter Scott

 died

 21st Sept.

 1832.

 S.T. Coleridge

 "

 25th July

 1834.

 Charles Lamb

 "

 27th Dec.

 1834.

 Geo. Crabbe

 "

 3rd Feb.

 1832.

 Felicia Hemans

 "

 16th May

 1835.

512. Ода: Отголоски бессмертия из воспоминаний раннего детства. [Озаглавлено в рукописях И.Ф. «Ода»]

Это было сочинено во время моего проживания в Таун-Энде, Грасмир. Прошло не менее двух лет между написанием четырех первых строф и остальной части. Внимательному и компетентному читателю все достаточно понятно само по себе, но не будет вреда, если я упомяну здесь об особых чувствах или переживаниях моего собственного ума, на которых отчасти покоится структура поэмы. Ничто не было для меня труднее в детстве, чем принять понятие смерти как состояния, применимого к моему собственному бытию. Я сказал в другом месте

'A simple child

 That
 lightly draws its breath,

 And feels its life in every
 limb,

 What should it know of death?'[11]

Но моя трудность проистекала не столько из источника животной живости, сколько из чувства неукротимости духа внутри меня. Я имел обыкновение размышлять над историями Еноха и Илии и почти убеждать себя, что, что бы ни стало с другими, я буду вознесен на небо примерно таким же образом. С чувством, родственным этому, я часто был не в состоянии думать о внешних вещах как о имеющих внешнее существование, и я общался со всем, что видел, как с чем-то не отдельным от моей собственной нематериальной природы, а присущим ей. Много раз, идя в школу, я хватался за стену или дерево, чтобы вернуть себя из этой бездны идеализма к реальности. В то время я боялся таких процессов. В более поздние периоды жизни я оплакивал, как у всех нас есть причины делать, подчинение противоположного характера и радовался воспоминаниям, как выражено в строках «Упрямые вопросы» и т.д. К той сновидческой яркости и великолепию, которые облекают объекты зрения в детстве, каждый, я полагаю, если бы оглянулся назад, мог бы засвидетельствовать, и мне не нужно останавливаться на этом здесь; но, рассматривая это в поэме как косвенное доказательство предшествующего состояния существования, я считаю правильным протестовать против вывода, который причинил боль некоторым добрым и благочестивым людям, что я намеревался внушить такую веру. Это слишком призрачное понятие, чтобы рекомендовать его вере как нечто большее, чем элемент в наших инстинктах бессмертия. Но давайте помнить, что, хотя эта идея не выдвигается в Откровении, там нет ничего, что противоречило бы ей, и грехопадение человека представляет аналогию в ее пользу. Соответственно, предсуществующее состояние вошло в популярные верования многих народов, и среди всех лиц, знакомых с классической литературой, известно как ингредиент платоновской философии. Архимед сказал, что мог бы сдвинуть мир, если бы у него была точка, на которую можно было бы опереть его машину. Кто не испытывал тех же стремлений в отношении мира своего собственного ума? Имея дело с некоторыми из его элементов, когда я был побужден написать эту поэму о «Бессмертии души», я ухватился за понятие предсуществования как имеющее достаточное основание в человечестве для того, чтобы позволить мне наилучшим образом использовать его для своей цели как поэта.

XXV. «ПРОГУЛКА».

513. О главных персонажах и сценах поэмы.

Теперь нужно сказать кое-что об этой поэме, но главным образом, как это делалось на протяжении всех этих заметок, со ссылкой на моих личных друзей, и особенно на ту [мисс Фенвик], которая настойчиво записывала их под мою диктовку. Ближе к концу 1-й книги стоят строки, которые были написаны первыми, начинающиеся «Девять утомительных лет» и заканчивающиеся «последний человеческий обитатель этих разрушенных стен». Они были сочинены в 1795 году в Рейсдауне; и за несколько отрывков, описывающих занятие и поведение Маргарет во время ее скорби, я был обязан наблюдениям, сделанным в Дорсетшире, а затем в Алфоксдене, в Сомерсетшире, где я проживал в 1797 и 1798 годах. Строки ближе к концу 4-й книги, «Исправленное уныние», начинающиеся «Ибо человек, который в этом духе», до слов «интеллектуальная душа», были в порядке времени сочинены следующими, либо в Рейсдауне, либо в Алфоксдене, не помню, где именно. Остальная часть поэмы была написана в долине Грасмир, главным образом во время нашего проживания в Аллан-Бэнке. Длинная поэма о моем собственном образовании была, вместе со многими второстепенными поэмами, сочинена, пока мы жили в коттедже в Таун-Энде. Возможно, мое намерение придать дополнительный интерес этим моим стихам в глазах моих самых близких и дорогих друзей может быть подкреплено несколькими словами о характере «Странника», «Отшельника» и «Пастора», а также некоторых других представленных лиц. И прежде всего о главном, «Страннике».

Мой оплакиваемый друг Саути (ибо это написано через месяц после его кончины) имел обыкновение говорить, что, будь он папистом, образ жизни, который, по всей вероятности, был бы его, — это тот, к которому он был наиболее приспособлен и который был наиболее по его душе, — образ жизни бенедиктинского монаха в монастыре, снабженном, как многие когда-то были, а некоторые и сейчас являются, неисчерпаемой библиотекой. Книги, как видно из многих отрывков в его трудах, и было очевидно для тех, кто имел возможность наблюдать его повседневную жизнь, были, по сути, его страстью; а странствия, я могу с уверенностью утверждать, были моей; но эта склонность во мне была счастливо уравновешена неспособностью из-за отсутствия состояния исполнить мои желания.

Но если бы я родился в классе, который лишил бы меня того, что называется либеральным образованием, вполне вероятно, что, будучи сильным телом, я бы выбрал образ жизни, подобный тому, в котором мой «Коробейник» провел большую часть своих дней. Во всяком случае, я здесь призван свободно признать, что характер, который я представил в его лице, — это главным образом идея того, каким, как мне представлялось, мог бы стать мой собственный характер в его обстоятельствах.

Тем не менее, многое из того, что он говорит и делает, имело внешнее существование, которое попало под мое собственное юношеское и последующее наблюдение.

Индивид по имени Патрик, по рождению и воспитанию шотландец, много лет следовал этому скромному занятию, а впоследствии поселился в городе Кендал. Он женился на родственнице моей жены, и ее сестра Сара воспитывалась с раннего детства на глазах у этого доброго человека. Мои собственные воображения, я был счастлив обнаружить, облеклись в реальность, и новые были подсказаны тем, что она сообщала о нежности сердца этого человека, его сильном и чистом воображении и его солидных достижениях в литературе, главным образом религиозной, будь то в прозе или стихах. В Хоксхеде также, когда я был школьником, иногда проживал коробейник (название, тогда обычно дававшееся этому призванию), с которым у меня были частые разговоры о том, что с ним случилось и что он наблюдал во время своей странствующей жизни, и, как было естественно, мы очень привязались друг к другу; и по поводу предмета коробейничества в целом, как тогда следовалось, и его благоприятности для глубокого знания человеческих забот, не только среди низших классов общества, мне не нужно здесь говорить ничего в дополнение к тому, что можно найти в «Прогулке» и примечании к ней.

Теперь об Отшельнике. О нем мне сказать гораздо меньше. Вскоре после того, как мы поселились в Грасмире, туда приехал жить, по какому мотиву я либо никогда не знал, либо забыл, шотландец, немного перешагнувший средний возраст, который много лет был капелланом в горном полку. Он был во всех отношениях, насколько я знаю, неинтересным персонажем, хотя в его внешности было много того, что привлекало внимание, как будто он был сломлен в духе и не счастлив в душе. Его прежним положением я воспользовался, чтобы связать со «Странником», также шотландцем, характер, подходящий для моей цели, элементы которого я почерпнул из нескольких лиц, с которыми я был связан и которые попали под мое наблюдение во время частых проживаний в Лондоне в начале Французской революции. Главным из них был, можно теперь сказать, мистер Фосетт, проповедник в диссидентском молитвенном доме в Олд-Джури. Мне случалось несколько раз быть одним из его прихожан благодаря моей связи с мистером Николсоном из Кейтон-стрит, Стрэнд, который в то время, когда у меня было не много знакомых в Лондоне, часто приглашал меня обедать с ним по воскресеньям; и я воспользовался этой возможностью (мистер Н. был диссидентом), чтобы пойти послушать Фосетта, который был способным и красноречивым человеком. Он опубликовал поэму о войне, которая имела немало достоинств и заставила меня думать о нем больше, чем я сделал бы в противном случае. Но его христианство, вероятно, никогда не было очень глубоко укоренено; и, как многие другие в те времена с подобными показными талантами, он не имел силы характера, чтобы противостоять последствиям Французской революции и диким и свободным мнениям, которые сделали так много для ее порождения и еще больше для продвижения ее в крайности. Бедный Фосетт, как мне говорили, стал примерно таким человеком, как я описал, и рано исчез со сцены, впав в привычки невоздержанности, которые, как я слышал (хотя я не ручаюсь за этот факт), ускорили его смерть. О нем мне больше нечего сказать. В то время было много подобных ему, без которых мир никогда не обойдется, но которые были более многочисленны тогда, по причинам, слишком очевидным, чтобы на них останавливаться.

Пастор. — К тому, что сказано о «Пасторе» в поэме, мне мало что можно добавить, кроме того, что может быть сочтено излишним. Мне всегда казалось весьма благоприятным для благотворного влияния Церкви Англии на все градации и классы общества то, что патронат над ее бенефициями во многих случаях привязан к поместьям знатных семейств или древнего дворянства; и, соответственно, я удовлетворен возможностью, предоставленной мне в «Прогулке», изобразить характер сельского священника более чем обычных талантов, рожденного и воспитанного в высших слоях общества, чтобы приобщиться к их утонченности, и в то же время приведенного своим пастырским служением и любовью к сельской жизни в тесную связь с крестьянством своего родного округа.

Чтобы проиллюстрировать отношение, которое в моем представлении этот «Пастор» имел к «Страннику», и сходства между ними, или, скорее, точки общности в их природе, я сравнил одного с дубом, а другого с платаном; и, сославшись здесь на это сравнение, мне остается только добавить, что у меня не было в мыслях ни одного индивида, желая скорее воплотить эту идею, чем нарушить ее простоту чертами индивидуального характера или какой-либо особенностью мнения.

А теперь несколько слов о сцене, где, как предполагается, происходят эти интервью и разговоры.

Сцена первой книги поэмы, должен признать, разворачивается в местности, недостаточно близкой к той, которая вскоре появляется во второй книге, чтобы соответствовать факту. Все, что касается Маргарет, разрушенного коттеджа и т.д., было взято из наблюдений, сделанных на юго-западе Англии, и, конечно, потребовались бы более чем семимильные сапоги, чтобы за одно утро перенестись с пустоши в Сомерсетшире или Дорсетшире к высотам Фурнесс-Феллс и глубоким долинам, которые они заключают в себе. За это обращение с пространством мне, надеюсь, не нужно приносить извинений; но моих друзей может позабавить истина.

В поэме я предполагаю, что Коробейник и я поднялись с равнинной местности вверх по долине Лэнгдейл и свернули довольно далеко над часовней к западной стороне долины. Мы поднялись на холм и оттуда посмотрели вниз на круглое углубление, в котором лежит Блеа-Тарн, выбранное «Отшельником» для своего уединения. После того как мы покидаем его коттедж, перейдя через низкий хребет, мы спускаемся в другую долину, долину Литтл-Лэнгдейл, к верховью которой стоит, укрытый или частично затененный тисами и другими деревьями, нечто среднее между коттеджем и особняком, или домом джентльмена, какими они когда-то были в этой стране. Это я превращаю в дом священника, и в то же время, как по взмаху волшебной палочки, я превращаю сравнительно ограниченную долину Лэнгдейл, ее озеро и грубую часовню, которая когда-то украшала долину, в величественную и сравнительно просторную долину Грасмир и ее древнюю приходскую церковь; и на склоне Лоуригг-Фелл, у подножия озера, глядя вниз на него и на всю долину и ее сопутствующие горы, «Пастор», как я предполагаю, стоит, когда на закате он обращается к своим спутникам словами, которые, я надеюсь, мои читатели могут помнить, иначе я не взял бы на себя труд так подробно излагать материалы, над которыми на самом деле работал мой ум.

Теперь о нескольких подробностях факта, касающихся лиц, чьи истории рассказаны или характеры описаны разными ораторами. На Маргарет я уже ссылался. Добавлю здесь, что строки, начинающиеся,

'She was a woman of a steady mind,'

и,

'Live on earth a life of happiness,'

верно очерчивают, насколько это возможно, характер, присущий многим женщинам, которых мне посчастливилось знать в скромной жизни; и что несколько самых трогательных вещей, которые она, как представлено, говорит и делает, взяты из реального наблюдения за бедствиями и испытаниями, от которых страдали разные люди, некоторые из них были мне незнакомы, а другие ежедневно были у меня на виду.

Я родился слишком поздно, чтобы иметь отчетливое воспоминание о начале американской войны; но состояние, в котором я представляю ум Роберта, я имел частые возможности наблюдать в начале нашего разрыва с Францией в 1793 году; возможности, которыми я воспользовался в истории «Женщины-бродяги», как рассказано в поэме «Вина и скорбь». Рассказ, данный «Отшельником» ближе к концу второй книги, во всем, что относится к характеру старика, был взят у грасмирского нищего, который жил в последнем доме, покидающем долину на дороге в Амблсайд; характер его хозяйки и все, что случилось с бедным человеком на горе, относится к Паттердейлу. Женщину я знал хорошо; ее звали Рут Джексон, и она была именно таким человеком, как я описываю. Руины старой часовни, среди которых был найден лежащим старик, еще можно проследить, и они стояли на хребте, который отделяет Паттердейл от Бордейла и Мартиндейла, будучи помещенными там для удобства обоих округов. Великолепное зрелище, открывшееся над горами и среди них, было описано отчасти на основе того, что мой друг мистер Лафф, который тогда жил в Паттердейле, засвидетельствовал по этому печальному случаю, и отчасти на основе того, что миссис Вордсворт и я видели в компании сэра Г. и леди Бомонт над Хартшоп-холлом, по пути из Паттердейла в Амблсайд.

А теперь несколько слов о церкви, ее памятниках и об усопших, о которых говорят, что они лежат на окружающем кладбище. Но сначала об одной картине, данной «Странником» о живых. В этом нет ничего, кроме того, что было взято из природы и реальной жизни. Коттедж назывался Хакетт и стоит, как описано, на южной оконечности хребта, который отделяет два Лэнгдейла. Пару, которая населяла его, звали Джонатан и Бетти Юдейл. Однажды, когда наши дети были больны, кажется, коклюшем, мы возили их для смены воздуха в этот коттедж и имели обыкновение ходить туда пить чай в погожие летние дни; так что мы близко познакомились с характерами, привычками и жизнью этих добрых и, позвольте сказать, в основном мудрых людей. Матрона в своей ранней юности была служанкой в доме в Хоксхеде, где жили несколько мальчиков, пока я был там школьником. Я не помнил ее как служившую в этом качестве; но у нас было много маленьких анекдотов, чтобы рассказать друг другу о замечательных мальчиках, инцидентах и приключениях, которые наделали шума в свое время в том маленьком городке. Эти два человека были впоследствии побуждены поселиться в Райдале, где они оба умерли.

Церковь и кладбище. — Церковь, как уже отмечалось, — это церковь Грасмира. Интерьер ее был недавно улучшен и сделан теплее путем подшивки крыши и поднятия пола; но грубое и античное величие ее прежнего вида было испорчено покраской стропил; а дубовые скамьи с простой рейкой на спинке, отделяющей их друг от друга, уступили место сиденьям, которые больше похожи на церковные скамьи. Примечательно, что, за исключением только скамьи, принадлежащей Райдал-холлу, скамьи в Райдал-Маунт, одной в доме священника и, я полагаю, еще одной, мужчины и женщины все еще продолжают, как было принято в Уэльсе, сидеть отдельно друг от друга. Является ли эта практика такой же старой, как Реформация? И когда и как она возникла? В еврейских синагогах и в часовнях леди Хантингдон полы разделены таким же образом. На прилегающем кладбище произошли большие изменения; оно теперь не мало заполнено надгробиями; а рядом со школьным домом, который стоит на кладбище, находится уродливое сооружение, построенное для размещения катафалка, который недавно вошел в употребление. Не стоило бы упоминать об этом здании или катафалке, который оно содержит, если бы последний не стал средством введения изменения, вызывающего большое сожаление, в способе проведения похорон среди гор. Теперь гроб помещается в катафалк у дверей дома покойного, и труп таким образом доставляется к воротам кладбища. Вся торжественность, которая раньше сопровождала его путь, как описано в этой поэме, положена конец. Настолько я сожалею об этом, что прошу прощения за то, что выражаю здесь желание, чтобы, если мне случится умереть в Райдал-Маунт, мое собственное тело было доставлено в церковь Грасмира тем способом, каким до недавнего времени тело каждого доставлялось к месту погребения здесь, а именно на плечах соседей; ни один дом не проходился без того, чтобы не были произнесены слова похоронного псалма, напеваемого в то время сопровождающими, несущими его. Когда я вложил в уста «Странника»: «Многие драгоценные обряды и обычаи наших сельских предков ушли или крадутся от нас», «это, я надеюсь, будет длиться вечно», и то, что следует далее, я мало предвидел, что соблюдение и способ следования, которые часто так сильно трогали меня, будут так скоро вытеснены.

Сказав много о вреде, нанесенном этому кладбищу, позвольте мне добавить, что можно с надеждой смотреть вперед на время, когда благодаря росту тисов, процветающих там, над местом распространится торжественность, которая в некоторой степени компенсирует старый простой характер, который уже был так сильно нарушен и будет нарушаться еще больше с каждым годом. Я запишу здесь в качестве памятки, что мой друг сэр Г. Бомонт, давно купив красивый водоем под названием Лоуригг-Тарн, на берегах которого он намеревался строиться, я сказал ему, что человек в Кендале, который был привязан к этому месту, хочет купить его. Сэр Джордж, обнаружив, что владение не приносит ему пользы, согласился расстаться с ним и поместил покупную цену, 20 фунтов стерлингов, в мое распоряжение для любого местного использования, которое я сочту уместным. Соответственно, я решил посадить тисы на кладбище; и сделал четыре довольно прочных больших дубовых ограждения, в каждом из которых было посажено под моим собственным присмотром, и главным образом, если не полностью, моей собственной рукой, два молодых дерева, с намерением оставить то, которое лучше приживется. Много лет спустя мистер Барбер, которого долго будут помнить в Грасмире, мистер Гринвуд (главный землевладелец) и я сделали четыре других ограждения на кладбище за наш собственный счет, в каждом из которых было посажено дерево, взятое у соседа, и они все стоят, процветая изумительно, ограждения были убраны как более не нужные. Пусть деревья будут под присмотром в будущем, когда мы все уйдем; и некоторые из них, возможно, в какое-то далекое время будут соперничать с величием тиса из Лортона и тех, которые я описал как растущие в Борроудейле, где их все еще можно увидеть в грандиозном собрании.

А теперь о лицах, которые выбраны как лежащие на кладбище. Но сначала об индивидууме, чья могила приготовлена, чтобы принять его.

Его история здесь изложена правдиво. Несколько лет он был моим товарищем по школе. Он пришел к нам, когда ему было по меньшей мере семнадцать лет, был очень высоким, крепким и полностью сформировавшимся юношей. Это не позволяло ему участвовать в школьных забавах и играх; как следствие, он уделял больше времени книгам. Он не был особенно блестящим или расторопным, но благодаря прилежанию добился более чем достойных успехов. Поскольку его родители были недостаточно состоятельны, чтобы отправить его в колледж после окончания школы в Хоксхеде, он стал школьным учителем, намереваясь подготовиться к принятию духовного сана. Примерно в это время он влюбился, как рассказано в поэме, и все последовало так, как там описано, за исключением того, что я точно не знаю, когда и где он умер. Число юношей, приходивших в Хоксхедскую школу из семей простых йоменов, чтобы получить определенное образование в качестве подготовки к церковной службе, было значительным; и судьбы этих людей в дальнейшей жизни, разумеется, складывались по-разному, а некоторые были весьма примечательны. Сейчас у меня перед глазами один из этого класса, который стал помощником учителя в подготовительной школе и в итоге сколотил большое состояние. Его манеры, когда он пришел в Хоксхед, были настолько грубыми, насколько это вообще возможно; но он обладал хорошими способностями и умением извлекать из них выгоду, и когда хозяин школы, в которой он был помощником, умер, он занял его место и стал владельцем заведения. Он продолжал управлять ею с такой ловкостью и так угождая вкусам так называемого высшего общества и мира моды, что ни одна школа подобного рода, даже до того момента, как он отошел от дел, не пользовалась таким высоким спросом. Государственные министры, богатейшие дворяне и знать первого ранга соперничали друг с другом, стараясь забронировать место для своих сыновей в семинарии этого удачливого учителя. [Карандашом на противоположной странице — г-н Пирсон.] В уединении Грасмира, живя женатым человеком в коттедже с арендной платой 8 фунтов в год, я часто улыбался рассказам, доходившим до меня о блестящей карьере этого бывшего простака — ибо таким он в действительности был по манерам и внешности, прежде чем немного отшлифовался от соприкосновения с сыновьями джентльменов, обучавшимися в Хоксхеде, какими бы грубыми и неотесанными ни были многие из наших семей. Не далее чем в 200 ярдах от упомянутого коттеджа в Грасмире, куда я удалился, этот джентльмен, который много лет спустя приобрел небольшое поместье по соседству, сейчас возводит лодочный сарай с верхним этажом, куда он и его соратники могут приходить, когда им захочется развлечься на озере. Любого прохожего будет коробить вид этого сооружения, не только как безвкусной вещи самой по себе, но и как совершенно неуместной, и особенно приспособленной, насколько это заметно (а оно навязывается вниманию в каждой точке обзора), чтобы испортить красоту и разрушить пасторальную простоту долины. Что касается меня и моего домохозяйства, то мы питаем к нему полное отвращение, стоящему на берегу, к которому, прежде чем там проложили большую дорогу, мы ежедневно и ежечасно приходили ради уединения и укрытия в роще, под которой я сочинил многие из своих поэм — особенно «Братьев»; и по этой причине мы дали роще такое название. «То, что каждый человек любил и ценил в своем особом уголке земли, умирает вместе с ним или меняется». Вот и все о моем старом школьном товарище и его подвигах. Добавлю лишь, что, поскольку фундамент дважды разрушался, несомненно, из-за того, что озеро не терпит вторжения, есть некоторые основания надеяться, что дерзкое сооружение не устоит. Оно было перестроено с несколько лучшим вкусом, и, как бы сильно ни хотелось его убрать, сейчас оно не выглядит столь уж неприглядно. Сооружение — это эмблема человека. Настойчивость преодолела трудности и придала некую форму и лоск грубости. [Карандашом на противоположной странице — этот лодочный сарай, плохо построенный, обрушился и был перестроен. Он снова рухнул и был в третий раз реконструирован, но в лучшем виде, чем прежде. Сейчас это не является, per se, уродливым зданием, как бы навязчиво оно ни выглядело.]

Шахтер, описанный далее как нашедший свое сокровище после двадцати лет труда, жил в Патердейле, и эта история правдива до последней буквы. Мне, однако, кажется довольно примечательным, что сила духа, которая поддерживала его на протяжении долгого невознагражденного труда, не позволила ему вынести его успешный исход. Несколько раз в течение своей жизни я слышал о том, как внезапные притоки большого богатства приводили к расстройству рассудка; и в одном случае потрясение от удачи было настолько велико, что привело к полному идиотизму. Но все это случалось там, где не было никаких или почти никаких предварительных усилий для приобретения богатства, и поэтому такое последствие можно было ожидать более естественно, чем в случае с одиноким шахтером. Пересматривая его историю, нельзя не пожалеть, что такая настойчивость не была подкреплена более достойной целью. Архимед выскочил из ванны и бегал по улицам, провозглашая свое открытие в порыве радости; но нам не говорят, что он потерял жизнь или рассудок в результате этого.

Следующий персонаж, к которому священника приводит контраст с решительностью, проявленной предыдущим, взят с человека, родившегося и выросшего в Грасмире, по имени Доусон, чьи таланты, склонности и образ жизни были таковы, как здесь описано. Я не был с ним знаком, но все было свежо в памяти, когда мы поселились в Грасмире в начале века. С этого момента разговор переходит к упоминанию двух лиц, которые в силу своих различных судеб были в разное время вынуждены искать убежища в небольшом и малоизвестном городке Хоксхед на окраине этих гор. Их истории я узнал от дорогой старой дамы, у которой, будучи школьником, а впоследствии и позже, я снимал жилье в течение почти десяти лет. Старшего, якобита, звали Драммонд, и он был из знатной семьи в Шотландии; ганноверский виг носил фамилию Вандепут и, возможно, был потомком какого-нибудь голландца, приехавшего в свите короля Вильгельма. Во всяком случае, его рвение было таково, что он разорил себя в борьбе за представительство от Лондона или Вестминстера, предпринятой для поддержки своей партии, и удалился в этот уголок мира, выбранный, как и Драммондом, ради той безвестности, которую он больше не сохраняет с тех пор, как посещение озер стало модным. Настолько этот регион считался глухим до недавнего времени, что люди, бежавшие от правосудия, часто прибегали сюда ради сокрытия, а некоторые были настолько смелы, что нередко совершали вылазки из места своего уединения с целью совершения новых преступлений. Так было, в частности, с двумя братьями по фамилии Уэстон, которые поселились в Олд-Брэтее, я думаю, около семидесяти лет назад. Они были разбойниками и жили там некоторое время, не будучи обнаруженными, хотя было известно, что они часто исчезали таким образом и по делам, которые невозможно было объяснить. Заметили, что их лошади были отборной породы, и я слышал от семьи Релф, один из которых был шорником в городе Кендал, что они были придирчивы к своим седлам, чепракам и конской сбруе. Они, как я слышал и как всеобще верили, в конце концов были оба пойманы и повешены.

«Высока была ее стать, цвет лица темный и сатурнический». Этот человек жил в Таун-Энде и был почти нашим ближайшим соседом. Мне мало что можно добавить к тому, что сказано о ней в поэме. Она была самым ярким примером того, насколько женщина может превосходить в таланте, знаниях и культуре ума тех, с кем и среди кого она живет, и все же уступать им в христианских добродетелях сердца и духа. Казалось почти, и я говорю это с прискорбием, что в той мере, в какой она преуспевала в одном, она терпела неудачу в другом. Как часто приходится наблюдать у обоих полов одно и то же, и как унизительно это размышление!

«Как на солнечном берегу нежный ягненок». История, которая следует далее, была рассказана миссис Вордсворт и моей сестре сестрой этой несчастной молодой женщины. Каждая деталь была именно такой, как я изложил. Эта особа не была мне знакома, хотя она жила в Хоксхеде; но это было уже после того, как я закончил школу. Священника, который утешал ее в горе, я знал хорошо. Ее сестра, которая рассказала эту историю, была женой видного йомена в долине Грасмир, и они были любящей парой, глубоко уважаемой всеми, кто их знал. Ни один из них не дожил до старости; и их поместье, которое было, пожалуй, самым значительным тогда в долине и было дорого им многими воспоминаниями благотворного характера, нелегко понятными или близкими тем, кто рожден в большом достатке, перешло к их старшему сыну, согласно обычаю этих долин, который умер вскоре после того, как вступил во владение. Он был милым и многообещающим юношей, но его сменил единственный брат, добродушный человек, который пристрастился к пьянству, из-за чего постепенно растратил свое имущество, и на днях был продан последний акр земли, а его жена и дети, да и он сам, все еще живы, но им почти не на что жить; о чем, возможно, не стоило бы здесь упоминать, если бы не то, что во всех испытаниях эта женщина проявила себя образцом терпения, кротости, любящей снисходительности и прощения. Их старший сын, который из-за пороков отца был таким образом лишен древнего семейного наследства, никогда не роптал и не жаловался на причину их бедствия и теперь, по праву, является главной опорой надежд своей матери.

КНИГА VII. — Священник и его семья, описанные в начале этой книги, в течение многих лет были нашими главными знакомыми в долине Грасмир, если не считать наших самых ближайших соседей. Я так подробно остановился на основных моментах их истории, что лишь засвидетельствую в прозе, что (за единственным исключением подробностей их путешествия в Грасмир, которое, однако, было точно скопировано с реальной жизни в другом случае) все, что я сказал о них, настолько верно истине, насколько это могут выразить слова. В семье было много таланта, и старший сын отличался поэтическим даром, образец которого приведен в моих примечаниях к сонетам на реке Даддон. Однажды, когда мы были в нашем коттедже в Таун-Энде, я разговаривал с ним о поэзии, и в ходе нашего разговора я позволил себе покритиковать версификацию Поупа, чьим восторженным поклонником он был. Он защищал его с теплотой, указывавшей на сильное раздражение; тем не менее я не отступился от своего и сказал: «По охвату и разнообразию звучания ваша собственная версификация превосходит его». Никогда не забуду перемену в его лице и тоне голоса: буря улеглась в одно мгновение, он больше не оспаривал мое суждение, и я в его глазах, несомненно, сразу стал таким великим критиком, каких еще не бывало. Должен добавить, он был священником и хорошо образованным человеком, и его вербальная память была самой замечательной из всех, кого я знал, за исключением мистера Арчера, ирландца, который жил несколько лет в этом районе и который в этой способности был вундеркиндом: впоследствии он лишился рассудка, и я боюсь, что так и остается, если жив.

Затем следует характеристика Роберта Уокера, см. примечания к Даддону.

Далее — характеристика Глухого, чью эпитафию можно увидеть на церковном кладбище у истока Хоус-Уотер, и чьи качества ума и сердца, а также их благотворное влияние в сочетании с его лишением, я узнал от его родственников на месте.

Слепой, следующий в списке, был Джон Гоф из Кендала, человек, известный далеко за пределами своего района своими талантами и достижениями в естественной истории и науке.

О Могиле младенцев, упомянутой далее, скажу лишь, что это точная картина того, что попало в поле моего собственного наблюдения; и все, кто близко знаком с деревенской жизнью, должны были часто наблюдать подобные примеры проявления семейных привязанностей.

«Залп, трижды повторенный». Этот молодой доброволец носил фамилию Доусон и был младшим братом, если я не ошибаюсь, того блудного сына, чья характеристика и судьба описаны в начале предыдущей книги. Отца семейства я знал хорошо; он был человеком с литературным образованием и значительным опытом в обществе, намного большим, чем было принято среди жителей долины. Он довольно долго жил в Шотландском нагорье, управляя железоделательными заводами в Бунаве, и работал клерком у одного из моих предшественников в должности дистрибьютора марок, когда тот ездил по стране, собирая и привозя домой деньги, причитающиеся правительству в золоте, что, возможно, стоит упомянуть ради моих друзей, хранилось в ячейке или железном шкафу под западным окном, который существует до сих пор, с железными дверями, охранявшими имущество. Это, конечно, было до времен векселей и банкнот. Двое сыновей этого человека, несомненно, были побуждаемы знаниями своего отца проявлять больше интереса к наукам и привыкли в своих мыслях охватывать более широкий взгляд на социальные интересы, чем это было принято среди их окружения. Преждевременная смерть этого доблестного молодого человека была оплакана многими, и, будучи участником похорон, я сам был свидетелем церемонии и ее эффекта, как описано в поэмах: «Предание гласит, что в золотые дни Элизы», «Рыцарь приехал на боевом коне», «Дом исчез». Столбы ворот перед особняком оставались, когда мы впервые поселились в Грасмире. До сих пор сохранились два или три коттеджа, которые называются Нотт-Хаусами, по имени джентльмена (я назвал его рыцарем), о котором сохранились эти предания. Он был предком семьи Нотт, ранее значительных землевладельцев в этом районе. То, что следует в рассуждении «Странника» об изменениях, которые он наблюдал в сельской жизни с внедрением машин, правдиво описано на основе того, что я сам видел в детстве и ранней юности, и того, что мне часто рассказывали люди этого скромного звания. К счастью, к величайшему счастью для этих гор, зло было отведено от берегов их прекрасных ручьев и перенесено в открытые и равнинные графства, изобилующие углем, где действие пара оказалось гораздо более эффективным для ведения этих деморализующих работ. Если бы не это изобретение, задолго до нынешнего времени каждый поток и река в этом районе имели бы свою фабрику, большую и многолюдную пропорционально силе воды, которую там можно было использовать. Парламент вмешался, чтобы предотвратить ночную работу, которая велась на этих мельницах так же активно, как и в дневное время, и, по необходимости, еще более пагубно; печальный позор для владельцев и для нации, которая могла так долго терпеть подобные противоестественные действия.

Оглядываясь в этот поздний период, 1843 год, на то, что я вложил в уста своих собеседников через несколько лет после начала века, я скорблю, что так мало прогресса было достигнуто в уменьшении оплакиваемых зол или содействии преимуществам образования, которые предвидит «Странник». Результаты трудов лорда Эшли по отсрочке времени, когда детям может быть законно разрешено работать на фабриках, и его усилия по еще большему ограничению часов разрешенного труда, оказались далеко не соответствующими его собственным гуманным пожеланиям и пожеланиям каждого доброжелательного и здравомыслящего человека, который внимательно следил за этим предметом; и в нынешней сессии парламента (1843 г.) попытка сэра Джеймса Грэма установить курс религиозного образования среди детей, занятых на фабриках, была оставлена в результате того, что легко можно было предвидеть — яростного и бурного противодействия диссентеров; так что на многие годы вперед может быть сочтено целесообразным оставить религиозное обучение детей полностью в руках различных деноминаций христиан на острове, чтобы каждый орган действовал согласно своим собственным средствам и своим собственным путем. Такова моя собственная уверенность, уверенность, которую я разделяю со многими другими из моих самых ценных друзей, в превосходных преимуществах, как религиозных, так и социальных, которые сопутствуют курсу обучения, возглавляемому и направляемому духовенством Церкви Англии, что я не сомневаюсь, что если бы только ее члены, миряне и священнослужители, были должным образом осведомлены об этих преимуществах, их Церковь ежедневно завоевывала бы позиции, и быстро, у любой формы и моды диссентерства; и в этом случае, когда подавляющее большинство в парламенте осознает эти преимущества, министры страны могли бы быть ободрены, если бы это было необходимо, направить средства государства на поддержку образования на церковных принципах. Прежде чем закончить, я не могу не заметить напряженных усилий, предпринимаемых в это время в парламенте столь многими лицами для расширения промышленного и коммерческого производства за счет сельскохозяйственного, хотя у нас недавно были обильные доказательства того, что опасения, выраженные «Странником», не были беспочвенными.

'I spake of mischief by the wise diffused,

 With
 gladness thinking that the more it spreads

 The
 healthier, the securer we become;

 Delusion which a
 moment may destroy!'

Чартисты прекрасно осознают эту возможность и цепляются за нее со всем пылом и настойчивостью, которые ничто, кроме более мудрого и братского обращения с большинством со стороны богатого меньшинства, не может смягчить или устранить.

КНИГА IX, ближе к концу.

'While from the grassy mountain's open side

 We
 gazed.'

Точка, выбранная здесь в моем воображении, находится на полпути вверх по северному склону Лоугригг-Фелл, откуда «Пастор» и его спутники, как предполагается, смотрят вверх на небо и горные вершины, и вокруг долины, с озером, лежащим непосредственно под ними.

'But turned, not without welcome promise given

 That
 he would share the pleasures and pursuits

 Of yet
 another Summer's day, consumed

 In wandering with us.'

Когда я сообщил об этом обещании «Отшельника», и долгое время спустя, моим желанием, и я мог бы сказать намерением, было то, чтобы мы возобновили наши странствия и перешли границы в его родную страну, где, как я надеялся, он мог бы стать свидетелем, в обществе «Странника», какой-нибудь религиозной церемонии — скажем, причастия в открытых полях или проповеди среди гор, которая, напомнив ему дни его раннего детства, когда он присутствовал на таких случаях в компании своих родителей и ближайших родственников, могла бы смягчить его сердце и тем самым сделать больше для восстановления христианской веры, в которой он был воспитан, а вместе с тем и довольства и даже бодрости духа, чем все то, чего «Странник» и «Пастор» своими различными излияниями и обращениями смогли достичь. Исход, подобный этому, был в моих намерениях, но увы!

——'mid the wreck of is and was,

 Things
 incomplete and purposes betrayed

 Make sadder transits
 o'er thought's optic glass

 Than noblest objects
 utterly decayed.'

Bydal Mount, June 24. 1843.

 St. John Baptist
 Day.

О «Церкви» в «Экскурсии» (Книга V) мы находим этот дополнительный кусочек в письме к леди Фредерик Бентинк (Мемуары, i. 156): «Церковь — очень древнее сооружение; некоторые люди сейчас предлагают сделать в ней потолок, проект, который, как вопрос вкуса и чувства, я совершенно не одобряю. В настоящее время она открыта до стропил и, соответственно, просторна и имеет почтенный вид, благоприятствующий, когда входишь впервые, молитвенным впечатлениям».

514. Аристократия природы.

——'much did he see of men.' ['Excursion,' Book i. 1.
 344.]

Рискуя нанести удар по предрассудкам искусственного общества, я всегда был готов воздать должное аристократии природы; под убеждением, что энергичная человечность является конститутивным принципом истинного вкуса. Может быть, однако, удовлетворительно иметь прозаическое свидетельство того, насколько характер, используемый для целей воображения, основан на общем факте. Поэтому я прилагаю отрывок из автора, который имел возможность быть хорошо знакомым с классом людей, из которого мое собственное личное знание придало мне смелости нарисовать этот портрет.

«Мы узнаем от Цезаря и других римских писателей, что странствующие купцы, которые посещали Галлию и другие варварские страны, либо недавно завоеванные римским оружием, либо граничащие с римскими завоеваниями, всегда были первыми, кто знакомил жителей этих стран с римским образом жизни и внушал им склонность следовать римской моде и пользоваться римскими удобствами. В Северной Америке странствующие купцы из поселений сделали и продолжают делать гораздо больше для цивилизации индейских туземцев, чем все миссионеры, паписты или протестанты, которые когда-либо были посланы к ним».

«Далее следует отметить, к чести этого наиболее полезного класса людей, что они обычно способствуют своими личными манерами, не меньше, чем продажей своих товаров, утонченности людей, среди которых они путешествуют. Их сделки формируют у них большую быстроту ума и остроту суждения. Имея постоянную необходимость рекомендовать себя и свои товары, они приобретают привычки самого любезного внимания и самого вкрадчивого обращения. Поскольку в своих странствиях они имеют возможность созерцать нравы различных людей и различных городов, они становятся исключительно искусными в знании мира. Когда они бродят, каждый в одиночку, по малонаселенным районам, они формируют привычки к размышлению и возвышенному созерцанию. Со всеми этими качествами неудивительно, что они часто бывают в отдаленных частях страны лучшими зеркалами моды и цензорами нравов; и должны вносить большой вклад в то, чтобы отполировать грубость и смягчить деревенскую простоту нашего крестьянства. Прошло не более двадцати или тридцати лет с тех пор, как молодой человек, отправляющийся из любой части Шотландии в Англию с целью носить коробейничий товар, считался отправляющимся вести жизнь и приобрести состояние джентльмена. Когда после двадцати лет отсутствия, на этом почетном поприще, он возвращался со своими приобретениями в родную страну, его считали джентльменом во всех отношениях». Херон, Путешествие по Шотландии, том I, стр. 89.

515. Вечность.

'Lost in unsearchable Eternity!' ['Excursion,' Book iii. 1. 112.]

С тех пор как был написан этот абзац, я с таким удовольствием прочитал в «Теории Земли» Бернета отрывок, выражающий соответствующие чувства, вызванные объектами подобного рода, что не могу не переписать его.

«Если же природа и дала нам на этой земле зрелище, поистине приятное и достойное философа, то я полагаю, что это случилось со мной однажды; когда, наблюдая с высочайшей скалы на берегу Средиземного моря, я созерцал с одной стороны лазурную гладь, а с другой — альпийские хребты; ничто, конечно, не было более разным или непохожим, и в своем роде более выдающимся и единственным. Этот театр я легко предпочел бы всем римским или греческим; и то, что природа здесь выставляет на обозрение, — всем сценическим играм или состязаниям в амфитеатре. Ничто здесь не изящно или красиво, но огромно и величественно, и то, что радует своей величиной и неким видом необъятности. Отсюда я созерцал ровную поверхность моря, разлитую все дальше и дальше, насколько мог достичь взор; оттуда — крайне изрезанный лик земли и огромные массы, по-разному поднятые или опущенные, стоящие, свисающие, наклоненные, нагроможденные, во всяком неровном и беспорядочном положении. Понравилось, с одной стороны, единство и простота природы, и некая неисчерпаемая равнина; с другой — многообразная путаница огромных тел и безумные руины вещей: когда я созерцал их, мне казалось, что передо мной не руины какого-то города или местечка, а разрушенного мира».

«Почти в каждой горе было что-то необычное и удивительное, но больше всего мне нравилась та скала, на которой я сидел; она была самой большой и высокой, и там, где она смотрела на землю, она скрывала свою высоту более пологим подъемом: там же, где море, — ужасающе крутая, и как будто сделанная по отвесу, подобно стене. Кроме того, этот морской фасад был настолько гладким и однородным (что иногда можно наблюдать в скалах), как если бы он был рассечен сверху донизу в этой плоскости; либо землетрясением, либо молнией, разорван».

«Нижняя часть скалы была полой и имела углубления и каменные пещеры, уходящие в пустоту горы; либо созданные природой давным-давно, либо выеденные морем и частыми ударами волн: ибо в них с силой и грохотом устремлялись волны бушующего моря; которые пенистыми пещера возвращала обратно, как будто извергая из чрева».

«Правая сторона горы была обрывистой, с грубым камнем и голым утесом; левую природу не так обделила, ибо она была украшена деревьями: и у подножия горы бил ручей прозрачной воды; который, оросив соседнюю долину, медленно извиваясь и проходя через различные меандры, как будто для продления жизни, внезапно исчезал, поглощенный великим морем. Наконец, на самой вершине мыса удобно выступал камень, на котором я сидел, созерцая. Прощай, величественное место, достойное царя: величественная скала, всегда мною вспоминаемая!» Стр. 89. Священная теория Земли и т. д. Второе издание.

516. «Миссисипи, или тот Северный поток»; Уильям Гилберт.

«Предполагается, что человек совершенствуется, выходя в мир, посещая Лондон. Искусственный человек — да; он расширяется вместе со своей сферой; но, увы! эта сфера микроскопична; она сформирована из мелочей, и он отдает свое подлинное видение художнику, чтобы охватить его своим кругозором. Его телесные чувства становятся острыми, даже до бесплодного и нечеловеческого зуда; в то время как его умственные становятся пропорционально тупыми. Обратное — Человек Разума: тот, кто помещен в сферу Природы и Бога, мог бы быть посмешищем в Таттерсоллс и Брукс, и насмешкой в Сент-Джеймс: он, безусловно, был бы проглочен живьем первым Писарро, который встретился бы ему: — Но когда он идет вдоль реки Амазонок; когда он останавливает свой взгляд на несравненных Андах; когда он измеряет длинную и орошаемую саванну; или созерцает с внезапного мыса далекий, бескрайний Тихий океан — и чувствует себя свободным человеком в этом огромном театре, и повелевающим каждым готовым плодом этой пустыни и каждым порождением этого потока — его возвышение не менее чем имперское. Он также нежен, как и велик: его эмоции нежности идут в ногу с его возвышенностью чувств; ибо он говорит: «Они были созданы добрым Существом, которое, не искомое мною, поместило меня сюда, чтобы наслаждаться ими». Он становится одновременно ребенком и королем. Его разум в нем самом; отсюда он рассуждает, и отсюда он действует, и он рассуждает безошибочно, и действует властно: его разум в нем самом также в его Боге; и поэтому он любит, и поэтому он парит». — Из примечаний к поэме «Ураган» Уильяма Гилберта.

Читатель, я уверен, поблагодарит меня за приведенную выше цитату, которая, хотя и из странной книги, является одним из лучших отрывков современной английской прозы.

517. Ричард Бакстер.

''Tis, by comparison, an easy task

 Earth to
 despise,' &c. ['Excursion,' Book iv. ll. 131-2.]

См. по этому предмету интереснейший обзор Бакстером своих собственных мнений и чувств на закате жизни. Его можно найти (недавно переизданным) в «Церковной биографии» д-ра Вордсворта.

518. Наделение бессмертной силой.

'Alas! the endowment of Immortal Power,' &c. ['Excursion,'
 Ibid. ll. 206

 et seqq.]

Этот предмет подробно рассматривается в оде «Намеки на бессмертие».

519. Сэмюэл Дэниел и графиня Камберленд. [«Экскурсия», там же.]

'Knowing the heart of Man is set to be,' &c.

Отрывок, процитированный из Дэниела, взят из поэмы, адресованной леди Маргарет, графине Камберленд, и две последние строки, напечатанные курсивом, переведены им из Сенеки. Вся поэма очень красива. Я перепишу из нее четыре строфы, так как они содержат восхитительную картину состояния ума мудрого человека во время общественных потрясений.

Nor is he moved with all the thunder-cracks

 Of
 tyrants' threats, or with the surly brow

 Of Power,
 that proudly sits on other's crimes;

 Charged with more
 crying sins than those he checks.

 The storms of sad
 confusion that may grow

 Up in the present for the
 coming times,

 Appal not him; that hath no side at all,

But of himself, and knows the worst can fall.

Although his heart (so near allied to earth)

 Cannot
 but pity the perplexed state

 Of troublous and
 distressed mortality,

 That thus make way unto the ugly
 birth

 Of their own sorrows, and do still beget

Affliction upon Imbecility;

 Yet seeing thus the
 course of things must run,

 He looks thereon not
 strange, but as foredone.

And whilst distraught ambition compasses,

 And is
 encompassed, while as craft deceives,

 And is deceived:
 whilst man doth ransack man,

 And builds on blood, and
 rises by distress;

 And th' Inheritance of desolation
 leaves

 To great-expecting hopes: He looks thereon,

As from the shore of peace, with unwet eye,

 And
 bears no venture in Impiety.

Thus, Lady, fares that man that hath prepared

 A
 rest for his desire; and sees all things

 Beneath him;
 and hath learned this book of man,

 Full of the notes
 of frailty; and compared

 The best of glory with her
 sufferings:

 By whom, I see, you labour all you can

To plant your heart! and set your thoughts as near

His glorious mansion as your powers can bear.'

520. Шпили.

And spires whose "silent finger points to Heaven."' ['Excursion,'

Book vi. l. 19.]

Инстинктивный вкус учит людей строить свои церкви в равнинных странах со шпилями-колокольнями, которые, поскольку их нельзя отнести ни к какому другому объекту, указывают, как молчаливым перстом, на небо и звезды, а иногда, когда они отражают медный свет богатого, хотя и дождливого заката, кажутся пирамидой пламени, горящей по направлению к небесам. См. «Друг» С. Т. Кольриджа, № 14, стр. 223.

521. Платаны.

'That sycamore which annually holds

 Within its
 shade as in a stately tent.' ['Excursion,' Book vii. ll. 622-3.]

'This sycamore oft musical with Bees;

 Such tents the Patriarch loved.' S.T. COLERIDGE.

522. Преходящее.

'Perish the roses and the flowers of Kings.' ['Excursion,' Book
 vii. l. 990.]

«Transit gloria mundi» прекрасно выражено во введении к учредительным хартиям некоторых древних аббатств. Некоторые использованные здесь выражения взяты из хартии аббатства Святой Марии в Фернессе, перевод которой гласит следующее:

«Рассматривая каждый день неопределенность жизни, то, что розы и цветы королей, императоров и герцогов, и короны и пальмовые ветви всех великих вянут и разрушаются; и что все вещи непрерывным ходом стремятся к распаду и смерти: я поэтому» и т. д.

523. Дайер и «Руно».

—-'Earth has lent

 Her waters,
 Air her breezes.' ['Excursion,' Book viii. ll. 112-3.]

При рассмотрении этого предмета невозможно было не вспомнить с благодарностью приятную картину, которую в своей поэме «Руно» превосходный и милый Дайер дал о влиянии промышленного производства на облик этого острова. Он писал в то время, когда машины только начинали внедряться, и его доброжелательное сердце побуждало его предсказывать от этого только добро. Истина заставила меня остановиться на пагубных последствиях, возникающих из плохо регулируемого и чрезмерного применения сил, столь восхитительных самих по себе.

524. Д-р Белл.

'Binding herself by Statute.' ['Excursion,' Book ix. l. 300.]

Открытие д-ра Белла предоставляет удивительные возможности для осуществления этого; и невозможно переоценить пользу, которая могла бы принести человечеству всеобщее применение этого простого двигателя под просвещенным и добросовестным правительством.

II. ПИСЬМА И ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ.

 NOTE.
 On this division of the Prose, the Reader may see our Preface, Vol. I.G.

1. Автобиографические заметки, продиктованные Уильямом Вордсвортом, поэтом-лауреатом, в Райдал-Маунт, ноябрь 1847 г.

Я родился в Кокермуте, в Камберленде, 7 апреля 1770 года, второй сын Джона Вордсворта, адвоката, как тогда называли юристов этого класса, и юридического агента сэра Джеймса Лоутера, впоследствии графа Лонсдейла. Моя мать была Энн, единственная дочь Уильяма Куксона, галантерейщика из Пенрита, и Дороти, урожденной Крэканторп, из древней семьи с этим именем, которая со времен Эдуарда III жила в Ньюбигген-холле, Уэстморленд. Мой дед был первым из рода Вордсвортов, кто приехал в Уэстморленд, где он приобрел небольшое поместье Сокбридж. Он происходил из семьи, обосновавшейся в Пенистоне в Йоркшире, недалеко от истоков Дона, вероятно, еще до нормандского завоевания. Их имена появляются в разных случаях во всех сделках, личных и общественных, связанных с этим приходом; и я владею, благодаря любезности полковника Бомонта, шкафчиком, сделанным в 1325 году на средства Уильяма Вордсворта, как выражено в латинской надписи, вырезанной на нем, которая прослеживает родословную семьи на четыре поколения назад от него самого.

Время моего младенчества и раннего детства прошло частично в Кокермуте, а частично у родителей моей матери в Пенрите, где моя мать в 1778 году умерла от чахотки, вызванной простудой, следствием того, что ее поместили в доме друга в Лондоне в том, что обычно называли «лучшей спальней». Мой отец так и не оправился от своей обычной бодрости духа после этой потери и умер, когда я был на четырнадцатом году жизни, школьником, только что вернувшимся из Хоксхеда, куда я был отправлен со своим старшим братом Ричардом на девятом году жизни.

Я помню свою мать лишь в нескольких ситуациях, одна из которых — она приколола букет к моей груди, когда я собирался идти читать катехизис в церковь, как было принято перед Пасхой. Я также помню, как сказал ей в один будний день, что был в церкви, ибо наша школа стояла на церковном кладбище, и у нас была частая возможность видеть, что там происходит. Поводом была женщина, совершавшая покаяние в церкви в белой простыне. Моя мать похвалила меня за то, что я присутствовал, выразив надежду, что я запомню это обстоятельство на всю оставшуюся жизнь. «Но, — сказал я, — мама, они не дали мне пенни, как мне говорили, что дадут». «О, — сказала она, отрекаясь от своих похвал, — если это был твой мотив, то ты был очень справедливо разочарован».

Мое последнее впечатление — это мельком увидеть ее, проходя мимо двери ее спальни во время ее последней болезни, когда она полулежала в своем кресле. Близкая подруга ее, мисс Гамильтон по имени, которая часто навещала ее в Кокермуте, рассказала мне, что она однажды сказала ей, что единственный из пяти ее детей, о чьей будущей жизни она беспокоится, — это Уильям; и он, сказала она, будет примечателен либо добром, либо злом. Причиной этого было то, что я был жесткого, угрюмого и вспыльчивого нрава; настолько, что я помню, как однажды пошел на чердак дома моего деда в Пенрите, после того как мне было нанесено какое-то оскорбление, с намерением покончить с собой с помощью одной из рапир, которые, как я знал, там хранились. Я взял рапиру в руку, но сердце мое дрогнуло. В другом случае, когда я был в доме деда в Пенрите вместе со своим старшим братом Ричардом, мы вместе крутили волчки в большой гостиной, где ковер расстилали только по особым случаям. Стены были увешаны семейными портретами, и я сказал брату: «Смеешь ли ты ударить своим кнутом по юбке той старой леди?» Он ответил: «Нет, не буду». «Тогда, — сказал я, — вот так», — и я ударил своим кнутом по ее юбке на обручах, за что, несомненно, хотя я и забыл это, был должным образом наказан. Но, возможно, из-за отсутствия здравого смысла в наказаниях я стал упрямым и настойчивым в неповиновении наказанию и скорее гордился этим, чем наоборот.

О моих самых ранних днях в школе я мало что могу сказать, кроме того, что они были очень счастливыми, главным образом потому, что я был предоставлен самому себе, тогда и во время каникул, читать любые книги, какие хотел. Например, я прочитал все произведения Филдинга, «Дон Кихота», «Жиль Бласа» и любую часть Свифта, которую хотел; «Путешествия Гулливера» и «Сказку бочки» — обе были очень по моему вкусу. Я был очень обязан одному из помощников учителя Хоксхедской школы по имени Шоу, который научил меня латыни за две недели больше, чем я выучил за два предыдущих года в школе Кокермута. К несчастью для меня, этот превосходный учитель покинул нашу школу и уехал в Стаффорд, где преподавал много лет. Может быть, стоит упомянуть, что первые стихи, которые я написал, были заданием, наложенным моим учителем; тема — «Летние каникулы»; и по собственной воле я добавил другие о «Возвращении в школу». В обеих поэмах не было ничего примечательного; но меня, среди других учеников, попросили написать стихи по случаю завершения второго столетия со дня основания школы в 1585 году архиепископом Сэндисом. Эти стихи вызвали большое восхищение, гораздо большее, чем они заслуживали, ибо они были лишь слабой имитацией версификации Поупа и немного в его стиле. Это упражнение, однако, навело меня на мысль сочинять стихи по импульсу собственного ума, и я написал, будучи еще школьником, длинную поэму о своих приключениях и пейзажах страны, в которой я вырос. Единственная часть этой поэмы, которая сохранилась, — это ее окончание, которое стоит в начале моих собранных поэм [«Дорогие родные края» и т. д.].

В октябре 1787 года я был отправлен в колледж Сент-Джонс в Кембридже, членом которого был мой дядя, д-р Куксон. Мастер, д-р Шевалье, умер очень скоро после этого; и, согласно обычаю того времени, его тело после помещения в гроб было перенесено в зал колледжа, а покров, наброшенный на гроб, был утыкан копиями стихов, английских или латинских, сочиненных студентами Сент-Джонса. Мой дядя казался огорченным, когда после расспросов узнал, что ни одно из этих стихов не было написано моим пером, «потому что, — сказал он, — это была бы хорошая возможность отличиться». Я, однако, не жалел, что промолчал по этому случаю, так как не чувствовал интереса к покойному, с которым не имел общения и которого никогда не видел, кроме как во время его прогулок по территории колледжа.

Когда я был в школе, меня вместе с другими мальчиками того же уровня заставили читать первые шесть книг Евклида, за исключением пятой; а также в алгебре я выучил простые и квадратные уравнения; и это было для меня неудачно, потому что я на целых двенадцать месяцев опередил первокурсников своего года и, соответственно, стал довольно ленивым; не читал ничего, кроме классических авторов по своему вкусу, и итальянской поэзии. Моего итальянского учителя звали Изола, и он был хорошо знаком с поэтом Греем. Поскольку я взялся за эти занятия с большим интересом, он гордился прогрессом, который я сделал. Под его руководством я перевел «Видение Мирзы» и две или три другие статьи из «Спектейтора» на итальянский язык. В августе 1790 года я отправился на континент в компании Роберта Джонса, валлийца, товарища по колледжу. Мы шли с посохами в руках, без рюкзаков, каждый нес свои вещи, завязанные в носовой платок, с примерно двадцатью фунтами в карманах. Мы переправились из Дувра и высадились в Кале накануне дня, когда король должен был присягнуть на верность новой конституции: событие, которое было торжественно отмечено с должной помпой в Кале. Во второй половине дня мы отправились в путь и заночевали в Ардре. О том, что мне показалось наиболее достойным записи в этом туре, см. «Поэму о моей собственной жизни».

После получения степени в январе 1791 года я отправился в Лондон, пробыл там некоторое время, а затем посетил своего друга Джонса, который проживал в долине Клуид, Северный Уэльс. Вместе с ним я совершил пеший тур по Северному Уэльсу, о чем также см. Поэму.

Осенью 1791 года я отправился в Париж, где пробыл некоторое время, а затем поехал в Орлеан с целью быть подальше от своих соотечественников, чтобы научиться бегло говорить на языке. В Орлеане, Блуа и Париже по возвращении я провел пятнадцать или шестнадцать месяцев. Это было бурное время. Король был свергнут, когда я был в Блуа, а сентябрьские массовые убийства произошли, когда я был в Орлеане. Но об этих делах см. также Поэму. Я вернулся домой до казни короля и провел последующее время среди своих друзей в Лондоне и других местах, пока не поселился со своей единственной сестрой в Плейсдауне в Дорсетшире в 1796 году.

Здесь нас посетил мистер Кольридж, проживавший тогда в Бристоле; и ради того, чтобы быть рядом с ним, когда он переехал в Нетер-Стоуи в Сомерсетшире, мы переехали в Альфоксден, в трех милях от того места. Это было очень приятное и продуктивное время моей жизни. Кольридж, моя сестра и я отправились в тур в Линтон и другие места в Девоншире; и чтобы оплатить свою часть расходов, Кольридж в тот же день начал свою поэму «Старый мореход»; в которой я должен был принять участие, и несколько стихов были написаны мной, и была оказана некоторая помощь в планировании поэмы; но наши стили так мало совпадали, что я вышел из дела, и он закончил ее сам.

В течение той весны я сочинил много поэм, большинство из которых были напечатаны в Бристоле в одном томе моим другом Джозефом Коттлом вместе со «Старым мореходом» Кольриджа и двумя или тремя другими его произведениями.

Осенью 1798 года мистер Кольридж, его друг мистер Честер, моя сестра и я переправились из Ярмута в Гамбург, где мы оставались несколько дней и несколько раз видели поэта Клопштока. Мистер Кольридж и его друг отправились в Ратцбург на севере Германии, а моя сестра и я предпочли отправиться на юг; и ради дешевизны и близости гор Гарц мы провели зиму в старом имперском городе Гослар. Зима была убийственно холодной — самой холодной в этом столетии; и добрые люди, у которых мы снимали жилье, сказали мне однажды утром, что ожидали найти меня замерзшим насмерть, так как моя маленькая спальня находилась прямо над аркой. Однако ни моя сестра, ни я не пострадали.

Мы вернулись в Англию следующей весной и отправились навестить наших друзей Хатчинсонов в Сокберн-он-Тис в графстве Дарем, с которыми мы оставались до 19 декабря. Затем мы приехали в день Святого Фомы, 21-го числа, в небольшой коттедж в Таун-Энде, Грасмир, который во время тура несколькими месяцами ранее с мистером Кольриджем мне понравился, и я его нанял. Мы обставили его примерно за сто фунтов, сумма, которая досталась моей сестре по наследству от ее дяди Крэканторпа.

Я сразу же принялся за сочинительство и опубликовал в 1800 году второй том «Лирических баллад».

В 1802 году я женился на Мэри Хатчинсон в Бромптоне, близ Скарборо, куда семья переехала из Сокберна. Мы знали друг друга с детства и вместе учились читать и писать у одной и той же старой дамы в Пенрите — примечательной особы, которая обучила три поколения, преимущественно из высших слоев общества, в самом городе Пенрите и его окрестностях.

После свадьбы мы жили вместе с нашей сестрой в Таун-Энде, где родились трое наших детей. Весной 1808 года из-за увеличения семьи мы переехали в дом побольше, только что построенный Аллан-Бэнк в той же долине; там родились двое наших младших детей, которые скончались в доме священника, где мы впоследствии прожили два года. Они умерли в 1812 году, а в 1813 году мы переехали в Райдал-Маунт, где с тех пор жили без дальнейших горестей до 1836 года, когда моя сестра стала тяжелобольной, а наша сестра Сара Хатчинсон скончалась. Она жила попеременно то у своего брата, то у нас.

2. Его учительница, миссис Энн Биркетт, Пенрит.

«Старая дама не претендовала на то, чтобы делать из нас богословов или логиков, но она учила читать и упражняла память, зачастую, конечно, зубрежкой; однако сама способность к запоминанию развивалась. Кое-что она, возможно, объясняла, а остальное оставляла на усмотрение родителей, учителей и пастора прихода».

3. Книги и чтение.

«Не утруждайте себя чтением современных авторов в настоящее время; ограничьте свое внимание древними классическими писателями; овладейте ими в совершенстве; и когда вы это сделаете, вы перейдете к нам; и тогда вы сможете судить о нас по нашим заслугам».

4. Путешествие по континенту, 1790 г.

 LETTER TO MISS WORDSWORTH, SEPT. 6 1790.

6 сентября 1790 г., Кесвилль (небольшая деревня на Боденском озере). МОЯ ДОРАГАЯ СЕСТРА,

Мое последнее письмо было отправлено вам из Сен-Валье и Гранд-Шартрёз. С того времени я преодолел весьма значительный участок пути, и я дам вам краткий обзор моего маршрута, насколько это касается упоминания мест, где я побывал, после того как заверю вас, что я в отличном здравии и расположении духа, и у меня не было причин жаловаться на обратное в течение всего нашего тура. Мое настроение пребывало в постоянном восторге от почти непрерывной череды возвышенных и прекрасных видов, которые представали перед моими глазами в течение последнего месяца. Я постараюсь дать вам некоторое представление о нашем маршруте. Будет совершенно невозможно для меня останавливаться на отдельных сценах, так как моя бумага закончилась бы раньше, чем я закончил бы описание путешествия двух или трех дней. Покинув Гранд-Шартрёз, где мы оставались два дня, созерцая с возрастающим удовольствием его чудесные пейзажи, мы проехали через Савойю в Женеву; оттуда вдоль берега озера в кантоне Во до Вильнёва, небольшого городка, расположенного в его верховьях. Нижняя часть озера не доставила нам удовольствия, равного тому, чего можно было ожидать, судя по его известности; это отчасти из-за его ширины, а отчасти из-за погоды — это был один из тех жарких, туманных дней, когда все отдаленные объекты скрыты в своего рода яркой дымке. Но верхняя часть озера сполна вознаградила нас; правда, у нас была не самая приятная погода, но берега водоема бесконечно живописнее, и, поскольку он гораздо уже, пейзаж пропорционально меньше страдал от той бледной мглы, которая прежде почти полностью скрывала противоположный берег. Из Вильнёва мы направились вверх по Роне к Мартиньи, где оставили наши узлы и отправились через горы в Шамони, посетив ледники Савойи. Вы, несомненно, слышали об этих прославленных местах, но если вы о них не читали, любое описание, которое я могу уместить, будет совершенно неадекватным. Проведя два дня в окрестностях Шамони, мы вернулись в Мартиньи и продолжили наш путь вверх по Вале, вдоль Роны, до Брига. В Бриге мы покинули Вале и перешли Альпы через Симплон, чтобы посетить часть Италии. Впечатления от трехчасовой прогулки среди этих Альп никогда не изгладятся. Из Домодоссолы, итальянского города, который лежал на нашем пути, мы направились к озеру Локарно, чтобы посетить Борромейские острова, а оттуда — к Комо. Едва ли когда-либо приходилось путешествовать по более очаровательной тропе. Берега многих итальянских и швейцарских озер настолько круты и скалисты, что не допускают прокладки дорог; берег Комо отчасти таков. Небольшая пешеходная тропа — это единственное сухопутное сообщение между одной деревней и другой на той стороне, вдоль которой мы прошли, на протяжении более тридцати миль. Мы вышли на эту тропу около полудня и, благодаря крутизне берегов, вскоре оказались защищены от солнца, которое освещало леса, скалы и деревни противоположного берега. Озеро узкое, и тени гор рано ложились на него. Было прекрасно наблюдать, как они ползут вверх по склонам холмов — в течение нескольких часов замечать, как одна половина деревни покрыта тенью, а другая ярко освещена сильнейшим солнечным светом. Мы с сожалением проходили каждый поворот этой очаровательной тропы, где каждая новая картина покупалась ценой потери другой, на которую мы никогда не устали бы смотреть. Берега озера состоят из круч, покрытых большими, раскидистыми каштановыми лесами, усеянными деревнями; некоторые из них цепляются за вершины выступающих скал, а другие прячутся в их углублениях. Поверхность озера была не менее интересна, чем его берега; половина его сияла богатейшими зелеными и золотыми тонами, отражением освещенного леса и тропы, затененная мягким голубым оттенком. Картина еще более разнообразилась количеством парусов, которые лениво проплывали мимо нас, пока мы задерживались в лесу над ними. После всего этого у нас была луна. Невозможно было не противопоставить этот покой, это довольство духа, порожденное этими прекрасными сценами, ощущениям, которые я испытал двумя или тремя днями ранее при переходе через Альпы. На озере Комо мой разум проносился через тысячи мечтаний о счастье, которое можно было бы обрести на его берегах, если бы оно было усилено беседой и проявлением социальных привязанностей. Среди более грозных сцен Альп у меня не было ни мысли о человеке, ни о каком-либо сотворенном существе; вся моя душа была обращена к Тому, кто создал передо мной это ужасающее величие. Но я слишком многословен для пределов моей бумаги.

Мы следовали вдоль озера Комо до его верховьев, а оттуда направились в Кьявенну, где начали переходить горный хребет Альп, который привел нас в страну Граубюнден в Совоццу. Из Совоццы мы продолжили путь по долине Миссен, в которой она расположена, до ее верховьев; прошли гору Адула к Хинтеррейну, небольшой деревне недалеко от одного из истоков Рейна. Мы следовали по этому рукаву Рейна вниз через Граубюнден до Михенема, где повернули вверх по другому рукаву той же реки и последовали до Кьямута, небольшой деревни недалеко от ее истока. Здесь мы покинули Граубюнден и вошли в Швейцарию через долину Урзерен, и продолжили путь по течению Рейса вниз до Альтдорфа; оттуда мы направились, отчасти по озеру, отчасти за горами на его берегах, в Люцерн, а оттуда в Цюрих. Из Цюриха вдоль берегов озера мы продолжили наш маршрут до Рихтеншвиля: здесь мы покинули озеро, чтобы посетить знаменитую церковь и монастырь Айнзидельн, а оттуда — в Гларус. Но этот каталог должен быть ужасно утомительным. Достаточно сказать, что, проведя день в посещении романтической долины Гларус, мы направились через озеро Валензее и кантон Аппенцелль к Боденскому озеру, где это письмо было начато девять дней назад. Из Констанца мы проследовали вдоль берегов Рейна в Шаффхаузен, чтобы осмотреть тамошние Рейнские водопады. Величественен этот водопад, безусловно, но должен признаться, я был разочарован им. Я слишком завысил свои ожидания.

Мы следовали вниз по Рейну около восьми лье от Шаффхаузена, где пересекли его и направились через Баден в Люцерн. В этот самый момент (14 сентября) я пишу в небольшой деревне на дороге из Гриндельвальда в Лаутербруннен. Сверившись с картами, вы найдете эти деревни в юго-восточной части кантона Берн, недалеко от озер Тун и Бриенц. Осмотрев долину Лаутербруннен, мы завершим наш тур по более альпийской части Швейцарии. Оттуда мы направляемся в Берн и намерены, совершив две или три небольшие экскурсии вокруг озера Невшатель, отправиться в Базель, швейцарский город на Рейне, откуда мы, если обнаружим, что можем себе это позволить, воспользуемся рекой до Кельна, а затем переправимся в Остенде, где сядем на пакетбот до Маргита. Сегодня 14 сентября; и я надеюсь, что мы будем в Англии к 10 октября. Во время этого восхитительного тура я испытывал большое беспокойство из-за опасения за вашу тревогу обо мне. Я постоянно думал о вас; и никогда мои глаза не открывались на сцену особой прелести, чтобы я почти мгновенно не пожелал, чтобы вы могли на мгновение перенестись в то место, где я стоял, чтобы насладиться ею. Я был особенно склонен к таким пожеланиям, потому что сцены Швейцарии не имеют сходства ни с какими, которые я находил в Англии; следовательно, вам, вероятно, никогда не будет дано составить о них представление. Мы сейчас, как я заметил выше, на грани того, чтобы покинуть эти самые возвышенные и прекрасные части; и вы не можете себе представить меланхолическое сожаление, которое я испытываю при этой мысли. Я совершенный энтузиаст в своем восхищении природой во всех ее различных формах; и я так долго и с таким возрастающим удовольствием созерцал и, так сказать, беседовал с объектами, которые эта страна представила моему взору, что мысль о расставании с ними подавляет меня печалью, подобной той, которую я всегда испытывал, расставаясь с любимым другом.

Нет причин удивляться сильной привязанности, которую швейцарцы всегда проявляли к своей родной стране. Большая ее часть, несомненно, должна была быть обусловлена теми прелестями, которые уже произвели на меня столь мощный эффект и к которым самые грубые умы не могут оставаться равнодушными. Десять тысяч раз в течение этого тура я сожалел о неспособности моей памяти сохранить более сильное впечатление от прекрасных форм передо мной; и снова и снова, покидая удачную станцию, я возвращался к ней с самой жадной готовностью, в надежде унести с собой более живую картину. В этот момент, когда многие из этих пейзажей проплывают перед моим мысленным взором, я чувствую высокое наслаждение, размышляя о том, что, возможно, едва ли день моей жизни пройдет без того, чтобы я не извлек некоторого счастья из этих образов.

Что касается нравов жителей этой своеобразной страны, то впечатления, которые нам часто приходилось получать, были неблагоприятными; но следует помнить, что мы имели дело почти исключительно с владельцами гостиниц и теми, кто испорчен постоянным общением с иностранцами. Если бы мы могли говорить на языке, который является немецким, и если бы у нас было время проникнуть в их коттеджи, мы, вероятно, имели бы столько же поводов восхищаться простотой их жизни, сколько и красотами их страны. Моя пристрастность к Швейцарии, вызванная ее природными прелестями, побуждает меня надеяться, что нравы жителей любезны; но в то же время я не могу не сравнивать их часто с нравами французов, и, насколько мне довелось наблюдать, они очень много теряют при сравнении. Мы не только обнаружили, что французы — народ гораздо менее навязчивый, но и что вежливость, разлитая в самых низших слоях, имела такой привлекательный вид, что вы едва ли могли приписать ее какой-либо иной причине, кроме истинного доброжелательства. За то время, которое составляло почти месяц, что мы были во Франции, нам ни разу не пришлось жаловаться на малейший недостаток любезности у кого-либо, тем более на какую-либо явную грубость. У нас также была постоянная возможность наблюдать ту жизнерадостность и живость, которыми французы всегда славились. Но я должен напомнить вам, что мы переправились в то время, когда вся нация была безумна от радости вследствие Революции. Это был самый интересный период для пребывания во Франции; и у нас было много восхитительных сцен, где интерес картины был обусловлен исключительно этой причиной. Я также был очень доволен тем, что видел у итальянцев за то короткое время, что мы были среди них. У нас несколько раз была возможность наблюдать мягкость и элегантность, которые сильно контрастировали с суровой строгостью их соседей по другую сторону Альп. С удовольствием я наблюдал в небольшой гостинице на озере Комо, как ее хозяин играет на клавесине, имея вокруг себя большую коллекцию итальянской музыки. Внешний вид инструмента был таков, что он не сильно украсил бы английскую гостиную; но звуки, которые он извлекал из него, были отнюдь не презренными.

Но пора поговорить об Англии. Когда будете писать моим братьям, я прошу вас передать мою любовь и сказать им, что мне жаль, что у меня не было возможности написать им. Кит удивится, что не получал от меня вестей, так как мы были почти на условиях регулярной переписки. Я не получал вестей от Ричарда некоторое время до того, как отправился в путь. Я не заходил к нему, когда был в Лондоне; не столько потому, что мы были полны решимости поскорее проехать через Лондон, сколько потому, что он, как и многие наши друзья в Кембридже, счел бы наш план безумным и невыполнимым. Я ожидаю большого удовольствия по возвращении в Кембридж, торжествуя над теми из моих друзей, которые грозили нам таким накоплением трудностей, что это, несомненно, должно было сделать невозможным для нас совершение тура. Все, однако, удалось нам гораздо выше моих самых смелых ожиданий. Мы, правда, встречались с небольшими бедствиями время от времени, но они были далеки от того, чтобы быть огорчительными, и скорее придавали нам дополнительную решимость и бодрость. Мы оба наслаждались превосходным здоровьем; и мы настолько привыкли к ходьбе, что стали почти нечувствительны к усталости. Мы несколько раз совершали путешествие в тринадцать лье по самым гористым частям Швейцарии без большей усталости, чем если бы мы гуляли час в рощах Кембриджа. Наш внешний вид своеобразен; и мы часто замечали, что, проходя через деревню, вызывали общую улыбку. Наши пальто, которые мы сделали легкими специально для путешествия, из одного куска; и наша манера носить наши узлы, а именно на головах, с дубовой палкой в руках у каждого, вносит немалый вклад в то общее любопытство, которое мы, по-видимому, вызываем. Но я обнаруживаю, что снова впал в эготизм, и должен здесь умолять вас не только простить эту ошибку, но и сделать скидку на неразборчивый почерк и бессвязный стиль этого письма. Оно было написано, как вы увидите по его различным оттенкам, за многие присесты и, по сути, является продуктом большей части досуга, который у меня был с тех пор, как оно было начато, и теперь окончательно подходит к завершению, будучи 16 сентября. Я все еще льщу себя надеждой увидеть вас на две или три недели, если это будет угодно моему дяде, так как у меня нет необходимости быть в Кембридже до 10 ноября. Я смогу лучше судить, вероятно ли мне насладиться этим удовольствием, примерно через три недели. Я, вероятно, напишу вам снова, прежде чем покину Францию; если нет, то, безусловно, сразу по прибытии в Англию. Вы вспомните меня с любовью моему дяде и тете: так как он был осведомлен о том, что я отказался от всех мыслей о стипендии, он, возможно, не будет так сильно недоволен этим путешествием. Мне было бы жаль, если бы я обидел его этим. Надеюсь, мой маленький кузен здоров. Я должен теперь попрощаться с вами, заверив вас, что вы постоянно в моих мыслях, и что

Я остаюсь, С любовью ваш, У. ВОРДСВОРТ.

Перечитывая это письмо, я боюсь, что вы не сможете прочитать и половины его. Должен снова просить вас извинить меня.

Мисс Вордсворт, преподобному Уильяму Куксону, Лонг-Стреттон, Норфолк, Англия.

5. В Уэльсе.

«Вы увидите по дате этого письма, что я в Уэльсе, и помните ли вы место жительства Джонса или нет, вы сразу сделаете вывод, что я с ним. Я покинул Лондон около трех недель назад, где мое время проходило странным образом, иногда кружась в вихре его strenua inertia, а иногда выбрасываемый водоворотом в угол потока. Не думайте, однако, что у меня не было много приятных часов... Мое время с тех пор, как я достиг Уэльса, прошло очень приятным образом, и Джонс и я намерены совершить тур по его северным графствам — пешком, как вы легко догадаетесь».

6. Меланхолия друга.

«Я очень сожалею, что не был осведомлен о вашем желании провести отпуск в пешем туре, как ради вас, так как это способствовало бы значительному поднятию вашего духа, так и ради меня, так как мы многое выиграли бы от добавления вашего общества. Такая экскурсия послужила бы подобно северному сиянию, чтобы позолотить вашу долгую лапландскую ночь меланхолии».

7. Священный сан.

Примерно в это время некоторые родственники убеждали Вордсворта принять священный сан. Пиша из Кембриджа 23 сентября Мэтьюзу, он говорит: «Я покинул Уэльс по вызову мистера Робинсона, джентльмена, о котором вы, скорее всего, слышали, как я говорил, относительно моего вступления в сан и принятия прихода в Харвиче; который приход он считал вводным к получению бенефиция. Я подумал, что лучше всего будет засвидетельствовать ему свое почтение лично, чтобы сообщить, что я еще не достиг возраста для рукоположения».

8. Французская революция: 1792 г.

«Ужас, вызванный известиями о событиях, последовавших за началом военных действий, всеобщ. Не то чтобы нет людей, которые чувствовали мрачное удовлетворение от меры, которая, казалось, лишала армию патриотов возможности успеха. Позорное бегство, резня их генерала, танец, исполненный с дикой радостью вокруг его горящего тела, убийство шести пленных — это события, которые привлекли бы внимание читателя анналов Марокко».

Затем он выражает свой страх, что армия патриотов будет разбита захватчиками. Но «предположим, — добавляет он, — что немецкая армия у ворот Парижа, каков будет результат? Ей будет невозможно внести какие-либо существенные изменения в конституцию; невозможно восстановить духовенство в его древнем преступном великолепии; невозможно вернуть дворянству существование, подобное тому, которым оно наслаждалось прежде; невозможно добавить много к власти короля. И все же во Франции есть некоторые (миллионы?) — я говорю без преувеличения, — которые ожидают, что это произойдет».

9. Провал разоблачения Робеспьера Луве.

В Париже его чувства были еще более встревожены неудачным исходом разоблачения Робеспьера Луве: он начал предчувствовать начало Эпохи террора; он был парализован горем и смятением и уязвлен разочарованием, что не возникло никакого высшего духа, чтобы смутить нечестивые гребни лидеров «атеистической команды» и «подавить произвол и кровавую власть», и «расчистить путь для справедливого правительства и оставить прочное наследство государству».

10. О подстрекательских политических взглядах.

«Я не одобряю монархические и аристократические правительства, как бы они ни были модифицированы. Наследственные различия и привилегированные сословия любого рода, я думаю, должны неизбежно противодействовать прогрессу человеческого совершенствования. Отсюда следует, что я не среди поклонников британской конституции. Я полагаю, что более совершенная система гражданской политики могла бы быть установлена среди нас; однако в своем рвении достичь цели я не забываю о природе почвы, где предстоит бежать гонку. Разрушение тех институтов, которые я осуждаю, кажется мне слишком стремительным. Я отшатываюсь от самой мысли о революции. Я решительный враг любого вида насилия. Я не вижу никакой связи, кроме той, которую делает необходимой упрямство гордости и невежества, между справедливостью и мечом, между разумом и оковами. Я оплакиваю жалкое состояние французов и думаю, что мы можем быть защищены от того же бича только неустрашимыми усилиями добрых людей... Я сурово осуждаю все подстрекательские обращения к страстям людей. Я знаю, что толпа ходит во тьме. Я бы вложил в руки каждого человека фонарь, чтобы направлять его; а не заставлял бы его отправляться в путь, завися в освещении от неудачных вспышек молнии или мерцания преходящих метеоров».

11. В Милкхаусе, Галифакс: «Не принимать сан».

«Моя сестра, — говорит он в письме к Мэтьюзу (17 февраля 1794 г.), — под одной крышей со мной; на самом деле, именно чтобы увидеть ее, я приехал в эту страну. Я ничего не делал и продолжаю ничего не делать. Что со мной будет, я не знаю». Он объявляет о своем решении не принимать сан; и «что касается права, у меня нет ни силы духа, ни кошелька, ни конституции, чтобы заниматься этим делом».

12. Литературная работа: «Вечерняя прогулка» и «Описательные очерки»: 1794 г.

В мае 1794 года Уильям Вордсворт был в Уайтхейвене, у своего дяди, мистера Ричарда Вордсворта; и он тогда предлагает своему другу Мэтьюзу, который жил в Лондоне, чтобы они основали ежемесячный политический и литературный сборник, в который, говорит он, «он будет сообщать критические замечания о поэзии, искусстве живописи, садоводстве и т. д., помимо эссе о морали и политике». «Я в настоящее время, — добавляет он, — почти свободен — я говорю почти, ибо я не совсем так, так как я исправляю и значительно дополняю те стихи, которые я опубликовал в ваше отсутствие» («Вечерняя прогулка» и «Описательные очерки»). «С большой неохотой я выпустил эти две маленькие работы в мир в столь несовершенном состоянии. Но так как я ничего не сделал, чтобы отличиться в университете, я подумал, что эти маленькие вещи могут показать, что я могу что-то сделать. Они были встречены с незаслуженным презрением некоторыми периодическими изданиями, а другие отзывались о них в более высоких тонах, чем они того заслуживают».

13. Работа в лондонской газете.

Пиша из Кесвика 7 ноября 1794 года, он объявляет своему другу Мэтьюзу, который был занят в газетах, о своем желании и намерении приехать в Лондон с той же целью и просит его обеспечить ему аналогичную работу. «Вы говорите, что газета была бы рада мне. Как вы думаете, могли бы вы обеспечить мне работу в этом качестве на условиях, подобных вашим собственным? Я имею в виду, также в оппозиционной газете, ибо я не могу потворствовать, в малейшей степени, мерам, проводимым нынешним министерством. Они уже настолько глубоко продвинулись в беззаконии, что, подобно Макбету, не могут отступить. Когда я выражаюсь подобным образом, я далек от того, чтобы порицать тех, чьи чувства отличаются от моих; я знаю, что многие добрые люди убеждены в целесообразности нынешней войны». Затем он переходит к домашним делам: «Вы, вероятно, видели, что мой брат [впоследствии магистр Тринити] был удостоен двух университетских призов за декламацию. Это идет к стипендии, которую, я надеюсь, он получит, и уверен, что он ее заслужит. Он парень талантливый и к тому же трудолюбивый. Это самое трудолюбие — хорошее старое римское качество, и без него ничего не делается».

14. Последняя болезнь Рейсли Калверта.

«У моего друга [Калверта] все симптомы подтвержденной чахотки, и я не могу думать о том, чтобы оставить его в его нынешнем ослабленном состоянии». Снова: «Я здесь [у мистера Сомерби, под вывеской Робин Гуда, Пенрит] уже некоторое время. Я все еще очень занят своим больным другом; и с сожалением добавляю, что ему становится хуже с каждым днем... он едва жив».

15. Семейная история.

 LETTER TO SIR GEORGE H. BEAUMONT, BART.

 Грасмир, 20 февраля 1805 г.

Мой дорогой друг,

Мой отец, который был адвокатом значительной известности, умер, не оставив завещания, когда мы были детьми; и большая часть его личного имущества после его кончины была потрачена на безуспешную попытку заставить покойного лорда Лонсдейла выплатить долг около 5000 фунтов стерлингов поместью моего отца. Достаточно, однако, было наскрести, чтобы дать нам всем образование разными путями. Я, второй сын, был отправлен в колледж с прицелом на профессию церкви или права; в одну из которых я был бы вынужден пойти по необходимости, если бы друг не оставил мне 900 фунтов стерлингов. Это завещание было от молодого человека, с которым, хотя я и называю его другом, у меня было мало связи; и этот поступок был совершен полностью из уверенности с его стороны, что у меня есть способности и достижения, которые могут быть полезны человечеству. Я упомянул об этом, потому что это было его должное, и я подумал, что этот факт доставит вам удовольствие. На проценты от 900 фунтов стерлингов, 400 фунтов стерлингов были вложены в аннуитет, с 200 фунтами стерлингов, вычтенными из основного капитала, и 100 фунтов стерлингов — наследство моей сестре, и еще 100 фунтов стерлингов, которые принесли мне «Лирические баллады», мы с сестрой умудрялись жить семь лет, почти восемь. Лорд Лонсдейл затем умер, и нынешний лорд Лоутер выплатил поместью моего отца 8500 фунтов стерлингов. Из этой суммы, я полагаю, по 1800 фунтов стерлингов причитается моей сестре и мне; по крайней мере, причиталось бы: но 3000 фунтов стерлингов были одолжены нашему бедному брату, я имею в виду, взяты из всей суммы, что было примерно на 1200 фунтов стерлингов больше, чем его доля, которые 1200 фунтов стерлингов принадлежали моей сестре и мне. Эти 1200 фунтов стерлингов мы свободно одолжили ему; было ли это застраховано или нет, я не знаю; но смею сказать, что так оно и окажется; мы, однако, не оговаривали, чтобы это было застраховано. Но вы будете верно знать все подробности, как только я их узнаю.

16. Чтение: 1795 г.

Здесь [Рейсдаун-Лодж, близ Крюкерна, Дорсетшир] он и его сестра усердно занимались чтением — «если чтение вообще может заслужить название трудолюбия», — говорит Вордсворт в письме к своему другу Мэтьюзу от 21 марта 1796 года.

17. Сатира: Поэтические подражания Ювеналу: 1795 г.

 LETTER TO WRANGHAM.

 7 ноября 1806 г.

«Я давно пришел к твердому решению держаться подальше от личной сатиры; на самом деле, я никогда не буду иметь с ней ничего общего, насколько это касается частных пороков отдельных лиц, ни по какой причине. Что касается общественных правонарушителей или преступников, я не скажу того же; хотя я был бы медлителен вмешиваться даже в эти дела. Это правило, которое я установил для себя и буду жестко придерживаться; хотя я не во всех случаях виню тех, кто думает и действует иначе.

«Из этого, следовательно, будет следовать, что я не могу оказать никакой помощи вашей предложенной публикации. Стихи, которые у вас есть мои, я хотел бы, чтобы были уничтожены; у меня самого нет их копии, по крайней мере, ни одной, которую я мог бы найти. Я бы охотно отдал их вам, славу, прибыль и все остальное, если бы думал, что из них может возникнуть либо истинная слава, либо прибыль».

18. Визит к Телволлу.

«Мистер Кольридж, моя сестра и я навещали знаменитого Джона Телволла, который нашел убежище от политики после суда за государственную измену, с намерением растить свою семью на доходы от сельского хозяйства, что оказалось столь же неудачной спекуляцией, как и та, от которой он бежал. Кольридж и он были публичными лекторами, Кольридж смешивал со своей политикой теологию, от которой другой элокуционист воздерживался, если только не ради насмешки. Эта бывшая общность публичной деятельности побудила Телволла посетить Кольриджа в Нетер-Стоуи, где он попался мне на пути. Он действительно был человеком необычайного таланта, любящим мужем и хорошим отцом. Хотя он был воспитан в Сити, на портняжном столе, он был истинно чувствителен к красоте природных объектов. Я помню однажды, когда Кольридж, он и я сидели на дерне на краю ручья, в самой красивой части самого красивого ущелья Алфоксдена, Кольридж воскликнул: «Это место, чтобы примирить человека со всеми раздорами и конфликтами широкого мира». «Нет, — сказал Телволл, — чтобы заставить человека забыть их вовсе». Визит этого человека к Кольриджу был, как я полагаю, Кольридж рассказывал, поводом для того, чтобы правительство послало шпиона следить за нашими действиями, которые были, я могу сказать с правдой, такими, что мир в целом счел бы их смехотворно безобидными».

19. Poetry added to: April 12th,
 1798.

«Вы будете рады услышать, что я очень быстро продолжаю пополнять свой запас поэзии. Приходите и позвольте мне прочитать его вам под старыми деревьями в парке [в Алфоксдене]. У нас осталось чуть больше двух месяцев, чтобы оставаться в этом месте».

20. На Уае.

«Мы покинули Алфоксден в понедельник утром, 26 июня, оставались с Кольриджем до следующего понедельника, затем отправились пешком в сторону Бристоля. Мы были у Коттла неделю, а оттуда направились к берегам Уая. Мы пересекли паром через Северн и прошли еще десять миль до Тинтернского аббатства, очень красивых руин на Уае. На следующее утро мы прошли вдоль реки через Монмут к замку Годерич, там переночевали и вернулись на следующий день в Тинтерн, оттуда в Чепстоу, а из Чепстоу обратно в лодке в Тинтерн, где мы спали, а оттуда обратно на небольшом судне в Бристоль.

«Уай — величественная и величественная река из-за своей ширины и глубины, но никогда не медленная и вялая; вы всегда можете услышать ее ропот. Она путешествует через лесистую местность, то разнообразную коттеджами и зелеными лугами, то огромными и фантастическими скалами».

21. Снова дома.

«Мы сейчас, — говорит он в письме к Коттлу, — в графстве Дарем, прямо на границе Йоркшира. Мы оставили Кольриджа здоровым в Геттингене месяц назад. Мы провели время довольно приятно в Германии, но мы очень рады оказаться в Англии — ибо мы научились знать ее ценность».

22. Ранний визит в Озерный край.

2 сентября [1799 г.] Вордсворт пишет из Сокберна своему другу Коттлу: «Если вы приедете... я буду сопровождать вас в вашем туре. Вы приедете через Грета-Бридж, который находится примерно в двадцати милях от этого места: туда Дороти и я приедем встретить вас... Дороти вернется в Сокберн, а я буду сопровождать вас в Камберленд и Уэстморленд».

23. On a Tour, 1799.

«Мы оставили Коттла, как вы знаете, у Грета-Бридж. Мы были вынуждены ехать почтой через Стэнемур: дорога интересная с солнцем и туманом. В Темпл-Соуэрби я узнал, что Джон в Ньюбиггине. Я послал записку; он пришел, выглядит очень хорошо, сказал, что будет сопровождать нас несколько дней. На следующий день мы отправились и обедали у мистера Майерса, оттуда в Бамптон, где мы спали. В пятницу проследовали вдоль озера Хоус-Уотер, благородная сцена, которая нам очень понравилась. Туманы висели так низко, что мы не могли идти прямо в Эмблсайд, поэтому мы пошли в обход через Лонг-Следдейл в Кентмир, Траутбек, Рейригг и Боунесс;... дождливый и сырой день... Пошли к парому, очень разочарованные новыми постройками вокруг Уиндермира;... оттуда в Хоксхед: большие перемены среди людей с тех пор, как мы были там в последний раз. На следующий день через Райдал в Грасмир, к Роберту Ньютону. У Роберта Ньютона мы оставались до сегодняшнего дня. Джон покинул нас во вторник: мы проводили его до горного озера. Этот день был прекрасным, и у нас были грандиозные горные пейзажи; остаток недели была плохая погода. Позавчера вечером мы ходили к верхнему водопаду в Райдале и видели его сквозь мрак, и это было очень величественно. Кольридж был очень поражен Грасмиром и его окрестностями. Мне есть что вам сказать. Вы сочтете мой план безумным, но я думал о том, чтобы построить там дом у берега озера. Джон дал бы мне 40 фунтов стерлингов, чтобы купить землю. В Грасмире есть пустой маленький дом, который, возможно, мы можем взять; но об этом мы поговорим».

24. На озерах.

 LETTER TO COLERIDGE (1799): JOURNEY FROM SOCKBURN TO GRASMERE.

«Мы прибыли сюда вечером в день святого Фомы, в прошлую пятницу [1799 г.], и провели уже четыре дня в нашем новом жилище, не написав вам — долгое время! но мы были в таком замешательстве, что у нас не было ни минуты досуга. Мой дорогой друг, мы говорим о вас постоянно, и для меня я вижу вас везде. Но позвольте мне быть немного более методичным. Мы покинули Сокберн в прошлый вторник утром. Мы пересекли Тис при лунном свете на полях Сокберна и после десяти хороших миль езды увидели Суэйл. Это там красивая река с зеленым берегом и плоскими островками, разбросанными деревьями. Четыре мили дальше привели нас в Ричмонд с его огромным замком, увитым плющом, его шпилем монастыря, его замковой башней, напоминающей огромный шпиль, и двумя другими шпилевыми башнями, ибо такими они нам показались. Расположение этого места напоминает Барнард-Касл, но я бы предположил, что оно несколько уступает ему. Джордж сопровождал нас еще восемь миль, и там мы расстались с печальными сердцами. Мы были теперь в Уэнсли-Дейле, и Д[ороти] и я отправились бок о бок пешком до Кендала. Я не буду загромождать свое письмо описанием этой знаменитой долины; но я не должен забыть упомянуть, что немного перед закатом мы достигли одного из водопадов, о котором я читал вам краткое описание в туре мистера Тейлора. Это своеобразная сцена; я намеревался дать вам некоторое представление о ней, но чувствую себя слишком ленивым, чтобы выполнить задачу. Это такое исполнение, какого вы могли бы ожидать от какого-нибудь гигантского садовника, нанятого одним из придворных королевы Елизаветы, если бы этот самый гигантский садовник посоветовался со Спенсером, и они вдвоем закончили бы работу вместе. По этому вы поймете, что она одновременно формальна и дика. Мы достигли Аскригга, двенадцать миль, до шести вечера, будучи вынуждены идти последние две мили по твердым замерзшим дорогам, к большому раздражению наших лодыжек и ступней. На следующее утро земля была слегка покрыта снегом, достаточно, чтобы сделать дорогу мягкой и предотвратить ее скользкость. Покидая Аскригг, мы свернули в сторону, чтобы увидеть другой водопад. Это было прекрасное утро с пролетающими снежными ливнями, которые исчезали временами и обнажали восток, который был весь одного восхитительного бледно-оранжевого цвета. Пройдя через два небольших поля, мы подошли к мельнице, которую прошли; и в одно мгновение перед нами открылась милая маленькая долина с площадью травянистой земли и ручьем, бьющим через различные пластины черных скал прямо под берегом, покрытым елями; берег и ручей слева от нас, другой лесистый берег справа и плоский луг впереди, с которого, как в Баттермире, ручей отступил, как бы чтобы спрятаться под тенью. Когда мы шли вверх по этой восхитительной долине, нас искушало постоянно оглядываться на ручей, который отражал оранжевые огни утра среди мрачных скал с яркостью, меняющейся от волнения течения. Шпиль Аскригга был между нами и востоком, в нижней части долины; он был не дальше четверти мили, но о! как далеко мы были от него! Два берега, казалось, соединялись перед нами с облицовкой скалы, общей для них обоих. Когда мы достигли этого дна, долина снова открылась; два скалистых берега с каждой стороны, которые, увешанные плющом и мхом и обильно окаймленные кустарником, шли прямо параллельно друг другу, а затем, приближаясь с нежным изгибом в точке их соединения, представляли высокий водопад, завершение долины. Это было холодное морозное утро, ливни снега угрожали нам, но солнце было ярким и активным. У нас была задача в двадцать одну милю, которую нужно было выполнить в короткий зимний день. Все это привело наш разум в такое состояние возбуждения, что мы были не недостойными зрителями этой восхитительной сцены. При более близком приближении воды, казалось, падали вниз по высокой арке или нише, которая сформировалась сама собой путем незаметных разрушений в стене старого замка. Мы покинули это место с неохотой, но в высшей степени воодушевленные. Когда мы прошли около мили с половиной, мы обогнали двух мужчин с вереницей пони и несколькими пустыми телегами. Я порекомендовал Дороти воспользоваться этой возможностью, чтобы сберечь свои силы: мы ехали с ними более двух миль. Было горько холодно, ветер гнал снег позади нас в лучшем стиле горного шторма. Мы вскоре достигли гостиницы в месте под названием Хардрейн и, сойдя с наших транспортных средств, после того как согрелись у огня в коттедже, мы пошли вверх по ручью, чтобы осмотреть третий водопад. Мы прошли не более нескольких сотен ярдов между двумя извилистыми скалистыми берегами, прежде чем вышли прямо на водопад, который, казалось, бросал себя узкой линией с высокой стены скалы, вода, которая явно стреляла на некоторое расстояние от скалы, казалось, рассеивалась в тонкий душ, едва видимый, прежде чем достигла бассейна. Мы были разочарованы самим каскадом, хотя вводные и сопровождающие берега были изысканной смесью величия и красоты. Мы подошли к водопаду; и что бы я не дал, если бы мог передать вам чувства и образы, которые были тогда переданы мне? Осторожно прощупав наш путь по камням всех цветов и размеров, заключенным в чистейшую воду, образованную брызгами водопада, мы обнаружили скалу, которая прежде казалась стеной, простирающуюся над нашими головами, как потолок огромной пещеры, с вершины которой воды стреляли прямо над нашими головами в бассейн и среди фрагментов, морщинистых от масс льда, белых как снег, или, скорее, как говорит Дороти, как застывшая пена. Вода падала по крайней мере в десяти ярдах от нас, и мы стояли прямо за ней, раскопки не были такими глубокими в скале, чтобы произвести какое-либо чувство тьмы, но высокими и величественными; но в связи с прилегающими берегами, исключающими столько неба, сколько можно было бы пощадить от сцены, столь изысканно красивой. Место, где мы стояли, было таким же сухим, как комната, в которой я сейчас сижу, и лежащая скала, основанием которой был известняк, была прожилкована и испещрена цветами, которые сливались друг с другом с каждым возможным разнообразием цвета. На вершине пещеры были три гирлянды, или, скорее, морщины, в скале, идущие параллельно, как складки занавески, когда она поднята. Каждая из них была увешана сосульками различной длины, и почти в середине гирлянды, в самой глубокой долине волн, которые шли параллельно друг другу, поток стрелял из рядов сосулек нерегулярными приступами силы и с массой воды, которая менялась каждое мгновение. Иногда поток стрелял в бассейн непрерывным течением; иногда он прерывался почти в середине своего падения и сдувался к части водопада на небольшом расстоянии от наших ног, как самый тяжелый грозовой ливень. В такой ситуации у вас в каждое мгновение есть чувство присутствия неба. Большие пушистые облака проносились над нашими головами над шумом воды, и небо казалось голубым, более чем обычно блестящим. Скалы с каждой стороны, которые, соединяясь со стороной этой пещеры, образовывали перспективу ручья, были испещрены тремя миниатюрными водопадами, или, скорее, течениями воды. Каждый из них был миниатюрой всего того, что лето и зима могут произвести из деликатной красоты. Скала в центре водопадов, где воды было больше всего, глубокого черного цвета, прилегающие части желтого, белого, пурпурного и голубиного цвета, покрытые водными растениями самого яркого зеленого цвета и увешанные струящимися сосульками, которые в некоторых местах, кажется, скрывают зелень растений и фиолетовую и желтую пестроту скал; а в некоторых местах делают цвета более блестящими. Я не могу выразить вам очаровательный эффект, произведенный этой арабской сценой цвета, когда ветер сдувал большой водопад, за которым мы стояли, и попеременно скрывал и открывал каждую из этих сказочных катаракт в нерегулярной последовательности, или демонстрировал их с различными градациями отчетливости, по мере того как промежуточные брызги сгущались или рассеивались. Какая сцена, тоже, летом! В роскоши нашего воображения мы не могли не питаться удовольствием, которое эта пещера, в жару июльского полудня, распространила бы через раму, изысканно чувствительную. Та огромная скала справа, берег, извивающийся слева, со всей своей живой листвой, и бриз, крадущийся вверх по долине, и орошающий пещеру свежайшими вообразимыми брызгами. А затем ропот воды, тишина, уединение и длинный летний день».

25. Противоречивые мнения о его стихотворениях.

 'HARMONIES OF CRITICISM.'

  

  

 'Nutting.'

 'Nutting.'

 Mr. C.W.:

 Mr. S.:

 'Worth its weight in gold.'

 'Can make neither head nor tail of it.'

  

 'Joanna.'

 'Joanna.'

 Mr. J.W.:

 Mr. S.:

 'The finest poem of its length you have written.'

 'Can make nothing of it.'

  

 'Poet's Epitaph.'

 'Poet's Epitaph.'

 Mr. Charles Lamb:

 Mr. S.:

 'The latter part preëminently good, and your own.'

 'The latter part very ill written.

  

 'Cumberland Beggar.'

 'Cumberland Beggar.'

 Mr. J.W.:

 Mr. Charles Lamb:

 'Everybody seems delighted.'

 'You seem to presume your readers are stupid: the instructions too
 direct.'

  

 'Idiot Boy.'

 'Idiot Boy.'

 Mr. J.W.:

 Mr. S.:

 'A lady, a friend of mine, could talk of nothing else: this, of all
 the poems, her delight.'

 'Almost thrown by it into a fit with disgust; cannot read it!'

 But here comes the waggon

  

  

 W.W.[48]

26. О его шотландском путешествии.

 TO SCOTT.

 Грасмир, 16 октября 1803 г.

«Мы совершили восхитительное путешествие домой, погода была чудесная, а страна, через которую мы проезжали, — прелестная. Мы добрались до нашего маленького коттеджа в приподнятом настроении, благодарные Богу за все Его щедроты. Мои жена и ребенок были здоровы, и, нет нужды говорить, встреча наша была счастливой... Мы проезжали Брэнксхолм (ваш Брэнксхолм, как мы полагали) примерно в четырех милях от Хоика. В вашей поэме он выглядит лучше, чем в нынешней действительности. Впрочем, местоположение его восхитительно и искупает заурядность особняка. Весь Тевиот и пасторальные склоны близ Мосспау чрезвычайно нам понравились. Эск ниже Лангхолма — чудесная река, и мы увидели ее в самом выгодном свете. Мы не преминули заметить крепость Джонни Армстронга, но место его казни, к нашему великому сожалению, пропустили. Мы, право, были искренне огорчены тем, что не смогли взять вас с собой в Уэстморленд. Страна была во всем своем великолепии; зелень долин, в чем мы так сильно превосходим вас в Шотландии, почти не тронута непогодой, а деревья облачились в свои самые прекрасные наряды. Моя сестра была просто очарована, и мы часто говорили друг другу: "Как жаль, что мистера Скотта нет с нами!"... В прошлое воскресенье я имел удовольствие видеть Кольриджа и Саути в Кесвике. Саути, с которым я прежде не был близко знаком, мне очень понравился: у него весьма приятные манеры, и это человек, много читавший старинные книги, поэзию, хроники, мемуары и т. д., особенно испанские и португальские... Мы с сестрой часто вспоминаем счастливые дни, проведенные в вашей компании. Такое в жизни случается нечасто. Если будем живы, мы еще встретимся; это мое утешение, когда я думаю о подобных вещах. Шотландия и Англия звучат как разделение, что бы мы ни делали, но на самом деле мы лишь соседи, и если бы вы жили не дальше, а в Йоркшире, мы бы так и считали. Прощайте! Да благословит вас Бог и всех, кто вам дорог! Ваш искренний друг, ибо я назову себя так, хотя и не спешу употреблять слово с таким торжественным значением по отношению к кому бы то ни было».

 'W. WORDSWORTH.'[49]

27. Роща: капитан Джон Вордсворт.

Джон Вордсворт покинул Грасмир в Михайлов день 1800 года, отправившись пешком через Грисдейл-Тарн в Патердейл, откуда он должен был направиться в Пенрит; он попрощался со своим братом Уильямом возле Тарна, откуда впервые открывается вид на Алсуотер; и весной 1801 года он снова отправился в море на корабле Ост-Индской компании «Абергавенни».

После его отъезда из Грасмира поэт обнаружил тропинку, протоптанную шагами его брата, «расхаживавшего там неутомимо и в одиночестве» в зимнюю пору в укрытой еловой роще над коттеджем, и с тех пор эта еловая роща стала известна в доме поэта под названием «Роща Джона» или «Роща брата». Об этом Вордсворт пишет:

«Когда к прелестям суетного мира», 1805 г. — «Роща существует до сих пор, но посадки были обнесены стеной, и теперь они не так доступны, как тогда, когда мой брат Джон проложил там тропу описанным образом. Роща была излюбленным местом наших прогулок, пока мы жили в Таун-Энде».

28. Спенсер и Мильтон.

Капитан Вордсворт вернулся из плавания, в которое отправился в 1801 году; и в ноябре 1802 года он пишет, спрашивая совета, какие книги купить, чтобы взять их с собой в шестнадцатимесячное плавание...

«Скажи Джону, — говорит Вордсворт, — чтобы при покупке Спенсера он выбрал издание, в котором есть его «Состояние Ирландии». Это проза. Такое издание может быть редким, но найти его, безусловно, можно».

«Сонеты Мильтона (перепиши все это для Джона, как я ему говорил), я считаю мужественными и достойными сочинениями, отличающимися простотой и единством цели и замысла, не обезображенными ложными или порочными украшениями. В нескольких местах они неточны, а иногда и грубы по языку, и, возможно, в некоторых из них нарушена гармония; однако в целом я считаю их музыку чрезвычайно соответствующей своей цели, то есть она обладает энергичным и разнообразным потоком звука, вмещающим в узкие рамки больше совокупного эффекта рифмы и белого стиха, чем любой другой вид стиха, который я знаю. Сонеты Мильтона, которые мне нравятся больше всего, — это сонет к Кириаку Скиннеру; о его слепоте; «Капитан или полковник»; «Резня в Пьемонте»; «Кромвель», за исключением двух последних строк; «Фэрфакс» и т. д.».

29. Смерть капитана Джона Вордсворта.

 LETTER TO SIR GEORGE H. BEAUMONT, BART.

 Грасмир, 11 февраля 1805 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Газеты уже смягчили тот удар, который нанесет вам вид этого письма: вы узнали из них о гибели корабля Ост-Индской компании «Граф Абергавенни» и вместе с ним — значительной части экипажа, а также ее капитана, нашего брата, а он был самым любимым братом. Это прискорбное известие мы получили сегодня в 2 часа дня, и я пишу вам из дома скорби. Моя бедная сестра и моя жена, которая любила его почти так же, как мы (ибо он был одним из самых любезных людей), пребывают в ужасном горе, которое я изо всех сил стараюсь облегчить; но Небеса знают, что я сам нуждаюсь в утешении. Я не могу сказать ничего более высокого о моем вечно дорогом брате, кроме того, что он был достоин своей сестры, которая сейчас плачет рядом со мной, и дружбы Кольриджа; кроткий, любящий, молчаливо восторженный, любящий все тихое, он был поэтом во всем, кроме слов.

Увы! что есть человеческая жизнь! В этот самый момент, думал я сегодня утром, я буду занят приятным делом — написанием письма, чтобы развлечь вас в вашем заточении. Я отобрал несколько небольших фрагментов (просто описаний), которые намеревался переписать из своих стихов, думая, что их чтение может доставить вам несколько минут удовольствия; а теперь я призван к этой печальной обязанности.

Я никогда не забуду вашей доброты, проявленной в написании столь длинного и интересного письма мне в таких обстоятельствах. Это письмо также пришло с той же почтой, которая принесла печальное известие о смерти моего брата, так что оба они попали мне в руки в один и тот же момент...

Ваш любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать сестру в ее горе, которое горько и мучительно и останется таким еще долго. Мы любили его не просто как брата, но как человека с оригинальным умом, который был честью для всех окружающих. О! дорогой друг, прости меня за такие речи. Мы не получали никаких известий от Кольриджа. Я дрожу при мысли о том моменте, когда он услышит о смерти моего брата; это поразит его в самое сердце, — а его бедное тело не может вынести горя. Он любил моего брата и знает, как мы в Грасмире любили его.

Девять дней спустя Вордсворт вернулся к этой теме следующим образом:

Грасмир, 20 февраля 1805 г.

Сказав о мирских делах, позвольте мне снова упомянуть моего любимого брата. Прошло ровно пять лет с тех пор, как после четырнадцатилетней разлуки (я могу назвать это разлукой, ибо мы видели его лишь четыре или пять раз, и то мельком), он приехал навестить свою сестру и меня в этом коттедже и провел с нами восемь благословенных месяцев. Он тогда ждал командования кораблем, на который был назначен, когда покинул нас. Как вы могли заметить, у нас было мало средств к существованию, как и у него (лорд Лонсдейл был тогда еще жив). Но он поощрял меня упорствовать и не сводить глаз с цели. Он будет работать для меня (таковы были его слова), для меня и своей сестры, а я должен был постараться сделать что-то для мира. Он ушел в море в качестве командира с этой надеждой; его плавание было очень неудачным, он понес значительные убытки. Когда он вернулся домой, мы случайно оказались в Лондоне и виделись с ним. «О! — сказал он, — я думал о вас, и ни о ком, кроме вас; если когда и думал о себе и своих неудачах, то только ради вас». Он снова ушел в море во второй раз и также был неудачлив; все с теми же надеждами ради нас, хотя тогда это было уже не так необходимо, поскольку лорд Лоутер выплатил деньги. Наконец последовало злополучное плавание, в которое он отправился, полный ожиданий и любви к своей сестре, ко мне и моей жене, которую он, действительно, любил со всей нежностью брата. Это конец его части нашего договора — его усилий ради моего благополучия! Да дарует мне Бог жизнь и силы выполнить свою! Я никогда не забуду его, никогда не упущу его из виду: между нами по-прежнему существует связь, такая же, как если бы он был жив, более того, гораздо более священная, призывающая меня делать все возможное, как он до последнего делал все возможное, чтобы жить в чести и достоинстве. Некоторые газеты небрежно утверждали, что он не хотел пережить свой корабль. Это ложь. Один из выживших офицеров слышал, как он отдавал приказы со всей возможной невозмутимостью за очень короткое время до того, как корабль пошел ко дну; и когда он уже не мог оставаться на своем посту, тогда, и только тогда, он попытался спастись. Я знал, что так оно и было, но мне было важно получить подтверждение этому из внешних источников. Не думайте, что наше горе необоснованно. Из всех людей, которых я когда-либо знал, он был человеком с самыми разумными желаниями, самыми спокойными привычками и самым совершенным самообладанием. Он был скромен, кроток и застенчив до болезненности, но это проходило. Во всем его суждения были здравыми и оригинальными; его вкус во всех искусствах, особенно в музыке и поэзии (ибо для этого у него, конечно, были лучшие возможности для ознакомления), был изысканным; а его глаз, способный видеть красоты природы, был таким же тонким и чутким, каким когда-либо был наделен поэт или художник, а в некоторых различиях, благодаря его воспитанию и образу жизни, он был гораздо выше любого человека, которого я когда-либо знал. Но, увы! что толку? Такова была воля Божья, чтобы он был забран.

Я верю в Бога, что мне хватит стойкости; но моя потеря велика и невосполнима.

Большое спасибо за предложение вашего дома; но вряд ли меня вызовут в город. Леди Бомонт дает нам надежду, что мы увидим вас следующим летом: это, действительно, было бы великой радостью для всех нас. Моя сестра благодарит леди Б. за ее нежное воспоминание о ней и ее письмо и напишет, как только почувствует в себе силы. Ее здоровье, как и следовало ожидать, сильно пошатнулось.

Ваш самый любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

Снова:

Грасмир, 12 марта 1805 г.

Как я уже сказал, ваше последнее письмо сильно меня тронуло. Тысячу раз я спрашивал себя, как побуждало меня ваше нежное сочувствие: «почему он был забран?» и я отвечал на этот вопрос так же, как вы. На самом деле, нет другого ответа, который мог бы удовлетворить и успокоить ум. Почему у нас есть выбор, воля и понятие о справедливости и несправедливости, позволяющие нам быть моральными агентами? Почему у нас есть сочувствие, которое заставляет лучших из нас так бояться причинения боли и страданий, которые, однако, мы видим, так щедро раздаются Верховным Правителем? Почему наши представления о праве по отношению друг к другу и ко всем чувствующим существам, находящимся под нашим влиянием, так сильно отличаются от того, что представляется Его понятием и правилом, если бы все должно было закончиться здесь? Не было бы богохульством сказать, что при допущении, что мыслящий принцип уничтожается смертью, как бы мы ни были ниже великой Причины и Правителя вещей, у нас в природе больше любви, чем у Него? Эта мысль чудовищна; и все же, как избавиться от нее, кроме как при допущении другого и лучшего мира, я не вижу. Что касается моего усопшего брата, который в настоящее время направляет наши умы к этим размышлениям, то он всю свою жизнь ходил чистым среди многих нечистых. За исключением небольшой вспыльчивости, когда что-то делалось неуклюже или небрежно, или когда ему неуместно противоречили по пустякам, у него не было ни одного порока его профессии. Я никогда в жизни не слышал от него ни ругательства, ни даже непристойного выражения или намека; его скромность была равна скромности чистейшей женщины. В благоразумии, в кротости, в самоотречении, в стойкости, в справедливых желаниях и изящных и утонченных удовольствиях, при полной простоте манер, жизни и привычек, он был всем, что только можно пожелать в человеке; сильный здоровьем, благородной наружности, со всеми надеждами, которые могли сделать жизнь дорогой, думающий только о других и живущий только для них, — и мы видим, каков был его конец! Столь доброе должно быть еще лучше; столь высокое должно быть предназначено стать еще выше.

Я воспользуюсь этой возможностью, чтобы сказать, что газетные сообщения о гибели корабля во всех отношениях грубо неточны. Основные факты я изложу в нескольких словах на основании показаний в Индийском доме одного из выживших офицеров. Корабль ударился о скалу в 5 часов вечера. Немедленно были даны пушечные выстрелы, и стрельба продолжалась. Его сняли с камней в половине восьмого, но он набрал столько воды, несмотря на постоянную откачку, что стал неуправляем. У них, однако, была надежда, что его все еще можно выбросить на пески Уэймута, и с этой целью продолжали откачивать воду до одиннадцати часов, когда он пошел ко дну. Баркас не удалось спустить, так как, если бы это было сделано, не было бы никакой возможности выбросить корабль на мель. Я упомянул об этом, потому что газетные сообщения были таковы, что стремились бросить тень на поведение и личную твердость моего брата, утверждая, что корабль ударился о скалы за полтора часа до того, как были произведены выстрелы, и что в агонии момента забыли спустить шлюпки. Мы хорошо знали, что этого не могло быть; но ради родственников погибших нас очень огорчило, что об этом говорили. За несколько минут до того, как корабль пошел ко дну, видели, как мой брат разговаривал с первым помощником с видимой бодростью; и он стоял на курятнике, который является точкой, откуда он мог обозревать весь корабль, в тот момент, когда он пошел ко дну, умирая, как и жил, на том самом месте и посту, где его поставил долг. Я должен просить у вас прощения за то, что так долго задерживаю вас на этой печальной теме; и все же она не совсем печальна, ибо какое более благородное зрелище можно созерцать, чем зрелище добродетельного человека с безмятежным лицом в такой подавляющей ситуации? Я перепишу здесь отрывок, который встретил на днях в одном обзоре; он из «Синопсиса добродетелей и пороков» Аристотеля. «Свойство стойкости, — говорит он, — не быть легко устрашенным страхом перед вещами, относящимися к смерти; обладать доброй уверенностью в вещах ужасных и присутствием духа в опасностях; скорее предпочесть быть достойно преданным смерти, чем быть низко сохраненным; и быть причиной победы. Более того, свойство стойкости — трудиться и терпеть, и делать доблестное усилие объектом выбора. Далее, присутствие духа, благорасположенная душа, уверенность и смелость — спутники стойкости; и, кроме них, трудолюбие и терпение». За исключением обстоятельства делать доблестное усилие «объектом выбора» (если философ намекает на общие привычки характера), мой брат мог бы позировать для этой картины; но он был кроткого и уединенного нрава, любящий все тихое.

Остаюсь, дорогой сэр Джордж, ваш самый любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

Следующее письмо своему другу Саути было написано на следующее утро после получения печальных известий:

Вечер вторника, Грасмир, 1805 г.

Мы не видим здесь ничего, что не напоминало бы нам о нашем дорогом брате; нет ничего вокруг нас (кроме детей, которых он не видел), чего бы он не знал и не любил.

Если бы вы могли прийти в этот дом скорби завтра, я был бы вечно благодарен. Мы много плачем сегодня, и это приносит нам облегчение. Что касается стойкости, я надеюсь, что проявлю ее, и что все мы проявим ее в должное время, подавляя в себе многие безмолвные муки в будущем. Но горе, как вы говорите, должно и будет идти своим чередом; нет мудрости в попытках сдержать его в тех обстоятельствах, в которых мы все здесь находимся.

Я соболезную вам от всей души по поводу печального положения вашего собственного брата; дай Бог, чтобы вы не услышали таких известий! О! сердце стонет от того, что при таком прекрасном мире, в котором можно жить, и такой душе, какой человек обладает по природе и дару Божьему, мы должны заниматься такими делами, как разрушение и опустошение; и девяносто девять из ста никогда не чувствуют себя легко на любой дороге, ведущей к миру и покою. И все же, какая добродетель и какая благость, какой героизм и мужество, какие триумфы бескорыстной любви повсюду, и человеческая жизнь, в конце концов, что это такое! Конечно, это не может длиться вечно, даже на этой бренной планете! Приходите к нам завтра, если сможете; ваш разговор, я знаю, пойдет мне на пользу.

Все шлют вам свои наилучшие пожелания.

Ваш любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

Следующее письмо другому другу завершает печальную историю:

Грасмир, 16 марта 1805 г.

Он писал нам из Портсмута примерно за двенадцать дней до этой катастрофы, полный надежд, говоря, что завтра отплывает. Конечно, в то время, когда мы услышали это прискорбное известие, мы воображали, что он находится в своем плавании так же далеко, как Мадейра. Это был, действительно, удар грома для нас! Язык, который он вел, был всегда таким обнадеживающим, говоря, что корабли в девяти случаях из десяти теряются из-за бесхозяйственности: он, действительно, очень боялся лоцманов, и я часто слышал, как он говорил, что нельзя представить себе более тягостного положения, чем быть во власти этих людей. «О! — говорил он, — это радостный час для нас, когда мы избавляемся от них». Его страхи, увы! были слишком обоснованны; его собственный корабль погиб, находясь под управлением лоцмана, плохо ли тот управлял им или нет, я не знаю; но знаю наверняка, что является, действительно, нашим великим утешением, что наш дорогой брат сделал все, что мог сделать человек, вплоть до принесения в жертву своей собственной жизни. Газетные сообщения были грубо неточны; действительно, это должно было быть очевидно любому человеку, который мог вынести мысль об этом предмете, ибо они были абсолютно непонятны. Существует два памфлета на эту тему; один — просто перепечатка из газет; другой можно считать, во всех важных подробностях, авторитетным; он написан человеком высокого ранга в Индийском доме и содержит показания выживших офицеров относительно гибели корабля. Памфлет, как мне сказали, написан крайне бесчувственно: я видел только отрывок из него, содержащий показания Гилпина, четвертого помощника. Из этого следует, что было сделано все, что можно было сделать в данных обстоятельствах для спасения жизней и корабля. Мой бедный брат стоял на курятнике (который расположен на юте и является самым командным местом на судне), когда оно пошло ко дну, и он был смыт оттуда за борт большой волной, которая потопила корабль. Его видели борющимся с волнами некоторое время спустя, ухватившимся, как говорят, за веревку. Он был отличным пловцом; но что это могло дать в таком море, обремененный одеждой и истощенный телом, каким он должен был быть!

Что касается меня, я чувствую, что из моей жизни вырезано нечто, что невозможно восстановить. Я никогда не думал о нем иначе, как с надеждой и восторгом: мы с нетерпением ждали того времени, не далекого, как мы думали, когда он поселится рядом с нами, когда задача его жизни будет окончена и ему не останется ничего, кроме как пожинать свою награду. К тому времени я надеялся также, что главная часть моих трудов будет выполнена и что я смогу показать ему, что он не возложил на меня ложных надежд. Я никогда не писал ни строчки без мысли о том, что это доставит ему удовольствие: мои сочинения, печатные и рукописные, были его восторгом и одним из главных утешений в его долгих плаваниях. Но позвольте мне остановиться: я не буду падать духом; если бы только ради него, я не буду унывать. Мне еще многое предстоит сделать, и я молю Бога дать мне силы и мощь: его часть договора между нами подошла к концу, моя продолжается; и я надеюсь, когда я смогу думать о нем с более спокойным умом, что память о нем мертвом будет даже больше воодушевлять меня, чем радость, которую я имел в нем живом. Я хотел бы, чтобы вы достали упомянутый мною памфлет; вы можете узнать правильный по его девизу из Шекспира, из сна Кларенса. Я хочу, чтобы вы увидели его, чтобы вы могли прочитать заявление Г. и были в состоянии, если это дело когда-либо будет упомянуто в вашем присутствии, исправить ошибки, в которые должны были впасть те, кто составил свое мнение по газетным сообщениям. Я долго, слишком долго, боюсь, останавливался на этой теме, но я не мог писать вам ни о чем другом, пока не облегчил свое сердце. У нас есть великие утешения из источников, на которые вы ссылаетесь; но, увы! нам еще многое предстоит вынести. Только время может дать нам постоянное спокойствие. Мы ни ропщем, ни сетуем, но горевать мы должны; иначе мы были бы бесчувственны.

30. О Драйдене.

 LETTER TO SIR WALTER SCOTT.[55]

Патердейл, 7 ноября 1803 г. МОЙ ДОРОГОЙ СКОТТ,

Я был очень рад услышать о вашем занятии Драйденом: не то чтобы он был как поэт большим моим любимцем. Я высоко ценю его таланты и гений, но это не поэтический гений. Единственные качества, которые я могу найти в Драйдене, которые являются существенно поэтическими, — это определенный пыл и стремительность ума, а также отличный слух. Может показаться странным, что я не добавляю к этому большое владение языком. Этим он, безусловно, обладает, и притом таким языком, которым наиболее желательно, чтобы поэт владел, или, вернее, без которого он не должен быть. Но это не язык, который в высшем смысле слова является поэтическим, будучи ни воображения, ни страстей; я имею в виду любезные, облагораживающие или интенсивные страсти. Я не хочу сказать, что в Драйдене нет ничего подобного, но, думаю, как можно меньше, учитывая, как много он написал. Вы легко поймете мое значение, когда я сошлюсь на его версификацию «Паламона и Арситы» в контрасте с языком Чосера. У Драйдена не было ни нежного сердца, ни высокого чувства морального достоинства. Всякий раз, когда его язык поэтически страстен, это в основном касается неприятных тем, таких как глупости, пороки и преступления классов людей или отдельных лиц. То, что его язык не может быть языком воображения, должно было неизбежно следовать из этого — что во всем корпусе его работ нет ни одного образа из Природы; и в его переводе Вергилия, всякий раз, когда можно справедливо сказать, что Вергилий держит свой взор на объекте, Драйден всегда портит отрывок.

Но слишком много об этом; я рад, что вы будете его редактором. Его политические и сатирические произведения могут быть значительно улучшены иллюстрациями, и даже абсолютно требуют их. Правильный текст — первая цель редактора; затем такие примечания, которые объясняют трудные или неясные отрывки; и, наконец, что гораздо менее важно, примечания, указывающие авторов, которым поэт был обязан, не в мелочном духе фраза здесь и фраза там (что отвратительно как общая практика), а там, где он имел существенные обязательства как по содержанию, так и по манере.

Если я могу быть вам полезен, не премините обратиться ко мне. Одну вещь я могу взять на себя смелость предложить, а именно: когда вы дойдете до басен, не было бы целесообразно напечатать все «Сказки» Боккаччо в меньшем шрифте на языке оригинала? Если это будет выглядеть слишком похоже на раздувание книги, я бы, безусловно, сделал такие выдержки, которые показали бы, где Драйден наиболее поразительно улучшил или не дотянул до своего оригинала. Я думаю, что его переводы из Боккаччо — лучшие, по крайней мере, самые поэтичные из его поэм. Прошло много лет с тех пор, как я видел Боккаччо, но я помню, что Сиджизмунда не выдана им замуж за Гискарда (имена в Боккаччо в обеих сказках другие, я полагаю, конечно, в «Теодоре» и т. д.). Я думаю, что Драйден сильно испортил историю браком и унизил этим характер Сиджизмунды. Он также, насколько я помню, унизил ее еще больше, сделав ее любовь абсолютной чувственностью и аппетитом; у Драйдена не было иного понятия об этой страсти. Со всеми этими недостатками, а они очень грубые, это благородная поэма. Ответ Гискарда, когда его впервые упрекнул Танкред, благороден в Боккаччо, не более чем это: Amor può molto più che ne voi ne io possiamo. Это Драйден испортил. Он говорит сначала очень хорошо: «Ошибки любви любовью оправданы», а затем следуют четыре строки жалкого разглагольствования, совсем à la Maximin. Прощайте и верьте мне всегда,

Ваш любящий друг, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

31. О «Мармионе».

 EXTRACT OF LETTER TO SIR WALTER SCOTT (1808).

Спасибо за «Мармиона». Я думаю, что ваша цель достигнута. Что это не та цель, которую я пожелал бы вам поставить перед собой, вы хорошо поймете из того, что знаете о моих представлениях о композиции, как по содержанию, так и по манере. В кругу моих знакомых она кажется такой же любимой, как «Песнь», хотя я слышал, что в мире это не так. Если бы поэма была намного лучше «Песни», она вряд ли могла бы удовлетворить публику, в составе которой слишком много монстра, морального монстра. Весна нагрянула на нас внезапно, и долина сейчас в изысканной красоте; сегодня утром прошел легкий дождь, и я слышу дрозда, который свил гнездо в моем саду, поющего вовсю. Как мы были бы счастливы снова видеть вас здесь! Всегда, мой дорогой Скотт, ваш искренний друг,

У. В.

32. Топографическая история и т. д.

 LETTER TO REV. FRANCIS WRANGHAM, HUNMANBY, NEAR BRIDLINGTON, YORKSHIRE.

Грасмир, 2 октября 1808 г. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Чем вы заняты — я имею в виду в качестве развлечения и отдыха от ваших профессиональных обязанностей? Есть ли какая-нибудь топографическая история вашего района? Я помню, как читал «Естественную историю и древности Селборна» Уайта с большим удовольствием, когда был мальчиком в школе, и недавно я прочитал «Историю Крейвена и Уолли» доктора Уитакера, как с пользой, так и с удовольствием. Не стоило бы вам уделить несколько часов своего досуга работе такого рода, сделав эти труды отчасти своей моделью и добавив к ним оригинальность вашего собственного ума?

С вашей активностью вы могли бы создать нечто подобное, представляющее общий интерес, взяв за предел любое деление в вашем районе, природное, церковное или гражданское: предположим, например, побережье от границ Кливленда или от Скарборо до Спернхеда; и вглубь страны до любой границы, которую вы могли бы одобрить. Пожалуйста, подумайте об этом. Я побужден упомянуть об этом из веры в то, что вы превосходно подходите для такой работы; что она приятно заняла бы ваши часы досуга; и из сожаления при виде работ такого рода, которые могли бы быть сделаны такими интересными, совершенно испорченными попаданием в руки жалких неумех, например, «История Кливленда», которую я только что прочитал, неким священником из ——, самое тяжеловесное произведение, с которым я когда-либо сталкивался; а какой интересный район! Пожалуйста, дайте мне знать о себе в ближайшее время.

Любящий и искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

33. Война в Испании: благодетели человечества и т. д.

 TO THE SAME.

Грасмир, 3 декабря 1808 г. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

На другой стороне вы найдете проспект еженедельного эссе, которое намеревается опубликовать ваш друг Кольридж.

Ваша проповедь дошла до меня только позавчера; мы все прочитали ее и очень довольны ею. В целом, она мне нравится больше, чем предыдущая: ее должны были слушать с большим интересом. Я, однако, расхожусь с вами в нескольких деталях. 1-е. Испанцы «предают себя за заключенного Бурбона или рассыпающиеся реликвии Инквизиции». Это очень хорошо для заострения предложения, но это не истина. Они снова и снова говорили нам, что сражаются против иностранного тирана, который обошелся с ними самым вероломным и бесчеловечным образом, который должен ненавидеть их за их достоинство и из-за обид, которые они получили от него, и которого они должны ненавидеть соответственно; против правителя, над которым они не могли иметь никакого контроля, и за того, кого они, как они сказали нам, установят как суверена свободного народа, а значит, он сам должен быть ограниченным монархом. Вы позволите мне сделать вам это представление ради истины, и потому что оно дает мне возможность выпустить секрет, а именно: что я сам очень глубоко погружен в эту тему и собираюсь опубликовать ее, сначала, я полагаю, в газете, ради немедленного и широкого распространения; а затем, тот же материал в отдельном памфлете под названием «Конвенция Синтры, подвергнутая проверке принципами, и народ Великобритании, оправданный от обвинения в том, что он предрешил ее». Вы удивитесь, услышав, как я говорю о принципах, когда я сказал вам, что я также не разделяю ваших настроений относительно вопроса о римских католиках. Признаюсь, я не готов видеть римско-католическую религию в качестве установленной церкви Ирландии; и как это может быть последовательно отказано им, если другие вещи предоставляются под предлогом того, что они являются большинством, я не вижу. Конечно, это требование последует, и как на него ответят?

Есть еще одно обстоятельство, в котором я расхожусь с вами. Если план образования доктора Белла имеет то значение, которое он, по-видимому, имеет, не может быть безразлично, имеют ли он или Ланкастер законное право на изобретение. Ради всего святого, пусть все благодетели своего вида имеют честь, причитающуюся им. Вергилий отводит высокое место в Элизиуме тем, кто улучшает жизнь, и это не самый малый философский или поэтический отрывок «Энеиды». Эти пункты разногласий будучи изложены, я могу сказать, что в других вещах я очень одобряю как содержание, так и манеру вашей проповеди.

Не премините передать мою искреннюю благодарность леди, которой я обязан за изящный и точный рисунок церкви Бротон. Я должен был написать, чтобы поблагодарить ее и вас за него немедленно, но я предвидел, что у меня будет повод написать вам по этому или другому делу.

Все здесь передают свои наилучшие пожелания; и верьте мне (в большой спешке, ибо у меня есть еще несколько писем, которые нужно написать на ту же тему), любящий вас,

У. ВОРДСВОРТ.

34. Конвенция Синтры: римские католики.

 TO THE SAME.

Уоркингтон, 8 апреля 1809 г. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Вы подумаете, я боюсь, что я плохо обошелся с вами, не ответив раньше на ваше последнее письмо; особенно потому, что вы желали быть проинформированным, в какой газете печатался мой памфлет. Я не преминул бы немедленно дать вам любую информацию по этому вопросу, которая могла бы быть полезной; но на самом деле, хотя я начал публиковать в газете, а именно в «Курьере», случайная потеря двух или трех листов рукописи помешала мне продолжать в таком режиме публикации после того, как появились два раздела. Памфлет выйдет менее чем через две недели, под полным названием «Относительно отношений Великобритании, Испании и Португалии друг к другу и к общему врагу в этот кризис, и конкретно в том, как они затронуты Конвенцией Синтры; все это приведено к проверке тех принципов, которыми одними только независимость и свобода наций могут быть сохранены или восстановлены». Это меньше название, чем оглавление. Я даю его вам полностью, чтобы вы могли заставить свою фантазию работать (если у вас нет лучшего занятия для нее) над тем, что может содержать памфлет. Я отправил последние листы только день или два назад, иначе я написал бы вам раньше; так как у меня было намерение уплатить свой долг вам в тот момент, когда я выполнил этот долг перед своей страной. То, что я написал, было сделано в соответствии с лучшим светом моей совести: это, действительно, очень несовершенно, и будет, я боюсь, мало прочитано; но если это будет прочитано, не может, я надеюсь, не принести некоторой пользы; хотя я осознаю, что это создаст мне мир врагов и вызовет старый вопль якобинства. Я не посылал его никаким личным друзьям как таковым, поэтому я не делал исключения в вашем случае. Я приказал отправить его двум, испанскому и португальскому послам, и трем или четырем другим общественным деятелям и членам парламента, но никому из моих друзей и родственников. Он напечатан с моим именем и, я полагаю, будет опубликован Лонгманом... Я очень счастлив, что вы не остались невнимательны к моему предложению по теме топографии. Когда я рискнул рекомендовать это занятие вам, я ни на минуту не предполагал, что оно должно мешать вашим соответствующим обязанностям как приходского священника; совсем наоборот: но я знаю, что вы активного ума, и я уверен, что часть вашего времени могла бы быть таким образом занята без какого-либо вычета из того, что причиталось вашим профессиональным обязательствам. Это было бы отдыхом для вас; и также мне кажется, что записи такого рода должны выполняться кем-то, как для обучения тех, кто сейчас живет, так и ради потомства; и если так, то обязанность ложится более естественно на священников, чем на других лиц, так как их возможности и квалификации, вероятно, лучше, чем у других людей. Если вы не видели книг Уайта и Уитакера, достаньте их для ознакомления.

Я осознавал, что вы сочтете меня легкой добычей по вопросу о римских католиках; но действительно, я был бы очень обязан любому человеку, который помог бы мне преодолеть трудность, которую я изложил. Если римские католики, под предлогом того, что они являются большинством (что подразумевает признание с нашей стороны, что их исповедание веры само по себе так же хорошо, как наше, так же совместимо с гражданской свободой), если их просьбы должны быть удовлетворены, как им можно отказать (последовательно) в дальнейшей молитве о том, чтобы быть установленными, под тем же предлогом, в качестве установленной церкви? Признаюсь, я не готов к этому. С методистами с одной стороны и католиками с другой, что станет с бедной церковью и народом Англии? к которым обоим я нежно привязан, и к первым не меньше, из-за красивого маленького шпиля приходской церкви Бротона, под которым вы и я стали счастливыми людьми благодаря дару Провидения в виде двух превосходных жен. Миссис Рэнгем передайте мои сердечные приветствия, и верьте мне, дорогой Рэнгем, ваш очень

Искренний и любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

35. Трактат о «Конвенции Синтры».

 LETTER TO LORD LONSDALE.

Грасмир, 25 мая [1809]. МИЛОРД,

У меня была также другая причина для откладывания этого подтверждения вашему лордству, а именно: что в то же время я желал представить вам трактат, который я недавно написал, и который, я надеюсь, вы теперь получили. Он был закончен и должен был появиться два месяца назад, но был задержан обстоятельствами (связанными с моим расстоянием от прессы), над которыми я не имел контроля. Если этот трактат настолько заинтересует ваше лордство, чтобы побудить вас прочитать его, я не сомневаюсь, что он будет вдумчиво и откровенно оценен вами; в этом случае я не боюсь никакого порицания, кроме того, которому подвержен каждый человек, который, с добрыми намерениями, мог иногда впадать в ошибку; в то же время я имею полную уверенность, что принципы, которые я стремился поддержать, должны иметь одобрение ума, отличающегося, как ум вашего лордства, уважением к морали и религии, а также истинным достоинством и честью вашей страны.

Могу ли я просить ваше лордство передать мои почтительные комплименты леди Лонсдейл.

Имею честь быть, милорд, вашим покорнейшим слугой, У. ВОРДСВОРТ.

36. О «Конвенции Синтры» и т. д.

 LETTER TO SOUTHEY.

МОЙ ДОРОГОЙ СОУТИ,

Полковник Кэмпбелл, наш сосед в Г., послал за вашей книгой; он служил во время всей войны на полуострове, и вы услышите, что он говорит о ней в свое время. Мы находимся в стороне от всякого литературного общения, поэтому я ничего не могу сообщить. Я прочитал все с большим удовольствием; работа сделает вам вечную честь. Я сказал «все», забыв в этом созерцании свои чувства по поводу одной части, где вы щекотали пером там, где должны были клеймить раскаленным железом. Вы догадаетесь, что я имею в виду Конвенцию Синтры. Моя ненависть, я могу сказать отвращение, к этому событию ничуть не уменьшилась от вашего рассказа о нем. Бонапарт совершил капитальную ошибку, полагая, что когда он запугал суверенов Европы, он покорил отдельные нации. И все же было естественно для более мудрого, чем он, впасть в эту ошибку; ибо старые деспотизмы лишили народ всякого практического знания в управлении и, по необходимости, всякого интереса к ходу дел. Сами французы были поражены апатией и невежеством людей, которых они считали полностью покоренными, когда они взяли их крепости, рассеяли их армии, вошли в их столицы и поразили их кабинеты ужасом. Не было надежды на освобождение Европы, пока нации не пострадали достаточно, чтобы быть доведенными до страстного воспоминания обо всем, что было достойно в их прошлой истории, и обратиться к принципам универсальной и вечной справедливости. Эти чувства авторы той Конвенции самым бесчувственным образом нарушили; и что касается принципов, они, казалось, были так же мало осведомлены даже о существовании таких сил, ибо силами их можно назвать с полным основанием, как и сам тиран. Насколько, следовательно, эти люди могли, они погасили звезду, которая тогда восходила. Тщетно говорить, что после того, как первый взрыв негодования прошел, сами португальцы примирились с событием и радовались своему освобождению. Мы можем сделать вывод из этого об ужасе, который они должны были чувствовать в присутствии своих угнетателей; и мы можем видеть в этом, до какого состояния беспомощности их плохое правительство довело их. Нашим долгом было относиться к ним с уважением как к представителям страдающего человечества, сверх того, что они могли ожидать сами, и как к заслуживающим многого, наравне со своими испанскими братьями, за то, что они первыми восстали против чудовищного угнетения и показали, как, и как только, оно может быть положено конец.

УМ. ВОРДСВОРТ.

37. Дом в Грасмире: «Пасторат».

«Дом, который я некоторое время занимал, — это Пасторат Грасмира. Он стоит рядом с церковным кладбищем [где были похоронены двое его детей], и я счел абсолютно необходимым, чтобы мы покинули место, которое, напоминая нам в каждый момент о потерях, которые мы понесли в течение последнего года [1811-12], прискорбно замедляло бы наш прогресс к тому спокойствию, к которому мы обязаны стремиться».

38. Об образовании молодежи.

 LETTER TO PROFESSOR HAMILTON, OBSERVATORY, DUBLIN.

Замок Лоутер, воскресное утро [26 сентября 1830 г.].

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГАМИЛЬТОН,

Я пользуюсь франком, в который будет вложено письмо для вашей сестры, чтобы поблагодарить вас за ваше письмо от 11-го и сопровождающие его одухотворенные и изящные стихи. Вы задаете много вопросов, любезно свидетельствуя тем самым об интересе, который вы проявляете к нам и нашему району. Вероятнее всего, на некоторые из них отвечено в письме моей дочери к мисс Э. Х. Я, однако, сам отвечу на один или два, рискуя повторить то, что она могла сказать. 1-е. Миссис Хеманс не присылала нам никаких известий о своих передвижениях и намерениях с тех пор, как покинула нас; поэтому я не могу сказать вам, намеревается ли она поселиться в Эдинбурге или Лондоне.

Она сказала, что напишет, как только сможет раздобыть франк. Полагаю, в Шотландии это удобство встречается реже, чем в это время года в наших краях. Уверяю вас, погода с тех пор, как вы нас покинули, была настолько неблагоприятной для развлечений на открытом воздухе (не то чтобы у нас не было нескольких погожих и ясных дней), что игра в «Грации» почти не продвинулась; и боюсь, что это развлечение придется отложить до следующего лета, если нам или кому-либо еще суждено до него дожить. Мистер Барбер обедал с нами однажды, а моя сестра и миссис Маршалл из Холстедса видели его дворец и поместье; но я не могу ничего сказать о его общем настроении. Полагаю, он по-прежнему очарован, насколько позволяет слабое здоровье, неким мистером Купером, священником, который только что получил приход в Хоксхеде (примерно в пяти милях от Эмблсайда). Говорил ли я вам, что профессор Уилсон со своими двумя сыновьями и дочерью были, а возможно, и сейчас находятся в Эллерее? Он возглавляет увеселения в округе и председательствовал в качестве распорядителя на двух регатах. Подпадают ли эти занятия под ваше представление о действии, противопоставленном созерцанию? Почему бы и нет? Что бы ни говорили высокие моралисты, политэкономисты, я полагаю, одобрят их как способствующие приведению капитала в движение и дающие импульс мануфактуре и ремеслам; но я говорю об улучшении, которое может отсюда последовать для мореплавания и морской науки. Я дважды обедал вместе с моим братом (который покинул нас некоторое время назад) в обществе профессора — у миссис Уотсон, вдовы епископа, в Калгарте, и у мистера Болтона. Бедный мистер Б.! Он, должно быть, был глубоко потрясен тем несчастным случаем, который положил конец земному пути его друга Хаскиссона. Есть еще один мой знакомый, недавно ушедший, — человек, к которому я никогда не питал любви, но с которым некоторое время был довольно близок. Я имею в виду Хэзлитта, о смерти которого вы, возможно, читали в газетах. Это был человек необычайной проницательности, но такой же своенравный, как сам лорд Байрон, чью биографию, написанную Галтом, я просматривал с тех пор, как приехал сюда. Галт претендует на глубокомыслие, хотя на самом деле он весьма поверхностный малый — и, пожалуй, самый нелогичный писатель, которого породили эти нелогичные времена. Его «но» и «следовательно» применены удивительно некстати, удивительно даже для этого бездумного века. Он обвиняет мистера Саути в том, что тот преследует лорда Б. со злобой. Мне хотелось бы получить ссылку на то, что мистер С. писал о лорде Б., чтобы убедиться, обосновано ли это обвинение. Я надеюсь, что нет, как из того, что я знаю о своем друге, так и из-за неприязни, которую мистер Г. выразил по отношению к «озерным поэтам», которых в полноте своего невежества он изволит называть классом или школой поэтов.

Теперь несколько слов о серьезной части вашего письма. Ваши взгляды на действие и созерцание, я думаю, верны. Если вам удастся найти «Друга» мистера Кольриджа, вы обнаружите там некоторые мои замечания по поводу письма, подписанного, если я правильно помню, «Mathetes», которое было написано профессором Уилсоном, где, если я не ошибаюсь, выражены чувства, подобные вашим. Во всяком случае, я уверен, что давно придерживаюсь этих мнений и часто выражал их в письмах или иным образом. Однако об активной жизни не следует забывать одно: необходимо обеспечить личную независимость; а в некоторых случаях требуется нечто большее — способность помогать нашим друзьям, родственникам и тем, кто от нас зависит. Компания завтракает, и я должен закончить эту жалкую писанину, которую, прошу, извините.

Всегда преданный вам, У. ВОРДСВОРТ. [65]

Пожалуйста, продолжайте писать, когда у вас будет свободное время. Как я мог так долго забывать поблагодарить вас за ваш любезный подарок, который я буду ценить во всех отношениях?

39. Римские католики: Библейское общество и т. д.

 LETTER TO ARCHDEACON WRANGHAM.

Грасмир, 27 марта [1811 г.]. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Ваше последнее письмо, на которое я так долго не отвечал, застало меня в подавленном состоянии духа: один из моих детей, как я думал, был почти при смерти. Это помешало мне ответить на ваше письмо...

Вы возвращаетесь к вопросу о римских католиках. Я твердо придерживаюсь мнения, что никаких дальнейших уступок делать не следует. Эмансипация римских католиков — лишь предлог честолюбивых и недовольных людей. Готовы ли вы к следующему шагу — созданию государственной римско-католической церкви? Признаюсь, меня пугает эта мысль.

Что касается Библейского общества, мой взгляд на этот предмет таков: 1-е. Распространение Библий — дело хорошее. 2-е. В результате существования Библейского общества будет распространено больше Библий; следовательно, в этом отношении существование Библейского общества — благо. Но 3-е, что касается косвенных выгод, ожидаемых от него, как от средства создания золотого века единодушия среди христиан, — все это, я думаю, дым и пустота; более того, гораздо хуже. Я настолько глубоко убежден, что раздор, хитрость, гордыня и честолюбие будут взращены таким сближением и неестественным союзом сект, что склонен думать, будто зло, порожденное таким образом, перевесит добро, сделанное распространением Библий. Я думаю, что последние пятьдесят или шестьдесят страниц памфлета моего брата [66] заслуживают серьезного внимания всех лиц англиканской церкви, которые связали себя с сектантами ради этой цели...

Прося прощения за мою долгую задержку с ответом на ваше письмо, позвольте мне закончить, заверив вас, что я остаюсь, с большим уважением, вашим преданным другом,

У. ВОРДСВОРТ. [67]

40. Смерть детей: политика и т. д.

Райдал-Маунт, близ Эмблсайда, 28 августа 1813 г. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Ваше письмо пришло, когда я собирался уехать из дома по делам. Я взял его с собой, намереваясь ответить в дороге, но у меня не хватило мужества взяться за это дело из-за вопросов, которые оно содержит относительно моей семьи. Я буду краток в этом печальном предмете. В течение последнего года я потерял двух милых детей, девочку и мальчика, в возрасте четырех и шести с половиной лет. Эти невинные создания были отрадой наших сердец и любимцами всех, кто их знал. Они были унесены за несколько часов — один от кори, другой от судорог; умерев с разницей в полгода. Я оставляю эту скорбную тему, будучи уверенным в вашем сочувствии как отца и моего друга.

Свою работу я нахожу спасительной для себя и значимой с финансовой точки зрения, поскольку мои литературные труды не приносят мне вознаграждения и не обещают его. Что касается того, что вы говорите о правительстве, я гораздо больше предпочитаю курс их политики, чем курс оппозиции; особенно по двум пунктам, наиболее близким моему сердцу: сопротивление Бонапарту силой оружия и их приверженность принципам британской конституции в вопросе отказа в политической власти римским католикам. Моя самая решительная враждебность всегда будет направлена против тех государственных деятелей, которые, подобно Уитбреду, Гренвиллю и другим, пресмыкались бы перед кровожадным тираном; и я не могу действовать вместе с теми, кто не видит опасности для конституции в допущении папистов в парламент. Есть и другие пункты политики, в которых я считаю оппозицию глубоко заблуждающейся, и поэтому я в настоящее время, и уже давно, по принципиальным соображениям являюсь сторонником министров, насколько хватает моего небольшого влияния. С сердечными пожеланиями благополучия вам и вашей семье, и с наилучшими пожеланиями миссис Рэнгем, я, мой дорогой друг,

Преданный вам, У. ВОРДСВОРТ. [68]

41. Рекомендательное письмо: юмор.

 TO ARCHDEACON WRANGHAM.

Райдал-Маунт, близ Кендала, 26 апреля 1814 г. МОЙ ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Я беспокою вас этим письмом от имени очень достойного молодого священника по фамилии Джеймсон, который только что уехал из наших мест на должность помощника священника в Шерборн, в окрестностях Ферри-Бриджа. У него есть мать и младший брат, зависящие от его заработка, и он желает брать учеников, чтобы увеличить свой доход, который, как вы знаете, будучи помощником священника, не может не быть малым. Он отличный молодой человек, хороший ученый, и, вероятно, станет еще лучше, ибо он чрезвычайно трудолюбив. Среди его талантов я должен упомянуть дар к рисованию, в котором он является мастером... Теперь мое желание состоит в том, чтобы, если представится возможность, вы оказали ему свое покровительство...

Конечно, вы не можете говорить за него прямо, пока не увидите его; но если бы ему было позволено сослаться на вас, вы не могли бы возразить против того, чтобы сказать, что вы пока не знаете о его достоинствах по собственному опыту, но что «ваш уважаемый друг мистер Вордсворт, тот популярный поэт, сборщик марок для Уэстморленда и т. д., настоятельно рекомендовал его вам как во всех отношениях достойного».

Часть длинной поэмы [69] от меня скоро увидит свет; надеюсь, она доставит вам удовольствие. Она серьезная и была написана с большим трудом...

Я намерен совершить путешествие по Шотландии с миссис У. и ее сестрой, мисс Хатчинсон. Поздравляю вас с низвержением гнусного деспота и полным триумфом партии войны, членом которой, столь благородной, я имею честь быть настолько активным, насколько позволяют мои способности и трудолюбие. Наилучшие пожелания вам и миссис Рэнгем,

И поверьте мне, ваш любящий, У. ВОРДСВОРТ. [70]

42. Пиренейская война.

 LETTER TO ROBERT SOUTHEY, ESQ.

—, 1827 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Эдит поблагодарила вас от моего имени за ваш ценный подарок — «Пиренейскую войну». Я прочитал ее с огромным удовольствием: она прекрасно написана и представляет собой интереснейшую историю. Я не заметил ни одного чувства или мнения, которое мне хотелось бы исключить, кроме одного — где вы поддерживаете мысль о том, что если бы герцог Веллингтон не жил и не командовал, Бонапарт должен был бы оставаться хозяином Европы. Я возражаю против этого не из-за какой-либо неприязни к герцогу, а из убеждения — надеюсь, философского, — что Провидение не позволило бы крушению столь дьявольской системы, как система Бонапарта, зависеть от существования какого-либо индивидуума. Справедливо было замечено лордом Уэлсли, что Бонапарт был из того разряда умов, которые сами создают себе великие потрясения. Он мог бы пойти дальше и сказать, что в природе тирании — работать на собственное разрушение. [71]

Ваша фраза, которая вызвала эти свободные замечания, как я сказал, единственная, против которой я возражал, в то время как я встретил тысячу вещей, достойных восхищения. Ваше сочувствие великому делу повсюду выражено энергично и прочувствованно. Какие прекрасные люди Альварес и Альбукерке; и как глубоко интересна осада Жероны!

Я еще не упомянул дорогого сэра Джорджа Бомонта. [72] Его болезнь была недолгой; и он был готов к ней, привычно размышляя о своем конце. Но невозможно не скорбеть о нас самих, ибо его потерю невозможно восполнить. Пусть дорогая Эдит останется так долго, как вы можете; а когда ей придется уехать, прошу, приезжайте за ней и останьтесь с нами на несколько дней. Прощайте.

Всегда ваш самый любящий, У. В. [73]

43. О сочинениях Саути.

 LETTER TO G. HUNTLY GORDON, ESQ.

Райдал-Маунт, 14 мая 1829 г.

Мистер Саути намерен преподнести мне (как обычно) свои «Беседы» и т. д. Пожалуй, нет ни одной страницы, которую он не прочитал бы мне в рукописи; и несколько диалогов посвящены темам, которые мы часто обсуждали. Я очень заинтересован большей частью книги; но о ее воздействии в целом я пока не могу составить мнения, так как она читалась мне по мере написания. Мне вряд ли стоит говорить, что мистер Саути занимает очень высокое место в моем мнении как прозаик. Его стиль исключительно ясен, жив и свободен, а его познания безграничны; и в его сочинениях есть моральный пыл, который благородно отличает их от коммерческого и фракционного писательства наших дней. Вполне вероятно, что он будет нашим спутником в Уэльсе в следующем году. В конце этого месяца он отправляется с семьей на остров Мэн для морского воздуха; и сказал, что если я составлю ему компанию и отложу валлийское турне еще на год, он присоединится к нашей группе. Несмотря на заманчивость предложения, я не смог заставить себя согласиться; но при нынешнем положении дел я напомню ему о надежде, которую он подал.

Поверьте мне, ваш очень преданный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Нет никакой вероятности, что я буду в городе в этом сезоне. У меня ужас перед курением; и ничто, кроме необходимости ради здоровья, не могло бы примирить меня с ним в Уильяме. [74]

44. О предполагаемых изменениях в политических взглядах.

 LETTER TO A FRIEND, 1821.

В 1821 году (7 октября) старый друг Вордсворта пишет ему: «Мне говорят, что вы изменили свои взгляды по многим вопросам, по которым мы раньше думали одинаково; но я убежден, что никто из нас не изменит тем великим принципам, которые должны направлять нас в нашем поведении и побуждать делать все возможное добро для других. И я сильно ошибаюсь, если мы не найдем много тем для разговора, не беспокоя себя политическими или партийными спорами».

На это Вордсворт ответил следующим образом:

Райдал-Маунт, 4 декабря 1821 г. МОЙ ДОРОГОЙ Л. —,

Ваше письмо следовало бы признать гораздо раньше, и так бы и было, если бы я не был уверен, что вы припишете мое молчание его истинной причине, а именно прокрастинации, а не безразличию к вашему любезному вниманию. Было еще одно чувство, которое и побуждало, и мешало мне написать вам, — я имею в виду намек, который вы в столь дружеской манере делаете на предполагаемое изменение моих политических взглядов. Писакам в памфлетах и периодических изданиях, которые вылили столько поношений на меня и моих друзей Кольриджа и Саути, я не снизошел ответить и никогда не буду; но вам, мой откровенный и просвещенный друг, я скажу несколько слов на эту тему, которые, если нам посчастливится встретиться снова, как я надеюсь, мы, вероятно, обсудим подробнее.

Я бы подумал, что жил зря, если бы мои представления о предмете правления не претерпели никаких изменений: в таком случае моя юность была бы лишена энтузиазма, а зрелость наделена малыми способностями извлекать пользу из размышлений. Если бы я обращался к тем, кто так щедро оперирует словами «ренегат», «отступник» и т. д., я бы вернул им это обвинение и сказал: вы были обмануты местами и лицами, в то время как я придерживался принципов. Я оставил Францию и ее правителей, когда они оставили борьбу за свободу, предались тирании и попытались поработить мир. Я не одобрял войну против Франции в ее начале, полагая, что, возможно, это было ошибкой, что ее можно было избежать; но после того, как Бонапарт нарушил независимость Швейцарии, мое сердце отвернулось от него и от нации, которая могла позволить себе быть орудием такого насилия. Здесь я расстался в чувствах с вигами и до некоторой степени объединился с их противниками, которые были свободны от заблуждения (таковым я всегда должен его считать) мистера Фокса и его партии, что безопасный и почетный мир с французской нацией возможен и что честолюбивого завоевателя, подобного Бонапарту, можно смягчить до торгового соперника.

Поэтому, решив стремиться к свержению этого чрезмерного честолюбия путем войны, я встал на сторону министерства, не из общего одобрения их поведения, а как людей, которые мыслили правильно по этому важному пункту. Насколько глубоко этот вопрос интересовал меня, будет ясно любому, кто возьмет на себя труд прочитать мои политические сонеты и трактат, вызванный «Конвенцией Синтры», в которых достаточно доказательств моего недовольства способом ведения войны и пророческое видение того курса, который она примет, если будет вестись на принципах справедливости и с должным уважением к чувствам угнетенных наций.

Этого достаточно для внешней политики, влияющей на мои привязанности.

Существуют три великих внутренних вопроса, а именно: свобода печати, парламентская реформа и уступки римским католикам, о которых, если я кратко упомяну, больше ничего не нужно говорить в настоящее время.

Свободное обсуждение государственных мер через печать я считаю единственной защитой свободы: без нее у меня нет доверия ни к королям, ни к парламентам, ни к судьям, ни к священнослужителям: они все в свое время предавали свою страну. Но печать, столь могущественная во благо, едва ли менее могущественна во зло; и, к сожалению, те, кто введен в заблуждение и оскорблен с ее помощью, — это люди, которым она меньше всего может принести пользу. Фатальная характеристика их болезни — отвергать все средства, исходящие из того источника, который вызвал или усугубил недуг. Поэтому я за решительные ограничения; но едва ли есть злоупотребление, которое я бы не стерпел, скорее, чем пожертвовал или даже поставил под угрозу эту свободу.

Когда я был молод (приписывая себе качества, которыми не обладал, и меряя человечество этим стандартом), я считал унизительным для человеческой природы ставить собственность выше личности в качестве права на законодательную власть. Это понятие исчезло. Теперь я вижу много преимуществ в нашей нынешней сложной системе представительства, которые раньше ускользали от моего внимания; это смягчило мой пыл к реформам: но если бы можно было придумать какой-либо план для передачи представительства справедливо в руки собственников страны, а не оставлять его в такой степени в руках крупных владельцев, как это есть сейчас, он получил бы мою лучшую поддержку; хотя даже в этом случае произошла бы жертва личными правами, независимыми от собственности, которые сейчас часто осуществляются на благо общества.

Не пугайтесь, когда я скажу, что я против дальнейших уступок римским католикам. Мои причины в том, что такие уступки не принесут гармонии среди самих римских католиков; что те из них, кто наиболее громко требует этой меры, мало заботятся о ней, кроме как о шаге, во-первых, к свержению протестантской церкви в Ирландии, как вступлению к отделению двух стран — их конечной цели; что я не могу согласиться принимать характер религии из декларации влиятельных ее исповедников, отрицающих доктрины, приписываемые этой религии; что, принимая ее характер из того, чему она фактически учит большую массу, я верю, что римско-католическая религия неизменна в своих доктринах и не смягчена в своем духе — как может быть иначе, если не отказаться от доктрины непогрешимости? что такие уступки привели бы в движение всех других диссентеров — исход, с которым никогда честно не сталкивались сторонники уступок; и считая церковный истеблишмент не только фундаментальной частью нашей конституции, но и одним из величайших защитников и распространителей цивилизации в нашей собственной стране, и, наконец, самой эффективной и главной опорой религиозной терпимости, я не могу не смотреть с ревностью на меры, которые должны уменьшить ее относительное влияние, если они не будут сопровождаться мерами, более адекватными, чем любые принятые до сих пор для сохранения и увеличения этого влияния, чтобы идти в ногу с другими силами в обществе.

Я не извиняюсь за это длинное письмо, содержание которого вы можете передать любому, достойному ответа, кто в вашем присутствии может критиковать мое политическое поведение. Мне следовало бы, возможно, добавить слово о местной политике, но у меня нет места; но то, что я должен был сказать, может в значительной степени быть выведено из вышесказанного.

Я, мой дорогой Л. — , Ваш и т. д., У. В. [75]

45. О его стихах и других.

 LETTER TO BERNARD BARTON.

Райдал-Маунт, близ Эмблсайда, 12 января 1816 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Хотя моя сестра в мое отсутствие выразила благодарность от моего имени за стихи, которые вы удостоили меня чести посвятить мне, и за любезное письмо, которое их сопровождает, я считаю своим долгом по возвращении домой написать несколько слов с той же целью собственной рукой.

Мне всегда приятно узнать, что я доставил удовольствие на разумных основаниях; и у меня нет возражений против вашего поэтического панегирика, кроме повода, который его вызвал. Поклонник моих работ, столь ревностный, как вы себя объявили, слишком унижается, когда поддается импульсу, исходящему от «—», или, в самом деле, от любого другого обозрения. Авторы этих публикаций, пока они преследуют свое бесславное занятие, не могут находиться в состоянии духа, очень благоприятном для того, чтобы быть затронутыми тонкими влияниями вещи столь чистой, как подлинная поэзия; а что касается случая, который побудил вас предложить мне эту дань вашей благодарности, хотя я его не видел, я не сомневаюсь, что это желчное излияние руководителя этого обозрения, который взял вечный гонорар от собственной неспособности, чтобы выступать против моих притязаний на общественное одобрение.

Я не согласен с вами в том, что единственные поэтические строки в вашем обращении «украдены у меня самого». Лучший стих, пожалуй, следующий:

'Awfully mighty in his impotence,'

который, в качестве возмещения, я могу быть искушен украсть у вас в будущем.

Мне приятно, хотя и не удивляет, узнать, что, будучи затронутым в ранней жизни моими стихами, вы вернулись к своим старым любовям после некоторых небольших измен, к которым вас пристыдило общение с пишущей и болтающей частью мира. Я слышал о многих, кому при первом знакомстве с моей поэзией пришлось многое преодолеть, прежде чем они смогли полностью ею насладиться; но никогда не слышал о том, кто, однажды научившись наслаждаться ею, перестал ее ценить или пережил свое восхищение. Это такое же хорошее внешнее заверение, какое я могу желать, что мое вдохновение из чистого источника и что мои принципы композиции заслуживают доверия.

С большой благодарностью за ваши добрые пожелания и прося позволения предложить свои в ответ,

Я остаюсь, дорогой сэр, с уважением ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [76] Бернарду Бартону, эсквайру, Вудбридж, Саффолк.

46. О «Благодарственной оде» и «Белой лани из Райлстона».

 LETTER TO ROBERT SOUTHEY.

1816 г. МОЙ ДОРОГОЙ САУТИ,

Я во многом разделяю ваше мнение относительно моей оды. Если бы это был гимн, выражающий чувства множества, строфа была бы обязательной. Но хотя я назвал ее «Благодарственной одой», строго говоря, это не так, а поэма, сочиненная или предполагаемая сочиненной утром благодарения, выражающая чувства индивидуума по этому случаю. Это драматизированное восклицание; и это, если что-то может, должно оправдать нерегулярную структуру метра. Что касается строфы для великого предмета, предназначенного для всестороннего рассмотрения, есть большие возражения. Если строфа короткая, она вряд ли позволит проявить пыл и стремительность, если только не настолько короткая, что смысл постоянно перетекает из одной строфы в другую, как в алкеевых строфах Горация; а если она длинная, она будет столь же склонна порождать многословие, сколь и сдерживать его. Об этом у нас есть бесчисленные примеры у Спенсера и итальянских поэтов. Требуемый смысл не может быть заключен в одну данную строфу, так что другая целая строфа добавляется, нередко, ради материала, который естественно включил бы себя в очень немногие строки.

Если принять план Грея, нет времени познакомиться с расположением и с удовольствием распознать повторение движения.

Будьте добры дать мне знать, где вы нашли наибольшую трудность в следовании за мной. Отрывок, который я больше всего подозреваю в том, что он был неправильно понят, это,

'And thus is missed the sole true glory;'

и отрывок, где я больше всего сомневаюсь в разумности ожидания того, что читатель последует за мной в пышности образов и языка, — это тот, который описывает, под столькими метафорами, распространение новостей о победе при Ватерлоо по всему земному шару. Скажите мне, если это вас не устроило.

Знаете ли вы, кто рецензировал «Белую лань» в «Квортерли»? Утверждая, что мистер В. использует свои слова без всякого внимания к их смыслу, автор говорит, что ни на каком другом принципе он не может объяснить, что Эмили всегда называют «освященной Эмили». Теперь, имя Эмили встречается в поэме ровно пятнадцать раз; и из этих пятнадцати эпитет присоединен к нему один раз, и это с явной целью напомнить сцену, в которой она была освящена торжественным заклинанием своего брата, что она исполнит свою судьбу и станет душой,

'By force of sorrows high

 Uplifted to the purest
 sky

 Of undisturbed mortality.'

Точка, на которой держится весь моральный интерес произведения, когда эта речь закончена, встречается в этой строке,

'He kissed the consecrated maid;'

и чтобы вернуть это читателю, я повторил эпитет.

Услуга, которую я недавно оказал гению Бернса [77], однажды будет оказана моему. Цитаты также напечатаны с самым преступным пренебрежением к правильности: есть строки, превращенные в бессмыслицу. Слишком много об этом. Прощайте!

Поверьте мне, ваш любящий, У. ВОРДСВОРТ. [78]

47. О стихах в строфах.

 LETTER TO ROBERT SOUTHEY.

ДОРОГОЙ САУТИ,

Мое мнение относительно эпической поэзии во многом совпадает с мнением критика, которого Люсьен Бонапарт процитировал в своем предисловии. Эпическая поэзия высшего класса требует, во-первых, действия, имеющего огромное влияние, действия с грандиозной или возвышенной цепью последствий; далее она требует вмешательства и руководства существ, превосходящих человека, что критики, я полагаю, называют «машинерией»; и, наконец, я думаю вместе с Деннисом, что никакой предмет, кроме религиозного, не может удовлетворить требование души в высшем классе этого вида поэзии. Теперь, Тассо — это религиозный предмет, и, на мой взгляд, самый удачный; но я уверенно придерживаюсь мнения, что движение поэмы Тассо редко соответствует сущностному характеру предмета; и я не думаю, что возможно, чтобы, будучи написанной строфами, она соответствовала. Небесное движение, я думаю, не может быть поддержано, если смысл должен быть нарушен таким деспотическим образом в конце каждых восьми строк. Строфа Спенсера бесконечно лучше, чем ottava rima, но даже строфа Спенсера не позволит эпического движения, как оно представлено у Гомера, Вергилия и Мильтона. Как благороден первый абзац «Энеиды» по звуку, по сравнению с первой строфой «Освобожденного Иерусалима»! Один извивается с величием отцов-сенаторов, входящих в здание Сената в торжественной процессии; а другой имеет шаг набора новобранцев, шаркающих на плацу и получающих от адъютанта или сержанта команды останавливаться через каждые десять или двадцать шагов. Прощайте.

Любящий вас, У. ВОРДСВОРТ. [79]

48. Классика: перевод «Энеиды» и т. д.

[«Лаодамия», «Дион» и т. д.] Эти стихи были написаны в 1814-16 годах. Примерно в это время внимание Вордсворта было уделено образованию его старшего сына: это занятие, по-видимому, послужило поводом для их сочинения. Готовя сына к университетской карьере, он перечитал основных латинских поэтов; и, несомненно, тщательное изучение их работ не обошлось без благотворного влияния на его собственные. Это придало разнообразие и богатство его концепциям, пролило новые прелести на его стиль и спасло его стихи от обвинения в манерности.

Среди плодов этого чтения был перевод некоторых ранних книг «Энеиды» Вергилия. Три книги были закончены. Эта версия была выполнена не белым стихом, а рифмой; однако не в стиле Поупа, а с большей свободой и энергией. Образец этого перевода был предоставлен Вордсвортом для «Филологического музея», напечатанного в Кембридже в 1832 году. [80] Он сопровождался следующим письмом от автора:—

 TRANSLATION OF PART OF THE FIRST BOOK OF THE AENEID.[81]
 To the editor off the Philological
 Museum.

Ваше письмо, напоминающее мне об ожидании, которое я некоторое время назад высказал вам, о разрешении напечатать некоторые образцы моего перевода из «Энеиды» в «Филологическом музее», было не очень приемлемым; ибо я отказался от мысли когда-либо посылать в мир какую-либо часть этого эксперимента — ибо это было не более чем эксперимент, начатый ради развлечения, и, теперь я думаю, менее удачный, чем когда я впервые назвал его вам. Будучи недовольным в современных переводах добавлениями несоответствующего материала, я начал переводить с решимостью держаться подальше от этой ошибки, ничего не добавляя; но я убедился, что энергичный перевод вряд ли может быть выполнен на английском языке без принятия принципа компенсации. На этом пункте, однако, я не хочу настаивать; и просто посылаю следующий отрывок, взятый наугад, из желания выполнить вашу просьбу.

У. В. [82]

49. О том же: письма графу Лонсдейлу.

МИЛОРД,

Большое спасибо за ваше любезное письмо. Я буду очень рад, если вам понравится мой перевод, и благодарен за любые замечания, которыми вы можете меня почтить. Я сделал такой большой прогресс со второй книгой, что откладываю отправку первой, пока та не будет закончена. Она во многих местах берет высокий тон страсти, который я хотел бы успешно передать. Когда я читаю Вергилия в оригинале, я тронут; но не так сильно переводом; и я не могу не думать, что это из-за дефекта в дикции, который я попытался восполнить, с каким успехом вы легко сможете судить.

Всегда, милорд, ваш самый преданный обязанный друг и слуга, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [83]

5 февраля [1829 г.]. МИЛОРД,

Я искренне благодарен за ваше дружеское и откровенное сообщение. Могу ли я просить вас добавить к этой услуге, отметив карандашом некоторые отрывки, которые являются ошибочными, на ваш взгляд? Мы, кажется, довольно единодушны по вопросу о рифме. Пентаметры, где смысл имеет своего рода завершение каждые две строки, могут быть переданы регулярно закрытыми двустишиями; но гекзаметры (особенно вергилиевские, которые перетекают строки друг в друга на большую длину) — нет. Я давно убежден, что Мильтон сформировал свой белый стих по модели «Георгик» и «Энеиды», и я настолько поражен этим сходством, что попытался бы перевести Вергилия белым стихом, если бы не был убежден, что ни один древний автор не может быть с выгодой так передан. Их религия, их война, их образ действий и чувств слишком далеки от современных интересов, чтобы позволить это. Нам нужна всякая возможная помощь и привлекательность звука в нашем языке, чтобы сгладить путь для принятия вещей, столь далеких от наших нынешних забот. Мое собственное понятие о переводе заключается в том, что он не может быть слишком буквальным, при условии, что будут избегнуты три ошибки: плешивость, в которую я включаю все, что отнимает от достоинства; и странность или грубость, включая резкость; и, наконец, попытки передать значения, которые, поскольку они не могут быть даны иначе, как вялыми перифразами, не могут, по сути, считаться переданными вообще. Я побеспокою вас примером, в котором, боюсь, существует эта ошибка. Вергилий, описывая путешествие Энея, третья книга, стих 551, говорит—

'Hinc sinus Herculei, si vera est fama. Tarenti

 Cernitur.'

Я передаю это так:

'Hence we behold the bay that bears the name

 Of
 proud Tarentum, proud to share the fame

 Of Hercules,
 though by a dubious claim.'

Я не смог передать смысл с терпимой гармонией меньшим количеством слов, которые, возможно, стоят большего для современного читателя.

Я чувствую себя в большой растерянности, без помощи отметок, о которых я просил, чтобы точно измерить чувства вашего светлости относительно дикции. Чтобы избавить вас от хлопот со ссылками, я перепишу два отрывка из Драйдена; во-первых, знаменитое появление призрака Гектора Энею. Эней так обращается к нему:

'O light of Trojans and support of Troy,

 Thy
 father's champion, and thy country s joy,

 O long
 expected by thy friends, from whence

 Art thou
 returned, so late for our defence?

 Do we behold thee,
 wearied as we are

 With length of labours and with
 toils of war?

 After so many funerals of thy own,

Art thou restored to thy declining town?'

Это, я думаю, не неблагоприятный образец того, как Драйден обращается с торжественно-патетическими отрывками. И все же, конечно, здесь нет ничего от каденции оригинала и мало от его духа. Второй стих не в оригинале и не должен был быть у Драйдена; ибо он предвосхищает прекрасный полустишие,

'Sat patriae Priamoque datum.'

Кстати, есть такой же род предвосхищения в энергичном и гармоничном двустишии, предшествующем:

'Such as he was when by Pelides slain

 Thessalian
 coursers dragged him o'er the plain.'

Это введение Пелида здесь не у Вергилия, потому что оно предотвратило бы эффект от

'Redit exuvias indutus Achillei.'

Есть поразительная торжественность в ответе Пантея Энею:

'Venit summa dies et ineluctabile tempus

 Dardaniae:
 fuimus Troës, fuit Ilium, et ingens

 Gloria
 Teucrorum,' &c.

Драйден дает это так:

'Then Pantheus, with a groan,

 Troy is
 no more, and Ilium was a town.

 The fatal day, the
 appointed hour is come

 When wrathful Jove's
 irrevocable doom

 Transfers the Trojan state to Grecian
 hands.

 The fire consumes the town, the foe commands.'

Мой собственный перевод звучит так; и я цитирую его, потому что он пришел мне на ум сразу после прочтения ваших наблюдений:

'Tis come, the final hour,

 Th'
 inevitable close of Dardan power

 Hath come! we have
 been Trojans, Ilium was,

 And the great name of
 Troy; now all things pass

 To Argos. So wills angry
 Jupiter.

 Amid a burning town the Grecians domineer.'

Я не могу сказать, что «мы были» и «Илион был» — такие же звучные звуки, как «fuimus» и «fuit»; но последние должны были быть такими же знакомыми римлянам, как первые нам. Я бы очень хотел знать, не одобряет ли ваша светлость мой перевод здесь. У меня есть одно слово об орнаменте. Моим желанием и трудом было, чтобы мой перевод имел гораздо больше подлинных орнаментов Вергилия, чем мои предшественники. Драйден был очень небрежен к ним и расточителен к своим собственным, которые, мне кажется, очень редко гармонируют с вергилиевскими; как, например, описывая появление Гектора в отрывке, упомянутом выше,

'A bloody shroud, he seemed, and bath'd in tears.

I wept to see the visionary man.'

Снова,

'And all the wounds he for his country bore

 Now
 streamed afresh, and with new purple ran.'

Я чувствую, однако, что слишком вероятно, что мой перевод страдает недостатком орнамента, потому что я неизбежно должен был потерять многие из вергилиевских и никогда без неохоты не пытался компенсировать их своими собственными. Если бы я взял на себя вольности моих предшественников, особенно Драйдена, я мог бы перевести девять книг с тем трудом, который стоили мне три. Третью книгу, будучи более скромного характера, чем любая из предыдущих, я обработал с несколько менее щепетильным опасением и вплел немного своего; и, с вашего позволения, я пришлю ее вскоре для пользы ваших наблюдений, которые действительно будут мне очень полезны, если я продолжу. Если бы я начал работу пятнадцать лет назад, я бы закончил ее с удовольствием; в настоящее время, боюсь, это займет больше времени, чем я могу или должен тратить. Я не думаю выходить за пределы четвертой книги.

Что касается рукописи, будьте добры переслать ее в свободное время мне, к сэру Джорджу Бомонту, Колеортон-холл, близ Эшби, куда я направляюсь примерно через десять дней. Могу ли я побеспокоить вашу светлость нашими почтительными комплиментами леди Лонсдейл?

Believe [me] ever

 Your Lordship's faithful

 And obliged friend and servant,

WM. WORDSWORTH.[84]

50. Tour on the Continent, 1820.

 LETTERS TO THE EARL OF LONSDALE.

Люцерн, 19 августа 1820 г. МИЛОРД,

Вы оказали мне честь, выразив желание услышать от меня во время моего континентального турне; соответственно, я с большим удовольствием пишу из этого места, куда мы прибыли три дня назад. Наш маршрут пролегал через Брюссель, Намюр, вдоль берегов Мааса, в Льеж; оттуда в Ахен, Кельн и вдоль Рейна в Майнц, во Франкфурт, Гейдельберг (благородное место, в точке, где Неккар выходит из крутых высоких холмов на равнину Рейна), Карлсруэ и через Шварцвальд в Шаффхаузен; оттуда в Цюрих, Берн, Тун, Интерлакен. Здесь можно сказать, что началось наше альпийское турне, которое до сих пор доставило много удовольствия и ничего, что заслуживало бы названия трудности, даже для дам. Из долины Лаутербруннен мы перешли через Венгерн-Альп в Гриндельвальд, а затем через большой Шайдек в Майринген. Это путешествие привело нас по возвышенности и на пятнадцать лиг вдоль основания высочайших Альп, которые воздвигали свои голые или покрытые снегом хребты и пики в чистой атмосфере, с пушистыми облаками, время от времени оседающими на них и собирающимися вокруг. Мы слышали и видели несколько лавин; они объявляются звуком, похожим на гром, но более металлическим и музыкальным. Это предупреждение естественно заставляет оглядеться, и мы имели удовольствие видеть одну падающую, в форме и виде потока или каскада пенящейся воды, вниз по глубоко изношенным расщелинам крутых или перпендикулярных гранитных гор. Ничто не может быть более ужасающим, чем звук этих катарактов льда и снега, спускающихся таким образом, если не тишина, которая следует за этим. Возвышенности, с которых мы созерцали эти действия Природы и видели такой огромный ряд первобытных гор, простирающихся на восток и запад, были покрыты богатыми пастбищами и прекрасными цветами, среди которых было изобилие аконита, цветка, который я никогда не видел, кроме как на аккуратных бордюрах наших садов, и который здесь рос не столько пятнами, сколько маленькими лесами или рощами, возвышаясь над другими растениями. В это время года пастухи со своим скотом находятся в еще более высоких регионах, чем те, по которым мы прошли, так как трава там, где мы путешествовали, приберегается до их спуска осенью. Мы посетили аббатство Энгельберг, не в многих лигах от границ Люцернского озера. Предание гласит, что место для аббатства было назначено ангелами, поющими с высокой горы, которая поднимается из равнины долины и которая, будучи таким образом почтенной, называется Энгельберг, или Холм Ангелов. Это славная позиция для таких существ, и я бы счел себя вознагражденным за труд столь долгого путешествия впечатлением, произведенным на мой ум, когда я впервые увидел долину, в которой расположен монастырь, и горы, которые ее окружают. Свет солнца покинул долину, и глубокие тени, распространившиеся над ней, усилили великолепие вечернего света и распространились на окружающие горы, некоторые из которых имели вершины, покрытые чистым снегом; другие были наполовину скрыты парами, катящимися вокруг них; и Скала Энгельберга не могла быть увидена при более удачных обстоятельствах, ибо массы облаков, светящиеся отражением лучей заходящего солнца, висели вокруг нее, как хоры духов, готовящиеся опуститься на ее почтенную главу.

Сегодня мы покидаем это место, чтобы подняться на гору Риги. Мы будем задержаны в этом районе, пока наши паспорта не будут возвращены из Берна, подписанные австрийским министром, что, как мы находим, абсолютно необходимо, чтобы позволить нам продолжить путь в Милан. Через пять недель самое позднее мы надеемся достичь Женевы, возвращаясь через перевал Симплон. Там я мог бы иметь удовольствие услышать от вашей светлости; и могу ли я просить, чтобы вы не преминули упомянуть нашу уэстморлендскую политику? Диета Швейцарии сейчас заседает в этом месте. Вчера у меня был долгий разговор с баварским посланником, чьи взгляды на состояние Европы кажутся мне очень верными. Это письмо неизбежно окажется скучным для вашей светлости, но когда я буду иметь удовольствие видеть вас, я надеюсь внести некоторые небольшие поправки, хотя я чувствую, что это очень поверхностный способ рассмотрения страны, даже просто в отношении красот Природы. Мы не встречали много англичан; в стране едва ли третья часть того количества, что было в прошлом году. Брат лорда Грея находится в доме, где мы сейчас, а лорд Эшбертон уехал вчера. Я должен закончить внезапно, с самыми добрыми воспоминаниями леди Лонсдейл и леди Мэри. Поверьте мне, милорд, самым преданным

Вашей светлости, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Paris, Oct. 7 [1820], 45 Rue Charlot,

Boulevards du Temple.

 MY LORD,

Имею честь писать Вашей светлости из Люцерна, 19 августа, чтобы отчитаться о наших передвижениях. С тех пор мы посетили те части Швейцарии, которые обычно считаются наиболее достойными внимания, а также итальянские озера, остановившись на четыре дня в Милане и столько же в Женеве. За исключением пары дней на Женевском озере, погода была весьма благоприятной, хотя в течение последних двух недель стояли сильные холода. Мы не были задержаны болезнями или какими-либо серьезными происшествиями, за что чувствуем себя вдвойне признательными, учитывая судьбу некоторых наших попутчиков, которые случайно присоединились к нам на несколько дней. Один из них, американский джентльмен, утонул в Цюрихском озере из-за опрокидывания лодки во время шторма через два или три дня после того, как расстался с нами; двое других близ вершины горы Юра, посреди бурной ночи, были выброшены — они едва ли поняли, с какой высоты — вместе с одним из тех ужасных и громоздких экипажей, континентальной дилижансом. Мы находимся в Париже с прошлого воскресенья и думаем остаться еще примерно на две недели, так как едва ли меньшего времени хватит даже на беглый осмотр города и его окрестностей. По пути мы заехали в Фонтенбло и намерены уделить день Версалю. В день нашего приезда в Париж мы обогнали хорошо одетых молодого человека и женщину, которые тащили борону по полю, словно скот; тем не менее, работа в поле в воскресный день, по-видимому, не является обычным явлением во Франции. В тот же день один жалкого вида человек просил у нас милостыню, когда карета поднималась в гору. Ничто не могло сравниться с его восторгом, когда он получил пару старых панталон, переданных из кареты. Этот бедный нищий, как сказал нам кучер, был ancien Curé (бывшим кюре). Церкви в сельской местности, кажется, в основном приходят в упадок. Мы проезжали одну, которую недавно отремонтировали. Однако я заметил нескольких молодых людей, как мужчин, так и женщин, усердно молящихся в разных церквях, как в Париже, так и в других местах. Ничто из того, что я видел в этом городе, не заинтересовало меня так, как Сад растений с его живыми животными и Музей естественной истории, который он включает. Я едва мог сдержать слезы восхищения при виде этой, казалось бы, безграничной выставки чудес творения. Статуи и картины Лувра производят на меня слабое впечатление в сравнении с этим. Внешний вид Парижа сильно изменился с тех пор, как я посетил его в последний раз в 1792 году. Мне не хватает многих древних зданий, особенно Тампля, где бедный король и его семья были так долго заточены. То памятное место, где располагался Якобинский клуб, также исчезло. И дополнительные постройки не всегда являются улучшениями; Пон-дез-Ар, в частности, сильно портит вид с Нового моста; но в таких вещах общественное удобство является главным.

Я ничего не говорю об общественных делах, ибо у меня мало возможности что-либо о них знать. Что касается дела нашей Королевы, мы считаем себя поистине удачливыми, что находились вне страны в то время, когда шло разбирательство, которое, по-видимому, возмутило всю Европу.

Я намеренно откладывал поздравление Вашей светлости с бракосочетанием леди Мэри и лорда Фредерика Бентинка, которое, как я слышал, состоялось. Мои пожелания ей счастья самые искренние.

С почтительными комплиментами и поздравлениями леди Лонсдейл, к которым миссис Вордсворт просит позволения присоединиться,

Имею честь быть, Милорд, Вашей светлости обязанный и преданный друг и слуга, У. Вордсворт. [85]

51. Шекспировский утес в Дувре.

Как странно, что описание Дуврского утеса в «Короле Лире» когда-либо могло считаться реальностью! Я не знаю ничего, что более убедительно показывало бы, с каким малым размышлением даже здравомыслящие люди читают поэзию. Утес не может быть выше 400 футов; и все же «как верно», восклицает историк Дувра, «Шекспир описал этот обрыв!» Насколько лучше поступил бы историк, если бы привел нам его фактическую высоту! [86]

52. О делах на континенте, 1828.

 LETTER TO A NEPHEW.

Райдал-Маунт, 27 ноября 1828 г. МОЙ ДОРОГОЙ С——,

Мне очень приятно узнать, что ваше пребывание во Франции прошло так успешно. Поскольку я рекомендовал этот шаг, я был особенно обеспокоен тем, чтобы узнать о результате. Мне остается лишь сожалеть, что вы не сообщили мне, не отвлекали ли вас интересы чужой страны и блестящего мегаполиса от академических занятий больше, чем следовало бы.

Что касается революции, на которую рассчитывает г-н Д——, я согласен с ним, что большие перемены должны произойти, но не полностью или даже не главным образом по тем причинам, на которые он указывает, если я правильно предполагаю, что он ожидает преобладания тех религиозных деятелей, которые в настоящее время имеют такое влияние на ум короля. Крайности, до которых они хотят довести дело, недостаточно соответствуют духу времени, чтобы служить их целям. Французская монархия должна претерпеть большие изменения, иначе она падет вовсе. Столь несоразмерное государственное устройство не может устоять. Монархия без мощной аристократии или дворянства, переходящего в мелкопоместное дворянство и далее вниз, не может долго существовать. Этого недостает во Франции, и так будет продолжаться до тех пор, пока ограничения, наложенные на распоряжение собственностью по завещанию через Кодекс Наполеона, не будут отменены: и, кстати, можно заметить, что в этом кодексе есть некая скудость, некоторые назвали бы это простотой, которая делает его непригодным для сложного состояния общества, подобного французскому, так что уклонения и натяжки в его положениях уже оказываются необходимыми до такой степени, которая вскоре убедит французский народ в необходимости избавиться от него. Но вернемся к делу. Мое опасение заключается в том, что по указанной причине французская монархия может пасть прежде, чем будет создана аристократия, способная оказать ей необходимую поддержку. Великие монархии России, Пруссии и Австрии, еще не подвергавшиеся народным революциям, все еще способны поддерживать себя посредством старых феодальных сил и качеств, с некоторым, пусть и небольшим, налетом феодальных добродетелей. Это невозможно во Франции; народные склонности слишком сильны — спасибо, скажу я, в этом отношении Революции. Как можно поддерживать правительство, соответствующее ее состоянию, если не религией и духом чести или утонченной совестью? Но религия в широко раскинувшейся, густонаселенной стране не может быть защищена от злоупотреблений священническим влиянием, от суеверий и фанатизма, а честь не может быть действующим принципом в широком масштабе, кроме как через собственность — то есть через такие ее накопления, распределенные, как я упоминал выше, по всему сообществу. Только так и никак иначе можно достичь избавления от искушения к низменным привычкам ума, досуга для солидного образования и неприязни к новшествам, исходящей из осознания различными классами того, как много они могут потерять; ибо обстоятельства часто делают людей мудрее, или, по крайней мере, осмотрительнее, когда их индивидуальное легкомыслие или самомнение склоняли бы их к обратному. До какой степени та конституция характера, которая порождается собственностью, компенсирует упадок рыцарской лояльности и укрепляет правительства, можно увидеть, сравнив офицеров английской армии с офицерами Пруссии и т. д. Насколько наши превосходят их как джентльмены! Настолько, что британские офицеры едва ли могут общаться с континентальными, не из гордости, а из инстинктивного отвращения к их низменным наклонностям. Но я не могу продолжать и должен, мой дорогой С——, просить вашего снисхождения за столь длинную прозу.

Когда увидите Фрера, пожалуйста, передайте ему мой сердечный привет и скажите, что он получит от меня весточку с первым же франком, который я смогу достать. Прощайте, с самыми добрыми чувствами от всех,

Ваш, с большой привязанностью, У. В. [87]

53. Стиль: «Драматический фрагмент» Фрэнсиса Эджворта: Критика.

Я должен сказать [вашему юному другу], что стиль в поэзии имеет неисчислимое значение. Он, однако, кажется, осознает это, ибо его дикция явно проработана. Теперь великая трудность заключается в том, чтобы определить, что составляет хороший стиль. Оценивая это, мы все подвержены заблуждениям, и не исключено, что я тоже, когда мне кажется, что метафора в первом монологе его драматической сцены слишком затянута. Она не проходит так быстро, как, по моему мнению, должны проходить метафоры в драматическом письме. Я прекрасно знаю, что наши ранние драматурги изобилуют такими непрерывными образами, но мне они кажутся натужными и неестественными, по крайней мере, неподходящими для того вида сочинения, сущностью которого являются действие и движение. «Пока с пеплом света, который был» и две следующие строки — в лучшем стиле драматического письма. К каждому мнению, высказанному таким образом, всегда добавляйте, умоляю вас, «по моему суждению», хотя я, чтобы сэкономить время или избежать обвинения в ложной скромности, могу этого и не выражать. «Это чрезмерное давление тяжелого удовольствия» и т. д. — восхитительно; и, право, было бы утомительно хвалить все, что мне нравится. «Ведьму из Атласа» Шелли я никогда не видел; поэтому строфа, относящаяся к Нарциссу и ей, была прочитана мной с некоторым неудобством. Одно наблюдение, которое я собираюсь сделать, по крайней мере докажет, что я не льстец, и поэтому придаст определенную ценность моей похвале.

'There was nought there that morn

 But thrice
 three antient hills alone.'

Здесь слово «один» (alone), использованное вместо «только» (only), создает абсурд, подобный тому, что был замечен в «Зрителе» — «Входит король и три скрипача solus (один).» [88]

54. Об «Icôn Basiliké» и т. д. ПИСЬМО К САУТИ.

МОЙ ДОРОГОЙ С——,

Мне стыдно, что я не передал ваше сообщение об «Icôn» моему брату. [89] У меня нет оправдания, кроме того, что в то время и мое тело, и моя память были измотаны до предела. Я очень рад, что ответ [90] показался вам триумфальным, ибо мне он показался в главном пункте — знании предмета, духе изложения и точности логики — одним из лучших полемических трактатов, которые я когда-либо читал.

Я рад, что вы были так заняты; хотел бы я сказать то же самое о себе. Однако за последний месяц я написал около 600 стихов с терпимым успехом.

Большое спасибо за рецензию: ваша статья превосходна. Я лишь жалею, что вы не сказали больше о заслугах правительства в отношении Ирландии; ибо я искренне верю, что ни одно правительство в Европе не проявляло лучшего расположения к своим подданным, чем англичане к ирландцам, и что ни одна страна не улучшилась так сильно за тот же период. Вы затронули эту часть темы, но не высказались так убедительно, как мне бы хотелось. Есть еще один момент, на котором можно было бы настаивать более определенно, чем вы это сделали — опасность, если не сказать абсурдность, римско-католического законодательства для собственности протестантской церкви, столь неадекватно представленной в парламенте, как наша. Конвокация упразднена; священнослужители исключены из Палаты общин; а епископы находятся на побегушках у министров. Я смело спрашиваю, какая реальная собственность страны представлена столь неадекватно: это просто насмешка.

С самой нежной привязанностью ваш, У. В. [91]

55. О римско-католическом вопросе.

 LETTER TO G. HUNTLY GORDON, ESQ.

Райдал-Маунт, четверг вечером, 26 февраля 1829 г.

Вы просите моего мнения по римско-католическому вопросу.

Я едва осмеливаюсь доверить своему перу упоминание вопроса, который, как говорит нам герцог Веллингтон, вот-вот будет решен. Одно ни один разумный человек не станет отрицать: эксперимент рискованный. Столь же очевидно, что робость, вялость и другие недостойные качества правительства в течение многих лет породили опасность, масштаб которой, как они теперь утверждают, делает необходимым предоставление всего, чего требуют католики. Теперь, это уже слишком, чтобы страна была призвана оценивать масштаб этой опасности от тех самых людей, которые, можно сказать, почти создали ее. Опасность — вещь относительная, и первое требование для суждения о том, чего нам следует опасаться от физической силы римских католиков, — это быть в сочувствии с протестантами. Если бы наши министры были таковыми, могли бы они позволить себе терпеть дерзость Католической ассоциации в течение стольких лет?

С——, если позволите мне сказать, упускает из виду суть вещей за названиями, когда говорит, что их следует принимать не как римских католиков, а просто как британских подданных. Вопрос перед нами таков: могут ли протестантизм и папизм быть равноправными силами в конституции свободной страны, и в то же время христианская вера быть в этой стране жизненным принципом действия?

Боюсь, что нет. Дай Бог, чтобы я ошибался!

У. В. [92]

56. О законопроекте о римско-католической эмансипации.

 LETTER TO THE EARL OF LONSDALE.

Райдал-Маунт, среда. МИЛОРД,

Есть один момент, также деликатный для обсуждения и рискованный для решения, но первостепенной важности в этом кризисе. Вопрос, находящийся под руководством нынешних министров, тесно связывает себя с религией. В конце концов, если мы хотим быть спасены от полного хаоса, то именно религия, мораль и совесть должны сделать эту работу. Религиозная часть общества, особенно те, кто привязан к Церкви Англии, должны и действительно чувствуют, что ни Церковь как учреждение, ни ее догматы веры как церкви, ни само христианство, управляемое Писанием, не должны долго оставаться, если это можно предотвратить, в руках тех, кто управляет нашими делами.

Но я пускаюсь в непростительные длинноты. Я взял перо в руки главным образом для того, чтобы выразить надежду, что Ваша светлость продолжает видеть этот вопрос в свете, который дает единственный шанс сохранить нацию от нескольких поколений, возможно, хаоса, преступлений и нищеты.

Простите свободу, которую я себе позволил, и поверьте мне, с величайшей преданностью, Вашей светлости весьма обязанный, У. ВОРДСВОРТ. [93]

57. Об Ирландии и законах о бедных и т. д.

 LETTER TO G. HUNTLY GORDON, ESQ.

Райдал-Маунт, 1 декабря 1829 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Вы не должны ехать в Ирландию, не обратившись ко мне, так как путеводители по большей части — жалкие вещи и вводят в заблуждение своими преувеличениями. Если бы я был моложе и мог убедить способного художника сопровождать меня, мало что мне хотелось бы больше, чем потратить месяц или шесть недель на исследование одного только графства Керри. Разумная топографическая работа по этому району была бы действительно полезна как для любителей природы, так и для наблюдателей нравов. Что касается Дороги гигантов и побережья Антрим, вы не ошибетесь; там интересы навязывают себя вниманию каждого.

Тема законов о бедных никогда не выходила из моего поля зрения, пока я был в Ирландии; мне кажется почти невозможным ввести общую систему таких законов, главным образом по двум причинам: огромное количество людей, которые имели бы равные права на помощь, и отсутствие класса, способного эффективно следить за их исполнением. Многое делается в настоящее время во многих местах (например, в Дерри) за счет добровольных взносов; но узколобые люди уклоняются от бремени, которое ложится неоправданно тяжело на благотворителей; так что в наиболее благоустроенных местах желательны были бы налоговые сборы, если бы их можно было осуществить, не порождая большего зла.

Большая трудность, на которую жалуются в хорошо управляемых местах, — это бродячие бедняки, которых, как мне сказали, нельзя исключить никаким существующим законом от расквартирования там, где им нравится. Открытое попрошайничество практикуется не во многих местах, но нет закона, по которому бедняков можно было бы предотвратить от возвращения в место, которое они могли покинуть добровольно или из которого они были изгнаны (как мне сказали). Если бы не это препятствие, принудительные местные правила могли бы, я думаю, применяться во многих районах с хорошим эффектом.

Было бы несправедливо по отношению к самому себе покинуть эту важную тему, не добавив, что я являюсь ревностным сторонником великого принципа законов о бедных, поскольку они, при разумном применении, стремятся гораздо больше возвысить, чем подавить характер рабочих классов. Я никогда не видел, чтобы эта истина была развита в парламенте так, как она того заслуживает.

В тот день, когда я обедал с лордом Ф. Л. Гауэром в его официальной резиденции в Феникс-парке, я встретил там интеллигентного джентльмена, мистера Пейджа, который путешествовал по Ирландии специально для сбора информации по этому вопросу, которую, несомненно, он намерен опубликовать. Если вы услышите об этой брошюре, когда она выйдет, приобретите ее, ибо я убежден, что она окажется стоящей прочтения. Прощайте.

Преданный вам, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [94]

58. О графе Лонсдейле: Вергилий: Покупка книг: Книжные подарки: Комментарии.

 TWO LETTERS TO THE VENERABLE ARCHDEACON WRANGHAM.

Райдал-Маунт, 19 февраля 1819 г. ДОРОГОЙ РЭНГХЭМ,

Я получил ваше доброе письмо вчера вечером, за что примите мою благодарность. Я пишу на волне этого знака вашего внимания, иначе мое отвращение к написанию писем могло бы взять верх надо мной.

Мне трудно публично говорить о хороших людях, пока они живы, особенно если это люди, обладающие властью. Мир приписывает хвалу корыстным мотивам или льстивому духу, который я ненавижу. Но о ЛОРДЕ ЛОНСДЕЙЛЕ я скажу вам, что не думаю, чтобы в Англии существовал человек любого ранга, более тревожно желающий исполнить свой долг в том состоянии жизни, к которому Богу было угодно его призвать. Его мысли и усилия постоянно направлены на эту цель; и чем больше его знают, тем больше его любят, уважают и восхищаются им.

Я должен был поблагодарить вас раньше за вашу версию «ЭКЛОГ» ВЕРГИЛИЯ, которая наконец дошла до меня. Я недавно сравнил ее строка за строкой с оригиналом и считаю, что она сделана очень хорошо. Я был особенно доволен мастерством, которое вы проявили в управлении состязанием между пастухами в третьей Пасторали, где вы включили в последовательность двустиший смысл парных гекзаметров Вергилия. Думаю, я упоминал вам, что эти стихи Вергилия всегда доставляли мне большое удовольствие; в них часто есть либо элегантность, либо удача, с которыми никакой перевод не может надеяться сравниться. С точки зрения верности ваш перевод действительно очень хорош.

Вы поражаете меня рассказом о ваших книгах; и я был бы еще более поражен, если бы вы сказали мне, что прочитали треть (скажу ли я десятую часть?) из них. Мои читательские способности никогда не были очень хорошими, а теперь они значительно уменьшились, особенно при свечах; а что касается покупки книг, я могу подтвердить, что на новые книги я не потратил пяти шиллингов за последние пять лет, т.е. на обзоры, журналы, брошюры и т. д.; так что пришел бы конец мистеру Лонгману, мистеру Кейделлу и т. д., если бы ни у кого не было больше сил или желания покупать, чем у меня. А что касается старых книг, мои сделки в этом плане из-за отсутствия средств были очень незначительными. Тем не менее, какой бы маленькой и ничтожной ни была моя коллекция, я не прочитал и пятой ее части. Мне бы, однако, хотелось увидеть вашу армию.

'Such forces met not, nor so wide a camp,

 When
 Agrican, with fill his northern powers,

 Besieged
 Albracca, as romances tell.'

Не то чтобы я обвинял вас в выдумках; я искренне верю, что у вас есть все книги, о которых вы говорите. Дорогой Рэнгхэм, суждено ли нам с вами когда-нибудь встретиться в этом мире снова? Ваш — это уголок земли; мой — нет. Я никогда не слышал, чтобы кто-то ездил в Бридлингтон; но весь мир приезжает на Озера. Прощайте. Извините за эту жалкую каракулю; она похожа на все, что исходит из-под моего несчастного пера.

Всегда преданный вам, У. ВОРДСВОРТ.

ДОРОГОЙ РЭНГХЭМ,

Вы очень добры, посылая одно письмо за другим, чтобы узнать о человеке, столь не заслуживающем внимания такого рода, как я. Доктор Джонсон, я думаю, замечает, или, скорее, его заставляют заметить некоторые из его биографов, что никто не любит дарить то, что привык продавать. «Например: вы, мистер Трейл, скорее расстанетесь с чем угодно в этом роде, чем со своим портером». Теперь, хотя я никогда не был большим продавцом в делах литературы (вся моя выручка — я не говорю о чистой прибыли, а о выручке — от торгового ремесла не достигает семи сотен фунтов), все же, так или иначе, я произвожу письмо и расстаюсь с ним так неохотно, как если бы это была действительно ценная вещь. Но, отбросив сравнение, у меня так много дел с письмом, в плане труда и профессии, что мне трудно представить, как кто-то может взяться за перо, кроме как по принуждению. Мой письменный стол для меня — место наказания; и, как достаточно свидетельствует мой почерк, я всегда склоняюсь над ним с некоторой степенью нетерпения. Все это сказано для того, чтобы вы знали истинную причину моего молчания и не приписывали ее в какой-либо степени пренебрежению или забывчивости с моей стороны, или нечувствительности к вашей ценности и значению вашей дружбы... Что касается моих занятий, они мало смотрят на нынешний век; но я живу в надежде оставить что-то после себя, что будет оценено некоторыми умами.

Я не вижу новых книг, кроме как по самой случайности. Конечно, ваша поэма, которую я был бы рад прочитать, не попала ко мне. Вы спрашиваете о старых книгах: вы могли бы почти так же хорошо спросить о моих зубах, как о каких-либо моих книгах. Единственные современные книги, которые я читаю, — это книги о путешествиях или те, что относятся к фактам; и единственные современные книги, которые меня заботят; но что касается старых, я похож на вас — мне почти все подходит. То немногое время, которое у меня есть — очень немногое, могу сказать — все уходит на это. Если, однако, по линии вашей профессии вам нужны какие-нибудь громоздкие старые комментарии к Писанию (такие, которые не двенадцать сильных людей этих выродившихся дней рискнут — я не говорю прочитать, а поднять), я могу, возможно, в качестве особого одолжения, пойти вам навстречу.

Я и мои будем рады видеть вас и ваших здесь или где угодно; но мне жаль, что время, о котором вы говорите, так далеко: полтора года — это долгий срок, если смотреть вперед, хотя оглядываясь назад, в десять раз больше — так же кратко, как сон. Мой почерк совершенно неразборчив — по крайней мере, я боюсь этого; поэтому мне лучше отпустить вас.

Поверьте мне, мой дорогой Рэнгхэм, ваш любящий друг, У. ВОРДСВОРТ. [95]

59. Стихи Эдварда Моксона.

 LETTER TO MOXON.

(Почтовый штемпель) 8 декабря 1826 г.

ДОРОГОЙ СЭР,

Прошло некоторое время с тех пор, как я получил ваш небольшой том, за который я теперь возвращаю вам свою благодарность, а также за любезное письмо, которое его сопровождало.

Вашу поэму я прочитал с немалым удовольствием; она полна естественных чувств и приятных картин: среди второстепенных произведений последнее понравилось мне больше всего, особенно его вторая часть. Этот небольшой том, вместе с тем, что я увидел в вас во время короткой встречи, заставляет меня интересоваться вашим благополучием; и тем более, что я всегда чувствую некоторое опасение за судьбу тех, кто в юности пристрастился к сочинению стихов. Это очень соблазнительное занятие, и, хотя оно начато из бескорыстной любви к Музам, оно слишком склонно связывать себя с самолюбием и тревожными страстями, которые следуют в свите этой нашей естественной немощи. Сосредоточьте свой взгляд на достижении независимости через почетное дело, и пусть Музы идут следом, а не впереди. Такие строки, как последние в этом двустишии,

'Where lovely woman, chaste as heaven above.

 Shines
 in the golden virtues of her love,'

и многие другие отрывки в вашей поэме, дают доказательство недюжинной чувствительности. Поэтому я тем более настаиваю на том, чтобы вы остерегались этого искушения.

Извините за эту свободу; и поверьте мне, мой дорогой сэр, очень преданно,

Ваш обязанный слуга, У. ВОРДСВОРТ. [96]

60. О «Это преследует меня до сих пор» Гамильтона и «Школе для мальчиков» мисс Гамильтон.

 LETTER TO W.R. HAMILTON, ESQ., OBSERVATORY, NEAR DUBLIN.

Райдал-Маунт, близ Кендала, 24 сентября 1827 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Вы не испытаете боли от моей искренности. С чистой совестью могу заверить вас, что, по моему суждению, ваши стихи одушевлены истинным поэтическим духом, так как они явно являются продуктом сильного чувства. Шестая и седьмая строфы тронули меня до глубины души, даже до затуманивания глаз и дрожи в голосе, пока я читал их вслух. Сказав это, я сказал достаточно; теперь о per contra (обратной стороне).

Вы, я уверен, не будете обижены, когда я скажу вам, что мастерство (чего еще можно было ожидать от столь молодого писателя?) не такое, каким оно должно быть; даже в этих двух трогательных строфах оно не совершенно:

'Some touch of human sympathy find way,

 And
 whisper that though Truth's and Science' ray

 With such
 serene effulgence o'er thee shone.'

Сочувствие могло бы шептать, но «прикосновение сочувствия» не могло. «Луч истины и науки» вместо луча истины и науки не только крайне резок, но «луч сиял» — если не абсолютно плеоназм, то большая неловкость: можно сказать «луч упал» или «выстрелил», и солнце, луна или свеча сияли, но не луч. Я очень сожалею, что не получил эти стихи, пока вы были здесь, чтобы я мог дать вам vivâ voce (устно) комментарий к ним, который был бы утомителен в письме и, в конце концов, очень несовершенен. Если у меня будет удовольствие снова увидеть вас, я попрошу разрешения разобрать эти стихи или любые другие, которые вы захотите мне показать; но я уверен, что без обсуждения со мной или какой-либо пользы, извлеченной из моей практики в метрическом сочинении, ваши собственные высокие способности ума приведут вас к основным выводам.

Вы придете к признанию того, что логическая способность имеет бесконечно больше общего с поэзией, чем когда-либо мечтают молодые и неопытные, будь то писатель или критик. Действительно, поскольку материалы, над которыми эта способность упражняется в поэзии, столь тонки, столь пластичны, столь сложны, применение ее требует ловкости, которая может исходить только из практики, проницательности, которую эмоция не только не дарует, но поначалу всегда мешает ей. Здесь я должен остановиться: позвольте мне только обратить внимание на две строки:

'But shall despondence therefore blench my brow,

Or pining sorrow sickly ardor o'er.'

Это две из худших строк по выражению. «Blench» (дрогнуть), возможно, написано ошибочно вместо «blanch» (побелеть); если нет, я не понимаю этого слова. Blench означает дрогнуть. Если слово «blanch», то следующее должно быть «волосы». Вы не можете здесь использовать «brow» (лоб) для волос на нем, потому что белый лоб — красивая характеристика юности. «Sickly ardor o'er» при первом прочтении было для меня непонятным. Я принял «sickly» за прилагательное, соединенное с «ardor», тогда как вы имеете в виду его как часть глагола, из Шекспира: «Sicklied o'er with the pale cast of thought» (Омрачен бледным налетом мысли). Но разделение частей или разложение слова, как сделано здесь, невыносимо.

Позвольте мне теперь перейти к стихам вашей сестры, за которые я благодарю вас. Они удивительно энергичны для женского пера, но временами слишком грубы, особенно для такой темы; они также имеют те же ошибки в выражении, что и ваши собственные, но, я думаю, не в такой же степени. Многое можно ожидать от чувств столь сильных и от ума, столь расположенного. Я бы вникнул в подробности и с ними, если бы увидел вас после того, как они попали мне в руки. Ваша сестра, несомненно, осознает, что в своей поэме она ступала на ту же землю, что и Грей в своей «Оде на отдаленную перспективу Итонского колледжа». То, что он довольствовался трактовкой в абстрактном виде, она представила в частном, и с восхитительным духом. Но снова, мой дорогой сэр, позвольте мне призвать вас (и призовите свою сестру) иметь дело с современными писателями как можно меньше, а сосредоточить свое внимание почти исключительно на тех, кто выдержал испытание временем. У вас нет досуга, чтобы позволить себе быть искушенным свернуть с правильного пути обманчивыми огнями. Мои домашние просят передать вам привет не формально. Редко я расставался, никогда, я хотел сказать, с тем, с кем после столь короткого знакомства я расставался с большим сожалением. Я верю, что мы встретимся снова, если не [предложение обрезано с автографом]. Постскриптум. Пожалуйста, не забудьте передать мой привет мистеру Отуэю. Я был очень доволен им и вашим попутчиком мистером Ниммо, как был бы, несомненно, и молодым ирландцем, если бы наш разговор не принял столь серьезный оборот. Отрывок из Тацита, который так сильно напоминает строка Мильтона, не в «Агриколе», и я не могу его найти, но он существует где-то.

У. ВОРДСВОРТ. [97]

61. О Коллинзе, Дайере, Томсоне и т. д.

 LETTER TO REV. ALEXANDER DYCE.

Райдал-Маунт, Кендал, 12 января 1829 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Я с сожалением узнал о недомогании, от которого вы страдали.

То, что вы убеждены [98], доставляет мне большое удовольствие, так как я надеюсь, что каждый другой редактор Коллинза последует вашему примеру. Вы вольны заявить, что отвергли копию Белла вследствие моего мнения о ней; и я чувствую большое удовлетворение от того, что стал инструментом спасения памяти Коллинза от этого позора. Я всегда чувствовал некоторое беспокойство, что мистер Хоум, который прожил несколько лет после публикации Белла, не засвидетельствовал большего уважения к памяти своего покойного друга, протестуя против этого навязывания. Мистер Маккензи все еще жив; и я скоро узнаю его мнение по этому вопросу; и если оно будет хоть сколько-нибудь интересным, я возьму на себя смелость отправить его вам.

Дайер — еще один из наших второстепенных поэтов — второстепенных по количеству — о которых хотелось бы знать больше. Подробности о нем все еще можно было бы собрать, я думаю, в Южном Уэльсе, его родной стране, где в ранней жизни он практиковал как художник. Я часто слышал, как сэр Джордж Бомонт выражал любопытство по поводу его картин и желание увидеть любой образец его карандаша, который мог сохраниться. Если вы любитель прогулок, возможно, вы когда-нибудь будете занесены в Кармартеншир и могли бы помнить то, что я только что сказал об этом превосходном авторе.

У меня однажды была надежда узнать некоторые неизвестные подробности о Томсоне около Джедборо, но я был разочарован. Если бы мне удалось, я намеревался опубликовать его краткую биографию, предпосланную тому, содержащему «Времена года», «Замок праздности», его второстепенные произведения в рифме и несколько отрывков из его пьес и его «Свободу»; и я все еще склонен сделать что-то в этом роде. Эти три писателя, Томсон, Коллинз и Дайер, имели больше поэтического воображения, чем кто-либо из их современников, если только мы не считаем Чаттертона принадлежащим к тому веку. Я не называю Поупа, ибо он стоит особняком, как человек, одаренный в высшей степени; но, к несчастью, он выбрал равнину, когда высоты были в пределах его досягаемости.

Извините за это длинное письмо и поверьте мне,

Искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ. [99]

62. Стихи и советы.

 LETTER TO PROFESSOR HAMILTON, OBSERVATORY, DUBLIN.

Райдал-Маунт, 24 июля 1820 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я очень долго остаюсь в вашем долгу. Воспаление глаз отрезало меня от письма и чтения, так что я считаю все еще благоразумным нанимать переписчика; но у меня была более решительная причина откладывать оплату — не что иное, как надежда, что я смогу погасить свой долг лично: кажется лучше, однако, посоветоваться с вами заранее. Я хочу совершить тур по Ирландии, возможно, вместе с дочерью, но я невежественен во многих пунктах: с чего начать, безопасно ли это в этот бунтарский период, что стоит увидеть, какой способ путешествия обеспечит наибольшие преимущества при наименьших расходах. Дублин, конечно, — горы Уиклоу — озера Килларни — и, я думаю, руины недалеко от Лимерика были бы среди моих целей, и возвращение через Север; но я не могу составить никакого предположения относительно времени, необходимого для этого, и лучше ли будет сесть на пароход из Ливерпуля в Корк, начав там, или ехать из Уайтхейвена в Дублин. Отправиться из Уайтхейвена на пароходе в Дублин подошло бы мне, так как это ближе к этому месту и более короткое путешествие; к тому же мой сын обосновался недалеко от Уайтхейвена, и я мог бы удобно сесть на корабль из его обители.

Я с большим удовольствием прочитал «Очерки Ирландии», которые мистер Отуэй был так любезен подарить мне; но многие интересные вещи, о которых он говорит на Западе, будут совершенно вне моей досягаемости. Короче говоря, я так же не подготовлен с информацией для туристов, как любой человек может быть, и, осознавая очень большую ценность вашего времени, я не могу удержаться от того, чтобы не умолять вас сжалиться над моим невежеством и дать мне некоторую информацию, имея в виду возможность того, что у меня будет спутница.

Пришло время поблагодарить вас за стихи, которые вы так любезно прислали мне.

У вашей сестры их в изобилии духа и чувства; все, чего им не хватает, — это то, что кажется само по себе маловажным, и все же является неисчислимо великим — то есть мастерство — искусство, с помощью которого мысли заставляют таять друг в друга и падать в свет и тень, регулируемые отчетливым предвосхищением наилучшего общего эффекта, который они способны произвести. Это может показаться вам очень расплывчатым, но в разговоре, я думаю, я мог бы сделать это иначе. Достаточно на данный момент сказать, что я был очень доволен, и прошу вас поблагодарить вашу сестру за то, что она оказала мне честь увидеть сочинения, столь отчетливо отмеченные тем качеством, которое является их предметом [«Гений»]. Ваши собственные стихи для меня очень интересны и трогают меня как свидетельства высокого и чистого ума, от которого неотделимо смирение. Мне нравится видеть и думать о вас среди звезд, и между смертью и бессмертием, где три из этих поэм помещают вас. «Сон о рыцарстве» также интересен в другом отношении; но было бы неискренне не сказать, что стиль более сжатый и гармония более точно сбалансированная должны быть приобретены, прежде чем телесная форма ваших стихов будет вполне достойна их живой души. Вы, вероятно, осознаете это, хотя, возможно, не в равной степени со мной; и нежелательно, чтобы вы осознавали, ибо это могло бы искусить вас к труду, который отвлек бы вас от предметов бесконечно большей важности.

Большое спасибо за ваш интересный рассказ о мистере Эджворте. Я сердечно согласен с вами в пожелании, чтобы ни Платон, ни какой-либо другой светский автор не увел его от истин Евангелия, без которых наше существование является невыносимой тайной для мыслящего ума.

Ожидая ответа при первой возможности, я остаюсь, мой дорогой сэр, преданно ваш, обязанный У. ВОРДСВОРТ. [100]

63. «Ежегодники» и издательское мошенничество.

 LETTER TO C. HUNTLY GORDON, ESQ. Rydal Mount, July 29. 1829.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я надеюсь, вы наслаждались собой в деревне, как мы делали среди наших тенистых лесов, зеленых холмов и бодрящих ручьев. Лето проходит, а я не покидал дома, и, возможно, не покину; ибо гораздо больше из чувства долга, чем из склонности, я покидаю свой дорогой и прекрасный дом; и долг тянет в две стороны. С одной стороны, мой ум нуждается в подпитке новыми объектами для медитации и размышления, тем более что больные глаза отрезали меня от чтения; а с другой стороны, я вынужден смотреть на расходы на дальние путешествия, так как я не в состоянии так много брать от своего тела ходьбой, как прежде.

Я не получил свою рукопись обратно от —— [101], чьи менеджеры, между собой, обошлись со мной позорно; но моя жалоба главным образом на редактора, ибо с владельцем у меня было мало прямой связи. Если вы считаете это стоящим, вы в будущем увидите те части переписки, которые я сохранил. Мистер Саути находится примерно в таком же затруднительном положении с ними, хотя он пока хранит молчание... Я поделом наказан за то, что имел какую-либо связь с такими вещами. Мое единственное оправдание в том, что они предложили мне очень щедрую сумму, и что я тяжело трудился всю долгую жизнь, без большего денежного вознаграждения, чем юрист получает за два специальных гонорара, или публичный исполнитель иногда за две или три песни. Прощайте; пожалуйста, дайте мне знать о себе при первой возможности,

И поверьте мне, преданно ваш, весьма обязанный У. ВОРДСВОРТ. [102]

64. Работы Джорджа Пила.

 LETTER TO REV. ALEXANDER DYCE.

Райдал-Маунт, Кендал, 16 октября 1829 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

По возвращении из Ирландии, где я путешествовал несколько недель, я нашел ваш подарок — работы Джорджа Пила и любезное письмо, сопровождающее его; за оба я приношу свою сердечную благодарность.

Английская литература в большом долгу перед вашими трудами; и мне очень приятно иметь этот случай засвидетельствовать мое уважение к здравому суждению и добросовестному усердию, с которыми вы исполняете свой долг как редактор. Работы Пила были вполне достойны заботы, которую вы им уделили; и, поскольку я ранее не владел копией какой-либо их части, прекрасная книга, которую вы мне прислали, была очень желанной.

Случайно я узнал недавно, что вы составили Книгу отрывков, которую я давно хотел иметь возможность и трудолюбие исполнить сам. Я счастлив, что она попала в гораздо лучшие руки. Я имею в виду ваши «Избранные произведения из поэзии английских дам». Я лишь мельком взглянул на вашу работу; но я воспользуюсь этой возможностью, чтобы сказать, что если потребуется второе издание, я был бы рад чести быть проконсультированным вами по этому поводу. Есть одна поэтесса, к чьим произведениям я особенно пристрастен, — графиня Уинчелси. Я часто перечитывал ее стихи и был бы счастлив назвать те отрывки, которые считаю наиболее характерными для ее гения и наиболее подходящими для выбора.

Я не знаю, что сказать о моем задуманном издании части Томсона. Есть некоторая неловкость в том, что один поэт обращается с другим таким образом. Пример не хорош, хотя я думаю, что есть немногие, к кому этот процесс мог бы быть применен более выгодно, чем к Томсону. Тем не менее, я настолько осознаю возражение, что не стал бы лелеять эту мысль, если бы не ожидание, внушенное мне знакомым, что ценные материалы для новой Биографии Томсона могут быть получены. В этом я был разочарован.

С большим уважением, остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ. [103]

65. О леди Уинчелси, Тикелле и т. д.: Сонеты и т. д.

 LETTER TO REV. ALEXANDER DYCE.

Райдал-Маунт, Кендал, 10 мая 1830 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Мое последнее письмо из-за нехватки места было закончено так внезапно, что я пользуюсь возможностью отправить вам несколько дополнительных слов бесплатно, по той же теме.

Я заметил, что леди Уинчелси была несчастлива в своих моделях — Пиндариках и Баснях; и из ее «Аристомена» не видно, что она была бы более успешна, чем ее современники, если бы культивировала трагедию. У нее было достаточно чувствительности для нежных частей драматического письма, но в бурном и шумном она, вероятно, потерпела бы полную неудачу. Она, кажется, сделала своим моральным и религиозным долгом контролировать свои чувства, чтобы они не ввели ее в заблуждение. Любви как страсти она боится, несомненно, из сознательной неспособности смягчить ее до дружбы. Я часто применял две строки из ее драмы (стр. 318) к ее привязанностям:

'Love's soft bands,

 His gentle cords
 of hyacinths and roses,

 Wove in the dewy Spring when
 storms are silent.'

Кстати, на следующей странице есть две полные страсти строки, обращенные к человеку, который падает в обморок:

'Then let me hug and press thee into life,

 And
 lend thee motion from my beating heart.'

Судя по стилю и версификации этого, безусловно, самого длинного ее произведения, я полагаю, что леди Уинчилси была лишь поверхностно знакома с драматургией первой половины предыдущего столетия. И все же ее стиль в рифмованных произведениях часто восхитителен, целомудрен, нежен и энергичен, и совершенно свободен от блеска, антитез и той чрезмерной вычурности, которая своим ярким сиянием, жесткостью и тяжеловесностью напоминает садовые махровые маргаритки в сравнении с их скромными и чувствительными сородичами из полей. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что в ее стиле и версификации есть немалое сходство с творчеством Тикелла, которому доктор Джонсон справедливо отводит высокое место среди второстепенных поэтов и о котором Голдсмит верно замечает, что во всей его поэзии прослеживается балладный склад мышления, и это весьма привлекательно. Поуп в своем юношеском произведении «Ода уединению» и в своем «Опыте о критике» представил доказательства того, что в один из периодов своей жизни он ощущал прелесть трезвого и сдержанного стиля, от которого впоследствии отказался в пользу того, что, по крайней мере на мой вкус, является слишком вычурным и амбициозным, а также слишком робко сбалансированным в плане версификации.

Если потребуется второе издание ваших «Образцов», вы могли бы добавить из Хелен Марии Уильямс «Сонет к Луне» и сонет к «Сумеркам», а также еще несколько из Шарлотты Смит, в частности,

'I love thee, mournful, sober-suited Night.'

В конце одного из сонетов мисс Сьюард есть два прекрасных стиха:

'Come, that I may not hear the winds of night.

 Nor
 count the heavy eave-drops as they fall.'

Вы хорошо охарактеризовали поэтические способности этой леди; но, в конечном счете, ее стихи нравятся мне, со всеми их недостатками, больше, чем стихи миссис Барбо, которая, обладая гораздо более высокими умственными способностями, была испорчена как поэтесса тем, что была диссентером и была связана с диссентерской академией. Один из самых приятных отрывков в ее поэзии — это окончание строк о «Жизни», написанных, я полагаю, когда ей было не менее восьмидесяти лет:

'Life, we have been long together,' &c.[104]

Вы привели образец этой вечно достойной жалости жертвы Свифта, «Ванессы». У меня где-то есть ее короткое произведение о ее страсти к Свифту, которое вполне заслуживает того, чтобы быть добавленным. Но я становлюсь утомительным, что вы припишете благонамеренной попытке отплатить вам за ваше любезное внимание.

Остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

66. «Дух красоты» Гамильтон: Словесная критика: Женское авторство: Слова.

Когда в таком достойном деле, как отказ от поэзии ради науки, присутствует столько искренности чувств, чувствуешь, что извинения за словесную критику необходимы. Поэтому я ограничусь замечанием, что «joying» вместо «joy» или «joyance» не в моем вкусе. На самом деле, я возражаю против таких вольностей по принципиальным соображениям. У нас скоро совсем не останется языка, если позволить недобросовестному словотворчеству сегодняшнего дня войти в обиход и стать прецедентом для будущего. Одна из первых обязанностей писателя — спросить себя, нельзя ли выразить его мысль, чувство или образ существующими словами или фразами, прежде чем приступать к созданию новых терминов, даже если они оправданы аналогиями языка. «Крутой поток водопада» — это одновременно резко и неточно: «ты видел, как я склонился над водопадом» выразило бы одну идею просто и именно так, как требовалось. Если бы было необходимо быть более конкретным, «крутой поток» — это не те слова, которые следовало использовать. Я помню, Кэмпбелл говорит в сочинении, перегруженном дефектным языком: «И темным, как зима, был поток Изера, катящийся быстро»; то есть «быстро текущий». Выражение должно было быть «поток» или «течение»... Это может показаться вам холодными критическими замечаниями, но поверьте, ни одно произведение не будет жить, если эти правила игнорируются...

Женского авторства следует избегать, поскольку оно влечет за собой больше и более тяжких зол, чем те, что предстали перед пытливым умом вашей сестры. Ни один истинный друг, я уверен, не станет пытаться поколебать ее решимость оставаться в своей тихой и здоровой безвестности. Это сказано не с целью отговорить ее от писательства, и сделанные выше замечания не имеют такой цели; они скорее призваны помочь ей писать с более прочным удовлетворением для самой себя. Она, вероятно, будет писать меньше по мере того, как будет подчинять свои чувства логическим формам, но диапазон ее чувствительности, отнюдь не сужаясь, будет расширяться по мере того, как она будет совершенствоваться в привычке смотреть на вещи сквозь устойчивый свет слов; и, говоря немного метафизически, слова — это не просто средство передвижения, но силы, способные либо убивать, либо оживлять.

67. Его «Пьеса»: Хоун: Ухудшение зрения и т. д.

 TO CHARLES LAMB, ESQ.

 10 января 1830 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ЛЭМ,

Целый год я оставался в долгу перед вами письмом, за каковую вину я был достаточно наказан угрызениями совести.

Ваша пьеса мне удивительно понравилась, и у меня нет к ней никаких возражений, кроме одного, которое, как мне кажется, применимо к подавляющему большинству пьес, не исключая полностью даже пьес Шекспира — я имею в виду небольшое принижение характера ради более драматического поворота сюжета. Ваш подарок, книгу Хоуна, я принял с большой благодарностью; и настолько, что ваша часть книги — причина, по которой я не написал вам давным-давно. Я хотел немного подробнее остановиться на драматических отрывках и из-за мелкого шрифта откладывал это до тех пор, пока более длинные дни не позволят мне читать без свечного света, от чего я давно отказался. Но, увы! когда дни удлинились, мое зрение покинуло меня, и в течение многих месяцев я не мог читать и трех минут подряд. Вам будет жаль услышать, что этот недуг все еще преследует меня и почти полностью отрезает от чтения. Но как вы, и как ваша дорогая сестра? Я очень хочу, как и все мы, знать.

Что касается нас, то этот последний год, из-за опасной болезни моей сестры, последствия которой еще не преодолены, был тревожным и печальным. Но довольно об этом. Моя сестра, вероятно, рассказала все о семье; так что я могу закончить без колебаний, заверив вас в моей искренней и верной привязанности к вам и вашей дорогой сестре.

У. ВОРДСВОРТ.

68. Лето: Мистер Куиллинан: Осушение и т. д.

 LETTER TO G. HUNTLY GORDON, ESQ.

 Райдал-Маунт, 6 апреля 1830 г.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГОРДОН,

Вы любезны, заметив с благодарностью мои беглые заметки.

У нас здесь было несколько дней восхитительной летней погоды.

Она появилась с внезапностью пантомимического трюка, продержалась дольше, чем мы имели право ожидать, и так же быстро сменилась сильным ветром, горьким холодом и зимним снегом, покрывшим холмы и долины.

Я не удивлен, что вы так довольны мистером Куиллинаном. Чем больше вы будете его видеть, тем больше он вам будет нравиться. Вы спрашиваете, каковы мои занятия. По словам доктора Джонсона, они таковы, что дают мне право на высокую похвалу, ибо я не только заставляю расти два стебля травы там, где раньше рос один, но и дюжину. Проще говоря, я осушаю кусочек губчатой земли. На поле, где это происходит, я делаю зеленую террасу, с которой открывается прекрасный вид на наши два озера, Райдал и Уиндермир, и более чем на две мили долины между ними, где местами виден текущий по ней ручей. Я буду очень рад показать вам это среди других ответных любезностей, которые, надеюсь, однажды смогу оказать за вашу доброту.

Прощайте, ваш, У. В.

69. Сочинения Уэбстера и т. д.: Старшие поэты: Доктор Дарвин: «Прогулка»: Коллинз и т. д.

 LETTER TO REV. ALEXANDER DYCE.

[Без даты, но почтовый штемпель 1830 г.]

Я искренне благодарен вам, мой дорогой сэр, за ваш ценный подарок — Драматические сочинения Уэбстера и «Образцы». Ваш издатель был прав, настаивая на полном собрании Уэбстера, иначе книга могла бы быть вытеснена либо полным изданием, выпущенным отдельно, либо каким-нибудь корпусом драматических писателей. Поэтический гений Англии, за исключением Чосера, Спенсера, Мильтона, Драйдена, Поупа и немногих других, следует искать в ее драме. Как огорчает, что так мало вероятности того, что эти ценные авторы будут прочитаны кем-либо, кроме любопытствующих! Я спросил своего друга Чарльза Лэма, стоит ли кому-то с настоящим вкусом взяться за сокращение пьес, которые вряд ли будут прочитаны целиком, и изложение тех частей сюжета в кратком резюме, которые были плохо проработаны в драме. Он подумал, что не стоит. Я, однако, склонен думать, что стоит.

Сообщение о вашем недомогании вызывает у меня большое беспокойство. Мне, однако, приятно видеть, что, хотя вы, возможно, и страдаете, ваше трудолюбие не ослабевает; и я надеюсь, что ваши занятия скорее дружественны, чем вредны для вашего здоровья.

Вы совершенно правы в своем замечании о моем долге перед доктором Дарвином. В первом издании поэмы это было признано в примечании, которое выпало из своего места в последнем, вместе с некоторыми другими. Составляя это издание, я был вынужден разрезать несколько экземпляров; и, поскольку несколько поэм также изменили свои места, результатом стала некоторая путаница и пропуски, а в одном случае — повторение. Ничего, однако, столь плохого, как в издании 1820 года, где длинная поэма «Плач Марии, королевы Шотландии» была по ошибке полностью опущена. Другая неприятность возникла по той же причине; ибо в некоторых случаях, несмотря на неоднократные указания печатнику, у вас на странице (я говорю сейчас о последнем издании) только две спенсеровы строфы вместо трех; и такая же нерегулярность при печати других форм строф.

Вы, должно быть, действительно были привязаны к этому увесистому кварто, «Прогулке», чтобы таскать его с собой, как вы это делали. В издании 1827 года оно было тщательно пересмотрено, и смысл в нескольких случаях стал занимать меньше места; но все же это длинная поэма для этих слабых и привередливых времен. Вы оказали бы мне большую честь, приняв экземпляр моих поэтических произведений; но я думаю, лучше отложить предложение его вам до тех пор, пока не потребуется новое издание, что будет вскоре, так как я понимаю, что нынешнее заканчивается.

Пара слов о Коллинзе. Вы знаете, какое значение я придаю строгому следованию последней копии текста автора; и я не виню вас за то, что вы напечатали в «Оде к вечеру» «шумный» источник; но, безусловно, этот эпитет совершенно не подходит ко времени, самый худший, я думаю, который можно было выбрать.

Теперь я перехожу к леди Уинчилси. Сначала, однако, позвольте мне сказать несколько слов об одной или двух других писательницах из ваших «Образцов». Британские поэтессы выглядят довольно жалко в «Стихах выдающихся дам».

Но, наблюдая, насколько неразумен этот выбор в случае с леди Уинчилси и миссис Афрой Бен (из чьих попыток они прискорбно обильны), я подумал, что нечто лучшее могло быть выбрано более компетентными лицами, имевшими доступ к томам отдельных писателей. Выбирая из миссис Пилкингтон, я сожалею, что вы опустили (посмотрите на стр. 255) «Скорбь» или, по крайней мере, что вы не сократили ее. Первый и третий параграфы очень трогательны. См. также «Увещевание», стр. 258: оно сильно напоминает мне один из покаянных гимнов Бернса. Несколько строк о святом Иоанне Крестителе, написанные миссис Киллигрю (том II, стр. 6), приятны. Прекрасная элегия мисс Уортон (сестры поэтов с этим именем) на смерть отца ускользнула от вашего внимания; и я не могу отослать вас к ней. Написала ли герцогиня Ньюкасл много стихов? Ее «Жизнь ее лорда» и отрывки в вашей книге, а также в «Выдающихся дамах» — это все, что я видел из ее произведений. В «Веселье и меланхолии» так много прекрасных штрихов воображения, что я не могу не думать, что во многих частях ее сочинений есть достоинства. Как прекрасны те строки, от «Я живу в рощах» до заключения, «Тем более любима, чем больше я известна», за исключением четырех стихов после «Поднимись на холмы». И, безусловно, последняя строка двустишия,

'The tolling bell which for the dead rings out;

 A
 mill where rushing waters run about;'

очень примечательна: никто не мог бы прийти к такому объединению образов, не обладая истинным поэтическим чувством. Могли бы вы рассказать мне что-нибудь о леди Мэри Уортли Монтегю больше, чем можно узнать из писем Поупа и ее собственных? Она, казалось, была предназначена для чего-то гораздо более высокого и лучшего, чем то, чем она стала. Параллель между ее гением и характером и гением и характером леди Уинчилси, ее современницы (хотя и несколько более ранней), стоило бы провести.

И теперь, наконец, о стихах леди Уинчилси. Я перепишу заметку с чистого листа моего собственного издания, написанную мной до того, как я увидел скудное упоминание о ней у Уолпола. (Кстати, эта книга всегда разочаровывала меня, когда я обращался к ней по какому-либо конкретному поводу.) Заметка гласит: «Фрагмент», стр. 280, по-видимому, доказывает, что она была привязана к Якову II, как и стр. 42, и что она пострадала от Революции. Самая знаменитая из этих поэм, но далеко не лучшая, — «Сплин». «Прошение об абсолютном уединении» и «Ночное раздумье» обладают гораздо более высокими достоинствами. См. также для благоприятных образцов стр. 156; «На смерть мистера Тинна», стр. 263; и стр. 280, «Фрагмент». Басня «Любовь, Смерть и Репутация», стр. 29, рассказана остроумно». До сих пор моя собственная заметка. Теперь я буду более конкретен. Стр. 3, «Наше тщеславие» и т. д., и стр. 163 примечательны тем, что дают некоторый отчет от нее самой о ее авторстве. См. также стр. 148, где она упоминает «Сплин». Ей не повезло с моделями, пиндарическими одами и французскими баснями. Но см. стр. 70, «Слепота Элимаса», как доказательство того, что она могла писать с силами высокого порядка, когда ее собственный индивидуальный характер и личные чувства не были затронуты. Для менее поразительных доказательств этой силы см. стр. 4, «Все — суета», опуская стихи 5 и 6 и читая «облака, которые потеряны и ушли» и т. д. Есть достоинства в двух следующих строфах; и последняя строфа ближе к концу содержит прекрасный упрек за показную роскошь Людовика XIV и один великолепный стих,

'Spent the astonished hours, forgetful to adore.'

Но моя бумага почти закончилась. До «Для моих одежд», стр. 36, поэма очаровательна; затем она слабеет; оживает на стр. 39, «Дай мне там»; стр. 41 и т. д. напоминает мне «Холм Гронгар» Дайера; она оживает на стр. 47, ближе к низу, и заканчивается чувствами, достойными автора, хотя и не столь удачно выраженными, как в других частях поэмы. См. страницы 82, 92, «Пока я брожу по тропам Муз»; стр. 113. «Осторожные любовники», стр. 118, имеют мало поэтических достоинств, но стоят прочтения как характерные для автора. Стр. 143, «Глубокие линии чести» и т. д. до «зрелого возраста». Стр. 151, если сократить, была бы поразительной; стр. 154, характерная; стр. 159, от «Между тем, вы, живущие родители» до конца, опуская «И мы не могли надеяться» и пять следующих стихов; стр. 217, последний параграф; стр. 259, что у вас есть; стр. 262, 263; стр. 280, была ли леди У. римской католичкой? стр. 290, «И облакам провозгласи свое падение»; стр. 291, опустите «Когда рассеянные светлячки» и следующее двустишие. У меня больше нет места. Пожалуйста, извините эту ужасную писанину.

Всегда верно ваш, У. В.

P.S. Я необдуманно отправил ваше письмо своей дочери (ныне отсутствующей), не скопировав адрес. Я знал, что письмо заинтересует ее. Я направлю его вашему издателю.

Райдал-Маунт.

70. Французская революция, 1830.

 LETTERS TO G. HUNTLY GORDON, ESQ.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГОРДОН,

Я не могу не сожалеть глубоко, что покойный король Франции и его министры были так ослеплены. Их глупость, не говоря уже об их преступлениях, дала импульс революционному и демократическому духу по всей Европе, который является преждевременным и от которого можно ожидать много непосредственного зла, к чему бы все в конечном итоге ни пришло. В то время как если бы правительство сообразовалось с растущими знаниями народа и не поддалось советам священников и фанатичных роялистов, дела могли бы идти ровным курсом, к взаимному улучшению и благу как управляемых, так и управляющих.

Во Франции стремятся к несовместимым вещам — монархии и демократии, которые должны быть объединены без промежуточной аристократии, чтобы составить градуированную шкалу власти и влияния. Я не могу себе представить, как может существовать наследственная монархия без наследственного пэрства в такой большой стране, как Франция, и как любая из них может удержаться, если закон Наполеоновского кодекса, принуждающий к равному разделу имущества по завещанию, не будет отменен. И я понимаю, что подавляющее большинство французов решительно против отмены этого закона, который, я не могу не думать, вскоре окажется вредным как для Франции, так и, по своим побочным эффектам, для остальной Европы.

Всегда, дорогой мистер Гордон, сердечно и верно ваш, У. ВОРДСВОРТ.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГОРДОН,

Спасибо за ваш намек о рейнском: сила от вина хороша, от воды — еще лучше.

Радуешься, видя, как тирания посрамлена, а глупость приведена в замешательство; но французский король и его министры будут несправедливо осуждены всеми теми, кто не принимает во внимание трудности их положения. Не приходится сомневаться, что давно существовала решимость и были составлены планы уничтожить правительство, которое французы получили, как они чувствовали, из рук союзников, и их гордость не могла этого вынести. Более того, Конституция, если бы она была их собственным выбором, к этому времени потеряла бы расположение в глазах французов, как недостаточно демократическая для высокого представления, которое люди имеют о своей способности управлять собой; но, что касается меня, я бы предпочел исполнять обязанности приходского бидла, чем сидеть на троне, на который герцог Орлеанский позволил себя посадить.

Жара спала, и если бы у нас снова не было слишком много дождей, страна была бы очаровательна.

С тысячью благодарностей, остаюсь всегда ваш, У. ВОРДСВОРТ.

71. Чепуха: Гнилые местечки: Сонеты: Пегас: Кенельм Дигби: Теннисоны.

 LETTERS TO PROFESSOR HAMILTON.

Тринити-Лодж, Кембридж, 26 ноября 1830 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГАМИЛЬТОН,

Я прибыл в это место девять дней назад, где должен был найти ваше письмо от 23-го числа прошлого месяца, но оно было переслано в Колеортон-Холл, Лестершир, где мы останавливались на неделю по дороге. Я искренне рад обнаружить, что ваше хорошее настроение побудило вас написать то, что вы называете чепухой, и так много; но уверяю вас, все это сошло у меня за очень приятный смысл, или нечто лучшее, и продолжает оставаться таковым даже в этом ученом месте; чему вы не удивитесь, услышав, когда я скажу вам, что на званом обеде на днях я слышал, как глава дома, к тому же священнослужитель, серьезно заявил, что гнилые местечки, как их называют, должны быть немедленно упразднены без компенсации их владельцам; что рабство должно быть уничтожено с таким же пренебрежением к притязаниям (ибо прав он не признавал никаких) владельцев, и множество экстравагантностей того же рода. Поэтому говорю я, Vive la Bagatelle; пестрое — ваш единственный наряд.

Вы любезно говорите мне, что часто спрашивали себя, где мистер Вордсворт, и вопрос был легко решен для вас. Он в Кембридже: большая ошибка! Еще 5 ноября я скажу вам, где я был: одинокий всадник, въезжающий в романтический маленький городок Эшфорд-ин-зе-Уотерс, на краю Уайлдс в Дербишире, в конце дня, когда повсюду начали стрелять из ружей и пускать петарды. Так что я счел благоразумным спешиться и провести лошадь через это место, а затем дальше в Бейкуэлл, еще на две мили. Вы должны знать, как я оказался скачущим через эти дикие края. Я хотел, чтобы у Доры была возможность пользоваться своим пони, пока она в Кембридже, и очень доблестно и экономно я решил, непривычный к верховой езде, ехать на этом существе сам. Я отправил Джеймса с ним в Ланкастер; там сел верхом; остановился на день в Манчестере, на неделю в Колеортоне, и так добрался до конца своего путешествия целым и невредимым, не без того, однако, чтобы столкнуться с двумя днями бурного дождя. Тридцать семь миль я проехал за один день через худшие из этих штормов. И что было моим ресурсом? угадайте снова: написание стихов в память о моем покойном друге сэре Джордже Бомонте, чей дом я покинул днем ранее. Сражаясь с другим штормом, я сочинил сонет о великолепном владении в Чатсуорте, которое видел утром, в контрасте с уединенными жилищами в узких лощинах парка; и когда я проезжал через скучную и изуродованную промышленностью страну Ланкашира, я вспомнил по увядшим листьям о весне и набросал несколько строф оды к маю.

Но слишком много о себе и моих выступлениях на моем скакуне — потомке, несомненно, Пегаса, хотя его владелец и нынешний всадник ничего об этом не знали. Теперь слово о профессоре Эйри. Я видел его дважды; но не передал ваше сообщение. Это было на обеде и на вечеринке, и я счел лучшим не говорить об этом, пока не увижу его, что я намерен сделать во время утреннего визита.

В стенах этого колледжа и в университете в целом много интеллектуальной активности; но разговор вращается главным образом вокруг состояния страны и недавней смены администрации. Пожары распространились до 8 миль от этого места; один из худших, если не абсолютно худший, я видел, обозначенный краснотой в небе — несколько ночей назад.

Я рад, когда встречаю члена парламента, так как это побуждает меня писать друзьям, что я всегда склонен откладывать без такого определяющего преимущества. В настоящее время у нас есть два члена, мистер Кавендиш, один из представителей университета, и лорд Морпет, под крышей мастера. У нас также здесь леди Бланш, жена мистера Кавендиша и сестра лорда Морпета. Она большая поклонница поэзии миссис Хеманс. В этом университете день или два находится интересный человек, которого я еще не видел — Кенельм Дигби, автор «Broadstone of Honor», книги о рыцарстве, которую, я думаю, вам дали в руки в Райдал-Маунт. У нас также есть достойный расцвет в поэзии. Два брата по фамилии Теннисон, в частности, подают немалые надежды. О науке я не могу дать вам никакого отчета; хотя, возможно, я что-то подберу для будущего письма, которое может долго не приходить по причинам, упомянутым ранее. Миссис У. и моя дочь, о которых вы спрашиваете, обе здоровы; последняя ездит верхом так часто, как позволяют погода и забота о возрасте ее пони. Она возобновила свои немецкие занятия и ее нелегко отвлечь от того, за что она берется. Поэтому я надеюсь, что мисс Гамильтон не будет винить ее, если она не будет писать некоторое время, так как она легко поймет, что с этой страстью и многими обязательствами она будет скорее против написания. На самом деле она должна написать длинное письмо своему брату в Германию, который, кстати, говорит нам, что не перестанет искать книгу Канта, которую вы хотели. Прощайте, с тысячью добрых воспоминаний вам и сестре, и остальной вашей любезной семье, к чему присоединяются миссис У. и Дора.

Верьте мне, искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

72. Стихи: «Билль о реформе»: Фрэнсис Эджуорт: Орлы: «Ярроу снова посещенный».

Райдал-Маунт, 27 октября [1831]. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГАМИЛЬТОН,

За день или два до моего возвращения из Шотландии прибыло ваше письмо и стихи; за оба я благодарю вас, так как они демонстрируют ваш ум в тех разнообразных фазах, которые я с большим удовольствием созерцаю. Мой ответ раньше, чем он был бы, если бы не возможность франкирования от одного из членов Оксфордского университета — друга мистера Саути и моего, который, чтобы освежиться после усталости последней сессии, совершил поездку, чтобы увидеть Манчестерскую железную дорогу, и любезно и совершенно неожиданно приехал, чтобы уделить по дню Саути и мне. Он, как и я, в плохом настроении от вида общественных дел. По его мнению, министры, когда они внесли Билль, ни ожидали, ни хотели, чтобы он был принят. Все, что они хотели, — это возможность сказать народу: «Смотрите, какие великие дела мы сделали бы для вас, если бы это было в нашей власти: теперь мы должны довольствоваться тем лучшим, что можем получить». Но, возвращаясь к вашему письму. Говоря откровенно, вы, кажется, по крайней мере на три четверти влюблены; поэтому подумайте о последней четверти пути. Картина, которую вы даете леди, заставляет желать увидеть ее более близко, чем у меня была возможность, хотя бы для того, чтобы убедиться, не носите ли вы с собой, когда спускаетесь к обычной жизни, цветные стекла и зеркала Клода Лоррена для того, чтобы бросать на объекты, которые вас интересуют, такие света и оттенки, которые могут быть наиболее по вкусу интеллектуального зрения. В предыдущем письме вы упоминаете Фрэнсиса Эджуорта. Он человек, которого нельзя забыть. Если вы общаетесь с ним, пожалуйста, передайте ему мои самые добрые уважения и скажите, что он нередко был в моих мыслях во время моих недавних поэтических прогулок; и особенно когда я видел объекты, которые вызвали сонет, который я вам пришлю. Он был поражен моим упоминанием звука в криках орла, сильно и часто напоминающего визг и лай собаки, и процитировал отрывок из Эсхила, где орел назван летящей гончей воздуха, и он предположил, что Эсхил мог не только намекать этим термином на то, что он является птицей погони или добычи, но также на этот лающий голос, который я не припоминаю, чтобы когда-либо слышал замеченным. На днях мне принудительно напомнили об обстоятельствах, при которых была замечена пара орлов, описанная мной в письме к мистеру Эджуорту, его брату. Это был мыс Фэрхед на побережье Антрима, и ни одно зрелище не могло быть грандиознее. В замке Дуналли, руинах, расположенных на кончике одного из рогов залива Обан, я видел на днях одно из этих благородных существ, запертых среди руин, и был побужден дать волю своим чувствам, как вы сейчас увидите:

'Dishonoured Rock and Ruin! that by law

 Tyrannic,
 keep the Bird of Jove imbarred,

 Like a lone criminal
 whose life is spared.

 Vexed is he and screams loud:—The
 last I saw

 Was on the wing, and struck my soul with
 awe,

 Now wheeling low, then with a consort paired,

From a bold headland their loved aery's guard,

 Flying,
 above Atlantic waves,—to draw

 Light from the
 fountain of the setting sun.

 Such was this prisoner
 once; and, when his plumes

 The sea-blast ruffles as
 the storm comes on,

 In spirit, for a moment he resumes

His rank 'mong free-born creatures that live free;

His power, his beauty, and his majesty.'

Вы, естественно, захотите услышать что-то о сэре Вальтере Скотте и особенно о его здоровье. Я нашел его сильно изменившимся за последние три или четыре года вследствие нескольких апоплексических ударов; но его друзья говорят, что ему гораздо лучше, и последние известия, вплоть до времени его отплытия, были еще более благоприятными. Он сам считает, что его возраст сильно против него, но ему исполнилось только 60 лет. Но мой друг был здесь на днях, который оправился и снова стал собой после гораздо более сильного удара и в возрасте на несколько лет старше. Так что я верю, что мир и его друзья могут надеяться, с веской причиной, что жизнь и способности этого человека, который в течение последних двадцати шести лет доставил больше невинного удовольствия, чем когда-либо выпадало на долю любого человеческого существа при жизни, могут быть пощажены. Вольтер, несомненно, был столь же широко известен и занимал, вероятно, большее место в глазах Европы; ибо он был великим театральным писателем, чем Скотт не оказался, и настолько разнообразным, что было что-то для всех классов читателей: но удовольствие, доставляемое его сочинениями, за исключением некоторых его трагедий и второстепенных поэм, не было чистым, и в этом Скотт значительно превосходит его.

Как Дора сказала вашей сестре, сэр У. был нашим проводником в Ярроу. Удовольствие того дня побудило меня добавить третью к двум поэмам о Ярроу, «Ярроу снова посещенный». Она в том же размере и настолько в том же духе, насколько позволяли факты. Вы достаточно художник, чтобы знать, что почти невозможно полностью гармонизировать вещи, которые покоятся на их поэтической достоверности и идеализированы расстоянием времени и пространства, с теми, которые покоятся на доказательствах часа и имеют вокруг себя тернистые точки реальной жизни. Меня прерывает незнакомец, и проблеск хорошей погоды напоминает мне также воспользоваться им, как только я буду свободен, ибо у нас была неделя непрекращающегося дождя.

[Всегда верно ваш, У. ВОРДСВОРТ.]

73. Путешествие по Шотландии.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

Райдал-Маунт, 9 ноября. МОЙ ДОРОГОЙ ЛЕДИ ФРЕДЕРИК,

Вы совершенно правы, дорогая леди Ф., поздравляя меня с моей недавней прогулкой по Шотландии. Я отправился с сильным воспалением одного глаза, которое прошло от того, что я так много был на открытом воздухе; и более месяца я почти не видел газет и не слышал об их содержании. В это время мы почти забыли, моя дочь и я, о плачевном состоянии страны. Мое настроение поднялось, и с упражнениями — ибо я часто проходил почти не менее двадцати миль в день — и занятием сочинения стихов, среди красивейших пейзажей и в сезон, когда листва была наиболее богатой и разнообразной, время пролетело восхитительно; и когда мы вернулись в мир снова, казалось, будто я проснулся от сна, который никогда не должен был вернуться. Мы путешествовали в открытом экипаже с одной лошадью, управляемом Дорой; и пока мы были в Хайленде, я большую часть пути шел рядом с экипажем, что оставляло нам досуг наблюдать красивые явления. Радуги и цветные туманы, плавающие вокруг холмов, были больше похожи на волшебство, чем что-либо, что я когда-либо видел, даже среди Альп. Была, в частности, в день, когда мы совершали тур по озеру Лох-Ломонд на пароходе, часть радуги, такая широкая, такая великолепная, такая славная, с ее отражением в спокойной воде, что она изумила всех на борту, особенно группу иностранцев, которые не могли удержаться от выражения своего удовольствия более живым образом, чем мы привыкли делать. Моей целью в поездке в Шотландию так поздно в сезоне было увидеть сэра Вальтера Скотта перед его отъездом. Мы оставались с ним три дня, и он покинул Абботсфорд на следующий день после того, как мы уехали. Его здоровье, несомненно, было сильно подорвано последовательными апоплексическими ударами, но его друзья говорят, что он настолько поправился, что они питают хорошие надежды на то, что его жизнь и способности будут пощажены. Мистер Локхарт говорит мне, что он получил пользу от изменения лечения, сделанного его лондонскими врачами, и что он отправился в хорошем настроении.

Что касается общественных дел, у меня нет надежды, кроме как на благость Всемогущего Бога. Лорды вернули себе большую часть кредита, который они потеряли своим поведением в римско-католическом вопросе. Как англичанин, я глубоко благодарен за позицию, которую они заняли, но я не могу не бояться, что их могут соблазнить или запугать. Наше несчастье в том, что противники этого чудовищного билля уступают убеждению, что ничто не может предотвратить его принятие; и поэтому они подчиняются.

Что касается холеры, я не могу сказать, что она меня сильно пугает; возможно, в порядке Провидения использовать этот бич для приведения нации в чувство; хотя история говорит нам в случае с чумой в Афинах и другими подобными посещениями, что люди никогда не бывают столь порочны и развращены, как когда на них обрушиваются бедствия такого рода. Так что, в конечном счете, нужно вернуться к нашей единственной опоре, подчинению воле Божьей и вере в конечную благость Его провидения.

Мне жаль, что вы не упомянули своего сына, в чьем здоровье и благополучии, а также успехах в учебе я всегда очень заинтересован. Пожалуйста, передайте мой добрый привет леди Кэролайн. Все здесь присоединяются ко мне, передавая свои самые добрые воспоминания вам; и верьте мне, дорогая леди Фредерик,

Верно и преданно ваш, У. ВОРДСВОРТ.

74. Сэр Вальтер Скотт.

 EXTRACT OF LETTER TO MRS. HEMANS.

 Райдал-Маунт, 20 августа 1833 г.

Визит, который вызвал поэму [«Ярроу снова посещенный»], адресованную сэру Вальтеру Скотту, которую вы упоминаете в столь лестных выражениях, был очень печальным. Моя дочь была со мной. Мы прибыли в его дом в понедельник в полдень и покинули его в то же время в четверг, как раз за день до того, как он покинул Абботсфорд для Лондона, на пути в Неаполь. Утром нашего отъезда он сочинил несколько строк для альбома Доры и написал их в нем. Мы очень ценим это воспоминание, и тем более как трогательное свидетельство его расположения в то время, когда, как доказывают стихи, его телесное здоровье и умственные способности были сильно ослаблены и потрясены. Вы вспомните маленькую зеленую книгу, в которой вы были так любезны написать на ее первой странице.

Позвольте мне надеяться, что ваше здоровье улучшится, чтобы вы могли продолжить священную поэзию, которой занимаетесь. Будьте уверены, что я должным образом оценю знак чести, который вы планируете для меня в связи с такой интересной работой.

75. О советах писать больше в прозе.

 LETTER TO REV. J.K. MILLER, VICAR OF WALKERINGHAM.

Райдал-Маунт, Кендал, 17 декабря 1831 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Вы приписали мое молчание, я надеюсь, какой-то причине, ни неприятной для вас, ни недостойной меня. Ваше письмо от 26 ноября было ошибочно направлено в Пенрит, где почтмейстер задержал его некоторое время, ожидая, вероятно, что я приеду в это место, которое часто имею повод посещать. Когда оно достигло меня, я был занят тем, что помогал жене разобрать некоторые из моих изуродованных и почти неразборчивых рукописей, что неизбежно вовлекало меня в попытки исправить и улучшить их. Мои глаза подвержены частым воспалениям, приступ которых у меня был (и я все еще страдаю от него), пока это происходило. Вы, тем не менее, услышали бы от меня почти сразу, как я получил ваше письмо, если бы мог ответить на него в выражениях, в какой-то степени соответствующих моим желаниям. Ваши увещевания обеспокоили меня так, как вы не можете себе представить; ибо меня неоднократно побуждали некоторые из моих самых ценных друзей, а временами и моя собственная совесть, взяться за задачу, которую вы поставили передо мной. Но я буду откровенен с вами. Убеждение в моей некомпетентности отдать должное столь важному предмету удерживало меня и, боюсь, будет удерживать в молчании. Мой шестьдесят второй год скоро будет завершен, и хотя я был до сих пор облагодетельствован здоровьем и силой больше, чем большинство людей моего возраста, все же я чувствую его влияние на свое настроение; оно падает под давлением опасений, к которым в более ранний период моей жизни оно, вероятно, было бы выше. Есть еще одно препятствие: я не являюсь готовым мастером прозаического письма, будучи мало практиковавшимся в этом искусстве. Это последнее соображение не будет иметь веса для вас; и не имело бы для меня несколько лет назад; но одно упоминание о нем послужит доказательством того, что годы лишили меня мужества в том смысле, который это слово несет, когда применяется Чосером к оживлению птиц весной.

То, что я уже сказал, исключает необходимость иным образом подтверждать ваше предположение, что я против духа, который вы так справедливо характеризуете. На ваши мнения по этому предмету мое суждение (если я могу заимствовать ваше собственное слово) «отвечает». Провидение сейчас испытывает эту империю через ее политические институты. Здоровые умы находят свою целесообразность в принципах; нездоровые — свои принципы в целесообразности. От пропорции этих умов друг к другу зависит исход. От расчетов частичной целесообразности в противовес общим принципам, управляются ли эти расчеты страхом или самомнением, ничего, кроме вреда, ожидать нельзя; но на нынешней стадии наших дел класс, который приносит больше всего вреда, состоит из благонамеренных людей, которые, будучи невежественными в человеческой природе, думают, что могут помочь радикальным реформаторам и революционерам до определенной точки, затем остановиться, и что машина остановится вместе с ними. В конце концов, вопрос фундаментально является вопросом благочестия и морали; благочестия, как располагающего людей, которые беспокоятся о социальном улучшении, терпеливо ждать доброго времени Божьего; и морали, как оберегающей их от совершения зла ради того, чтобы пришло добро, или мысли, что какие-либо цели могут быть столь хороши, чтобы оправдать неправильные средства для их достижения. На самом деле, средства в делах этой жизни бесконечно важнее целей, которые должны цениться главным образом в соответствии с качествами и добродетелями, необходимыми для их достижения; и лучший тест того, что цель хороша, — это чистота средств, которые, по законам Божьим и нашей природы, должны быть использованы для того, чтобы обеспечить ее. Даже интересы вечности искажаются в тот момент, когда на них смотрят через посредство нечистых средств. Едва я написал это, как мне сказал человек из Казначейства, что предполагается провести Билль о реформе путем нового создания пэров. Если это будет сделано, конституция Англии будет уничтожена, и нынешний лорд-канцлер, внеся свой вклад в ее убийство, может достаточно последовательно произнести на своем месте ее éloge funèbre!

Я с удовольствием обращаюсь к сонетам, которые вы адресовали мне, и если я не читал их с безоговорочным удовлетворением, то только из сознания, что я был недостоин похвал, которые они мне расточали.

Среди бумаг, которые я в последнее время приводил в порядок, есть отрывки, которые доказали бы так же убедительно, как и все мое, что было опубликовано, что вы не ошиблись в своем предположении, что для моего ума привычно неразрывно связывать возвышенность воображения с тем смирением ума, которому лучше всего учат в Писании.

Надеясь, что вы будете снисходительны к моему молчанию, которое было по разным причинам затянуто вопреки моему желанию,

Верьте мне, дорогой сэр, очень верно ваш, У. ВОРДСВОРТ.

76. О поэзии и прозе: Мильтон и Шекспир: Реформа и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR HAMILTON, DUBLIN.

22 ноября 1831 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГАМИЛЬТОН,

Вы посылаете мне ливни стихов, которые я принимаю с большим удовольствием, как и все мы; однако у нас есть опасения, что это занятие может соблазнить вас с пути науки, по которому вы, кажется, предназначены идти с такой честью для себя и пользой для других. Снова и снова я должен повторять, что сочинение стихов — это бесконечно больше искусство, чем люди готовы верить; и абсолютный успех в нем зависит от бесчисленных мелочей, знание которых, как мне жаль, вы должны склониться приобрести. Мильтон говорит о «изливании легко своих непреднамеренных стихов». Было бы резко, неправдиво и отвратительно говорить, что в этом есть что-то вроде ханжества; но это неправда дословно и имеет тенденцию вводить в заблуждение. Я мог бы указать вам пятьсот отрывков у Мильтона, на которые был затрачен труд, и вдвое пятьсот больше, для которых дополнительный труд был бы полезен. Не то чтобы я сожалел об отсутствии такого труда, потому что ни одна поэма не содержит больше доказательств мастерства, приобретенного практикой. Эти наблюдения не вызваны какими-либо дефектами или несовершенствами в ваших последних произведениях в особенности: они равны предыдущим по эффекту, имеют много красот и не уступают в исполнении; но снова я осмеливаюсь представить на ваше рассмотрение, не нашла бы поэтическая часть вашей природы поле, более благоприятное для своего упражнения, в регионах прозы: не потому, что эти регионы более скромны, а потому, что по ним можно изящно и выгодно ступать менее осторожными шагами и в менее сложных размерах. И теперь я закончил с этим предметом и должен только добавить, что когда вы пишете стихи, вы не преминули бы время от времени давать мне возможность взглянуть на них; при условии, что вы позволите мне отложить критику вашего дикшена и версификации до нашей встречи. Мои глаза так часто бесполезны как для чтения, так и для письма, что я не могу облагать глаза и перья других написанием наблюдений, которые для безразличных лиц должны быть утомительны.

В целом, я не жалею, что ваш проект поездки в Лондон в настоящее время отложен. Мне было бы прискорбно, если бы вы отправились туда без моего рекомендательного письма к мистеру Кольриджу; однако я не знаю, как мог бы его дать — он часто бывает очень нездоров. Несколько недель назад у него было два приступа холеры, и он выглядит настолько истощенным, что, если бы я не был уверен, что ему стало хоть немного лучше, я не решился бы беспокоить его представлением кого-либо. Его ближайший друг — мистер Грин, ученый и выдающийся хирург. Если бы вы смогли получить рекомендацию к нему, он сообщил бы вам о состоянии здоровья Кольриджа; и на мистера Грина, которого я однажды видел, вы могли бы сослаться, используя мое имя, чтобы содействовать вашему желанию, если бы в этом возникла хоть какая-то необходимость.

Сонеты Шекспира (простите за этот скачок) написаны не по итальянскому образцу, как сонеты Мильтона; это просто катрены с присоединенным в конце двустишием; и если бы они в значительной степени зависели от версификации, они неизбежно были бы тяжеловесными.

Пару слов о парламентской реформе — теме, которую вы затрагиваете несколько неохотно. Вы реформатор! Одобряете ли вы Билль в том виде, в каком он был отвергнут Палатой лордов? Или, говоря словами лорда Грея, что-то «столь же эффективное»? — он имеет в виду, если вообще что-то имеет в виду, производство перемен. Тогда я настоятельно прошу вас посвятить часы и часы изучению человеческой природы — в книгах, в жизни и в собственном разуме; и умоляю вас общаться с обществом не только в Ирландии и Шотландии, но и в Англии — источнике судьбы, который, будучи однажды отравленным, лишит нас всякой надежды на спокойный прогресс в благих делах. Конституция Англии, которая, по-видимому, вот-вот будет разрушена, представляет моему уму самое возвышенное созерцание, которое когда-либо предлагала ему история общества и управления; и особенно по той причине, что ее принципы обладают характером заранее обдуманных идей, архетипов чистого интеллекта, в то время как на самом деле они являются результатами смиренного опыта. Подумайте об этом, примените это к тому, что нам угрожает, и прощайте.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [124]

77. О Билле о реформе.

 EXTRACT OF LETTER TO LORD LONSDALE.

Райдал-Маунт, 17 февраля 1832 г. МИЛОРД,

Если, в конце концов, меня спросят, как бы я сам проголосовал, будь у меня счастье заседать в Палате лордов, я должен сказать, что выступил бы против второго чтения, хотя и с открытыми глазами на огромный риск такого шага. Моя поддержка, однако, заключалась бы в отстаивании великого принципа; ибо, не переходя на неуместные личности, я могу заявить вашему лордству, что у меня всегда была привычка полагать, что целесообразность проистекает из верности принципам, а не искать принципы действия в расчетах целесообразности.

Этим замечанием я заканчиваю, надеясь, что ваше лордство извинит меня за то, что я так долго вас задерживал.

Имею честь быть, с глубочайшей преданностью, ваш весьма обязанный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [125]

78. О политических делах.

 EXTRACT OF LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

Вы не ошиблись, предположив, что состояние общественных дел меня сильно тревожит. Я не вижу, как правительство может осуществляться иначе, как путем таких уступок демократии, которые рано или поздно перевернут все вверх дном. Кто бы ни правил, он будет делать это, перебивая ставками за народную благосклонность тех, кто был до него. Сэр Роберт Пиль был вынужден уступить в своем правлении духу реформ, как это ложно называется; эти люди идут дальше него; и если он когда-нибудь вернется, то, боюсь, лишь для того, чтобы продолжать движение в форме, несколько менее предосудительной, чем та, которую оно примет от вигов. Тем временем радикалы или республиканцы хитроумно довольствуются тем, что эта работа выполняется якобы вигами, в то время как на самом деле они сами являются хозяевами вигов, как виги прекрасно знают; но они надеются спастись от уничтожения, опираясь на тори, когда их хозяева будут настаивать на мерах, которые они могут счесть слишком отчаянными. Больше всего я боюсь изменений в составе избирателей и в сроках полномочий парламента, что поставит его все больше и больше под власть низших и самых низших классов. По этой причине я опасаюсь предлагаемой реформы корпораций как шага к всеобщему избирательному праву для домовладельцев, тайному голосованию и т. д. Что касается союза тори и вигов в парламенте, я не вижу для него никаких перспектив. К великим лордам-вигам можно по праву применить выражение из «Макбета»,

'They have eaten of the insane root

 That takes
 the reason prisoner.'

Я заказал два экземпляра моего нового тома для отправки в Коттесмер. А теперь прощайте; и верьте мне,

Дорогая леди Фредерик, всегда преданный вам, У. ВОРДСВОРТ. [126]

79. Семейное горе и состояние общественных дел.

 LETTER TO THE REV. DR. WORDSWORTH.

Райдал-Маунт, 1 апреля 1832 г. МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ,

Наша дорогая сестра не делает успехов в восстановлении сил. Она очень слаба, никогда не покидает своей комнаты и проводит большую часть дня в постели или на ней. Она не испытывает сильной боли, очень бодра, и ничто не тревожит ее, кроме общественных дел и чувства того, что она требует так много внимания. Каким бы ни был конец этой болезни, для вас, мой дорогой брат, и для всех нас будет глубоким утешением то, что она переносится с полным смирением; и что ее мысли таковы, каких пожелали бы добрые и благочестивые люди. Она много читает, как религиозные, так и разнообразные светские произведения.

Если увидите мистера Уотсона, передайте ему от меня сердечный привет.

Я был так расстроен положением общественных дел, что, если бы не болезнь нашей дорогой сестры, я бы ни о чем другом не думал. Думаю, следует завидовать тем, кто в силу возраста или немощи, вероятно, будет избавлен от бедствий, которые Бог готовит для этой грешной нации. Да благословит вас Бог, мой брат. Джон говорит, что вы здоровы; я тоже, и все здесь, кроме нашей сестры: но я был свидетелем одной революции в чужой стране, и у меня нет мужества думать о том, чтобы столкнуться с другой в своей собственной. Прощайте. Да благословит вас Бог снова.

Ваш любящий брат, У.В. [127]

80. Болезнь сестры: Реформа: Стихотворения: Оксфорд и Кембридж и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR HAMILTON, DUBLIN.

Морсби, 25 июня 1832 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГАМИЛЬТОН,

Ваше первое письмо дошло до меня вовремя; второе, из Кембриджа, два или три дня назад. Я должен был написать вам давным-давно, но, по правде говоря, в течение некоторого времени, из-за личных и общественных причин для скорби и опасений, я был в значительной степени лишен тех светлых чувств, которые на протяжении всей жизни были не столько спутниками моего характера, сколько жизненными принципами моего существования.

Моя дорогая сестра томится уже более семи месяцев в комнате больного, и ни я, ни кто-либо из ее друзей не смеем питать надежду, что ее силы когда-либо восстановятся; а ход общественных дел, как я, кажется, говорил вам ранее, грозит, на мой взгляд, разрушением институтов страны; событие, которое, что бы из него ни вышло в будущем, не может не принести бедствия и страданий по крайней мере двум или трем поколениям. В любые времена я в лучшем случае плохой и непунктуальный корреспондент, но я почти уверен, что вы получили бы от меня весточку, если бы не эта причина; поэтому пусть это заявление послужит извинением в той мере, в какой вы сочтете нужным.

Стихи, вызванные вашей любовью и последовавшим за ней разочарованием, я прочел с большим удовольствием, хотя и огорчен тем, что вам пришлось так много страдать; как поэзия, они вызывают интерес благодаря вашим философским занятиям, что не могло не рекомендовать эти стихи даже равнодушным читателям и должно придавать им в глазах ваших друзей большое очарование. Стиль кажется мне хорошим, а общее течение версификации гармоничным; но вы несколько чаще используете дактилические окончания и идентичные завершения, чем я привык считать законным. Искренне поздравляю вас с тем, что вы способны продолжать свои философские занятия под таким давлением личных чувств.

Мне очень приятно, что вы и Кольридж встретились и что вы не были разочарованы беседой с человеком, из чьих трудов вы ранее черпали столько радости и пользы. Он и моя любимая сестра — два существа, которым мой интеллект обязан больше всего, и они сейчас движутся, так сказать, pari passu, по пути болезни, я не скажу к могиле, но, верю, к блаженному бессмертию.

Я не собирался писать так серьезно: мое сердце полно, и вы должны меня извинить.

Вы не пишете мне, как вам понравился Кембридж как место, и что вы думаете о его зданиях и других произведениях искусства. Разве вы не видели также Оксфорд? Конечно, вы не упустили бы такой возможности; он имеет большое преимущество перед Кембриджем в своем счастливом сочетании улиц, церквей и университетских зданий.

Надеюсь, вы нашли время, будучи в Лондоне, посетить Британский музей.

Две недели назад я приехал сюда к моему сыну и дочери, которые живут вместе кроткой, счастливой, тихой и полезной жизнью. Моя дочь Дора также с нами. Сегодня я должен был вернуться, но воспаление глаз делает небезопасным для меня риск поездки в открытом экипаже, так как погода чрезвычайно неспокойная.

Неделю назад здесь появился мистер У. С. Лэндор, поэт и автор «Воображаемых разговоров», которые, вероятно, попадались вам на глаза. Мы никогда не встречались раньше, хотя между нами было несколько писем; и так как я не слышал, что он в Англии, мое удовлетворение от встречи с ним было усилено удивлением. Мы провели день вместе в доме моего друга мистера Роусона, на берегах Уостуотера. Его беседа жива и оригинальна; его познания велики, хотя он не хочет этого признавать, а его смех — самый сердечный из всех, что я слышал за долгое время. Прошло не многим менее двадцати лет с тех пор, как он покинул Англию ради Франции, а затем Италии, где он надеется закончить свои дни, более того, [он] выбрал место близ Флоренции, где желает быть похороненным. Передайте мой самый сердечный привет вашим сестрам. Дора просит передать свою любовь и благодарность вашей сестре Элизе за ее последнее, весьма интересное письмо, на которое она ответит, как только сможет распорядиться франкировкой.

Всегда преданный вам, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [128]

[Постскриптум, добавленный на первой странице:] Я попросил Messrs. Longman отложить для вас экземпляр нового издания моих стихотворений, сжатого в четыре тома. Оно не содержит ничего, кроме того, что уже видело свет, но включает несколько стихотворений, которых не было в последнем. Пожалуйста, попросите вашего дублинского издателя подать заявку на него.

81. «Останки Лукреции Дэвидсон»: Общественные события: Мисс Джусбери и т. д.

 LETTER TO MRS. HEMANS.

Райдал-Маунт, 22 ноября [1832 г.]. ДОРАЯ МИССИС ХЕМАНС,

Я не стану делать этот лист более бесполезным, чем он окажется в лучшем случае, утомительными извинениями за то, что не ответил на ваше очень любезное и долгожданное письмо давным-давно. Я получил его в Лондоне, когда мой ум был в крайне неспокойном состоянии, а глаза были бесполезны как для письма, так и для чтения, так что немедленный ответ был вне моих сил; а с тех пор я сомневался, куда вам писать. Примите это, и что-то получше, как мое оправдание: я очень часто думал о вас с добротой и добрыми пожеланиями вашего благополучия и благополучия ваших прекрасных мальчиков, которые должны располагать к себе всех, кто встречается на их пути. Позвольте мне поблагодарить вас от имени Доры за ваш подарок — «Останки Лукреции Дэвидсон», очень необычного юного создания, о которой я ранее читал в обзоре мистера Саути на этот том. Конечно, многие вещи, не часто даруемые, должны совпасть, чтобы сделать гений завидным даром. Эта истина болезненно навязывается вниманию при чтении излияний и истории этой энтузиастки, так рано унесенной в могилу. Вы, я понимаю, довольно много были в Дублине. В этом месте, надеюсь, меньше лихорадки интеллектуальных, или, скорее, литературных амбиций, чем в Эдинбурге, и оно меньше обеспокоено фракциями и кликами лиц. Что касается партийных, то они должны быть достаточно отвратительны и ужасны; но поскольку они имеют больше отношения к религии, приверженцы разных вероисповеданий, возможно, мало смешиваются друг с другом, и поэтому вред для социального общения, хотя и велик, будет несколько меньше.

Я не уверен, не поступила ли мисс Джусбери правильно в своем решении отправиться в Индию. Европа в настоящее время представляет собой печальное зрелище, и эти два острова, вероятно, пожнут плоды собственного безрассудства и безумия, став для нынешнего поколения двумя самыми неспокойными и несчастными точками на земле. Пусть вы, мой дорогой друг, найдете преимущество поэтического духа в том, чтобы возвыситься, по крайней мере в мыслях, над спорными облаками! Никогда прежде я не чувствовал такой причины быть благодарным за то небольшое вдохновение, которое небо милостиво даровало моему смиренному интеллекту. То, что вы любезно написали об интересе, который вы проявляли во время своих путешествий к моим стихам, не могло не быть приятным для меня, потому что ваши собственные показывают, что вы в редкой степени понимаете и сочувствуете мне. Мы все здоровы, слава Богу. Я жалкий корреспондент, как это каракули обильно показывают. Я также знаю, что у вас слишком много хлопот, как с получением, так и с написанием писем, но я не могу закончить, не выразив пожелания, чтобы время от времени вы давали нам знать о себе и своих близких, и о том, как вы преуспеваете. Все присоединяются ко мне в самых добрых воспоминаниях о вас и ваших мальчиках, особенно о Чарльзе, о котором мы знаем больше всего. Верьте мне, дорогая миссис Хеманс, не меньше из-за моего долгого молчания,

Преданно и с любовью ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [129]

82. Обучение в университете.

 LETTER TO A NEPHEW.

Райдал-Маунт, 17 июня 1833 г.

МОЙ ДОРОГОЙ К——,

Добро пожаловать в Англию после вашего долгого странствия. Я не знаю, что сказать в ответ на ваше желание узнать мое мнение о предложении лекторства.

У меня есть только одно наблюдение, которому я придал бы значение, если бы считал, что оно уместно в вашем случае, чего я не считаю. Я имею в виду моральный долг избегать обременения себя частными учениками в каком-либо количестве. Вы в том возрасте, когда расцветают плоды ума; и практика «торговли учениками» — это абсолютный бич для этого процесса. Какое бы решение вы ни приняли, пусть Бог даст, чтобы оно пошло вам на пользу: эту молитву я произношу с искренностью, будучи глубоко заинтересованным, мой дорогой К——, во всем, что вас касается. Я ничего не сказал о неопределенности, нависшей над всеми учреждениями, особенно религиозными и литературными в стране, потому что если они будут опрокинуты, бедствие будет настолько широко распространено, что каждый образ жизни будет вовлечен в него, и ничего не останется для обнадеживающих расчетов.

Мы всегда рады слышать о ком-либо или обо всех вас. Да благословит вас Бог, мой дорогой К——.

Самый преданный, ваш любящий, У. ВОРДСВОРТ. [130]

83. О допуске диссентеров к получению ученых степеней в Кембриджском университете.

15 мая 1834 г. МОЙ ДОРОГОЙ К——,

Вы будете удивляться, что с нами стало, и я боюсь, вы сочтете меня очень недостойным тех хлопот, которые вы взяли на себя, написав нам и прислав свой памфлет. Тысяча мелочей помешали мне обратиться к миссис Вордсворт, которая всегда готова писать за меня, в отношении вопроса, который вы так умело осветили. С той ночи, когда Билль о реформе был впервые представлен, я был убежден, что институты страны не могут быть сохранены.... Это лишь вопрос времени. Подавляющее большинство нынешнего парламента, я полагаю, в основном благосклонны к сохранению Церкви, но среди них многие не знают, как это сделать. Добавьте к части тех, кто с добрыми намерениями находится в неведении, число тех, кто будет вынужден или искушен голосовать против своей совести под давлением своих сектантских и неверующих избирателей в рамках Билля о реформе, и вы получите ежедневно возрастающую силу даже в этом парламенте, которая будет все более враждебной к Церкви каждую неделю и каждый день. Вы увидите из хода, который приняло мое письмо до сих пор, что я считаю просьбу петиционеров, которым вы противостоите, грозной еще больше из-за эффекта, который, если она будет удовлетворена, она в конечном итоге окажет на Церковь, а через нее на Монархию и на социальный порядок, чем из-за ее непосредственной тенденции внести раздор в университеты и все те прискорбные последствия, которые вы так прочувствованно описали как подготовительные к их разрушению.

Я все еще не могу использовать свои глаза для чтения или письма, но ваш памфлет мне читали дважды....

Да благословит вас Бог....

С любовью ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [131]

84. Стихотворения Скелтона.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

Райдал-Маунт, Кендал, 7 января 1833 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Имея возможность отправить это в город без оплаты почтовых расходов, я пишу, чтобы поблагодарить вас за ваше последнее любезное письмо. Искренне поздравляю вас с тем, что вы добились такого прогресса со Скелтоном, писателем, заслуживающим гораздо большего внимания, чем его работы получили до сих пор. Ваше издание будет очень полезным и может стать поводом для появления иллюстраций, возможно, отдельных отрывков от других, сверх того, что предоставило ваше собственное чтение, хотя и столь обширное. Мне также приятно слышать, что «Ширли» вышел.

Я с сожалением слышу, что ваше здоровье неважное. Мое собственное, слава Богу, отличное; но я очень подавлен положением общественных дел и не могу не опасаться, что эта нация находится на грани больших бедствий.

Будьте уверены, что я всегда буду рад слышать о ваших занятиях и стремлениях, оставаясь, с большим уважением,

Искренне ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [132]

85. Труды Джеймса Ширли.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

Райдал-Маунт, 20 марта 1833 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я должен поблагодарить вас за очень ценный подарок — труды Ширли, только что полученные. Предисловие — это все, что я успел прочитать. Мне было приятно обнаружить, что вы разделяете мое восхищение отрывком из поэзии герцогини Ньюкасл; и вам будет приятно узнать, что я придерживаюсь того же мнения, которое вы выразили об этом холодном и фальшивом, офранцуженном хлыще, Горации Уолполе.

Бедный Ширли! Какой печальный конец был у него! И потом так обойтись с ним Драйдену! Можно почти заподозрить какую-то личную причину неприязни, такую, как, говорят, повлияла на Свифта в отношении самого Драйдена.

Смерть Ширли напомнила мне о печальном конце жизни одного литератора по фамилии Сандерсон в соседнем графстве Камберленд. Он жил в коттедже один, хотя был человеком с некоторым земельным владением. Его коттедж из-за отсутствия присмотра с его стороны загорелся ночью. Соседи были встревожены; они побежали его спасать; он выбрался, ужасно обожженный, из пламени и лег (ему было семьдесят лет) очень истощенный под деревом, в нескольких ярдах от двери. Его друзья тем временем пытались спасти из огня все, что могли, из его имущества. Он с величайшей тревогой спрашивал о ящике, в котором хранились его рукописи и опубликованные произведения с целью издания тщательно исправленного сборника; и, услышав, что ящик сгорел, он скончался через несколько минут, сказав, или, скорее, выдохнув слова: «Тогда я не хочу жить». Бедный человек! хотя распространение его работ не выходило за пределы круга диаметром в пятьдесят миль, пожалуй, самое большее, он очень хотел остаться в памяти тех немногих, кто мог о нем услышать.

Издательское дело, как я понимаю, продолжает находиться в глубоком упадке, и авторы вынуждены просить или приглашать подписку, как во многих случаях единственный способ донести свои работы до мира.

Я всегда рад получать от вас известия; и верьте мне,

Мой дорогой сэр, Преданный ваш обязанный друг, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [133]

86. Литературная критика и новости: Люди науки и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR HAMILTON, OF DUBLIN.

Райдал-Маунт, 8 мая 1833 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Поскольку мои письма не имеют ценности, кроме как знаки дружбы, я ждал возможности франкировки, которую имел основания ожидать раньше. Мы все искренне поздравляем вас с женитьбой. Примите наши наилучшие пожелания по этому случаю и знайте, что мы всегда будем глубоко заинтересованы в вашем благополучии. Передайте также наш добрый привет миссис Гамильтон, которая, конечно, будет включена в каждую дружескую надежду и ожидание, сформированные для вас.

Мы с тревогой смотрим на успех вашей сестры Элизы в ее планах, — но что касается денежного вознаграждения в литературе, особенно поэтической, ничто не может быть более бесперспективным, чем нынешнее положение дел, за исключением того, чего нам следует опасаться в будущем. Миссис Годвин, которая посылает стихи в «Блэквуд», — наша соседка. У меня самого не было с ней разговора на эту тему, но один ее друг говорит, что у него есть основания полагать, что она получила только подарок в виде книг. Это, однако, не имеет значения, так как миссис Г., будучи человеком с обеспеченным состоянием, вероятно, не рассчитывала на возврат деньгами. Миссис Хеманс, я вижу, продолжает публиковаться в периодических изданиях. Если вы когда-нибудь увидите ее, пожалуйста, передайте ей мой сердечный привет и скажите, что я часто был и до сих пор обеспокоен совестью за то, что оставил ее любезное письмо так долго без ответа; но она должна извинить меня, так как у меня нет мотива, побуждающего меня вкладывать какой-либо интерес в мои письма к друзьям, кроме выражения доброты и уважения; а этого она от меня не требует. Кроме того, мои друзья в целом знают, как сильно я ограничен во всех своих занятиях воспалением, которому мои глаза так часто подвержены. Я давно отказался от всякого их напряжения при свечах, а вечера и ночи — это то время, когда человек больше всего склонен беседовать таким образом с отсутствующими друзьями. Новости вас не интересуют, а у меня их нет для вас, кроме тех, что касаются друзей. Моя сестра, слава Богу, получила передышку. Она теперь может сделать несколько шагов по своей комнате и дважды была вынесена на свежий воздух. Саути, которому я послал ваши сонеты, имел, с прискорбием сообщаю, тяжелый приступ какой-то неизвестной и болезненной жалобы около десяти дней назад. Это сильно ослабило его, но он, я полагаю, теперь полностью выздоровел. Кольридж, у меня есть основания думать, прикован к постели; его ум так же бодр, как и всегда. Ваши сонеты, я думаю, так же хороши, как все, что вы делали в стихах. Нам больше всего нравится 2-й; и я выделяю его тем более охотно, что это дает мне возможность напомнить вам о том, на чем я так часто настаивал: о крайней осторожности, которая необходима при сочинении поэзии.

'The ancient image shall not depart

 From
 my soul's temple, the refined gold

 Already prov'd remain.'

Вы имеете в виду, что это должно остаться, но согласно строению нашего языка вы сказали «это не должно».

'The refined gold,

 Well proved, shall then
 remain,'

послужит объяснением моего возражения.

Не могли бы вы заехать к нам по пути в Кембридж или обратно? Если миссис Х. сопровождает вас, мы были бы рады видеть и ее.

Надеюсь, что на встрече, которая должна состояться в Кембридже, будет меньше взаимной лести среди людей науки, чем это проявилось на прошлогодней встрече в Оксфорде. Люди науки в Англии, кажется, действительно копируют своих коллег во Франции, слишком сильно отклоняясь от своего пути ради титулов и безделушек такого рода, а также ради государственных должностей и политической борьбы, от которых им было бы лучше держаться подальше.

С самыми добрыми пожеланиями вам и миссис Х., а также вашим сестрам, верьте мне всегда,

Мой дорогой мистер Х., Преданно ваш, У.В. [134]

87. Об «Элии»: Мисс Вордсворт.

 LETTER TO CHARLES LAMB, ESQ.

Райдал-Маунт [пятница, 17 мая 1833 г. или около того]. МОЙ ДОРОГОЙ ЛЭМ,

Я должен поблагодарить вас и Моксона за восхитительный том, ваш последний (надеюсь, нет) из «Элии». Я прочел его весь, кроме некоторых «Популярных заблуждений», которые я приберег.... Книга очень понравилась всей моей семье, а именно моей жене, дочери, мисс Хатчинсон и моей бедной дорогой сестре на ее больничной койке; все они передают свою лучшую благодарность. Я не уверен, не нравятся ли мне «Старый Китай» и «Свадьба» так же, как любые другие эссе. Я читал «Люби меня и мою собаку» моей бедной сестре сегодня утром.

Я был так подробен, зная, как сильно вы и ваша дорогая сестра цените этого замечательного человека, чья нежность сердца, я честно не верю, когда-либо была превзойдена кем-либо из творений Божьих. Ее любовь не имеет границ. Да благословит ее Бог во веки веков! Еще раз благодарю вас за вашу превосходную книгу и желая знать, как поживаете вы и ваша дорогая сестра, с наилучшими пожеланиями вам обоим от нас всех,

Я остаюсь, мой дорогой Лэм, ваш верный друг, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [135]

88. «Образцы английских сонетов»: Критика и т. д.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

[У этого письма нет даты, но оно написано в 1833 г.] МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Посвящение, которое вы предлагаете, я сочту за честь; и я не представляю, на каком основании, кроме чрезмерно щепетильной скромности, я мог бы возражать против него.

Будьте уверены, что мистер Саути не будет иметь ни малейшего нежелания к тому, чтобы вы использовали его «Мемуары Бэмпфилда» так, как сочтете нужным: я не премину упомянуть об этом предмете ему при первой возможности.

Вы предлагаете дать образцы лучших сонетистов нашего языка. Могу ли я спросить, подразумевается ли под этим подборка лучших сонетов, лучших как по роду, так и по степени? Сонет может быть превосходным в своем роде, но этот род представляет гораздо меньший интерес, чем сонет более высокого порядка, хотя, возможно, не во всех мельчайших деталях столь хорошо исполненный, и из-под пера писателя меньшего гения. Кажется, что лучшим правилом было бы, во-первых, выбрать сонеты, которые являются лучшими как по роду, так и по совершенству исполнения, а во-вторых, те, которые, хотя и более скромного качества, восхитительны отделкой и удачностью исполнения, заботясь о том, чтобы исключить все те, которые не имеют одной или другой из этих рекомендаций, какими бы поразительными они ни были как характерные для эпохи, в которую жил автор, или какой-то особенности его манеры. 10-й сонет Донна, начинающийся «Смерть, не гордись», настолько исключительно характерен для его манеры и в то же время настолько весом в мысли и энергичен в выражении, что я умолял бы вас включить его, хотя современному вкусу он может показаться отталкивающим, вычурным и натужным. Есть два сонета Рассела, которые, по всей вероятности, вы могли заметить: «Могли ли тогда младенцы» и тот, что о Филоктете, последние шесть строк которого первоклассны. «Сонет к зиме» Саути мне очень нравится; но, прежде всего, среди современных писателей, сонет сэра Эгертона Бриджеса об «Эхе и тишине». «Сонет о сумерках» мисс Уильямс приятен; тот, что о «Надежде», весьма достоин.

Вы собираетесь написать короткое предисловие о построении сонета? Хотя я написал их так много, я едва ли составил собственное мнение по этому вопросу. Кажется, что сонет, как и любое другое законное сочинение, должен иметь начало, середину и конец; другими словами, состоять из трех частей, как три суждения силлогизма, если можно использовать такую иллюстрацию. Но метрическая рамка, принятая итальянцами, не согласуется с этим взглядом; и, как они ее придерживаются, она кажется, если не произвольной, то наиболее подходящей для деления смысла на две части, по восемь и шесть строк каждая. Мильтон, однако, не подчинился этому; в лучшей половине его сонетов смысл не заканчивается рифмой на восьмой строке, а перетекает во вторую часть метра. Теперь мне пришло в голову, что это делается не только для того, чтобы усладить слух разнообразием и свободой звука, но и для того, чтобы помочь создать то всепроникающее чувство интенсивного единства, в котором, как мне всегда казалось, главным образом заключается превосходство сонета. Вместо того чтобы рассматривать это сочинение как архитектурное произведение, составляющее целое из трех частей, я привык предпочитать образ орбикулярного тела — сферы или капли росы. Все это покажется вам немного причудливым; и я прекрасно осознаю, что сонет часто будет превосходным, когда начало, середина и конец четко обозначены, а также когда он четко разделен на две части, чему, как я заметил ранее, строгая итальянская модель, в том виде, в каком они ее пишут, благоприятствует. Из этой последней конструкции сонета сонет Рассела о «Филоктете» является прекрасным образцом; первые восемь строк дают трудность случая, последние шесть — утешение или per-contra.

Всегда преданный ваш весьма обязанный друг и слуга, У. ВОРДСВОРТ.

P.S. В случае с камберлендским поэтом я упустил одно весьма патетическое обстоятельство. Пока он лежал под деревом, а его друзья спасали из огня все, что могли, он просил их вынести ящик, в котором были его бумаги, если это возможно. Один человек вернулся за ним, но дно выпало, и бумаги упали в пламя и сгорели. Сразу же после того, как он услышал об этом, бедный старик скончался. [137]

89. Стихотворения леди Уинчелси, Скелтона и т. д.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

Замок Лоутер, 23 сентября [предп. авг. 1833 г. Год не указан]. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я откладывал ответ на ваше любезное письмо, пока не смог получить франкировку; так как у меня было мало что сказать, кроме как поблагодарить вас за ваше внимание к леди Уинчелси и за отрывки, которые вы мне прислали.

Я ожидал найти здесь свою подругу, леди Фредерик Бентинк, через которую намеревался возобновить свою просьбу о материалах, если таковые существуют среди семьи Финч, будь то рукописные стихи или что-либо еще, что было бы интересно; но леди Ф., к несчастью, вряд ли будет в Уэстморленде. Я, однако, напишу ей. Без каких-либо дополнительных материалов, я думаю, я едва ли чувствовал бы себя достаточно сильным, чтобы отважиться на какой-либо вид публикации, связанный с этой весьма интересной женщиной, несмотря на добрые слова, которые вы говорите о ценности моих критических замечаний.

Я рад, что вы взялись за Скелтона, и очень хотел бы быть вам полезным. Что касается его жизни, я уверен, что где-то читал (я думал, это в «Истории Камберленда и Уэстморленда» Бернса, но я ошибаюсь), что Скелтон родился в Брантуэйт-холле, в графстве Камберленд. Несомненно, что семья с таким именем владела этим местом на протяжении многих поколений; и признаюсь, мне было бы приятно выяснить, что Скелтон был моим земляком-камберлендцем. Брантуэйт-холл находится примерно в шести милях от Кокермута, моего родного города. Тикелл (из «Спектейтора»), один из лучших наших второстепенных поэтов, как справедливо сказал Джонсон, родился в двух милях от того же города. Это всего лишь случайности, это правда, но я достаточно глуп, чтобы придавать им некоторый интерес.

Если бы вам было приятнее, я бы упомянул о ваших взглядах в отношении Скелтона мистеру Саути: я должен был сделать это раньше, но это вылетело у меня из головы, когда я видел его. Мистер Саути, несомненно, очень занят, но я не думаю, что он плохо воспринял бы письмо от вас на любую литературную тему. Во всяком случае, через несколько дней я упомяну о вашем намерении редактировать Скелтона и спрошу, есть ли у него что предложить.

Я планирую небольшое путешествие по Шотландии этой осенью, моей главной целью является посещение сэра Вальтера Скотта; но так как я беру с собой дочь, мы, вероятно, поедем в Эдинбург, Глазго и взглянем на западное нагорье. Это не приблизит нас к Абердину. Если бы вам подошло вернуться в город через Озерный край, я был бы искренне рад видеть вас в Райдал-Маунт, недалеко от Амблсайда. Вы могли бы, во всяком случае, зайти к мистеру Саути по пути; я подготовил бы для вас рекомендацию, упомянув о вашем намерении мистеру С. Я добавил это, потому что мое шотландское турне, боюсь, сделало бы маловероятным, что я буду дома около 10 сентября. Ваше возвращение, однако, может быть отложено.

Верьте мне, мой дорогой сэр, С большим уважением, ваш обязанный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

P.S. Надеюсь, ваше здоровье остается хорошим. Уверяю вас, в вашей беседе не было недостатка интереса по этому или любому другому поводу. [140]

90. «Популярность» поэзии.

 LETTER TO E. MOXON, ESQ.

Замок Лоутер, Уэстморленд, авг. 1833 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР МОКСОН,

В Камберленде, по-видимому, нет особого подлинного вкуса к поэтическим публикациям, если судить по тому факту, что ни одного экземпляра моих стихов не было продано там одним из ведущих книготорговцев, хотя Камберленд — мое родное графство. Байрон и Скотт, я убежден, единственные популярные писатели в этом жанре, — возможно, слово должно быть скорее таким, что они модные писатели.

Моей бедной сестре немного лучше. Пожалуйста, передайте мой самый сердечный привет Чарльзу Лэму и его дорогой сестре, если она в состоянии получать такие сообщения от своих друзей. Надеюсь, мистер Роджерс здоров; передайте ему также мой самый добрый привет.

Всегда, мой дорогой мистер Моксон, преданно ваш, У. ВОРДСВОРТ. [141]

91. Сонеты и менее известные поэтессы: Хартли Кольридж и т. д.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

 Райдал-Маунт, 4 декабря 1833 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Ваш элегантный том сонетов, который вы удостоили чести посвятить мне, был получен через несколько месяцев после даты сопроводительного письма; а экземпляр для мистера Саути был отправлен немедленно, как вы могли узнать давным-давно из письма от него самого. Предполагая, что вы могли еще не вернуться из Шотландии, я отложил выражение благодарности за этот знак вашего внимания: и примерно в то время, когда я, вероятно, написал бы в противном случае, меня поразило воспаление глаз, от последствий которого я до сих пор не оправился настолько, чтобы мне было благоразумно использовать их для письма или чтения. [143]

Подборка сонетов кажется мне очень разумной. Если бы я был склонен сделать исключение, то это был бы единственный случай сонета Кольриджа о «Шиллере», который слишком похож на бред для моего вкуса. Тот, что написан им о «Музыке Линли», гораздо лучше по исполнению; действительно, как поток чувств и для единства эффекта, он сделан очень удачно. Я был рад видеть «Сонет к зиме» мистера Саути. Лирическое стихотворение моего собственного сочинения о бедствиях французской армии в России имеет такое поразительное сходство с ним в созерцании зимы в двух аспектах, что, в справедливости к мистеру Саути, который опередил меня, я должен был признать это в примечании; и я сделаю это по какому-нибудь будущему случаю.

Как у вас дела со Скелтоном? И есть ли перспектива нового издания ваших «Образцов британских поэтесс»? Если бы я мог добраться до оригинальных работ старших поэтесс, таких как герцогиня Ньюкасл, миссис Бен, Оринда и т. д., я был бы рад помочь вам своим суждением в такой публикации, которая, я думаю, могла бы быть сделана еще более интересной, чем это первое издание, особенно если бы на странице было больше материала. Два тома «Стихотворений выдающихся дам», работы Хелен Марии Уильямс, сонеты миссис Смит и стихотворения леди Уинчелси составляют скудные материалы, которыми я обладаю для содействия такой публикации.

Примечательно, что две лучшие баллады, пожалуй, современных времен, а именно «Олд Робин Грей» и «Плач о поражении шотландцев при Флодден-Филд», обе принадлежат перу женщин.

Я буду рад услышать, что ваше здоровье улучшилось, а настроение хорошее, чтобы мир мог продолжать пользоваться плодами ваших разумных и изысканных трудов.

Пожалуйста, дайте мне знать о себе на досуге; и верьте мне, дорогой сэр,

Очень преданно ваш, У. ВОРДСВОРТ.

P.S. Жаль, что сонеты мистера Хартли Кольриджа не были опубликованы до того, как была составлена ваша коллекция, так как есть несколько вполне достойных места в ней. В прошлый Иванов день я совершил двухнедельное путешествие по острову Мэн, Стаффе, Ионе и т. д., что принесло от тридцати до сорока сонетов, некоторые из которых, я думаю, вам понравились бы.

Не могли бы вы придумать, как заехать в Озерный край по пути в Шотландию или обратно? Мне не нужно говорить, как я был бы рад видеть вас в течение нескольких дней.

Как жаль, что замечательная коллекция книг мистера Хебера вот-вот будет рассеяна! [144]

92. Предлагаемое посвящение стихотворений Вордсворту.

 LETTER TO MRS. HEMANS.

Райдал-Маунт, апрель 1834 г. МОЯ ДОРАЯ МИССИС ХЕМАНС,

Вы представили то, что намеревались сделать посвящением ваших стихотворений мне. Мне едва ли нужно говорить, что как частное письмо такие выражения из такого источника не могли быть получены мной иначе, как с удовольствием неординарного рода, не сдерживаемым ничем, кроме страха, что мои труды были переоценены вами, а мой характер сочтен лучше, чем он того заслуживал. Но я должен сказать, что публичное свидетельство в столь высоком тоне восхищения — это то, от чего я не могу не содрогнуться: будь эта скромность истинной или ложной, она во мне; вы должны смириться с этим и сделать на это скидку. И поэтому, так как вы представили все на мое суждение, я осмеливаюсь выразить пожелание, чтобы вы, вместо этого посвящения, в котором ваше теплое и доброе сердце пересилило вас, просто посвятили их мне с таким выражением уважения или благодарности, которое укладывалось бы в рамки правила, которое, после всего сказанного выше, естественно придет на ум. Конечно, если лист уже отпечатан, я должен надеяться, что мои плечи станут немного более атлантовыми, чем я чувствую их сейчас.

Моя сестра чувствует себя не совсем хорошо. Она, миссис У. и Дора — все присоединяются ко мне в наилучших пожеланиях и самых добрых воспоминаниях о вас и ваших близких; и

Верьте мне, дорогая миссис Хеманс, остаюсь преданно ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [145]

93. Поэтические опыты.

 LETTER TO LIEUTENANT-GENERAL SIR WM. M. GOMM.

Райдал-Маунт, 16 апреля 1834 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Ваши стихи, за которые я искренне вас благодарю, служат дополнительным доказательством той истины, что много лет назад исторгла из меня восклицание: «О, как много поэтов взращено самой природой!» Остальная часть того абзаца также имеет некоторое отношение к вашему положению в поэтическом мире. Мысли и образы в обоих стихотворениях, как и чувства, в высшей степени соответствуют своим темам; но было бы неискренне с моей стороны не добавить, что здесь и там ощущается недостаток того мастерства в отделке, которое, как я полагаю, может дать только постоянная практика в этом искусстве. Я употребил слово «искусство» из убеждения, которое мне приходится высказывать почти ежедневно, что поэзия — это в бесконечно большей степени искусство, чем мир склонен полагать. И это нисколько не умаляет её достоинства; как по той причине, что поэтический дар даруется не так уж редко, так и потому, что люди не были бы склонны приписывать столь многое вдохновению, если бы не чувствовали, как близка и дорога им поэзия.

С искренним уважением и наилучшими пожеланиями вам и леди Гомм,

Искренне ваш, У. ВОРДСВОРТ.

94. Стихотворения миссис Хеманс.

 LETTER TO MRS. HEMANS.

Райдал-Маунт, сентябрь 1834 г. ДОРОГАЯ МИССИС ХЕМАНС,

Я с радостью пользуюсь возможностью, которую дает возвращение мистера Грейвса, чтобы выразить признательность за честь, оказанную мне помещением моего имени на вашем томе прекрасных стихотворений, и поблагодарить вас за экземпляр, который вы прислали мне с вашим автографом. Когда так много всего достойно восхищения, трудно сделать выбор, поэтому я ограничусь упоминанием лишь двух-трех произведений. И прежде всего позвольте выделить стихотворение, стоящее вторым в томе, — «Цветы и музыка в комнате больного». Оно особенно тронуло меня из-за моей бедной сестры, которая давно больна и почти не покидает своей спальни. Чувства в этом стихотворении переданы очень нежно, а образы весьма красивы; особенно в том отрывке, где вы описываете цвет лепестков дикой розы. Сегодня утром я с большим удовольствием прочитал строфы об «Элизиуме». Вы замечательно развили мысль Шатобриана. Если бы мы не были разочарованы в нашем ожидаемом удовольствии увидеть вас здесь, у меня возникло бы искушение поговорить о многих других отрывках и стихотворениях, которые доставили мне наслаждение.

Надеюсь, ваше здоровье к этому времени восстановилось. Ваш сын Чарльз выглядит необычайно хорошо, и мы имели удовольствие видеть его и его друзей несколько раз; но, как вы знаете, в это время года мы очень заняты посетителями и не всегда можем следовать своим желаниям относительно того, кого бы мы хотели видеть. Я не могу закончить, не поблагодарив вас за сонет о месте, столь дорогом мне, как Грасмир: он достоин своего предмета. С самыми добрыми воспоминаниями, к которым присоединяются миссис У., моя сестра и Дора, я остаюсь, дорогая миссис Хеманс,

Ваш весьма обязанный друг, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

Я писал очень поспешно, чтобы поберечь глаза; надеюсь, вы извините эту вольность.

95. О Церкви Англии и т. д.

 LETTER TO THE VENERABLE ARCHDEACON WRANGHAM.

Райдал-Маунт, 2 февраля 1835 г. ДОРОГОЙ РЭНГЕМ,

Приношу вам искреннюю благодарность за внимание, которое вы уделили письму миссис У., написанному в мое отсутствие. Вы знаете, какого высокого мнения я о мистере Грейвсе; я дал обещание сообщить ему, если в округе появится вакансия, и сделать всё возможное, не ущемляя при этом более ранних или веских притязаний, чтобы способствовать исполнению его желаний.

Ум каждого мыслящего человека, привязанного к Церкви Англии, в это время должен быть особенно обращен к размышлениям обо всех аспектах церковного устройства, управления и руководства, которые могут способствовать укреплению Церкви в сердцах людей и расширению сферы её влияния. Поэтому, я полагаю, не будет неуместным с моей стороны, хотя я и мирянин, выразить по этому случаю свое удовлетворение — с оговоркой, сделанной выше, — тем, что наш епархиальный епископ не желает назначать священнослужителей на приходы, с которыми они связаны местными узами. Несколько лет назад, когда нынешний епископ Лондонский, а тогда Честерский, проживал в наших краях, я взял на себя смелость настоятельно рекомендовать ему не рукополагать молодых людей на должности викариев там, где они выросли или где живут их родственники. Я видел слишком много вреда от этого, особенно когда это затрагивало функции и характер служителей, рожденных и воспитанных в низших слоях общества. Мне было больно наблюдать то «ложное положение», как сказали бы французы, в котором оказываются такие люди. Их привычки, манеры, разговоры, знакомства, дружба и, позволю себе сказать, семейные привязанности естественно и правильно тянут их в одну сторону, в то время как профессиональные обязанности указывают на другую; и, соответственно, если они осознают и то, и другое, они живут в постоянном конфликте и рискуют быть обвиненными в гордыне и неблагодарности, поскольку кажется, что они пренебрегают старыми друзьями, хотя общаются с ними лишь с той сдержанностью и в тех рамках, которые предписывает их священный сан. Если же, с другой стороны, они впадают в бесцеремонную фамильярность с товарищами своей юности и детских дней, то насколько пагубным для их служения будет такое общение, должно мгновенно прийти на ум каждому, кто хоть на минуту задумывался над этим предметом. Позвольте мне добавить слово о важнейшем вопросе рекомендательных писем. Случай с ректором —— и —— остро ставит этот вопрос передо мной. Если бы лица, подписавшие те документы, были должным образом проникнуты серьезностью акта, в котором они собирались участвовать, они не могли бы пойти на это... Не было бы хорошим планом для епископов исключить рекомендации от родственников и близких знакомых? Больно замечать, какая существует в умах людей склонность позволять даже слабому зову личной привязанности перевешивать очень сильное требование долга перед обществом, и не в меньшей степени в священных делах, чем в гражданских.

Ваши руки, мой дорогой друг, подвели вас, как и мои глаза, так что никто из нас не находится в блестящей форме для активной переписки: будьте уверены, однако, что я разделяю выраженные вами чувства. Прошлый год отнял у меня Кольриджа, Чарльза Лэма, Джеймса Лоша, Радда из Тринити, Флеминга, который только что ушел, и других школьных товарищей и современников. Я не могу забыть, что Шекспир, который едва дожил до пятидесяти (я сейчас близок к завершению своего шестьдесят пятого года), писал:

'In me that time of life thou dost behold,

 When
 yellow leaves, or few, or none, do hang

 Upon the
 bough.'

Сколько же у нас больше причин разразиться таким сетованием! Пишите мне время от времени; я буду проявлять живой интерес ко всему, что вас касается. Остаюсь преданно ваш,

У. В.

96. О «Вездесущности Божества» и т. д.

 LETTER TO THE REV. ROBERT MONTGOMERY.

Февраль 1835 г. ДОРОГОЙ СЭР,

По возвращении домой, после довольно долгого отсутствия, я имел удовольствие получить ваши два тома.

С вашей «Вездесущностью Божества» я был знаком давно, прочитав её и другие части ваших сочинений с большим удовольствием, хотя и с некоторыми оговорками, о которых вы сами, по-видимому, достаточно осведомлены, и которые в работах столь молодого автора я судил мягко, а во многих случаях рассматривал, хотя сами по себе они и являются недостатками, как признаки будущего совершенства. В своем письме, за которое я также благодарю вас, вы упоминаете свое предисловие и хотите знать, совпадает ли мое мнение с вашим по вопросу о священной поэзии. Это предисловие мне прочитали, и я могу ответить утвердительно; но в то же время позвольте мне откровенно сказать вам, что то, что больше всего понравилось мне в этом талантливом сочинении, находится в нескольких заключительных абзацах, начинающихся словами: «Прошло семь лет с тех пор...» и т. д.

Я не могу закончить, не дав один литературный совет, который, надеюсь, вы сочтете, что мой преклонный возраст дает мне право дать. Не беспокойтесь, мой дорогой сэр, о мнении какого-либо отдельного лица относительно ваших сочинений, как бы высоко вы ни ценили его гений или суждение. Будьте строгим критиком самому себе; и поверьте, никакое решение другого человека о достоинствах ваших работ не сравнится по ценности с вашим собственным. Вы должны осознавать, из какого чувства они проистекли и в какой мере они могут или не могут претендовать в силу этого на постоянное уважение; и, прежде всего, я хотел бы напомнить вам, чтобы успокоить и укрепить ваш ум, что никто не берет на себя труд изучать и обдумывать чужие сочинения с сотой долей того внимания, которое автор с умом и гением уделит своим собственным. Добавьте к этому размышлению другое, на котором я настаиваю, поскольку оно поддерживало меня всю жизнь, а именно: что потомство расставит всё по своим местам справедливо, и что работы, заслуживающие того, чтобы остаться, останутся; а если они не заслуживают такой участи, то чем скорее они исчезнут, тем лучше.

Верьте мне, преданно ваш, весьма обязанный, У. ВОРДСВОРТ.

97. Новая церковь в Кокермуте.

 LETTER TO JAMES STANGER, ESQ.

ДОРОГОЙ СЭР,

К препятствиям, возникающим из-за противоречивых мнений относительно патроната, нужно быть готовым в любом проекте такого рода. Взаимные уступки необходимы, и я надеюсь, что в данном случае они в конечном итоге будут сделаны.

Вопрос, требующий немедленного внимания, — это сбор достаточной суммы, чтобы обеспечить получение от Общества церковного строительства части излишков фонда, которыми они располагают и которые, как я знаю, из-за требований со многих мест они стремятся распределить как можно скорее. Если время будет упущено, эта сумма будет потеряна для Кокермута.

В вопросе о патронате между епископом и народом я полностью согласен с вами в предпочтении первого. Такова сейчас сила общественного мнения, что епископы вряд ли будут делать представления, руководствуясь лишь эгоистическими соображениями; и если суждение одного не будет хорошим, суждение его преемника может исправить положение, и, вероятно, исправит. Но выборы такого рода, когда они возложены на жителей, насколько позволяет мой опыт, порождали столько интриг и маневров, вызывали столько вражды и негодования, что христианское милосердие оказывалось забытым из-за них: и как часто, и как скоро можно было видеть, что победившая сторона раскаивалась в своем собственном выборе!

Поскольку ход общественных дел в отношении Церкви таков, каков он есть, я не могу примириться с промедлением в надежде на успех в другое время. Если мы сможем добиться строительства новой церкви в Кокермуте, это принесет, с Божьего благословения, огромную пользу этому месту; и наш успех, я верю, не может не побудить некоторые соседние места последовать этому примеру.

То немногое, что я могу сделать в своей сфере, будет предпринято немедленно, с особой целью обеспечить сотрудничество обществ. Я был бы счастлив, если бы вы и другие джентльмены немедленно присоединились к этому начинанию.

Остаюсь и т. д. УМ. ВОРДСВОРТ.

98. О том же.

Райдал-Маунт, январь 1836 г. ДОРОГОЙ К——,

Теперь позвольте мне сказать вам, но больше ради вашего отца, чем ради вас, что в письме, которое я получил от лорда Лонсдейла вчера, он великодушно предлагает наделить новую церковь в Кокермуте 150 фунтами стерлингов в год. Из разговора с ним осенью я ожидал, что он сделает не меньше, хотя тогда он не позволил мне, как сделал это сейчас, упоминать об этом публично.

99. Классические сцены: Святая Земля.

Мы часто с большим интересом думаем о вашей сестре Элизе и с тысячей добрых пожеланий, чтобы её смелое приключение закончилось благополучно. Если она окажется свободна в передвижениях, её чуткий, воображающий и вдумчивый ум не может не получить полезного возбуждения и существенного обогащения от того, что она увидит в этой интереснейшей части мира (Смирна и побережье Малой Азии). Как бы мне хотелось, старый, как я есть, посетить эти классические берега и Святую Землю со всеми её воспоминаниями, столь сладкими и торжественными!

100. Американское издание стихотворений и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR HENRY REED, OF PHILADELPHIA.

Лондон, 19 августа [1837 г.]. Дорогой сэр,

Вернувшись из многомесячного путешествия по континенту, я обнаружил два ваших письма, ожидающих моего приезда, вместе с изданием моих стихотворений, которое вы удостоили меня честью подготовить. Начну с первого письма от 25 апреля 1836 года: меня беспокоит, что вы сочли необходимым (не извиняться, ибо вы этого не сделали, а) подробно объяснить, почему вы обратились ко мне на языке нежного уважения. Должно быть, приятно тому, чьей целью как автора были сердца его ближних всех рангов и всех сословий, обнаружить, что он преуспел в каком-либо кругу; и еще более приятно узнать, что он доставил удовольствие в далекой стране людям с простыми привычками и утонченным вкусом, которые в то же время широко знакомы с литературой. Второе ваше письмо, сопровождающее издание стихотворений, я прочитал, но, к несчастью, его нет передо мной. Оно было одолжено сержанту Талфорду из-за отрывка в нем, который намекает на возможное и желательное установление английского авторского права в Америке. Теперь я поспешу отметить издание моих стихотворений, которое вы курировали. Я могу сделать это с большим удовольствием, так как книга, которую показали нескольким людям со вкусом, в частности мистеру Роджерсу, признана самой красивой из виденных ими образцов печати в две колонки. Позвольте поблагодарить вас за труды, которые вы вложили в эту работу. Не опасайтесь, что какая-либо разница в наших различных расположениях стихотворений может иметь большое значение; вы, кажется, понимаете меня слишком хорошо, чтобы это было возможно. Мне остается только сожалеть в отношении этого тома, что он был опубликован до моего последнего издания, при исправлении которого я приложил много усилий, как при своей последней работе в этом роде, и которое, кроме того, содержит несколько дополнительных произведений. Мне также позволено выразить надежду, что такой закон будет принят в скором времени американским законодательным органом, который поставит английских авторов в целом в лучшее положение в Америке, чем они имеют сейчас, и что защита авторских прав между двумя странами будет взаимной. Огромный тираж английских работ в Америке создает искушение для поспешной и неточной печати; и тот же огромный тираж позволил бы, не увеличивая цену каждого экземпляра английской работы в степени, которая могла бы вызвать недовольство или показаться вредной любому покупателю, американское вознаграждение, которое могло бы значительно добавить к комфорту английских авторов, которые могут находиться в стесненных обстоятельствах, но которые в то же время могли писать исключительно из благородных побуждений. Кроме того, справедливость — это фундамент, на котором должны покоиться и закон, и практика.

Имея много писем, на которые нужно ответить по возвращении в Англию после столь долгого отсутствия, я сожалею, что должен быть столь краток в данном случае. Я не могу, однако, закончить, не заверив вас, что признания, которые я получаю с огромного континента Америки, являются одними из самых благодарных, что доходят до меня. Какое огромное поле открыто для английского ума, действующего через наш благородный язык! Будем надеяться, что наши авторы истинного гения не будут лишены этой мысли или невнимательны к долгу, который она налагает на них — делать всё возможное, чтобы наставлять, очищать и возвышать своих читателей. Что это может быть моим собственным стремлением в течение короткого времени, которое мне осталось пробыть в этом мире, — это молитва, в которой, я уверен, вы и ваша спутница жизни присоединитесь ко мне. Верьте мне, с благодарностью,

Ваш весьма обязанный друг, У. ВОРДСВОРТ.

101. О стихотворениях Куиллинана и пересмотре собственных стихотворений.

 LETTER TO EDWARD QUILLINAN, ESQ.

Бринсоп-Корт, 20 сентября 1837 г. ДОРОГОЙ МИСТЕР КУИЛЛИНАН,

Мы искренне рады узнать из вашего письма, только что полученного, что, по всей вероятности, к этому времени вы уже покинули несчастную страну, в которой так долго проживали. Я бы не огорчился, если бы вы немного больше вникли в политику Пиренейского полуострова; ибо то, что там происходит, шокирует человечество, и хотелось бы увидеть хоть какое-то начало конца этих неестественных бед.

Положение мигелистов относительно конфликтующих, так называемых либеральных партий именно такое, какого я опасался и о чем совсем недавно говорил мистеру Робинсону...

Он приехал с нами в Херефорд с целью совершить короткую поездку по берегам Уая, чему помешал неожиданный приступ моей старой болезни — воспаления глаза; и вследствие этого Дора будет сопровождать меня домой, с обещанием с её стороны вернуться в Лондон до конца октября. Наши места заказаны на завтрашний дилижанс до Ливерпуля; так что, поскольку мы должны быть разочарованы тем, что не увидим вас и Джемайму здесь, мы надеемся, что вы приедете в Райдал из Лидса. В этот самый день Дора снова прочитала мне ваше стихотворение: оно убеждает меня, наряду с другими вашими сочинениями, что в вашей власти занять постоянное место среди поэтов Англии. Ваши мысли, чувства, знания, суждения о стиле и мастерство в метрике дают вам право на это; и если вам еще не удалось его завоевать, причина, как мне кажется, просто кроется в темах, которые вы выбрали. Стоит отметить, сколь многим Грей обязан популярности благодаря удаче, с которой его предмет выбран в трех местах: его «Гимн к невзгодам», его «Ода на отдаленный вид Итонского колледжа» и его «Элегия». Я должен, однако, в справедливости к вам добавить, что одной из причин вашей неудачи, по-видимому, было слишком скромное мнение о себе, так что вы не посчитали нужным достаточно оглядеться вокруг для выбора лучших тем или потратить столько же времени на размышление, сжатие, выявление и размещение ваших мыслей и чувств в лучшем свете, сколько необходимо. Я закончу этот вопрос о поэзии и свою часть письма просьбой, чтобы, как акт дружбы, в удобное для вас время вы взяли на себя труд — немалый, признаю — сравнить исправления в моем последнем издании с текстом в предыдущем. Вы знаете мои принципы стиля лучше, я думаю, чем кто-либо другой; и я был бы рад узнать, если что-то покажется вам измененным к худшему. Вы обнаружите, что основные изменения в «Белой лани», в которой я получил слишком мало пользы от вашей помощи и суждения. Есть также несколько в сонетах, как смешанных, так и политических: в других стихотворениях они совсем не так многочисленны; но здесь я также был бы рад, если бы вы взяли на себя такой же труд. Джемайма, я уверен, будет рада помочь вам в сравнении, читая, новые или старые, как вы сочтете нужным. С любовью к ней, я остаюсь,

Мой дорогой мистер Куиллинан, преданно ваш, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

102. О путешествии.

 LETTER TO THE EARL OF LONSDALE.

После того как у меня было отличное здоровье во время моего долгого странствия [в Херефордшире], досадно, что я оказался так выведен из строя в конце. Беда пришла ко мне в Херефордшире, куда я отправился по пути домой, чтобы навестить своего шурина, который из-за того, что его лошадь упала с ним некоторое время назад, остался без владения своими конечностями.

Я недавно был несколько дней у мистера Роджерса в Бродстерсе, а также у архиепископа Кентерберийского в Аддингтон-парке; они оба были здоровы, и я был счастлив видеть архиепископа гораздо более сильным, чем можно было ожидать, глядя на его стройный и почти немощный вид. Мы ходили взад и вперед по парку три часа в один день и почти четыре на следующий, без того, чтобы он казался хоть сколько-нибудь утомленным. Я упоминаю об этом, так как мы все должны чувствовать ценность его жизни в нынешнем состоянии общественных дел.

Холера помешала нам добраться до Неаполя, что было единственным разочарованием, с которым мы столкнулись. Как литератор, я должен сожалеть, что это интереснейшее путешествие не было совершено мной раньше в жизни, так как я мог бы извлечь из заметок, которые оно мне дало, больше пользы, чем теперь ожидаю сделать. С почтительными воспоминаниями леди Лонсдейл и вашему светлости, к которым присоединяется миссис У.,

Остаюсь, мой дорогой лорд, преданно, ваш весьма обязанный слуга, УМ. ВОРДСВОРТ.

103. О Бентли и Акенсайде.

 LETTER TO THE REV. ALEXANDER DYCE.

23 декабря 1837 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Я только что получил ваш ценный подарок — работы Бентли, за которые примите мою сердечную благодарность, как и за лист, который нужно добавить к Акенсайду.

Записано ли в ваших мемуарах об Акенсайде — ибо у меня нет сейчас ни досуга, ни зрения, чтобы посмотреть, — что он любил сидеть в Сент-Джеймсском парке, глядя на Вестминстерское аббатство? Это, я уверен, я либо читал, либо слышал о нем; и я полагаю, что это было от мистера Роджерса. Я нередко бываю на Хэмпстед-Хит и редко прохожу мимо входа на виллу мистера Дайсона на Гулдерс-Хилл, что поблизости, не думая об удовольствии, которое Акенсайд часто там получал.

Я не могу припомнить причины, почему вы не должны считать некоторые отрывки в «Силе звука» равными всему, что я создал. Когда они были впервые напечатаны в «Снова посещенном Ярроу», я поместил их в конце тома, а в последнем издании моих стихотворений — в конце «Стихотворений воображения», указывая тем самым на мое собственное мнение о них.

Как же я сожалею, что у меня нет ни знаний, ни зрения, чтобы в полной мере насладиться мастерской «Диссертацией на послания Фаларида» Бентли! Много лет назад я читал эту работу с бесконечным удовольствием. Насколько я знаю, или, скорее, способен судить, она не имеет равных в этой области литературы; работа, которой английская нация может гордиться до тех пор, пока в мире будут цениться острый интеллект, мощные способности и глубокая ученость.

Позвольте мне снова повторить свое сожаление, что, проезжая в Шотландию и обратно, вы никогда не находили удобным посетить эту часть страны. Я был бы рад видеть вас, и я уверен, мистер Саути был бы таким же: и в его доме вы нашли бы неисчерпаемую коллекцию книг, многие из них, несомненно, любопытны; но его классическая библиотека — наименее ценная часть её. Смерть его превосходной жены была избавлением для неё самой и всей семьи, столь велики были её страдания ума и тела.

Вы не говорите ни слова о Скелтоне; и я очень сожалею о вашем разочаровании в отношении Миддлтона.

Остаюсь, мой дорогой сэр, преданно, ваш весьма обязанный, УМ. ВОРДСВОРТ.

104. Президентство в Королевском дублинском обществе: патронат над гениями: каноны критики: семейные новости.

 LETTER TO SIR WILLIAM R. HAMILTON.

Райдал-Маунт, 21 декабря [1837 г.]. ДОРОГОЙ СЭР УИЛЬЯМ,

Газеты сообщили мне о чести, оказанной вам, и я собирался поздравить вас по этому случаю, когда прибыло ваше письмо. Избиратели сделали себе большую честь, назначив вас, и немалую — отвергнув ультралиберального архиепископа, причем столь решительным большинством. Мы очень рады, что ваша сестра, которая, как мы полагаем, здорова, отдала свои стихотворения в печать, и желаем, чтобы они получили то внимание, которого, мы уверены, они заслуживают. Ваши собственные два сонета, за которые я благодарю вас, мы прочитали, то есть миссис У. и я (Дора на Юге), с интересом. Но к главному смыслу вашего письма. Вы делаете мне незаслуженный комплимент, запрашивая мое мнение о том, как вы могли бы лучше всего способствовать некоторым благам, к которым стремится Общество, во главе которого вы поставлены. Что касается патроната, вы правы, полагая, что я невысоко ценю его для помощи гениям в изобразительном искусстве, особенно тем, чьим средством являются слова. Скульптуре и живописи он может помочь; но даже в этих отделах есть чего опасаться. Французы основали Академию в Риме в широком масштабе; и вместо того, чтобы принести пользу, мне все говорили, что она принесла много вреда. План таков: они выбирают самых выдающихся студентов из школы или академии в Париже и отправляют их в Рим с хорошими стипендиями, которыми они соблазняются на праздность и, конечно, на пороки. Так что это похоже на уловку, чтобы помешать французской нации и миру в целом воспользоваться гением, который природа могла даровать и который, предоставленный самому себе, в некоторых случаях, возможно, преуспел бы. Главное, мне даже сказали, единственное условие, налагаемое на этих студентов, — это чтобы каждый из них ежегодно присылал какую-то работу своих рук в Париж. Будучи в Риме, я видел много английских художников. Они, казалось, жили счастливо и преуспевали, хотя, как вы знаете, общественный патронат, который кто-либо из них получает, ничтожен.

Гений в поэзии или в любом отделе того, что называется изящной словесностью, гораздо скорее будет стеснен, чем поощрен общественной поддержкой: лучше подождать, чтобы вознаградить тех, кто сделал свою работу, хотя даже здесь национальные награды не нужны, если только труженики не находятся, если не в нищете, то, по крайней мере, в стесненных обстоятельствах. Пусть законы будут лишь справедливы к ним, и они обязательно достигнут достатка, если только они не ошиблись в своих собственных талантах или не применили их не по назначению.

Случаи Чаттертона, Бернса и других могли бы, казалось, быть приведены против вывода, что помощь заранее не требуется; но я действительно думаю, что в темпераменте двух, которых я упомянул, было что-то, что, какими бы благоприятными ни были их обстоятельства, как бы их ни поощряли и поддерживали, привело бы к их гибели. Что касается того, что патронат может сделать в науке, открытиях в физике, механических искусствах и т. д., вы знаете гораздо лучше, чем я могу претендовать.

Что касается «лучших канонов критики и общего улучшения ученых», я действительно, говоря без жеманства, настолько мало критик или ученый, что было бы самонадеянно с моей стороны писать на эту тему вам. Если бы мы были вместе и вы удостоили меня честью спросить мое мнение по конкретным пунктам, это было бы совсем другое дело, и я мог бы сказать что-то не совсем лишенное ценности. Но с чего бы я мог начать с таким всеобъемлющим аргументом, и как бы я мог вложить в рамки письма свои мысли, какими бы они ни были, с каким-то подобием порядка? Мне несколько досадно разочаровывать вас. Вы должны, я надеюсь, при размышлении понять, что, пытаясь выполнить ваше желание, я только потерялся бы в пустыне. Ко мне обращались с просьбой прочитать лекции по поэзии в государственном учреждении в Лондоне, но я осознавал, что я не компетентен для этой должности, а публика не готова принять то, что я счел бы своим долгом сказать, как бы [неадекватно?].

У меня [было] очень приятное и не без пользы путешествие по континенту, хотя и с одним большим недостатком — необходимостью из-за холеры вернуться, не увидев Неаполя и его окрестностей. Если бы не состояние моих глаз, которые воспалились после того, как я вернулся в Англию, я смог бы заехать в Ливерпуль по пути домой, в то время, когда вы были там. Приступ продолжался долгое время и оставил слабость в органе, которая до сих пор не позволяет мне ни читать, ни писать; но с осторожностью я надеюсь поправиться.

Моя сестра продолжает находиться в том же ослабленном состоянии ума и тела. Миссис У. здорова; но ваш крестник, как мы слышим, страдает от расстройства желудка, так что в настоящее время он не процветающий ребенок, но его старший брат сейчас удивительно хорош, и он в том же возрасте был подвержен тем же испытаниям. Мы надеемся, что ваша маленькая семья процветает, и с нашими общими нежными чувствами верьте мне, преданно,

Дорогой сэр У., ваш, УМ. ВОРДСВОРТ.

Мне жаль, что я не могу отправить это через лорда Нортгемптона, потому что он говорит мне, что едет на север.

105. Прозаические сочинения: Кольридж: Королевское дублинское общество: избранные умы: авторское право: частные дела.

 LETTER TO SIR WILLIAM R. HAMILTON.

Райдал-Маунт, 4 января 1838 г. ДОРОГОЙ СЭР УИЛЬЯМ,

В надежде на то, что в моем уме возникнет что-то, что могло бы предотвратить полное разочарование от моего письма, я не ответил на ваше, как хотел, с обратной почтой. Но я действительно все еще в таком же затруднении, как сделать мое письмо стоящим прочтения, как если бы я ответил немедленно. Позвольте мне, однако, поблагодарить вас за ваше последнее, которое полностью устранило расплывчатость предыдущего; теперь я отчетливо понимаю вас, и что касается одного из ваших главных пунктов, а именно использования мной публикации через ваше Общество, я могу сказать, что если бы среди моих бумаг было что-то из того, что вы желаете, я бы с радостью переслал это вам. Но это не так, и я не смею обещать ничего подобного на будущее. Хотя я был убежден мистером Кольриджем написать первое предисловие к моим стихотворениям, которое искусило, или, скорее, заставило меня добавить к нему дополнение, и побужден моей дружбой к нему написать эссе об эпитафиях, теперь приложенное к «Экскурсии», но впервые составленное для «Друга», я никогда не чувствовал склонности писать критику, хотя я говорил и ежедневно говорю очень много. Если бы я был на несколько лет моложе, главным образом из дружбы к вам, я бы сел за задачу придания формы моим понятиям об основах поэзии; предмет, который нельзя было бы должным образом рассмотреть, не обращаясь к другим отраслям изящного искусства. Но в настоящее время, имея так много перед собой, что я хотел бы сделать в стихах, и печальный факт, ежедневно все более и более доводимый до моего убеждения, что интеллектуальный труд, своим действием на мозг и нервную систему, вреден для телесных сил, и особенно для моего зрения, я только обманывал бы себя и вводил в заблуждение вас, если бы поощрял надежду, что, как бы я ни хотел быть вашим соратником, как бы скромно, я когда-нибудь стану им.

Распорядившись этой довольно болезненной частью предмета вашего письма, позвольте мне сказать, что, хотя это главным образом вопросы науки, в которых публикация через ваше Общество была бы полезна, и действительно в этом отделе исключительно так, я согласен с вами в том, что то же средство было бы полезно для доведения до сведения мыслящей части сообщества критических эссе слишком абстрактного характера, чтобы быть пригодными для популярности. Очевидно, даже в критике есть два способа воздействия на умы людей — один путем обработки предмета так, чтобы донести его непосредственно до симпатий многих; и другой, путем нацеливания на несколько избранных и превосходных умов, каждый из которых мог бы стать центром для иллюстрации его популярным способом. Мистер Кольридж, о котором вы упоминаете, действовал на мир в значительной степени через последний из этих процессов; и нет сомнения, что ваше Общество могло бы послужить делу справедливого мышления и чистого вкуса, если бы вы, как президент его, выдвинули на вид желательность сначала донесения до немногих, через этот канал, размышлений о литературе и искусстве, которые, если хорошо обдуманы, обязательно проложили бы себе путь прямо или в своих косвенных результатах к постепенно расширяющемуся кругу.

Могу ли я не поощрять надежду, что в течение предстоящего лета, или, в худшем случае, в недалеком будущем, вы и я могли бы встретиться, когда несколько часов разговора сделали бы больше, чем могло бы выйти из дюжины писем, продиктованных, и поспешно, как я вынужден диктовать это, из-за неожиданного прерывания, когда миссис У. и я сидели с пером в её руке?

Вы правы в своем воспоминании, что я называл вам предмет иностранного пиратства как вредный для английских авторов; и я могу добавить теперь, что если бы это можно было остановить, я верю, что редко случалось бы, чтобы успешные писатели, по крайней мере в работах воображения и чувства, нуждались бы в пенсиях от правительства или чувствовали бы себя оправданными в их принятии. На эту тему я много говорил с членами парламента всех партий и с несколькими выдающимися американцами. Я также состоял в переписке по этому поводу с нынешним канцлером казначейства и останавливался на той же теме в письме, которое мне довелось написать сэру Роберту Пилю. Мистер Литтон Булвер, как вы, возможно, знаете, привлек внимание парламента к этому во время последней сессии. Лорд Палмерстон сказал в ответ ему, что внимание правительства уже было направлено на эту меру и что она не будет упущена из виду, или что-то в этом роде. Я могу претендовать на некоторую заслугу за свои усилия в этом деле, и полную, или больше, за труды, которые я предпринимал много лет, чтобы заинтересовать людей в Палате общин в продлении срока авторского права — мера, которая, я верю, вот-вот будет доведена до успешного завершения усилиями моего замечательного друга сержанта Талфорда. Ему я писал об этом аргументе не раз. Когда это будет осуществлено, я верю, что другая часть предмета будет взята с духом, и если министр иностранных дел, в чьем ведомстве находится этот вопрос, будет нерадив, я верю, что он будет стимулирован через парламент, к каковой желательной цели услуги выдающихся обществ, подобных вашему, и внимание к вопросу со стороны литераторов, в обзорах или иным образом, значительно способствовали бы. Хорошие авторы, если бы справедливость была оказана им их собственной и иностранными странами, теперь, когда чтение распространено и распространяется так широко, очень немногие из них нуждались бы, кроме как по своей собственной вине.

Когда я был в городе в августе прошлого года, американский министр, мистер Стивенсон, говорил со мной с большим негодованием о законе и практике, которыми авторское право было обеспечено в Англии для американских авторов, в то время как не было взаимности для английских писателей в Америке.

Но я должен закончить, иначе я опоздаю на почту. Отец вашего крестника здесь и просит передать вам привет.

Упоминал ли я вам когда-нибудь, что из-за того, что море поглотило угольные шахты его тестя... доход значительно сократился; и поэтому он считает необходимым попытаться найти пару учеников, которые могли бы позволить себе платить довольно щедро за преимущества, которые они имели бы под его крышей? К этому времени он преуспел бы, но родители на Юге имеют необъяснимое возражение против отправки своих сыновей так далеко на Север. Поскольку то же самое могло не чувствоваться в Ирландии, я беру на себя смелость упомянуть его желание вам, будучи убежденным, что если вы можете, вы поможете ему в его видах. Если ваше обращение к вашему Обществу будет опубликовано, могли бы вы прислать его мне и сообщить, что вы сделали?

Любящий вас, УМ. ВОРДСВОРТ.

106. О своих стихотворениях и посмертной славе.

 LETTER TO HENRY REED, ESQ., PHILADELPHIA.

Райдал-Маунт, 23 декабря 1839 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Год на исходе; и письмо от вас, датированное 7 мая, хотя и не полученное до конца июня (ибо я передвигался всю прошлую весну и часть лета), остается без ответа. Я также должен поблагодарить вас за приятный подарок — два тома, которые достигли меня некоторое время спустя.

Ваши письма естественно обращены к впечатлению, которое произвели мои стихотворения, и оценке, которой они пользуются, или, вероятно, будут пользоваться, в огромной стране, к которой вы принадлежите. Я хотел бы, чтобы я мог чувствовать себя так же живо, как вы, по этому предмету, или даже по общей судьбе этих работ. Пожалуйста, не удивляйтесь долго этому заявлению. Есть разница более чем в длину вашей жизни, я полагаю, между нашими возрастами. Я стою на краю того огромного океана, по которому я должен плыть так скоро; я должен быстро потерять из виду берег; и я не мог однажды представить, как мало меня теперь беспокоит мысль о том, как долго или коротко время, которое те, кто остается на том берегу, могут иметь меня в поле зрения. На днях мне довелось просматривать рукописное стихотворение, относящееся к 1803 году, хотя фактически составленное лишь много лет спустя. Оно было навеяно посещением окрестностей Дамфриса, в которых проживал Бернс и где он умер; оно заканчивалось так:

'Sweet Mercy to the gales of heaven

 This
 minstrel led, his sins forgiven;

The rueful conflict, the heart riven

 With
 vain endeavour,

 And memory of earth's bitter leaven

Effaced for ever.'

Здесь стихи заканчивались; но я мгновенно добавил на днях,

'But why to him confine the prayer,

 When kindred
 thoughts and yearnings bear

 On the frail heart the
 purest share

 With all that live?

The best of what we do and are.

 Just
 God, forgive!'

Чем больше я размышляю над этим последним восклицанием, тем больше я чувствую (и, возможно, это в некоторой степени может быть так же с вами) оправданным придавать сравнительно малое значение любому литературному памятнику, который я могу оставить после себя. Хорошо, однако, я убежден, что люди думают иначе в ранней части своей жизни; и почему это так, это пункт, который мне не нужно затрагивать, написав вам.

Прежде чем я отложу этот предмет, позвольте мне поблагодарить вас за отрывок из письма вашего умного друга; и позвольте мне сказать вам, что я не мог не улыбнуться тому, что ваш бостонский критик поставил мое имя рядом с Коули. Я полагаю, он не может означать ничего большего, чем то, что та же мера репутации или славы (если это не слишком самонадеянное слово) причитается нам обоим.

Немецкий трансцендентализм, которым, как вы говорите, заражен этот критик, был бы горестным посещением для мира.

То, как вы говорите обо мне в связи с вашим возможным визитом в Англию, было весьма приятно; и я здесь повторяю, что я был бы искренне рад видеть вас в восхитительном месте, где я долго жил; и я имею тем больше удовольствия говорить это вам, потому что, несмотря на мою старую немощь, моя сила превышает силу большинства людей моих лет, и мое общее здоровье продолжает быть, как оно всегда было, удивительно хорошим. Лист чистой бумаги смотрит мне в лицо; и я не уверен, что стоит заполнять его сонетом, который вырвался у меня не так давно при чтении отчета о злодеяниях во многих частях вашей Республики. Миссис Вордсворт, однако, перепишет его.

'Men of the Western World! in Fate's dark book,

 Whence
 these opprobrious leaves, of dire portent?'

Перейдем к другому предмету. Вы будете огорчены узнать, что несколько моих самых ценных друзей, вероятно, пострадают от денежных расстройств в Америке. Моя семья, однако, никоим образом не замешана напрямую, если только облигации Миссисипи не окажутся недействительными. Существует мнение, довольно распространенное среди проницательных лиц в Англии, что республикам нельзя доверять в денежных делах — я полагаю, потому что чувство чести более тупое, ответственность разделена между столь многими. Со своей стороны, у меня так же мало или меньше веры в абсолютные деспотизмы, за исключением того, что они легче убеждаются, что политично поддерживать свой кредит, придерживаясь своих обязательств. Какая власть поддерживается этой практикой, было показано Великобританией в её борьбе с Буонапарте. Этот урок не был потерян для ведущих монархических государств Европы. Но слишком много об этом.

Верьте мне, остаюсь, преданно ваш, Ум. Вордсворт.

107. Шелдоновский театр.

 LETTER TO JOHN PEACE, ESQ., CITY LIBRARY, BRISTOL.

Райдал-Маунт, 30 августа 1839 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Было немало досадно, что я не имел удовольствия пожать вам руку в Оксфорде, когда вы удостоили меня честью приехать так далеко, чтобы «присоединиться к крику». Мне сказал член Университетского колледжа, что он никогда не был свидетелем такого взрыва энтузиазма в том месте, кроме случаев визитов герцога Веллингтона — один неожиданный. Мой племянник, член Тринити-колледжа в Кембридже, присутствовал, так же как мой сын Уильям, который, я счастлив сказать, гораздо лучше здоровьем, чем когда вы видели его в Оксфорде. Он здесь и просит передать вам добрые воспоминания.

108. Новое издание его стихотворений.

 LETTER TO EDWARD MOXON, ESQ.

Райдал-Маунт, 11 декабря 1838 г. ДОРОГОЙ МИСТЕР МОКСОН,

Я надеюсь, что мой племянник, мистер Джон Вордсворт из Кембриджа, исправит для меня корректурные оттиски: он обещал сделать это, когда был здесь несколько недель назад; но я скорблю сказать, что он был очень нездоров с тех пор и может не быть равен задаче; но я напишу ему по этому предмету. Он самый точный человек, которого я знаю; и если бы корректура каждого листа могла быть отправлена ему, издание было бы безупречным.

У. Вордсворт.

109. Смерть его племянника, Джона Вордсворта.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

Райдал-Маунт, Амблсайд (не Кендал), 3 января [1840 г.]. МОЯ ДОРОГАЯ ЛЕДИ ФРЕДЕРИК,

Вчера мы получили печальное известие в письме от моего брата, доктора Вордсворта, в котором сообщалось о смерти его старшего сына. Он скончался в прошлый вторник в Тринити-колледже, членом которого являлся, после довольно продолжительной болезни, во время которой отец нежно ухаживал за ним. Он был человеком в высшей степени любезным, и у меня есть основания полагать, что он был одним из лучших ученых в Европе. Мы все были сильно привязаны к нему, и, как пишет его бедный отец, эта утрата для него и для его скорбящих сыновей невосполнима по эту сторону могилы.

У. В.

110. О том же.

 LETTER TO THE REV. THE MASTER OF TRINITY COLLEGE. CAMBRIDGE.

Пятница, 3 января [1840 г.]. МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ,

Именно во времена невзгод и скорби человек глубже всего ощущает силу семейных и природных уз. Мы все самым сердечным образом соболезнуем вам и тем, кто находится рядом с вами в это печальное время. Усопший был любим в этом доме, как того и заслуживал; но наша печаль, сколь велика она ни была бы для нас самих, еще тяжелее для вас и его братьев. Он был опорой нашей семьи, и они будут постоянно вспоминать об этом. Но величайшим из всех утешений для вас, для них, для нас и для всех его многочисленных родственников и друзей, особенно для миссис Хор, будет то, что его жизнь была столь безупречной, сколь это вообще возможно для человека, и по милости Божьей он отошел к своей награде.

Остаюсь ваш любящий брат, Ум. Вордсворт.

111. О смерти молодого человека.

Райдал-Маунт, Амблсайд, 21 мая 1840 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Прошу вас, припишите что угодно, только не отсутствие должного сочувствия к вашему горю тому, что я не ответил на ваше письмо раньше. По правде говоря, я был настолько тронут им, что поначалу у меня не хватило решимости сосредоточить свои мысли на вашей беде так близко, как это пришлось бы сделать, если бы я немедленно взялся за перо. Я сам был опечален подобным образом, хотя двое моих детей были отняты у меня в более раннем возрасте: одна на пятом, другой на седьмом году жизни, с разницей всего в полгода. Поэтому я могу проникнуться вашими страданиями глубже, чем это возможно для других, не переживших подобных утрат.

Ваша покойная дочь поразила меня одним из самых умных и выразительных лиц, которые я когда-либо видел, и я говорил об этом миссис Вордсворт, мисс Фенвик и другим. Я не мог не упомянуть вам о признаках, которые я заметил в ней, указывавших на довольно тревожное состояние здоровья, когда вы провожали меня немного от вашего дома. Вы сказали что-то ободряющее, но они продолжали преследовать меня; так что ваше любезное письмо стало несколько меньшим потрясением, чем могло бы быть, хотя и не меньшей печалью.

Как трогательно ваше описание благочестия, с которым дорогое создание переносило те суровые испытания разума и тела, которыми Богу было угодно подготовить ее к более счастливому миру! Утешение, которое дети и совсем молодые люди, воспитанные в религиозном духе, черпают из Священного Писания, должно быть постоянно в мыслях взрослых всех возрастов ради блага их собственных душ, и требует того, чтобы к нему относились с более возвышенным и всеобъемлющим ходом мыслей и чувств, чем это обычно делали писатели. Поэтому меня не удивляет, что вы намекнули на то, чтобы мое собственное перо было использовано в этой теме, представленной уму в столь трогательном случае с вашей оплакиваемой дочерью. Я хотел бы быть способным на что-то столь святое, но чувствую, что это не так. Примечательно, однако, что за последние несколько дней эта тема была представлена моему вниманию двумя разными людьми, обоими мне неизвестными; что является своего рода доказательством того, насколько широко ощущается ее важность, а также того, что существует чувство, будто я не совсем недостоин того, чтобы ее осветить.

Ваше письмо, мой дорогой сэр, я ценю чрезвычайно и возьму на себя смелость, как я уже делал не раз, с подобающим почтением прочитать его там, где оно может принести пользу, или, вернее, там, где, как я знаю, оно должно принести пользу.

Желая и молясь, чтобы Всевышний даровал вам самим, вашей спутнице в этом горе и всем сострадающим в вашем доме то утешение и поддержку, которые могут исходить только от Его благодати,

Остаюсь, мой дорогой доктор Пэрри, самым преданным, ваш весьма обязанный, У. Вордсворт.

112. Религия и версифицированная религия.

 LETTER TO THE REV. H. (AFTERWARDS DEAN) ALFORD.

(Почтовый штемпель) Амблсайд, 21 февраля 1848 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Прошу прощения за то, что некоторое время оставался в долгу перед вами. Я мог бы привести много доводов в свое оправдание, главный из которых — старая история с состоянием моих глаз, которые никогда не дают мне возможности читать или писать и десятой доли того, что я хотел бы, и что в противном случае должен был бы делать.

Мне не может не быть в высшей степени приятно узнать, что мои сочинения так высоко ценятся поэтом и критиком ваших способностей. Эссе о них, которое вы так любезно прислали мне, кажется хорошо подходящим для продвижения ваших взглядов, изложенных в нем. Я был особенно доволен вашим различием между религией в поэзии и версифицированной религией. Что касается меня, то я избегал частого упоминания таинств христианской веры; не из-за отсутствия должного чувства их важного значения, а наоборот. Я чувствовал это слишком глубоко, чтобы осмелиться обращаться с этой темой так фамильярно, как многие не стесняются делать. Я далек от того, чтобы осуждать их, но пусть они не осуждают меня и не отворачиваются от моего общества по этой причине. Помимо общих причин для неуверенности в обращении к темам Священного Писания, у меня есть некоторые особые. Я мог бы ошибиться в вопросах веры, и я не считал бы свои ошибки менее достойными порицания только потому, что они выражены в метрической форме. Даже Мильтон, по моему скромному суждению, ошибался, и прискорбно; и какой поэт мог бы надеяться искупить свои опасения тем способом, каким это сделал тот могучий ум?

Я вовсе не желаю, чтобы кто-либо писал обстоятельную критику на мою поэзию. В этом нет нужды. Если они от Бога, они со временем сделают свое дело; если нет, они погибнут, как и должны. Но едва ли проходит неделя, чтобы я не получал благодарных признаний в том добре, которое они принесли умам различных авторов. Они говорят об облегчении, которое получили от них в скорби и печали, и о спокойствии и возвышенности духа, которые стихи либо дают, либо помогают им обрести. Поскольку эти блага имеют прямое отношение к благу бессмертной души, чем скорее они будут указаны и проиллюстрированы в работе, подобной вашей, тем лучше.

Прошу прощения за то, что так много говорю о себе: ваше письмо и критика вызвали меня на эту тему. Но уверяю вас, мне было бы приятнее признать долг, который мы имеем перед вами в этом доме, где мы читали ваши стихи с немалым удовольствием. Ваш «Аббат из Мухелнейджа» также вызывает у меня любопытство услышать о нем больше.

Но я должен закончить,

Мне было очень жаль, что я разминулся с вами, когда вы и миссис Элфорд заходили в Райдал. Миссис У. присоединяется ко мне в добрых пожеланиях вам обоим; и поверьте мне,

Мой дорогой сэр, Преданный вам, Ум. Вордсворт.

113. Заметка о беседе о священной поэзии (преподобного Р. П. Грейвса).

Я должен попытаться дать вам краткое изложение долгой беседы, которую я вел с Вордсвортом на тему священной поэзии, и которую я хотел бы быть в состоянии передать полностью. В ходе нее он выразил мне чувства благоговения, которые мешали ему осмелиться приложить руку к тому, что он всегда считал темой, слишком высокой для него; и он сопроводил это искренним протестом, что его работы, как и работы любого другого поэта, не должны рассматриваться как раскрывающие все влияния, которые признавало его собственное сердце, а скорее те, которые он считал себя способным как художник выгодно показать, и которые, по его мнению, наиболее применимы к нуждам и допускаются обычаями мира в целом. За этим последовала весьма интересная дискуссия о Мильтоне, Купере, общем прогрессе религии как элемента поэзии и постепенных шагах, посредством которых она должна продвигаться к силе всеобъемлющей и повсеместно признанной; шагах, которые определены в своем порядке устройством человеческого разума и которые должны продвигаться с гораздо большей медленностью в случае прогресса, достигнутого коллективными умами, чем это происходит в индивидуальной душе.

114. Визит королевы Аделаиды в Райдал-Маунт.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

Июль 1840 г.

Надеюсь, дорогая леди Фредерик, что ничто не помешает моему появлению в Лоутере ближе к концу следующей недели. Но в последние несколько лет в это время года я всегда страдаю от серьезного воспаления глаз, что заставляет меня опасаться выполнения любых обязательств, какими бы приятными они ни были. Пожалуйста, поблагодарите лорда Лонсдейла от моего имени за то, что он вспомнил обо мне по этому случаю.

В понедельник утром, без четверти девять, в прекрасный и яркий день, королева-вдова и ее сестра появились в Райдале. Я встретил их у нижнего водопада, который, по-видимому, очень понравился ее Величеству. Услышав, что до верхнего водопада не более полумили, она бойко сказала, что пойдет; хотя лорд Денби и лорд Хоу чувствовали, что они ограничены во времени, так как им нужно было отправиться на озеро Кесвик, а оттуда в Патердейл. Я шел рядом с королевой к верхнему водопаду, и она, казалось, была очень поражена красотой пейзажа. Ее походка была необычайно легкой; но я узнал, что ее здоровье не очень хорошее, или, скорее, что она все еще страдает от состояния своего организма, которое заставило ее уехать за границу.

При выходе из парка Райдал, почти напротив наших ворот, королеву приветствовало красивое сельское зрелище: почти пятьдесят детей, выстроенных в аллею, с яркими гирляндами в руках, тремя большими развевающимися флагами и оркестром. Они пришли из Амблсайда, и гирлянды были такими, какие ежегодно готовятся в это время для церемонии, называемой «Rush-bearing»; и приходской священник Амблсайда придумал такой способ показать в Райдале то же уважение к королеве, которое ранее было оказано в Амблсайде. Я проводил королеву к основным точкам обзора в нашем маленьком владении, особенно к той, через летний домик, которая открывает озеро Райдал с такой выгодной стороны. Королева не раз говорила о том, чтобы иметь коттедж среди озер, что, конечно, было не чем иным, как естественным способом дать выход удовольствию, которое она испытывала в этой местности. Боюсь, вы подумаете, что я уже слишком долго останавливался на этой теме; поэтому я лишь добавлю, что все прошло удовлетворительно и что все были в восторге от поведения ее Величества. Лорд и леди Шеффилд были единственными людьми из ее свиты, которых я видел раньше. Лорду Хоу понравилось созерцание картин кисти его друга сэра Джорджа Бомонта, и он показал их королеве, которая, посидев некоторое время в доме, откланялась, сердечно пожимая руку миссис Вордсворт, как это сделала бы подруга ее собственного ранга. Она также спрашивала о Доре, которую ей представили. Надеюсь, она снова приедет в эту местность и посетит Лоутер.

Прошу прощения за вышеизложенный длинный рассказ, на который я не решился бы, если бы вы не выразили пожелание по этому поводу.

Какая очаровательная погода! Надеюсь, и не сомневаюсь, что вы все наслаждаетесь ею, моя дорогая леди Фредерик, как и мы.

Я не должен забывать, что два дня назад я ездил навестить мистера Саути, или, скорее, миссис Саути, ибо он уже не в состоянии получать удовольствие от присутствия кого-либо из своих друзей. Он не узнал меня, пока ему не сказали. Тогда его глаза на мгновение вспыхнули прежним блеском, но он снова погрузился в состояние, в котором я его застал, любовно поглаживая обеими руками свои книги, как ребенок. Попытавшись тщетно заинтересовать его несколькими замечаниями, я откланялся через пять минут или около того. Это был для меня печальный визит, как и для его бедной жены. Его здоровье хорошее, и он может прожить еще много лет; хотя тело сильно ослаблено.

Всегда преданный вам, Ум. Вордсворт.

Мы надеемся, что ваша хромота скоро пройдет, чтобы вы могли гулять, как обычно.

115. Закон о церковных обязанностях и доходах и т. д.

 LETTER TO THE REV. T. BOYLES MURRAY.

Райдал-Маунт, Амблсайд, 24 сентября 1840 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Вернувшись домой после десятидневного отсутствия, я с удовольствием обнаружил ваше любезное письмо и номер «Ecclesiastical Gazette», содержащий «Закон о церковных обязанностях и доходах»: за оба знака внимания прошу вас принять мою искреннюю благодарность. Как только я найду свободное время, я внимательно изучу этот Закон; в настоящее время могу лишь сказать, что я смотрю на столь обширные и глубокие изменения с тревогой, соразмерной моей любви и привязанности к Церкви, с которой они связаны.

Поскольку вы предоставили мне «Gazette», я вряд ли могу чувствовать себя оправданным, ожидая выполнения вашего обещания прислать мне Закон, напечатанный отдельно. Действительно, я чувствую, что это доставило бы вам больше хлопот, чем есть необходимость.

Мне очень приятно узнать, что миссис Мюррей и вы насладились своей прогулкой среди озер.

Поверьте мне, дорогой сэр, преданный вам, ваш обязанный слуга, Ум. Вордсворт.

116. Сэмюэл Роджерс и Вордсворт вместе.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

Райдал-Маунт, 26 сентября 1840 г. ДОРОГАЯ ЛЕДИ ФРЕДЕРИК,

У нас с мистером Роджерсом была приятная поездка в Райдал в тот день, когда мы покинули всех наших добрых друзей в Лоутере. Мы вышли у башни Лайулфа и увидели водопад в полной силе после ночного дождя, солнце светило прямо в расщелину, создавая великолепную радугу из брызг. Позже, прогуливаясь по территории мистера Аскью, мы увидели озеро с самой выгодной стороны. Мистер Р. уехал в четверг, утро было прекраснейшее, хотя позже пошел дождь. Не знаю, как он мог оторваться от этой прекрасной страны в это очаровательное время года. Я говорю «очаровательное», несмотря на то, что сегодня пасмурный день; но вчера был самый великолепный. Надеюсь, наш отличный друг не собирается оставаться в Лондоне.

У нас не было визитов от незнакомцев с момента моего возвращения, так что наплыв сезона, кажется, закончился. Листья здесь изменились не так сильно, как в Лоутере, и, конечно, еще не так красивы, да и никогда не будут такими, как у вас, ваши деревья намного лучше, а ваши леса гораздо обширнее. У нас много кустарника, который осенью выглядит довольно бедно по сравнению с лесными деревьями.

Ваш сын Джордж знает, чего ожидать от нескольких листов, которые я прилагаю для него.

С большой благодарностью за бесконечное доброе внимание, которое я получил от вас и других под гостеприимной крышей вашего отца, и с моими благодарными уважениями к нему, и тысячей добрых пожеланий всем, я остаюсь, моя жена и дочь присоединяются к этим чувствам, моя дорогая леди Фредерик, преданный вам,

Ум. Вордсворт.

117. Тревожный случай, 11 ноября 1840 г.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

 Райдал-Маунт, вечер понедельника.

Случай, о котором вы спрашиваете, дорогая леди Фредерик, с таким чувством, мог бы стать фатальным, но по милости Божьей мы отделались без телесных повреждений, насколько мне известно, заслуживающих упоминания. Вот подробности: примерно в трех милях за Кесвиком, на дороге в Амблсайд, есть небольшой мост, с вершины которого мы увидели почтовую карету, приближающуюся к нам на расстоянии около сорока ярдов, как раз перед тем, как дорога начинает спускаться по узкому, крутому и извилистому склону. Дж——, который управлял гигом, в котором мы были, ничего не оставалось, как пересечь мост и, поскольку дорога сужалась вверх по склону, который был перед нами, прижаться как можно ближе к стене слева (на нашей стороне дороги). Он это сделал, и мы оба надеялись, что кучер замедлит ход под гору и проедет мимо нас так далеко от нашего колеса, как позволит дорога. Но он не сделал ни того, ни другого. Напротив, он яростно погнал вниз по склону; и хотя, как мы позже установили по следу его колес, у него был ярд ширины дороги в запасе, он им не воспользовался. Вследствие этой безрассудности и отсутствия навыка колесо его кареты с силой ударило наше колесо, отбросило нашу лошадь и гиг на несколько ярдов назад, а затем отправило нас всех вместе через небольшой пролом в стене, с камнями стены, сыпавшимися вокруг нас, в плантацию, которая лежала на ярд ниже уровня дороги, с которой лошадь и гиг с нами в нем были сброшены. Оглобли были сломаны у самой кареты, и мы частично были выброшены, частично выпрыгнули. Разорвав постромки, лошадь выпрыгнула обратно на дорогу и поскакала прочь, с оглоблями и постромками, прилипшими к ней; и бедное создание не останавливалось, пока не достигло заставы в Грасмире, в семи милях от места, где произошла беда. Мы отправили с каретой за шарабаном, чтобы отвезти нас в Райдал, и наняли телегу, чтобы отвезти сломанный гиг на починку в Кесвик.

Милость была в том, что сильный удар от кареты не оторвал наше колесо; ибо если бы это произошло, Дж——, и, вероятно, я тоже, должны были бы попасть под задние колеса кареты и, по всей вероятности, погибнуть. Мы с тех пор узнали, что кучер только что выехал на дорогу, которая во многих местах очень опасна, и что он был совершенно не обучен управлению четверкой лошадей. Прошу прощения за этот длинный и подробный отчет. Я бы написал вам на следующий день, но ждал, надеясь, что смогу добавить, что мое недомогание прошло, как я теперь верю, оно и есть.

С почтительными воспоминаниями лорду Лонсдейлу и самыми добрыми пожеланиями вам и мисс Томпсон, я остаюсь,

Дорогая леди Фредерик, преданный вам, Ум. Вордсворт.

118. Об Алстоне и Хейдоне и т. д.

 LETTER TO HENRY REED, ESQ., PHILADELPHIA.

Райдал-Маунт, 13 января 1841 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Приятно узнать, что благодаря вам мистер Алстон вспомнил обо мне. Мы познакомились много лет назад через нашего общего друга мистера Кольриджа, который много видел мистера Алстона, когда они оба жили в Риме.

Вы упоминаете сонет, который я написал на картину Хейдона с герцогом Веллингтоном. Я знаю Хейдона, а также Уилки, с момента их одновременного появления в мире в качестве художников; их способности были замечены и признаны моим оплакиваемым другом сэром Джорджем Бомонтом и соответственно покровительствовались им; и именно в его доме я впервые познакомился с ними обоими. Хейдон намерен приехать в Райдал следующим летом с целью написать мой портрет, не как простое фактическое изображение, а как портрет поэтического характера, в котором он постарается поместить своего друга в какую-нибудь любимую сцену этих гор. Я, признаюсь, довольно опасаюсь любой попытки такого рода, несмотря на мое высокое мнение о его способностях; но если он останется при своем нынешнем мнении, в чем я сомневаюсь, будет бесполезно противиться его склонности. Он большой энтузиаст, обладающий также весьма активным интеллектом, но ему не хватает того покорного и твердого здравого смысла, который абсолютно необходим для адекватного развития силы в том искусстве, к которому он привязан.

Поскольку я заговорил о живописи, стоит добавить, что Пикерсгилл приезжал прошлым летом, чтобы написать мой портрет для галереи сэра Роберта Пиля в Дрейтон-Мэнор. Здесь в целом считали, что эта работа была более успешной, чем та, которую он написал несколько лет назад для колледжа Сент-Джонс по просьбе мастера и членов колледжа.

119. Об «Апологии соборов» Писа.

У меня нет особой причины писать в этот момент времени, но я давно хотел поблагодарить вас за «Апологию соборов», которая, как я узнал, принадлежит вашему перу. Маленькая работа делает вам большую честь; она полна той мудрости, которую сердце и воображение могли бы адекватно предоставить для такой темы; и, кроме того, очень приятно разнообразна стилями изложения, все хороши в своем роде. Мне не нужно добавлять ничего, кроме того, что я полностью согласен с вашими взглядами: но что толку? вред нанесен, и тем, кто был наиболее заметен в его осуществлении, придется раскаяться в своем узком понимании; что, однако, не является удовлетворением для нас, кто с самого начала предвидел злую тенденцию этой меры.

120. О «Задаче» Купера и Шенстона.

Хотя я могу мало использовать свои глаза при письме или чтении, я в последнее время читал вслух «Задачу» Купера; и при этом был искушен просмотреть параллели, за которые мистер Саути в своем издании был обязан вам. Зная, насколько всеобъемлюще ваше знакомство с поэзией, я был несколько удивлен, что вы не заметили тождества мысли и сопровождающих ее иллюстраций в отрывке из оды Шенстона о сельской элегантности, по сравнению с одним в «Задаче», где Купер говорит о неистребимой любви к деревне, проявляемой жителями городов в их выращивании растений и цветов, где недостаток воздуха, чистоты и света так неблагоприятен для их роста и красоты. Зародыш основной мысли можно найти у Горация,

'Nempe inter varias nutritur sylva columnas,

 Laudaturque
 domus longos quae prospicit agros;

 Naturam expellas
 furcâ, tamen usque recurret.'

Кн. i. Послание x. ст. 22.

Пожалуйста, напишите мне скорее. Всегда, мой дорогой друг,

Преданный вам, УМ. ВОРДСВОРТ.

121. О туре.

 LETTER TO JOHN PEACE, ESQ.

12 Норт-Парад, Бат, 19 апреля 1841 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ПИС,

Вот я здесь и нахожусь с вечера прошлой среды. Я спустился по Уаю и проехал через Бристоль, но, прибыв туда в момент, когда железнодорожный поезд собирался отправиться, и будучи в компании четырех дам (мисс Фенвик, миссис Вордсворт, моей дочери и племянницы), у меня не было ни минуты, чтобы spare, поэтому не смог зайти к вам, мой добрый друг, о чем я искренне сожалел. Пожалуйста, выделите час или два, чтобы прийти сюда, и тогда мы сможем назначить день, когда вместе с моей дочерью я смогу посетить Бристоль, увидеть вас, мистера Коттла и мистера Уэйда.

Все присоединяются к добрым пожеланиям. Всегда ваш, УМ. ВОРДСВОРТ.

122. Свадьба Доры.

 TO THE SAME.

Бат, 11 мая 1841 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ПИС,

Сегодня утром моя дорогая дочь вышла замуж в церкви Сент-Джеймс в этом месте.

Завтра мы покидаем Бат и направляемся в Уэллс, а оттуда к старым местам мистера Кольриджа, меня и дорогой сестры, около Альфокдена.

Прощайте, У. В.

123. Письма к брату.

 TO THE REV. DR. WORDSWORTH, MASTER OF TRINITY COLLEGE, CAMBRIDGE.

МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ,

Ваша привязанная и щедрая доброта к вашей, я верю, заслуживающей того племяннице, совершенно ошеломила меня и ее мать, которой я не мог не сообщить содержание вашего письма.

[Вышесказанное относится к акту доброты, который покойный мастер Тринити имел счастье совершить по случаю свадьбы Доры Вордсворт.

Следующее относится к серьезному несчастному случаю, который произошел с ним в Кембридже, при падении с лошади.]

16 февраля 1841 г. МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ,

Хорошие известия, которые мы время от времени получаем о вашем прогрессе к полному выздоровлению после вашего недавнего тяжелого несчастного случая, придают мне смелости поздравить вас от моего имени и от всей моей семьи.

Нам остается теперь сердечно присоединиться, как мы все и делаем, к выражению пожелания, чтобы, будучи выздоравливающим, вы не поддались искушению перенапрячься. Мне едва ли нужно добавлять, что мы все присоединяемся к вам и вашим сыновьям, к Сьюзен и другим вашим родственникам, и всем вашим друзьям в горячей благодарности Всемогущему Богу за Его доброту в сохранении вас.

Как брат я чувствую глубоко; и считая вашу жизнь наиболее ценной для общества, я тем больше радуюсь перспективе продления вашей жизни.

Поверьте мне, мой дорогой брат, самый преданный вам, УМ. ВОРДСВОРТ.

124. Епископальная церковь Америки: Эмерсон и Карлейль.

 TO PROFESSOR REED.

 Райдал-Маунт, Амблсайд, 16 августа 1841 г.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Недавно я имел удовольствие видеть, как в Лондоне, так и в моем собственном доме, епископа Нью-Джерси. Он человек недюжинных способностей ума и достижений, теплых чувств и искреннего благочестия. Действительно, я никогда не видел человека из вашей страны, которая примечательна сердечностью, чьи манеры были бы столь совершенно сердечными. Он был очень доволен своим приемом в Англии и тем, что он видел в ней как в искусстве, так и в природе. Кстати, я слышал, как он читал отличную проповедь в Лондоне. Я полагаю, эта привилегия современного происхождения. Епископ предоставил мне свою надгробную проповедь о епископе Уайте, чтобы помочь мне выполнить просьбу, которую вы впервые обратили ко мне, а именно: чтобы я добавил сонет к моей «Церковной серии» о союзе двух епископальных церквей Англии и Америки. Я постараюсь сделать это, когда у меня будет больше свободного времени, чем сейчас, так как это сезон, когда наш прекрасный регион привлекает много незнакомцев, которые отнимают много моего времени.

Вы знаете мисс Пибоди из Бостона? Она только что прислала мне с высочайшей похвалой некоторые эссе мистера Эмерсона. Наш мистер Карлейль и он, кажется, являются тем, что французы называли esprits forts, хотя французские идолы проявляли свой дух несколько иным образом. Наши два нынешних философа, которые взяли язык, который они считают английским, в качестве своего средства выражения, поистине «par nobile fratrum», и жаль, что слабость нашего века не оставила их исключительно этой подобающей награде — взаимному восхищению. Где остановится то, что сейчас выдается за философию в Бостоне?

Всегда преданный вам, УМ. ВОРДСВОРТ.

125. Старые места вновь посещенные.

 LETTER TO JOHN PEACE, ESQ.

 Райдал-Маунт, 4 сентября 1841 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ПИС,

Миссис У. совершенно здорова. Мы отсутствовали три месяца и столько же недель, прежде чем снова достигли нашего дома. Мы совершили очень приятный тур по Девонширу, проехав через Эксетер в Плимут и вернувшись вдоль побережья через Солсбери и Уинчестер в Лондон. В Лондоне и его окрестностях мы пробыли неполный месяц. Во время этого тура мы посетили мои старые места в Альфокдене и Нетертоуи и около них, а также в Колеортоне, где мы пробыли несколько дней. Это были прощальные визиты на всю жизнь, и, конечно, весьма интересные...

Всегда преданный вам, У. ВОРДСВОРТ.

126. Пенсия не запрашивалась.

Летом 1842 года Вордсворт ушел с должности дистрибьютора марок; однако не на пенсию по выслуге лет, как иногда утверждалось. В письме от 2 марта 1840 года, адресованном лорду Морпету, он говорит: «Я никогда не искал и не принимал пенсию от нынешней или любой другой администрации, прямо или косвенно». Но обязанности, а также доходы от дистрибьюторства были переданы его сыну Уильяму, который некоторое время исполнял обязанности его заместителя в Карлайле.

127. Мастер Тринити.

 LETTER TO A NEPHEW.

 Райдал, 5 ноября 1841 г.

МОЙ ДОРОГОЙ С——,

Ваш отец покинул нас вчера, пробыв ровно неделю под нашей крышей. Погода была благоприятной, и он, казалось, получил большое удовольствие. Его мышечная сила, как доказали прогулки, которые мы совершали вместе, велика. Однажды мы были почти четыре часа на ногах, без отдыха, и он не казался нисколько утомленным.

Мы все думали, что он выглядит хорошо, и его ум кажется таким же активным, как всегда. Для нас было большим удовольствием видеть его здесь.

Он хотел видеть Чарльза; он прибудет в Уинчестер сегодня днем, надеюсь, без вреда. Ваш и т. д.

У. В.

128. О портрете Кольриджа работы Алстона.

Бедный мистер Уэйд! Благодаря своим скромным достоинствам и долгой связи с мистером Кольриджем, а также моим ранним бристольским воспоминаниям, он был для меня интересным человеком. Его желание узнать мой адрес, должно быть, возникло, я думаю, из желания связаться со мной по поводу ценного портрета Кольриджа работы мистера Алстона. Пожалуйста, скажите мне, что с ним стало или, вероятно, станет. Меня сравнительно мало заботит этот вопрос, при условии, что была проявлена должная забота о его сохранении, и в его родной стране. Было бы очень жаль, если бы намерение покойного владельца отправить его в Америку осуществилось. Это единственный портрет великого оригинала, который когда-либо доставлял мне хоть малейшее удовольствие; и он, по сути, исполнен наиболее удачно, что каждый, у кого есть отчетливое воспоминание о том, каким был К. в то время, должен с восторгом признать и был бы рад подтвердить.

129. О смерти Саути.

Газеты сообщат вам до того, как вы получите это, о кончине бедного дорогого Саути. Он скончался вчера утром около девяти часов. Некоторое время назад он был схвачен тифозной лихорадкой, но ушел без каких-либо внешних признаков боли, как можно мягче. Мы, конечно, не без печали по этому поводу, несмотря на то, что годами была причина, почему все, кто знал и любил его, должны были желать его избавления.

130. Тропические пейзажи: Грейс Дарлинг: Саути и т. д.

 LETTER TO LIEUTENANT-GENERAL SIR WM. GOMM.[190]

Райдал-Маунт, 24 марта 1843 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР УИЛЬЯМ,

Ничто не помешало бы мне ответить на ваше любезное письмо с Мыса давным-давно, кроме отсутствия материала, который казался бы стоящим того, чтобы посылать его так далеко, если бы я не ограничился тем, в чем вы должны быть хорошо уверены, моим искренним уважением и привязанностью к вам и леди Гомм, и выражением добрых пожеланий вашего здоровья и счастья. Я все еще в той же трудности, но не могу дольше откладывать письмо, чтобы не показаться себе недостойным вашей дружбы или уважения.

Вы описываете красоты Рио-де-Жанейро в ярких красках, и ваша оживленная картина стала еще более приятной для меня благодаря зрелищу, которым я наслаждался немного раньше, панораме той же сцены, выполненной моим другом, который в юности учился в Академии с целью практиковать живопись как профессию. Он был очень многообещающим молодым художником, но, имея брата — бразильского купца, он изменил свое намерение и уехал в Рио, где прожил много лет и составил небольшое состояние, которое позволило ему купить и построить дом в Камберленде, где я видел его великолепный портрет этого величественного региона. Какая запутанность вод, и какая смелость и фантастическое разнообразие в горах! Я полагаю, если брать регион в целом, он вряд ли где-то превзойден.

Если бы разные части земного шара когда-нибудь стали подвластны одной империи, Рио должен был бы стать метрополией, он так благоприятен во всех отношениях и так замечательно расположен для общения со всеми странами земли. Ваш подход к Мысу был при ужасных обстоятельствах, и, с тремя большими обломками кораблекрушений, разбросанными вдоль побережья залива, дух и стойкость леди Гомм, как описано вами, достойны всяческого восхищения, и я уверен, что она будет сочувствовать стихам, которые я посылаю, чтобы увековечить благородный подвиг одной из ее пола. Бесчеловечность, с которой с потерпевшими кораблекрушение недавно обращались на французском побережье, побудила меня противопоставить поведение англичанки и ее родителей при подобных обстоятельствах, как это произошло несколько лет назад. Почти сразу после того, как я сочинил свою дань памяти Грейс Дарлинг, я узнал, что королева и королева-вдова обе только что подписались на возведение памятника, чтобы увековечить ее героизм на месте, которое было свидетелем этого.

Об общественных новостях я ничего не говорю, так как вы услышите все из источников, более достойных внимания. Надеюсь, все идет к вашему удовлетворению, по крайней мере в основном, в вашем новом правительстве, и что расположение, которое вы привезли с собой, чтобы принести пользу людям под вашим правлением, не было и вряд ли будет сорвано в какой-либо досадной или болезненной степени.

Вчера я ездил в Кесвик, чтобы присутствовать на похоронах моего отличного друга, мистера Саути. Его гений и способности хорошо известны миру, и его высоко ценили за его щедрый нрав и моральное превосходство. Его болезнь была долгой и мучительной; его разум почти угас за годы до того, как дыхание покинуло его. С мистером Роджерсом я не поддерживал связь с тех пор, как видел вас в Лондоне, но будьте уверены, я буду помнить ваше сообщение и передам его, если мы с ним доживем до новой встречи. А теперь, мой дорогой сэр Ум., повторяя общие лучшие добрые пожелания миссис У. и мои, для вас и леди Гомм, и для вашего благополучного возвращения в вашу страну, я остаюсь, в надежде снова услышать от вас,

Самый преданный ваш, весьма обязанный, У. ВОРДСВОРТ.

Мой племянник все еще на Ионических островах.

131. Современные поэты: смерть Саути: «Экскурсия» и т. д.

 TO PROFESSOR REED.

Райдал-Маунт, 27 марта 1843 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Вы доставляете мне удовольствие интересом, который вы проявляете к различным отрывкам, в которых я говорю о поэтах, моих современниках, которых больше нет: дорогой Саути, один из самых выдающихся, только что добавлен в список. Несколько дней назад я ездил в Кесвик, чтобы проводить его останки к их последнему земному пристанищу. На протяжении более трех лет его умственные способности находились в состоянии прискорбного упадка; и его способность узнавания, за исключением очень редких случаев и лишь на мгновение, была в течение более чем половины этого периода почти угасшей. Его физическое здоровье было серьезно подорвано, и его лечащий врач говорит, что он должен был умереть давно, если бы не очень большая сила его природной конституции. Что касается его литературного наследия, оно должно быть очень значительным, но, за исключением его эпистолярной переписки, более или менее незаконченным. Его письма не могут не быть очень многочисленными, и, если их тщательно собрать и разумно отобрать, они, я не сомневаюсь, значительно увеличат его репутацию. У него был прекрасный талант к этому виду сочинительства, и он получал большое удовольствие, излагая свой ум таким образом. Мистер Тейлор, драматический автор, является его литературным душеприказчиком.

Хотя я написал очень длинно, и, боюсь, утомительно, я добавлю несколько слов о пожелании, которое вы выражаете, чтобы я отдал дань уважения английским поэтам прошлых веков, которые никогда не имели славы, на которую они имеют право, и долгое время были почти полностью забыты. Если бы это было предложено мне раньше в жизни, или если бы это пришло мне в голову, вещь, по всей вероятности, была бы сделана. В настоящее время я не могу надеяться, что это будет; но вам может доставить некоторое удовлетворение узнать, что в рукописной поэме о моем поэтическом образовании есть целая книга, около 600 строк, о моих обязательствах перед писателями воображения, и главным образом поэтами, хотя я прямо не назвал тех, на кого вы намекаете, и к которым, и многим другим их века, я питаю высокое уважение.

Характер школьного учителя, о котором вы спрашиваете, имел, как и «Странник» в «Экскурсии», твердое основание в фактах и реальности, но, как и он, он был также в некоторой степени композицией: я не буду и не должен называть это вымыслом — это было не так; но если бы я вдался в детали, боюсь, это ослабило бы эффект всего на ваш ум; и я не мог бы сделать это к собственному удовлетворению. Я посылаю вам, согласно вашему желанию, дополнения к «Церковным сонетам», а также последнюю поэму из-под моего пера. Я написал ее две или три недели назад, будучи в значительной мере побуждаем к этому желанием, которое я чувствовал, воздать должное памяти героини, чье поведение представило некоторое время назад поразительный контраст с бесчеловечностью, с которой обращались с нашими соотечественниками, потерпевшими кораблекрушение недавно на французском побережье.

Всегда самый преданный вам, УМ. ВОРДСВОРТ.

Я должен просить, чтобы «Грейс Дарлинг» не перепечатывалась. Я был бы очень обязан, если бы вы скопировали приложенные сонеты и отправили их епископу Доуну, который не дал мне своего адреса.

У.В.

132. Предложение звания поэта-лауреата после смерти Саути.

 LETTER TO THE RIGHT HON. EARL DE LA WARR, LORD CHAMBERLAIN.

Райдал-Маунт, Амблсайд, 1 апреля 1843 г. МИЛОРД,

Рекомендация, сделанная вашей светлостью королеве и милостиво одобренная ее Величеством, о том, чтобы вакантная должность поэта-лауреата была предложена мне, доставляет мне большое удовлетворение. Я искренне осознаю эту честь; и позвольте мне добавить, что быть сочтенным достойным сменить моего оплакиваемого и почитаемого друга, мистера Саути, усиливает удовольствие, которое я получаю по этому случаю.

Назначение, однако, я чувствую, налагает обязанности, которые, будучи далеко продвинутым в жизни, я не могу рискнуть взять на себя, и поэтому должен просить позволения отклонить принятие предложения, которое я всегда буду помнить с не неуместной гордостью.

Ее Величество, я надеюсь, не осудит решение, навязанное мне размышлениями, которые невозможно отбросить.

Глубоко чувствуя оказанное мне отличие и благодарный за условия, в которых ваша светлость сделала это сообщение,

Имею честь быть, милорд, вашей светлости самый покорный смиренный слуга, У.В.

[Он таким образом сообщает подробности предложения леди Ф. Бентинк:]

Лорд-камергер в самых почетных выражениях, с одобрения Королевы, предложил мне вакантную должность поэта-лауреата. Будь я на несколько лет моложе, я принял бы это назначение с гордостью и удовольствием; но в пятницу, если будет на то воля Божья, мне исполнится 74 года, и ввиду столь преклонного возраста я просил позволения отказаться от него, не решаясь взять на себя соответствующие обязанности. Ибо, как вам известно, хотя формальная повинность по написанию од на Новый год и дни рождения была отменена, когда это звание было пожаловано мистеру Саути, он все же считал своим долгом по совести создавать — и создавал — стихи, некоторые из которых весьма примечательны, по важным общественным поводам. Он не сделал этого по случаю коронации Королевы, и я знаю, что это упущение доставило ему немалое беспокойство. То же самое может случиться и со мной по какому-либо важному поводу, и я чувствовал бы себя неловко при одной мысли о такой возможности; поэтому я надеюсь, что ни вы, ни лорд Лонсдейл, ни кто-либо из моих друзей не осудите меня за мой поступок.

Я не спешил рассылать копии «Грейс Дарлинг», за исключением круга подруг, опасаясь, что это может быть воспринято как придание слишком большого значения данному произведению, хотя оно и касалось темы, интересовавшей всю нацию. Но поскольку эти стихи, по-видимому, доставили всеобщее удовольствие, я теперь решаюсь отправить прилагаемые копии: одну для мистера Колвилла, а другую для моего старого друга мистера О'Каллагана, с просьбой вручить их при удобном случае. С наилучшими пожеланиями и самыми добрыми и почтительными воспоминаниями о лорде Лонсдейле, который, как мы рады узнать, чувствует себя так хорошо, а также не забывая мисс Томпсон, я остаюсь, дорогая леди Фредерик,

Ваш самый преданный и любящий, У. ВОРДСВОРТ.

[Письмо Вордсворта, однако, не помешало лорду-камергеру настаивать на своем предложении, заверив его, что обязанности лауреата в последнее время не выходили за рамки ежегодной оды и в его случае могут считаться чисто номинальными, а также ни в коей мере не нарушат его покоя и уединения.

С той же почтой пришло и следующее письмо:]

«Уайтхолл, 3 апреля 1843 г. ДОРОГОЙ СЭР,

Надеюсь, вы будете склонены пересмотреть свое решение относительно назначения на должность поэта-лауреата.

Это предложение было сделано вам лордом-камергером с моего полного согласия не для того, чтобы возложить на вас какие-либо обременительные или неприятные обязанности, а чтобы воздать ту дань уважения, которая по праву принадлежит первому из ныне живущих поэтов.

Королева полностью одобрила эту кандидатуру, и среди всех, кто слышал об этом предложении (а оно стало довольно широко известно), царит единодушное мнение, что в выборе не может быть никаких сомнений.

Пусть вас не пугают никакие обязательства, которые, как может показаться, влечет за собой это назначение. Я беру на себя обязательство, что от вас ничего не потребуется.

Но поскольку Королева не может выбрать на эту почетную должность никого, чьи притязания на уважение и почет в силу поэтической известности могли бы соперничать с вашими, я надеюсь, что вы больше не будете колебаться и примете его.

Верьте мне, дорогой сэр, с искренним уважением, ваш самый преданный, РОБЕРТ ПИЛ.

Пишу это в спешке, со своего места в Палате общин.»

[Эти письма возымели желаемое действие, развеяв сомнения престарелого поэта, и он был весьма доволен тем, что лавровый венок украсит его седые волосы:

'Lauru cinge volens, Melpomene, comam.'

Он ответил следующим образом:]

 TO THE RIGHT HON. THE EARL DE LA WARR.

Райдал-Маунт, Эмблсайд, 4 апреля 1843 г. МИЛОРД,

Будучи заверен письмом Вашего светлости и письмом сэра Роберта Пила, полученными сегодня, в том, что назначение на должность лауреата следует считать чисто почетным, опасения, которые поначалу вынудили меня отклонить предложение об этом назначении, полностью развеяны.

Сэр Роберт Пил также оказал мне честь, присоединив свое пожелание к тому, на котором настаивала Ваша светлость, в манере, наиболее приятной для моих чувств; так что при таких обстоятельствах, и будучи подкрепленной милостивым одобрением Ее Величества, я с чистой радостью принимаю это высокое отличие.

Имею честь быть, милорд, с глубочайшей признательностью, покорным слугой Вашей светлости, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

 TO THE RT. HON. SIR ROBERT PEEL, BART., M.P.

Райдал-Маунт, Эмблсайд, 4 апреля 1843 г. ДОРОГОЙ СЭР РОБЕРТ,

С тех пор как я впервые познакомился с Горацием, я помню наставление, которое, как он говорит, часто волновало его слух,

'Solve senescentem mature sanus equum, ne

 Peccet
 ad extremum,'

я не мог не опасаться принятия на себя ответственности, с которой я мог бы не справиться в столь поздний период жизни; но поскольку мой ум был полностью успокоен тем весьма любезным и в высшей степени приятным письмом, которым вы меня удостоили, а также вторым посланием от лорда-камергера в том же духе и в том же тоне, я принял с безоговорочным удовольствием отличие, санкционированное Ее Величеством, которое выражает, от имени власти, заслуживающей величайшего уважения, осознание национальной важности поэтической литературы; и столь благоприятное мнение об успехе, с которым она возделывалась тем, кто после этого дополнительного знака вашего уважения не может удержаться от того, чтобы вновь заверить вас, как глубоко он осознает многие и великие обязательства, которыми он обязан вашей доброте, и кто имеет честь быть,

Дорогой сэр Роберт, ваш самый преданный покорный слуга, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

133. Лауреатство: Уолтер Сэвидж Лэндор и Куиллинан: Крестник.

 LETTER TO SIR W.R. HAMILTON, DUBLIN.

[Без даты: но 1843 г.] МОЙ ДОРОГОЙ СЭР УИЛЬЯМ,

Вид вашего почерка был весьма приятен, и не в последнюю очередь потому, что ваша сестра дала мне повод ожидать от вас письма.

Должность лауреата была предложена мне в самых лестных выражениях лордом-камергером, разумеется, с одобрения Королевы; но я отклонил ее из-за своего преклонного возраста. Затем я получил второе письмо от его светлости, настаивавшего на моем согласии и заверявшего меня, что это задумывалось лишь как почетное отличие за прошлые заслуги, без малейшего намека на какие-либо обязанности, которые могли бы быть с ним связаны. От сэра Р. Пила я также получил письмо в том же духе, и содержание, и тон обоих были таковы, что если бы я все еще отвергал это предложение, я вряд ли обрел бы душевный покой.

Благодарю вас за ваши переводы. Более длинное стихотворение доставило бы мне больше боли, чем удовольствия, если бы не ваше дополнение, которое все исправляет.

Нападки на У. С. Л., на которые вы намекаете, были написаны моим зятем; но без какого-либо моего одобрения, тем более поощрения; на самом деле я ничего не знал ни об этом, ни о предшествующей статье Лэндора, которая вызвала их, пока статья мистера К. не появилась. Он прекрасно знал, что я не одобрил бы его снисхождения до того, чтобы заметить что-либо, что может извергнуть человек, столь прискорбно терзаемый неуправляемой страстью, как это несчастное создание. Его характер можно описать двумя-тремя словами: безумец, негодяй, но при этом человек гениальный, как и многие безумцы. У меня нет лишнего зрения для периодической литературы, поэтому, за исключением газеты время от времени, я никогда не заглядываю в подобные вещи, если только какая-то конкретная статья не будет рекомендована мне другом, на суждение которого я могу положиться.

Вы вольны печатать когда и где угодно любые стихи, которые вы окажете мне честью написать обо мне или посвятить мне.

Ваш крестник, его сестра и четыре брата — все здоровы. Он очень способный мальчик, и даже более того, обладая оригинальным или, скорее, своеобразным складом ума, и сердце его, по-видимому, не уступает голове, так что я надеюсь, что, став взрослым, он не опозорит вас.

134. Художник Олстон: Домашние занятия.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

Райдал-Маунт, 2 августа 1843 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Несколько дней назад я получил письмо от вашего соотечественника, преподобного Р. К. Уотерстона из Бостона, с известием о смерти того замечательного художника и достойного человека, моего старого друга мистера Олстона. Мы с мистером У. не знакомы, и поэтому я очень ценю то, что он сообщил мне это печальное известие, приведя весьма интересные подробности последних часов жизни покойного. Он также прислал мне копию стихов, адресованных им мне, полагаю, некоторое время назад, и напечатанных в «Христианском сувенире». Вы, вероятно, видели эти строки, и если так, то, не сомневаюсь, вы согласитесь со мной, что они указывают на верное понимание главных особенностей моих поэм. По крайней мере, я уверен, что хотел бы, чтобы они были такими, какими он их представляет, хотя, несомненно, слишком пристрастно.

Мне было бы приятно, если бы я мог сделать это письмо, столь давно ожидаемое, более достойным прочтения, затронув какие-либо темы общественного или частного характера, которые могли бы вас заинтересовать; но, кроме заверения, которое я могу вам дать, что я и мои близкие здоровы и были здоровы, я не знаю, где их найти. Этой весной я не уезжал из дома в Лондон или куда-либо еще; и в течение весны и лета я получал большое удовольствие, наблюдая за цветами и соцветиями, как они появлялись и исчезали по очереди; занятие, от которого, по крайней мере в отношении моих собственных владений, меня лишало проживание в городе в течение трех предыдущих весенних сезонов. Хотя мое здоровье, слава Богу, остается очень хорошим, и я активен, как большинство людей моего возраста, мои силы для очень долгих прогулок по горам, конечно, убывают; но, слабый или сильный телом, я всегда буду оставаться, сердцем и умом,

Преданный, ваш весьма обязанный друг, У. ВОРДСВОРТ.

P.S. Литературные душеприказчики мистера Саути готовят сборник его писем, который окажется весьма интересным для публики, так изящно и проникновенно они написаны.

135. Социнианство.

 LETTER TO JOSEPH COTTLE, ESQ.

24 ноября 1843 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР КОТТЛ,

Вы осветили важную тему социнианства мастерски; совершенно и абсолютно убедительно.

Верьте мне, мой добрый старый друг, с большим уважением, ваш преданный, У. ВОРДСВОРТ.

136. Священные гимны.

 LETTER TO THE REV. (AFTERWARDS DEAN) HENRY ALFORD.[199]

Райдал-Маунт, 28 февраля 1844 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Мне приятно слышать о том, чем вы занимаетесь, но я слишком преклонного возраста, чтобы отважиться на что-то столь трудное для исполнения, как духовные гимны.

Та из моих работ, на которую вы ссылаетесь, полностью в вашем распоряжении; только я хотел бы, чтобы первая строка пятой строфы была изменена следующим образом:

'Each field is then a hallowed spot.'

Или вы можете вовсе опустить эту строфу, если сочтете нужным, произведение и без нее достаточно длинное.

Искренне желая вам успеха и зная, в каких надежных руках находится эта работа,

я остаюсь, мой дорогой сэр, ваш преданный, У. ВОРДСВОРТ.

137. Утраты.

 LETTER TO LADY FREDERICK BENTINCK.

31 марта 1844 г. МОЙ ДОРОГОЙ ЛЕДИ ФРЕДЕРИК,

Мы знаем друг друга слишком давно и слишком близко, чтобы вы не понимали причин, по которым я не выразил вам соболезнования по поводу вашей утраты раньше. Я глубоко чувствую это и сочувствую вам так сильно и искренне, как вы только могли бы пожелать. Я также скорблю о всей вашей семье и домочадцах, и не в последнюю очередь о мисс Томпсон, чью верную и сильную привязанность к вашему почитаемому отцу я долгое время наблюдал с восторгом и восхищением. Через моего доброго друга мистера О'Брайена я слышал о вас обеих; и в своем втором письме он сообщает мне, к моему великому огорчению, что мисс Томпсон была очень больна. Дай Бог, чтобы она поскорее поправилась, так как вам обеим понадобятся все ваши телесные силы, чтобы поддержать друг друга в столь печальной утрате. Но как много есть поводов для благодарности в каждом периоде жизни лорда Лонсдейла до самого конца! Как мягко обошлись с ним в его последние минуты! И с какой стойкостью и христианским смирением он переносил те страдания, что сопровождали его угасание и подготовили путь к его тихому уходу! О своих собственных чувствах по поводу этой утраты я ограничусь тем, что скажу: пока я сохраняю сознание, я буду хранить память о вашем отце за его неоценимые достоинства, и как о человеке, который удостоил меня своей дружбы и который был для меня и моих детей лучшим благодетелем. Сочувствие, которое я сейчас предлагаю, дорогая леди Фредерик, разделяют моя жена, моя дочь и мой сын Уильям; и к нему также присоединится мой старший сын, когда узнает об этом печальном событии.

Я написал доктору Джексону, чтобы узнать, будут ли похороны строго частными, и узнал от него, что так оно и будет; иначе я не лишил бы себя печального удовлетворения присутствовать. Примите, дорогая леди Фредерик, мои наилучшие пожелания; будьте уверены в моих молитвах о вашей поддержке; и верьте мне,

Ваш очень любящий друг, У. ВОРДСВОРТ.

138. День рождения в Америке и дома: Церковная поэзия.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

1844 г.

В своем последнем письме вы так проникновенно говорите о том, как был отмечен мой день рождения (7 апреля), как в частном порядке в вашей стране, так и довольно публично в моем собственном окружении, что я не могу не добавить пару слов по этому поводу. Вас бы восхитило зрелище собрания перед нашим домом: старые и молодые танцевали на гравийной площадке, как описано в путешествиях Голдсмита; а другие, я имею в виду детей, гонялись друг за другом по небольшому участку газона, к которому с площадки ведут ступени. У нас была музыка собственного приготовления; и две группы случайных странствующих музыкантов, итальянцы и немцы, приходили по очереди и оживляли праздник. Присутствовало более 300 детей и около 150 взрослых обоих полов и всех возрастов, дети в своих лучших нарядах, из той счастливой и, я могу сказать, прекрасной породы, которая распространена в этой высокоблагословенной части Англии. Столы были со вкусом расставлены на открытом воздухе — апельсины и имбирные пряники в кучах, украшенные вечнозелеными растениями и весенними цветами; и все угощались чаем, молодые на открытом воздухе, а пожилые в помещении. Должен признаться, мне хотелось бы, чтобы подобные маленькие торжества были более обычными среди нас. Печально думать, как мало та часть общества, которая вполне обеспечена, общается в социальном плане с низшими классами. Они покупают у них товары, или нанимают их в качестве рабочих, или посещают их из милосердия ради удовлетворения их самых насущных нужд путем раздачи милостыни. Но этого, увы, далеко не достаточно; хотелось бы видеть, как богатые смешиваются с бедными, насколько это возможно, на основе братского равенства. Старые феодальные зависимости и отношения почти исчезли из Англии, и ничто еще не пришло им на адекватную замену. Кое-где есть тенденции правильного толка, но они скорее случайны, чем что-либо укоренившееся в общих нравах. Почему бы крупным землевладельцам не поискать замену тому, что утрачено от феодального отцовства, в высших принципах христианизированной человечности и смиренного братства? И почему бы этому не распространиться на те огромные сообщества, которые теснятся во многих частях Англии под одним началом, в различных видах производства, которые из-за отсутствия этого слишком часто являются язвой социального состояния? Мы, однако, совершенствуемся, и я надеюсь, что пример, поданный некоторыми владельцами фабрик, не преминет повлиять на других.

Мне было приятно узнать, что посвящение мистера Кибла к его «Praelectiones» попалось вам на глаза и что оно вас поразило.

Не мне судить, насколько я заслуживаю той чести, которую он мне оказал, но я могу искренне сказать, что главной целью моих сочинений было сделать то, что, по его словам, я совершил. И где бы я мог найти более надежного судью?

То, что вы советуете относительно отдельной публикации моей церковной поэзии, я часто обдумывал; но я действительно сделал так мало в этом направлении по сравнению с масштабностью темы, что у меня не хватает мужества отважиться на такую публикацию. К тому же, боюсь, она не окупит своих расходов. Сонеты были опубликованы таким образом по рекомендации моего покойного племянника, одного из первых ученых Европы, столь же доброго, сколь и образованного. Том, полагаю, не окупился, и большая часть тиража, хотя впоследствии и предлагалась по сниженной цене, все еще, думаю, остается в руках мистера Моксона. В этой стране люди, которые не жалеют денег на новые публикации о личных или сиюминутных интересах, о которых все говорят, очень неохотно расстаются с ними ради литературы, которая не обязана своим успехом временному возбуждению. Если они вообще покупают подобное, то, по большей части, в каком-то виде, который мало что может порекомендовать, кроме низкой цены.

А теперь, мой дорогой сэр, с большой благодарностью за хлопоты, которые вы на себя взяли, и с самыми теплыми пожеланиями вашего благополучия,

Верьте мне, ваш преданный, У. ВОРДСВОРТ.

139. Одноклассники и школьные товарищи.

 LETTER TO BASIL MONTAGU, ESQ.

Райдал-Маунт, 1 октября 1844 г. МОЙ ДОРОГОЙ МОНТЭГЮ,

Отсутствие дома помешало мне ответить раньше на ваше письмо, которое доставило мне большое удовольствие по многим причинам, и особенно потому, что я узнал из него, что вы так трудолюбивы и с таким хорошим результатом. Я не удивлен вашим упоминанием друзей, которых мы потеряли из-за смерти. Поэт Боулз все еще жив, и Роджерс — все, кто выжил из поэтического братства, с которыми я был близок. Саути, Кэмпбелл и Кэри больше нет. Из моих одноклассников и школьных товарищей осталось очень мало; мои близкие товарищи по колледжу давно ушли. Майерс, мой кузен, Террот, Джонс, мой попутчик, Флеминг и его брат Рейнкок из Пемброка, епископ Миддлтон из того же колледжа — Богу было угодно, чтобы я пережил их всех. Затем, из многих друзей, которых я завел в Бристоле и Сомерсетшире, не осталось никого, кроме Джозефа Коттла; хотя нам всего лишь 75-й год. Но довольно об этой печальной теме; давайте будем смиренны перед лицом всех испытаний и благодарны; ибо это наш долг, как бы трудно его ни было исполнить. Я посылаю вам локон волос, который вы просили, белый как снег, взятый из остатка, который быстро редеет.

Вы не упоминаете ни о своем здоровье, ни о здоровье миссис Монтэгю; поэтому я заключаю, что у вас обоих все хорошо. Пожалуйста, передайте ей мой добрый привет; и верьте мне, мой дорогой Монтэгю, ваш преданный и любящий друг,

У. ВОРДСВОРТ.

Говоря о наших бристольских друзьях, я забыл упомянуть Джона Пинни, но его я не видел и не слышал о нем много лет.

140. «Из дома»: Королева: Обзор поэм и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

18 ноября 1844 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Мы с миссис Вордсворт отсутствовали дома последний месяц и отложили ответ на ваше приятное письмо до нашего возвращения. Среди мест, которые мы посетили, навещая друзей, был Кембридж, где я был рад узнать, что среди молодых людей происходят большие улучшения. Они стали гораздо более правильными в своем поведении и внимательными к своим обязанностям. Нашим хозяином был магистр Тринити-колледжа, доктор Уэвелл, преемник моего брата, доктора Вордсворта, который занимал эту должность более двадцати лет, к своей великой чести, и ушел в отставку, прежде чем был дисквалифицирован возрастом, опасаясь, что по мере того, как его годы будут идти, его суждение может ослабнуть, а его способности стать непригодными для ответственности, без его ведома. Это, вы согласитесь со мной, был благородный пример: пусть ему последуют другие!

По возвращении домой мы были задержаны на два часа в Нортгемптоне огромной толпой, собравшейся приветствовать Королеву на ее пути в Берли-хаус. Криков и звона колоколов было в изобилии; но это вещи обычные. Нас, однако, очень порадовало видеть, что каждая деревня, через которую мы проезжали на протяжении двадцати двух миль, была украшена триумфальными арками, а каждый коттедж, каким бы скромным он ни был, — своим маленьким украшением из лавровых ветвей и цветов, развешанных в окнах и над дверями. Люди, молодые и старые, устроили праздник, и Королева не могла не быть тронута этими всеобщими проявлениями преданной лояльности. Как я уже сказал, мы были задержаны на два часа, и я очень сожалею, что мне в тот момент не пришло в голову излить свои чувства в стихах, ибо у меня было достаточно времени, чтобы сделать это, и я мог бы, возможно, ухитриться представить через кого-либо из властей дань уважения моей Королевской Госпоже. Как, должно быть, эти слова шокируют ваши республиканские уши! Но вы слишком хорошо знакомы с человечеством и его историей, чтобы не знать, что любовь к отечеству может принимать многие формы.

Мне не нужно говорить, какое удовольствие доставило бы нам видеть вас и миссис Рид в нашем прекрасном месте обитания.

У меня нет желания видеть обзор моих поэм, на который вы ссылаетесь, и я не стал бы его читать, если бы он попался мне на глаза. Слишком поздно в жизни мне извлекать пользу из критики, и я равнодушен к похвале как таковой. Миссис Вордсворт будет рада написать свое мнение о портрете, как вы просите.

Верьте мне, мой дорогой мистер Рид, ваш преданный, У. ВОРДСВОРТ.

141. Лауреатство: Современники и т. д.: Теннисон.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

Райдал-Маунт, Эмблсайд, 1 июля 1845 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Я, как обычно, давно в долгу перед вами, что, я почти уверен, вы извините, как и прежде. Мне доставило большое удовольствие мельком увидеть вашего брата при обстоятельствах, которые, несомненно, он вам описал. Он говорил, что его здоровье улучшилось, и я надеюсь, что так будет и дальше. Я понял из его слов, что вероятно, он заедет в Райдал перед возвращением в свою страну. Мне не нужно говорить вам, что я буду рад, искренне рад видеть его как ради него самого, так и как человека, столь близко связанного с вами. Мое отсутствие дома в последнее время длилось не более трех недель. Я совершил поездку в Лондон исключительно для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение Королеве по случаю моего назначения на должность лауреата после кончины моего друга мистера Саути. Погода была очень холодной, и у меня началось воспаление одного глаза, что сделало мое пребывание на юге очень некомфортным. Тем не менее, я сделал все, что требовалось в отношении цели моей поездки. Прием, оказанный мне Королевой на ее балу, был в высшей степени милостивым. Миссис Эверетт, жена вашего посла, среди многих других была свидетельницей этого, не зная, кто я такой. Это довело ее до слез. Этот эффект был отчасти произведен, я полагаю, американскими привычками чувствовать, как относящимися к республиканскому правительству. Видеть седовласого человека семидесяти пяти лет, преклоняющего колени в большом собрании, чтобы поцеловать руку молодой женщины, — это зрелище, к которому институты, по сути демократические, не готовят зрителя любого пола, и это должно естественно поставить мнения, на которых основана республика, и чувства, которые ее поддерживают, в сильный контраст с правительством, основанным и поддерживаемым так, как наше. Я поэтому не удивлен, что миссис Эверетт была тронута, как она сама описывала знакомым мне людям, среди прочих мистеру Роджерсу, поэту. Кстати, об этом джентльмене, которому сейчас, полагаю, восемьдесят третий год, я видел больше, чем кого-либо другого, кроме моего хозяина, мистера Моксона, пока был в Лондоне. Он удивительно свеж и силен для своих лет, а его умственные способности (за исключением памяти, немного) совсем не ослабли. Примечательно, что он и преподобный У. Боулз были известны как поэты, когда я был школьником, и они пережили почти всех своих выдающихся современников, многие из которых стали известны задолго после них. С тех пор как они стали известны, Бернс, Купер, Мейсон, автор «Каратак» и друг Грея, умерли. Томас Уортон, лауреат, затем Байрон, Шелли, Китс, а значительно позже Скотт, Кольридж, Крэбб, Саути, Лэм, Эттрикский пастух, Кэри, переводчик Данте, Кроу, автор «Льюсдон Хилл», и другие, в большей или меньшей степени выдающиеся, исчезли. И теперь из английских поэтов, преклонного возраста, я не могу вспомнить никого, кроме Джеймса Монтгомери, Томаса Мура и себя, кто жив, за исключением восьмидесятилетнего старца, с которого я начал.

Я видел Теннисона, когда был в Лондоне, несколько раз. Он определенно первый из наших ныне живущих поэтов, и я надеюсь, что он доживет до того, чтобы дать миру еще лучшие вещи. Вам будет приятно услышать, что он выразил в самых сильных выражениях свою благодарность моим сочинениям. К этому я был далеко не равнодушен, хотя и убежден, что он не очень сочувствует тому, что я сам больше всего ценю в своих попытках, а именно духовности, которой я стремился наделить материальную вселенную, и моральным отношениям, в которых я хотел представить ее самые обычные проявления. Я не должен заканчивать эту первую часть моего письма, не сказав вам, что у меня сейчас под крышей кузина, которая некоторое время назад была представлена, неправильно, я думаю, будучи тогда ребенком, вниманию публики как одна из английских поэтесс в статье «Квортерли», так озаглавленной. Ее зовут Эммелин Фишер, и ее мать — моя двоюродная сестра. Каких успехов она достигла в последние годы, я не знаю, но ее произведения с восьми до двенадцати лет были не менее чем поразительны. Она прибыла только вчера, и мы обещаем себе большое удовольствие видеть ее чаще. Наш дорогой друг мисс Фенвик также под нашей крышей; так же как и Кэтрин Саути, младшая дочь ее покойного отца, так что мы считаем себя богатыми; хотя наша единственная дочь далеко от нас, уехав в Опорто с мужем из-за своего ослабленного состояния: и, к величайшему несчастью, вскоре после прибытия она была поражена сильным приступом ревматической лихорадки, вызванным воздействием вечернего воздуха. Мы также были вынуждены недавно расстаться с четырьмя внуками, очень прекрасными мальчиками, которые уехали с отцом в Италию навестить мать, удерживаемую там тяжелой болезнью, которая отправила ее за границу два года назад. При таких обстоятельствах мы, старики, сохраняем бодрость, насколько можем, доверяя конец Божьей благости.

Теперь о прилагаемом стихотворении, которое я написал на днях и которое я посылаю вам, надеясь, что оно доставит вам некоторое удовольствие, как скудная плата за все, чем мы вам обязаны. Наш дорогой друг, мисс Фенвик, особенно желает, чтобы ее самая теплая благодарность была передана вам за все хлопоты, которые вы взяли на себя по поводу ее облигаций. Но, возвращаясь к стихам: если вы одобряете, пожалуйста, перешлите их с моими комплиментами и благодарностью за его письмо к ——. В своем письме он заявляет, что вместе с другими он энергично прилагает усилия к отмене рабства, и, как одно из средств расположения общественного мнения к этой мере, он собирается опубликовать подборки различных авторов в защиту человечности. Он просит у меня оригинальное сочинение. У меня нет ничего, что прямо касалось бы рабства, но если вы думаете, что это маленькое произведение послужило бы его делу косвенно, пожалуйста, будьте так добры, перешлите его ему. Он говорит о себе как о глубоко обязанном моим сочинениям.

У меня не осталось места, чтобы подписаться иначе, чем

Любящий вас, У. ВОРДСВОРТ.

142. «Поэмы воображения»: Новое издание и т. д.: Портрет и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

Бринсоп-Корт, 27 сентября [1845 г.]. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Вид вашего письма был очень приятен, а его содержание оказалось весьма подходящим. Хорошо, что вы не переслали мое маленькое стихотворение той стороне, учитывая мнения, которых он придерживается, и будучи того характера, который вы описываете. Поэтому я буду рад, если вы, как предлагаете, напишете ему записку, выразив, что у меня нет среди моих рукописей ничего, что подошло бы для его целей. Стихи уже напечатаны в новом издании моих поэм (двойная колонка), которое проходит через печать. Оно будет содержать около 300 стихов, не найденных в предыдущем издании. Я не помню, упоминал ли я вам, что, следуя вашему примеру, я значительно расширил класс под названием «Поэмы воображения», полагая, как вы, должно быть, сделали, что если воображение преобладает в классе, то не обязательно, чтобы оно пронизывало каждую поэму, которую он содержит. Ограничение класса, как я делал раньше, казалось, подразумевало, и для неискренних или невнимательных это было так, что способность, которая является primum mobile в поэзии, мало что имела общего, по оценке автора, с произведениями, не расположенными под этой рубрикой. Я поэтому чувствую себя очень обязанным вам за то, что вы предложили своей практикой план, который я принял. Что касается предисловий, моим собственным желанием было бы, чтобы теперь поэмы были оставлены говорить сами за себя без них; но я знаю, что это не подошло бы для целей продажи. Они, поэтому, будут напечатаны в конце тома; и с этим я в некоторой степени примирился из-за материала, который они содержат относительно поэзии в целом, и принципов, которые они внушают. Я надеюсь, что в целом издание вам понравится. В очень немногих случаях я изменил выражение к худшему из-за того же чувства или слова, встречающегося слишком близко к отрывку. Например, сонет о крещении начинается «Благословенна Церковь». Но, к сожалению, слово встречается где-то за три или четыре строки до или после; я поэтому, хотя и неохотно, заменил менее впечатляющее слово «Дорога будь Церковь». Я упоминаю это исключительно для того, чтобы предотвратить вину с вашей стороны в этом и нескольких подобных случаях, где было сделано вредное изменение. Книга будет у меня из рук, я надеюсь, примерно через две недели.

Мы с миссис Вордсворт уехали из дома четыре дня назад и не намерены возвращаться, если все пойдет хорошо, менее чем через пять или шесть недель с этого времени. Мы намерены по пути домой посетить Йорк, собор которого был отреставрирован; а затем мы поедем в Лидс, с визитом к нашему другу мистеру Джеймсу Маршаллу, в полном ожидании, что мы будем в высшей степени восхищены гуманной и разумной манерой, в которой управляется его фабрика, и осмотром школ, которые он и его брат основали и курировали. Мы также обещаем себе большое удовольствие от вида великолепной церкви, которая на фундаменте старой приходской церкви того города была построена благодаря усилиям и щедрости нынешнего настоятеля, того превосходного и способного человека доктора Хука, которого я имею честь причислять к своим друзьям.

Это письмо написано рядом с моим зятем, который восемь лет назад стал калекой, прикованным к креслу, из-за несчастного случая, когда его лошадь упала с ним на большой дороге, где он лежал без возможности пошевелить ни рукой, ни ногой, но остался в полном владении своими способностями. Его телесные страдания к настоящему времени несколько уменьшились, но они все еще остаются тяжелыми. Его терпение и жизнерадостность настолько восхитительны, что я не мог не упомянуть его вам. Он пример для всех нас; и самыми недостойными были бы мы, если бы не извлекли из этого пользу. Его семье недавно удалось убедить его сделать портрет, пока он сидит в своем кресле. Это отличное сходство, одно из лучших, что я когда-либо видел, и оно будет бесценным для его семьи. Это напоминает мне о мистере Инмане и обещании, которое он дал, что пришлет нам копию вашего портрета меня. Я говорю обещание, хотя оно едва ли дотягивало до этого абсолютно, но было немногим меньше. Как вы думаете, мог бы он найти время, чтобы действовать согласно своему собственному желанию в этом деле? в котором я заинтересован из-за миссис Вордсворт, которая считает этот портрет самым лучшим как по сходству, так и по исполнению из всех, что были сделаны с меня, а она отличный судья. Обращаясь к этой теме, я, конечно, предполагаю, что вы не имели бы возражений против того, чтобы картина была скопирована, если бы художник был склонен это сделать.

Моя бумага напоминает мне, что я должен закончить. Пожалуйста, дайте мне знать в вашем следующем письме, как здоровье миссис Рид и вашей семьи, и передайте ей мои добрые пожелания.

Всегда ваш преданный и весьма обязанный друг, У. ВОРДСВОРТ.

143. О колледже Мейнут и т. д.

 LETTER TO A NEPHEW.

Райдал-Маунт, 30 июня 1845 г. МОЙ ДОРОГОЙ К——,

Я должен был признать свой долг перед вами давным-давно, но воспаление одного из моих глаз, которое охватило меня по моему первому прибытию в Лондон, держалось долгое время. Я читал ваши две первые брошюры и немедленно пустил их в обращение среди моих друзей в этом районе; но желая прочитать их сам, я не хотел писать вам, пока не сделаю это, так как были один или два отрывка, по которым я хотел сделать замечание.

Что касается ваших аргументов, они неопровержимы, и три трактата делают вам величайшую возможную честь; но поток нельзя остановить, если мы не сможем построить орган, я не назову его партией, на новом и истинном принципе действия, как вы изложили. Определенные вопросы навязываются нынешним поведением правительства уму каждого наблюдательного и мыслящего человека. Во-первых и прежде всего, должна ли у нас быть национальная английская церковь, или Церковь Англии должна рассматриваться просто как секта? и должно ли право на Трон быть поставлено на новое основание? Готово ли нынешнее министерство к этому, и ко всему, что должно предшествовать и следовать за этим? Является ли Ирландия неотъемлемой и неотделимой частью Империи или нет? Если является, я не могу слушать аргумент в пользу наделения католицизма на основании превосходства в численности. Католики не являются большинством в Англии и Ирландии, взятых вместе, как они должны быть. Что касается Шотландии, у нее есть своя отдельная кирха по особому соглашению. Готовы ли министры фундаментально изменить основу Союза между Англией и Ирландией и построить новую? Если готовы, пусть скажут нам об этом сразу. Короче говоря, они вовлекают себя и Нацию в трудности, из которых нет выхода — для них, по крайней мере, никакого. То, что я видел из вашего письма к лорду Джону М——, мне нравится так же, как и ваши два предыдущих трактата, и я прочитаю его внимательно в свой первый свободный момент.

144. О «Ересиархе Римской церкви».

 LETTER TO JOSEPH COTTLE, ESQ.

Райдал-Маунт, 6 декабря 1845 г. МОЙ ДОРОГОЙ СТАРЫЙ ДРУГ,

Теперь о вашей маленькой брошюре «Ересиарх Римской церкви». Я изучил ее внимательно и иду до конца вместе с вами в осуждении католицизма, и, вероятно, гораздо дальше, по причине того, что я провел по крайней мере три года жизни в странах, где католицизм был преобладающей или исключительной религией; и если мы должны доверять декларации «По плодам их узнаете их», у меня есть более сильные причины, в привилегии, которую я назвал, для вынесения сурового осуждения ведущим частям их веры и курсам их практики, чем у других, кто никогда не был очевидцем зол, на которые я намекаю. Ваша маленькая публикация своевременна и, я надеюсь, окажет такое влияние, как вы стремились, на умы ее читателей.

А теперь позвольте мне попрощаться с вами с любовью, с заверением, что я храню и буду хранить до последнего память о вашей доброте и о многих приятных и счастливых часах, которые, в один из самых интересных периодов моей жизни, я провел в вашем соседстве и в вашей компании.

Всегда ваш преданный, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ.

145. Семейные испытания.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

Райдал-Маунт, 23 января 1846 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Я надеюсь быть в состоянии послать вам оттиск гравюры с картины мистера Хейдона, изображающей меня в акте восхождения на Хелвеллин. Есть большая заслуга в этой работе, и вид ее покажет мое значение по предмету выражения. Это, я думаю, достигнуто; но, тогда, я сгорблен, и наклон головы неизбежно вызывает сокращение черт лица ниже носа, что отнимает от сходства соответственно; так что, в целом, ваш имеет преимущество, особенно при обстоятельстве вашего никогда не видения оригинала. Миссис Вордсворт просматривала ваши письма напрасно, чтобы найти адрес человека в Лондоне, через руки которого любая посылка для вас могла бы быть отправлена. Пожалуйста, возьмите на себя труд повторить адрес в вашем следующем письме, и ваша просьба будет выполнена отправкой вам моих двух писем по оскорбительному предмету железной дороги к и через наш прекрасный район.

Вы будете огорчены услышать, что миссис Вордсворт и я были, и все еще находимся, в большой беде и беспокойстве. Наша невестка впала в плохое здоровье между тремя и четырьмя годами назад. Она поехала с мужем на Мадейру, где они оставались почти год; ей было затем посоветовано поехать в Италию. После длительного проживания там, ее шестеро детей, за которыми ее муж вернулся в Англию, поехали, по ее настоятельной просьбе, в ту страну, под руководством их отца: там он был вынужден, из-за своего долга как священника, оставить их. Четверо из числа проживали с матерью в Риме, трое из которых подхватили лихорадку там, от которой младший, такой же благородный мальчик, почти пяти лет, как когда-либо был виден, умер, будучи схвачен конвульсиями, когда лихорадка была несколько подавлена. Отец, в расстроенном состоянии ума, только что вернулся в Италию; и мы очень беспокоимся услышать результат. Мой единственный выживший брат, также, покойный Магистр Тринити-колледжа, Кембридж, и неоценимый человек, находится в тревожном состоянии здоровья; и единственный ребенок моего старшего брата, давно скончавшегося, сейчас изнывает под смертельной болезнью в Эмблсайде. Он был образован для медицинской профессии и подхватил свою болезнь во время службы в Средиземноморье. Он поистине милый и отличный молодой человек, и будет повсеместно оплакан. Эти печальные события, с другими подобного рода, бросили мой ум в состояние чувства, которое на днях вылилось в два сонета, которые миссис Вордсворт перепишет как лучшее признание, которое она может сделать за доброту миссис Рид и вашу.

Всегда преданный и любящий вас, У. ВОРДСВОРТ.

146. Епископ Уайт: Мормониты и т. д.

 LETTER TO PROFESSOR REED.

3 февраля 1846 г. МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР РИД,

Я был очень шокирован обнаружить, что мое последнее было отправлено без признания вашей доброты в посылке мне восхитительной гравюры епископа Уайта, которую я был рад, по многим причинам, получить. Это упущение было из-за расстроенного состояния ума, в котором я писал, и которое я бросаю себя на вашу доброту извинить. Я должен был написать снова следующей почтой, но мы действительно были, и все еще находимся, в такой беде по разным причинам, что я не мог взять перо, и теперь должен просить вас принять это заявление как единственное оправдание, которое я могу предложить. Мы имели такие отчеты от моей невестки в Риме, что ее мать и брат только что уехали туда, чтобы поддержать ее, ее матери семьдесят лет.

Знаете ли вы что-нибудь о жалком наборе религионистов в вашей стране, Суеверов, я должен сказать, называемых мормонитами, или святыми последних дней? Поверили бы вы? племянница миссис Вордсворт только что села на корабль, мы полагаем в Ливерпуле, с набором обманутых последователей того негодяя, в попытке присоединиться к их обществу. Ее имя ——, молодая женщина с хорошими способностями и хорошо образованная, но рано в жизни она приняла от своей матери и своих связей методистский поворот, и пошла по курсу того, что она предполагает быть благочестием, пока не пришла к этому жалкому концу. Если вы случайно услышите что-нибудь о ней, пожалуйста, дайте нам знать.

Известие о кончине моего брата, которого мы ждем со дня на день, до нас еще не дошло. Мой племянник все еще медленно угасает.

Всегда преданный и любящий вас, У. ВОРДСВОРТ.

Гравюра с изображением епископа Уайта благородна, это, поистине, все, чего можно было пожелать. [215]

147. Губернатор Маларти: лорд-ректор Университета Глазго и проч.

 LETTER TO SIR W. GOMM. &c. &c., PORT LOUIS, MAURITIUS.

Райдал-Маунт, Эмблсайд, 23 ноября 1846 г. ДОРОГОЙ СЭР УИЛЬЯМ,

Я только что получил ваше любезное письмо от 4 августа; искренне благодарю вас за этот знак внимания и за то удовольствие, которое оно мне доставило. Приятно видеть, как причудливые развлечения дают начало делам, приносящим реальную пользу, как это происходит на вашем острове под покровительством леди Гомм.

Ваш сонет, посвященный незавершенному памятнику губернатору Маларти, написан с подобающим чувством и верной проницательностью. Да пребудет долго завершенный памятник как дань памяти ушедшему достойному человеку и как сдерживающий фактор против необузданного стремления к переменам, к которому жители острова могут быть склонны в будущем!

Прежде чем это письмо дойдет до вас, газеты, вероятно, уже сообщат вам, что меня недавно, без моего ведома, выдвинули на высокий пост лорда-ректора Университета Глазго и что я получил большинство в двадцать один голос, опередив премьер-министра лорда Джона Рассела. Однако формальности выборов позволили лорду Джону Расселу быть избранным благодаря единственному голосу субректора, проголосовавшего за своего начальника. По правде говоря, я рад такому результату, так как я слишком стар, чтобы с комфортом брать на себя какие-либо значительные общественные обязанности, а отклонить эту должность могло бы показаться невежливым.

Люди высокого ранга или высокого положения, за исключением поэта Кэмпбелла, который, насколько я знаю, получил образование в этом университете, почти неизменно избирались ректорами этого древнего университета; и то, что в мою пользу было сделано исключение значительным большинством голосов, служит доказательством того, что литература, независимо от занимаемой должности, не лишена должного признания. Я не стал бы так долго останавливаться на этой теме, если бы произошло что-то личное, что могло бы вас заинтересовать.

Поскольку вы не упоминаете о своем здоровье или здоровье леди Гомм, я с удовольствием делаю вывод, что климат вам обоим подходит. Мое искреннее и сердечное пожелание, чтобы так было и впредь, и миссис Вордсворт к нему сердечно присоединяется.

Верьте мне, дорогой сэр Уильям, преданный вам, УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ. [216]

148. Смерть «Доры».

[Получено 10 июля 1847 г.] МОЯ ДОРАГАЯ К——,

Прошлой ночью (должен был сказать, без четверти час сегодня утром) Богу было угодно призвать к Себе дух нашей любимой дочери и вашей искренне любящей кузины. В последнее время она сильно страдала физически, но поддерживала себя молитвой и благодарностью своему небесному Отцу за то, что Он до самого конца даровал ей так много Своих благословений.

Мне не нужно писать больше. Ваша тетя переносит это горе, как подобает христианке.

Самые теплые пожелания Сьюзен, в чьем сочувствии мы полностью уверены.

Ваш любящий дядя, и тем более в этом горе,

У. ВОРДСВОРТ. [217]

Молитесь за нас!

149. О том же: Скорбь.

Мы переносим наше горе, насколько Бог дает нам силы. Но о! мой дорогой друг, наша утрата неизмерима. Да благословит Бог вас и ваших. [218]

Я чувствую, что наша скорбь — на всю жизнь; но да будет воля Божья! [219]

150.

 TO JOHN PEACE, ESQ.

Бригем [Почтовый штемпель: «Кокермут, 18 ноября 1848 г.»]. МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Миссис Вордсворт поручила мне приятную обязанность ответить на ваше дружеское письмо, которое настигло нас в Бригеме, на берегах реки Дервент, близ Кокермута, места рождения четырех братьев и их сестры. Из этих четверых я, второй, теперь остался один. Ошибаюсь ли я, полагая, что вы здесь бывали? Дом был снесен со своего места из-за железной дороги и теперь стоит совсем не так выгодно для обозрения этой прекрасной местности, хотя и находится на небольшом расстоянии от своего прежнего местоположения.

Мы ждем сегодня мистера Катберта Саути с его прихода, расположенного в семи или восьми милях отсюда. Он занят подготовкой к печати первого тома писем своего отца, вернее, их сбором и подготовкой. Случайно нет ли у вас каких-либо из них? Если есть, будьте добры сообщить мне или его сыну, что это за письма, если вы считаете, что они содержат что-то, что могло бы заинтересовать публику.

Миссис В. и я, слава Богу, оба в добром здравии и обладаем силой, превышающей обычную для нашего возраста, ведь нам обоим идет семьдесят девятый год. О любимой дочери, которую Богу было угодно забрать из этого тревожного и скорбного мира, я не упоминал; но я могу судить о глубине вашего сопереживания нам. Большое спасибо за то, что напомнили о тексте из Писания, который я цитировал вам так давно. «Да приидет Царствие Твое. Да будет воля Твоя». Тот, кто не находит там поддержки и утешения, не найдет их нигде. Дай Бог, чтобы оно продолжало пребывать со мной и моими близкими, и со всеми страждущими! Верьте мне, с самыми добрыми воспоминаниями миссис В.,

Преданный вам, У. ВОРДСВОРТ.

Когда увидите мистера Коттла, пожалуйста, передайте ему наши самые теплые приветы, а также почтительное почтение его сестре. [221]

151. Болезнь и смерть служанки в Райдал-Маунте.

Наши тревоги позади, и наша скорбь не лишена сердечного, я бы сказал, небесного утешения. Дорогая, добрая, верная и послушная Джейн испустила дух около двенадцати часов прошлой ночью. Врач видел ее в полдень; он нашел ее гораздо слабее. Она сказала ему: «Я не могу больше стоять», но он не дал нам повода думать, что ее конец так близок. Вы узнаете все подробности, когда нам будет позволено встретиться, что, дай Бог, произойдет скоро. Ничто не могло быть более кротким, чем ее уход.

Вчера Мэри читала ей в моем присутствии несколько глав из Нового Завета, и ее способности были так же ясны, как у любого человека в полном здравии, и такими они оставались до самого конца. [222]

152. Смирение.

Пиша другу, он говорит: «Я чувствую себя во многих отношениях недостойным вашей любви и, скорее всего, стану еще менее достойным». (Это было в 1844 г.) «Я не мирской человек; напротив, мое желание приносить пользу тем, кто находится в моем скромном кругу, усиливается, по-видимому, в точном соответствии с моей неспособностью реализовать эти желания. Больше всего я сетую на то, что духовность моей натуры не расширяется и не возрастает по мере приближения к могиле, как это происходит у вас и как это случается с моей любимой супругой. Удовольствие, которое я получаю от Божьих творений в Его видимом мире, не ослабевает, я думаю, но чтение не интересует меня так, как раньше, и я чувствую, что с каждым днем становлюсь менее поучительным собеседником для других. Извините за этот эгоцентризм. Я чувствую, что это необходимо для вашего понимания того, кто я есть и как мало вы выиграли бы от постоянного общения со мной, как бы сильно я ни мог выиграть от общения с вами». [223]

153. Надежда.

Пиша другу во время общественного возбуждения, он говорит следующее: «В конце концов (как сказал один выдающийся епископ Шотландской церкви моему дружескому корреспонденту): "Будьте мужественны; дела мира будут вестись, как и прежде, — глупостью человека и мудростью Божьей"». [224]

III. БЕСЕДЫ И ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ВОРДСВОРТЕ.

 (a) FROM 'SATYRANE'S LETTERS:' KLOPSTOCK.
 (b) PERSONAL
 REMINISCENCES OF THE HON. MR. JUSTICE COLERIDGE.
 (c)
 RECOLLECTIONS OF A TOUR IN ITALY, BY H.C. ROBINSON.
 (d)
 REMINISCENCES OF LADY RICHARDSON AND MRS. DAVY.
 (e)
 CONVERSATIONS AND REMINISCENCES RECORDED BY THE BISHOP OF LINCOLN.
 (f)
 REMINISCENCES OF REV. R.P. GRAVES, M.A., DUBLIN.
 (g) ON DEATH
 OF COLERIDGE.
 (h) FURTHER REMINISCENCES AND MEMORABILIA, BY
 REV. R.P. GRAVES, M.A., DUBLIN, NOW FIRST PUBLISHED.
 (i) AN
 AMERICAN'S REMINISCENCES.
 (j) RECOLLECTIONS OF AUBREY DE VERE,
 ESQ., NOW FIRST PUBLISHED.
 (k) FROM 'RECOLLECTIONS OF THE LAST
 DAYS OF SHELLEY AND BYRON,' BY E.J. TRELAWNY, ESQ.
 (l) FROM
 LETTERS OF PROFESSOR TAYLER (1872).
 (m) ANECDOTE OF CRABBE,
 FROM DIARY OF SIR WALTER SCOTT.
 (n) WORDSWORTH'S LATER OPINION
 OF LORD BROUGHAM.

 NOTE.
 On these 'Personal Reminiscences' see the Preface
 in Vol. I. G.

(а) КЛОПШТОК: ЗАПИСИ ЕГО БЕСЕД.

 From 'Satyrane's Letters' (Biographia Literaria, vol. ii. pp.
 228-254,
 ed. 1847).

 Ратцебург.

Ни одна рыбка, брошенная обратно в воду, ни одна муха, выпущенная из детской руки, не могла бы с большей живостью наслаждаться своей стихией, чем я — этим чистым и мирным домом с прекрасным видом на город, рощи и озеро Ратцебург из окна, у которого я пишу. Мое настроение, безусловно, и мое здоровье, как мне казалось, начинали падать под влиянием шума, грязи и нездорового воздуха нашего гамбургского отеля. Я покинул его в воскресенье, 23 сентября, с рекомендательным письмом от поэта Клопштока к амтману Ратцебурга. Амтман принял меня с добротой и представил достойному пастору, который согласился предоставить мне стол и кров на любой срок, не менее месяца. Экипаж, в который я сел, был значительно больше английской дилижанса, к которому он имел примерно такое же отношение и грубое сходство, как ухо слона к человеческому. Его верх состоял из голых досок разных цветов, казалось, бывших частями разных обшивок. Вместо окон были кожаные занавески с маленьким глазком из стекла в каждой: они прекрасно справлялись с задачей закрывать вид и впускать холод. Поэтому я мог наблюдать мало что, кроме гостиниц и фермерских домов, у которых мы останавливались. Все они были одинаковы, кроме размера: одна большая комната, похожая на сарай, с сеновалом над ней, солома и сено свисали пучками сквозь доски, образующие потолок комнаты и пол сеновала. Из этой комнаты, вымощенной как улица, иногда одна, иногда две меньшие комнаты отгорожены в одном конце. Они обычно имеют пол. В большой комнате скот, свиньи, домашняя птица, мужчины, женщины и дети живут в дружелюбном сообществе: однако было ощущение чистоты и сельского уюта. Один из этих домов я измерил. Он был сто футов в длину. Квартиры были отгорожены от одного угла. Между ними и стойлами было небольшое пространство, и здесь ширина составляла сорок восемь футов, но тридцать два там, где были стойлы; конечно, стойлы были с каждой стороны по восемь футов в глубину. Морды коров и т. д. были обращены к комнате; на самом деле они были в ней, так что у них был, по крайней мере, комфорт видеть морды друг друга. Стойловое содержание повсеместно в этой части Германии, практика, относительно которой агроном и поэт, вероятно, будут придерживаться противоположных мнений — или, по крайней мере, иметь очень разные чувства. Деревянные конструкции этих зданий снаружи оставлены неоштукатуренными, как в старых домах у нас, и, будучи выкрашенными в красный и зеленый цвета, они очень весело разрезают и тесселируют здания. От трех миль от Гамбурга почти до Мёлльна, который находится в тридцати милях от него, местность, насколько я мог видеть, была мертвой равниной, лишь разнообразной лесами. В Мёлльне она стала красивее. Я заметил небольшое озеро, почти окруженное рощами, и дворец в поле зрения, принадлежащий королю Великобритании и населенный инспектором лесов. Мы потратили почти столько же времени на путешествие тридцати пяти миль от Гамбурга до Ратцебурга, сколько на путь от Лондона до Ярмута, сто двадцать шесть миль.

Озеро Ратцебург тянется с юга на север, около девяти миль в длину, и варьируется в ширину от трех миль до полумили. Примерно в миле от самой южной точки оно разделено на две, конечно, очень неравные части островом, который, будучи соединен мостом и узкой полоской земли с одним берегом, а другим мостом огромной длины с другим берегом, образует полный перешеек. На этом острове построен город Ратцебург. Дом пастора или викариат, вместе с домом амтмана, амтсшрайбера и церковью, стоит недалеко от вершины холма, который спускается к полоске земли и маленькому мостику, с которого через великолепные военные ворота вы ступаете в островной город Ратцебург. Это снова само по себе маленький холм, поднявшись и спустившись с которого, вы прибываете к длинному мосту и так к другому берегу. Вода к югу от города называется Малым озером, которое, однако, почти поглощает красоты всего целого: берега бывают достаточно часто зелеными и голыми, чтобы придать должный эффект великолепным рощам, занимающим большую часть их окружности. Из-за поворотов, извилин и изрезанностей берега виды меняются почти каждые десять шагов, и все это имеет своего рода величественную красоту, женственное величие. На севере Большого озера, выглядывая над ним, я вижу семь церковных башен Любека на расстоянии двенадцати или тринадцати миль, но так отчетливо, как будто они не в трех. Единственный недостаток вида в том, что Ратцебург построен целиком из красного кирпича, и все дома покрыты красной черепицей. Глазу, следовательно, он представляет собой скопление кирпично-красного цвета. И все же сегодня вечером, 10 октября, двадцать минут шестого, я увидел город совершенно прекрасным, и все смягчилось в полное соответствие, если я могу позаимствовать термин у художников. Небо над Ратцебургом и всем востоком было чистого вечернего синего цвета, в то время как над западом оно было покрыто легкими песчаными облаками. Отсюда глубокий красный свет распространился по всей перспективе, в невозмутимой гармонии с красным городом, коричнево-красными лесами и желто-красным тростником на окраинах озера. Две или три лодки, с одиночными людьми, гребущими в них, плавали вверх и вниз в богатом свете, который не только сам был в гармонии со всем, но и привел все в гармонию.

Я должен был сказать вам, что вернулся в Гамбург в четверг (27 сентября), чтобы попрощаться с моим другом, который путешествует на юг, и вернулся сюда в следующий понедельник. От Эмпфельде, деревни на полпути от Ратцебурга, я дошел до Гамбурга по глубоким песчаным дорогам и унылой равнине: почва везде белая, голодная и чрезмерно измельченная; но подход к городу приятен. Легкие прохладные загородные дома, сквозь которые можно смотреть и видеть сады за ними, с беседками и решетками, и густыми растительными стенами, и деревьями в монастырях и портиках, каждый дом с аккуратными перилами перед ним и зелеными сиденьями внутри перил. Каждый объект, будь то рост Природы или работа человека, был аккуратным и искусственным. Это понравилось мне гораздо больше, чем если бы дома и сады, и поля для удовольствий были в более благородном вкусе: ибо этот более благородный вкус был бы просто обезьянничаньем. Занятой, тревожный, любящий деньги купец Гамбурга мог только принять, он не мог насладиться простотой Природы. Ум начинает любить Природу, подражая человеческим удобствам в Природе; но это шаг в интеллекте, хотя и низкий — и если бы это было не так, все же все вокруг меня говорило о невинном наслаждении и чувствительных комфортах, и я вошел с нескрываемой симпатией в наслаждения и комфорты даже занятых, тревожных, любящих деньги купцов Гамбурга. В этом благотворительном и католическом настроении я достиг огромных валов города. Это огромные зеленые подушки, одна поднимающаяся над другой, с деревьями, растущими в промежутках, залогами и символами долгого мира. О моем возвращении мне нечего сообщить, кроме того, что я взял экстра-почту, что соответствует почте в Англии. Эти северогерманские почтовые кареты — это открытые плетеные телеги. Английская мусорная телега — это произведение изящества, шедевр механизма по сравнению с ними: а лошади! — дикарь мог бы использовать их ребра вместо своих пальцев для таблицы счета. Везде, где мы останавливались, почтальон кормил свой скот коричневым ржаным хлебом, который ел сам, все завтракали вместе; только у лошадей не было джина к воде, а у почтальона не было воды к джину. Теперь и впредь для тем, более интересных вам, и для объектов, в поисках которых я оставил вас: а именно, литераторов и литературы Германии.

Верьте мне, я шел с впечатлением трепета в душе, когда У—— и я сопровождали мистера Клопштока в дом его брата, поэта, который стоит примерно в четверти мили от городских ворот. Это один из ряда маленьких обыденных летних домиков, (ибо так они выглядели,) с четырьмя или пятью рядами молодых скудных вязов перед окнами, за которыми находится лужайка, а затем мертвая равнина, пересеченная несколькими дорогами. Какая бы красота, (подумал я,) ни была перед глазами поэта в настоящее время, она должна, безусловно, быть чисто его собственного создания. Мы подождали несколько минут в аккуратной маленькой гостиной, украшенной фигурами двух Муз и гравюрами, сюжеты которых были из од Клопштока. [225]

Поэт вошел. Я был очень разочарован его внешностью и не узнал в ней никакого сходства с бюстом. В его лбу не было понимания, над бровями не было тяжести, в глазах не было выражения своеобразия, морального или интеллектуального, в общем облике не было массивности. Он, если что, скорее ниже среднего роста. Он носил очень большие сапоги, которые заполняли его ноги, так страшно они были опухшими. Однако, хотя ни У——, ни я не могли обнаружить никаких признаков возвышенности или энтузиазма в его физиономии, мы оба были одинаково впечатлены его живостью и его доброй и готовой любезностью. Он говорил по-французски с моим другом и с трудом произнес несколько предложений мне по-английски. Его произношение нисколько не пострадало от полного отсутствия верхних зубов. Разговор начался с его стороны с выражения восторга по поводу сдачи отряда французских войск под командованием генерала Юмбера. Их действия в Ирландии в отношении комитета, который они назначили, вместе с остальной их организационной системой, казалось, доставили поэту большое развлечение. Затем он заявил о своей сангвинической вере в победу Нельсона и предвкушал ее подтверждение с острым и торжествующим удовольствием. Его слова, тона, взгляды подразумевали самый яростный антигалликанизм. Тема сменилась литературой, и я спросил на латыни об истории немецкой поэзии и старших немецких поэтах. К моему великому изумлению, он признался, что знает очень мало по этому предмету. Он, правда, иногда читал одного или двух их старших писателей, но не так, чтобы иметь возможность говорить об их достоинствах. Профессор Эбелинг, сказал он, вероятно, даст мне всю информацию такого рода: предмет не особенно возбуждал его любопытство. Затем он заговорил о Мильтоне и Гловере и посчитал белый стих Гловера превосходящим мильтоновский. [226]

У—— и я выразили свое удивление: и мой друг дал свое определение и понятие гармоничного стиха, что он состоит, (английский ямбический белый стих прежде всего,) в уместном расположении пауз и каденций, и размахе целых абзацев,

——'with many a winding bout

 Of
 linked sweetness long drawn out,'

а не в ровном течении, тем более не в заметности или антитетической силе отдельных строк, которые были, действительно, вредны для общего эффекта, за исключением случаев, когда они вводились для какой-то конкретной цели. Клопшток согласился и сказал, что он имел в виду ограничить превосходство Гловера отдельными строками. [227]

Он сказал нам, что читал Мильтона в прозаическом переводе, когда ему было четырнадцать. [228] Я сам понял его так, и У—— интерпретировал французский Клопштока так, как я уже истолковал его. Казалось, он очень мало знал о Мильтоне или вообще о наших поэтах в целом. Он говорил с большим негодованием об английском прозаическом переводе его МЕССИИ. Все переводы были плохими, очень плохими — но английский не был переводом — там были страницы за страницами, которых не было в оригинале: и половина оригинала не была найдена в переводе. У—— сказал ему, что я намерен перевести несколько его од как образцы немецкой лирики — затем он сказал мне по-английски: «Я хотел бы, чтобы вы перевели на английский язык несколько избранных отрывков из МЕССИИ и отомстили мне за вашего соотечественника!»

Это было самое живое, что он произвел за весь разговор. Он сказал нам, что его первая ода была на пятьдесят лет старше его последней. Я посмотрел на него с большим волнением — я считал его почтенным отцом немецкой поэзии; как хорошего человека, как христианина; семидесяти четырех лет; с ногами, огромно опухшими; но активного, живого, веселого, доброго и общительного. Мои глаза чувствовали, как будто слеза набухает в них. В портрете Лессинга был парик с тупеем, который огромно вредил эффекту его физиономии — Клопшток носил такой же, пудреный и завитый. Кстати, старики никогда не должны носить пудру — контраст между большим белоснежным париком и цветом кожи старика отвратителен, и морщины в таком соседстве кажутся только каналами для грязи. Это честь для поэтов и великих людей, что вы думаете о них как о частях Природы; и что-либо от трюка и моды ранит вас в них так же, как когда вы видите почтенные тисы, подстриженные в жалких павлинов. — Автор МЕССИИ должен был носить свои собственные седые волосы. — Его пудра и парик были для глаза тем, чем мистер Вергилий был бы для уха.

Клопшток много останавливался на превосходящей силе, которой немецкий язык обладал для концентрации смысла. Он сказал, что часто переводил части Гомера и Вергилия, строка за строкой, и немецкая строка всегда оказывалась достаточной для греческой или латинской. В английском вы не можете сделать это. Я ответил, что в английском мы могли обычно передать одну греческую героическую строку в полторы строки нашего обычного героического метра, и я предположил, что эта полторы строки будет содержать не больше слогов, чем один немецкий или греческий гекзаметр. Он не понял меня: [229] и я, который хотел услышать его мнения, а не исправлять их, был рад, что он не понял.

Теперь мы попрощались. В начале Французской революции Клопшток писал оды поздравления. Он получил некоторые почетные подарки от Французской Республики, (золотую корону, я полагаю,) и, как наш Пристли, был приглашен на место в законодательном органе, от чего он отказался. Но когда французская свобода превратилась в фурию, он отослал обратно эти подарки с палинодией, объявляя свое отвращение к их действиям: и с тех пор он был, возможно, более чем достаточно антигалликанином. Я имею в виду, что в своем справедливом презрении и ненависти к преступлениям и глупостям революционеров он позволяет себе забыть, что сама революция есть процесс Божественного Провидения; и что как глупость людей есть мудрость Божья, так и их беззакония являются инструментами Его благости. Из дома Клопштока мы пошли к валам, беседуя вместе о поэте и его разговоре, пока наше внимание не было отвлечено красотой и необычностью заката и его эффектами на объекты вокруг нас. Вдали были леса. Богатый песчаный свет, (нет, гораздо более глубокого цвета, чем песчаный,) лежал над этими лесами, которые чернели в пламени. Над той частью лесов, которая лежала непосредственно под более интенсивным светом, плавал латунный туман. Деревья на валах и люди, движущиеся туда и сюда между ними, были разрезаны или разделены на равные сегменты глубокой тени и латунного света. Если бы деревья и тела мужчин и женщин были разделены на равные сегменты по линейке или циркулем, части не могли бы быть более регулярными. Все остальное было неясным. Это была сказочная сцена! — и чтобы увеличить ее романтический характер, среди движущихся объектов, таким образом разделенных на чередующиеся тень и яркость, был прекрасный ребенок, одетый с элегантной простотой английского ребенка, едущий на величественном козле, седло, уздечка и другие принадлежности которого были в высокой степени дорогими и великолепными. Прежде чем я оставлю тему Гамбурга, позвольте мне сказать, что я остался на день или два дольше, чем иначе должен был бы, чтобы присутствовать на празднике Святого Михаила, святого покровителя Гамбурга, ожидая увидеть гражданскую помпу этой коммерческой Республики. Я был, однако, разочарован. Не было процессий, две или три проповеди были прочитаны двум или трем старухам в двух или трех церквях, и Святой Михаил и его покровительство желались в другом месте высшими классами, все места развлечений, театр и т. д. были закрыты в этот день. В Гамбурге, кажется, нет религии вообще; в Любеке она ограничена женщинами. Мужчины, кажется, полны решимости развестись со своими женами в другом мире, если они не могут в этом. Вы не легко представите более необычное зрелище, чем то, что представлено огромным нефом главной церкви в Любеке, видимым с органных хоров: ибо, будучи заполненным служанками и лицами того же класса жизни, и все их чепцы имея золотые и серебряные чехлы, это выглядит как богатый тротуар из золота и серебра.

Я закончу это письмо простой транскрипцией заметок, которые мой друг У—— сделал о своих беседах с Клопштоком, во время интервью, которые имели место после моего отъезда. На них я сделаю только одно замечание в настоящее время, и оно покажется самонадеянным, а именно, что замечания Клопштока о почтенном мудреце из Кёнигсберга являются, по моему собственному знанию, вредными и ошибочными; и настолько далеко от истины, что его система теперь оставлена, что по всем Университетам Германии нет ни одного профессора, который не был бы либо кантовцем, либо учеником Фихте, чья система построена на кантовской и предполагает ее истинность; или, наконец, кто, хотя и антагонист Канта, что касается его теоретической работы, не принял полностью или частично его моральную систему и не принял часть его номенклатуры. «Клопшток, пожелав увидеть КАЛЬВАРИЮ Камберленда и спросив, что о ней думают в Англии, я пошел к Ремнанту (английскому книготорговцу), где я приобрел Аналитический обзор, в котором содержится обзор КАЛЬВАРИИ Камберленда. Я помнил, что читал там некоторые образцы перевода МЕССИИ белым стихом. Я упомянул об этом Клопштоку, и у него было большое желание увидеть их. Я пошел к его дому и вложил книгу в его руки. Обращаясь к своей собственной поэме, он сказал мне, что начал МЕССИЮ, когда ему было семнадцать: он посвятил три целых года плану, не сочинив ни одной строки. Он был в большом затруднении, каким образом выполнить свою работу. До этого времени в немецком языке не было успешных образцов версификации. Первые три песни он написал на своего рода измеренной или многочисленной прозе. Это, хотя и сделанное с большим трудом и некоторым успехом, было далеко от удовлетворения его. Он сочинял гекзаметры как латинские, так и греческие как школьное упражнение, и были также в немецком языке попытки в этом стиле версификации. Они были только очень умеренного достоинства. — Однажды он был поражен идеей того, что можно сделать в этом направлении — он держал свою комнату целый день, даже остался без обеда, и обнаружил, что вечером он написал двадцать три гекзаметра, версифицируя часть того, что он раньше написал прозой. С того времени, довольный своими усилиями, он больше не сочинял прозой. Сегодня он сообщил мне, что закончил свой план до того, как прочитал Мильтона. Он был очарован, увидев автора, который до него прошел тот же путь. Это противоречие тому, что он сказал раньше. Он не хотел говорить о своей поэме никому, пока она не была закончена: но некоторые из его друзей, которые видели то, что он закончил, мучили его, пока он не согласился опубликовать несколько книг в журнале. Он был тогда, я полагаю, очень молод, около двадцати пяти. Остальное было напечатано в разные периоды, по четыре книги за раз. Прием, оказанный первым образцам, был высоко лестным. Он почти тридцать лет заканчивал всю поэму, но из этих тридцати лет не более двух были использованы в композиции. Он сочинял только в благоприятные моменты; кроме того, у него были другие занятия. Он ценит себя за план своих од и обвиняет современных лирических писателей в грубом дефиците в этом отношении. Я возложил то же обвинение на Горация: он не хотел слышать об этом — но отложил обсуждение. Он назвал ОДУ К ФОРТУНЕ Руссо моральной диссертацией в строфах. [230] Я говорил о СВ. ЦЕЦИЛИИ Драйдена; но он не казался знакомым с нашими писателями. Он хотел знать различия между нашим драматическим и эпическим белым стихом.

Он рекомендовал мне прочитать его ГЕРМАНА, прежде чем я прочитаю МЕССИЮ или оды. Он льстил себе надеждой, что когда-нибудь его драматические поэмы будут известны в Англии. Он не слышал о Купере. Он думал, что Фосс в своем переводе ИЛИАДЫ совершил насилие над идиомой немцев и принес ее в жертву грекам, не помня достаточно, что каждый язык имеет свой особый дух и гений. [231] Он сказал, что Лессинг был первым из их драматических писателей. Я жаловался на НАТАНА как на утомительного. Он сказал, что в нем недостаточно действия; но что Лессинг был самым целомудренным из их писателей. Он говорил благоприятно о Гёте; но сказал, что его СТРАДАНИЯ ВЕРТЕРА были его лучшей работой, лучше, чем любая из его драм: он предпочитал написанное первым остальным драмам Гёте. РАЗБОЙНИКОВ Шиллера он нашел такими экстравагантными, что не мог читать их. Я говорил о сцене заходящего солнца. [232] Он не знал ее. Он сказал, что Шиллер не мог жить. Он думал, что ДОН КАРЛОС — лучшая из его драм; но сказал, что сюжет был неразрешимым. — Было очевидно, что он мало знал о работах Шиллера: действительно, он сказал, что не мог читать их. Бюргер, сказал он, был истинным поэтом и будет жить; что Шиллер, напротив, должен скоро быть забыт; что он предавался имитации Шекспира, который часто был экстравагантным, но что Шиллер был в десять тысяч раз более таковым. [233]

Он говорил очень пренебрежительно о Коцебу, как об аморальном авторе в первую очередь, а затем, как о дефицитном в силе. В Вене, сказал он, они в восторге от него; но мы не считаем жителей Вены ни самыми мудрыми, ни самыми остроумными людьми Германии. Он сказал, что Виланд был очаровательным автором и суверенным мастером своего собственного языка: что в этом отношении Гёте нельзя было сравнить с ним, да и вообще никто другой. Он сказал, что его ошибка была в том, чтобы быть плодотворным до избытка. Я сказал ему, что ОБЕРОН только что был переведен на английский. Он спросил меня, не был ли я в восторге от поэмы. Я ответил, что думал, что история начала ослабевать около седьмой или восьмой книги; и заметил, что было недостойно человека гения заставлять интерес длинной поэмы вращаться целиком вокруг животного удовлетворения. Он казался сначала склонным извинить это, говоря, что есть разные предметы для поэзии и что поэты не желают быть ограниченными в своем выборе. Я ответил, что думал, что страсть любви так же подходит для целей поэзии, как любая другая страсть; но что это дешевый способ угодить, фиксируя внимание читателя через длинную поэму на простом аппетите. Ну! но, сказал он, вы видите, что такие поэмы нравятся всем. Я ответил, что это провинция великого поэта — поднимать людей до своего собственного уровня, а не опускаться до их. Он согласился и признался, что ни при каких обстоятельствах не написал бы работу вроде ОБЕРОНА. Он говорил в восторгах о стиле Виланда и указал на отрывок, где Ретция рождает своего ребенка, как на изысканно красивый. [234]

Я сказал, что не заметил никаких очень поразительных отрывков; но что я делал скидку на несовершенства перевода. О кражах Виланда он сказал, что они были так изысканно управляемы, что величайшие писатели могли бы гордиться красть так, как он. Он рассматривал книги и басни старых писателей романсов в свете древней мифологии, как своего рода общую собственность, из которой человек был свободен брать все, что он мог использовать с пользой. Англичанин подарил ему оды Коллинза, которые он прочитал с удовольствием. Он знал мало или ничего о Грее, кроме его ЭЛЕГИИ, написанной на сельском КЛАДБИЩЕ. Он жаловался на дурака в ЛИРЕ. Я заметил, что он, казалось, придавал ужасную дикость бедствию; но все же он жаловался. Он спросил, не допускается ли, что Поуп писал рифмованную поэзию с большим мастерством, чем любой из наших писателей — я сказал, что предпочитаю Драйдена, потому что его двустишия имели большее разнообразие в своем движении. Он посчитал мою причину хорошей; но спросил, не была ли рифма Поупа более точной. Этот вопрос я понял как применяющийся к конечным окончаниям, и заметил ему, что я полагал, что это так; но что я думал, что легко извинить некоторую неточность в конечных звуках, если общий размах стиха был превосходящим. Я сказал ему, что мы не так точны в отношении конечных окончаний строк, как французы. Он не казался знающим, что мы не делали различия между мужскими и женскими (т.е. одиночными или двойными) рифмами: по крайней мере, он задавал мне вопросы на эту тему. Он казался думающим, что никакой язык не может быть настолько сформированным, чтобы он не мог быть обогащен идиомами, заимствованными из другого языка. Я сказал, что это очень опасная практика; и добавил, что я думал, что Мильтон часто вредил и своей прозе, и стихам, беря эту свободу слишком часто. Я рекомендовал ему прозаические работы Драйдена как модели чистого и родного английского. Я ступал на нежную почву, так как у меня есть основания полагать, что он сам щедро предавался этой практике.

В тот же день я обедал у мистера Клопштока, где имел удовольствие третьего интервью с поэтом. Мы говорили в основном о безразличных вещах. Я спросил его, что он думает о Канте. Он сказал, что его репутация сильно идет на убыль в Германии. Что со своей стороны он не удивлен, обнаружив это, так как работы Канта были для него совершенно непостижимыми — что его часто донимали кантовцы; но он редко имел практику спорить с ними. Его обычаем было достать книгу, открыть ее и указать на отрывок, и просить, чтобы они объяснили его. Это они обычно пытались сделать, подставляя свои собственные идеи. Я не хочу, говорю я, объяснения ваших собственных идей, но отрывка, который перед нами. Таким образом я обычно привожу спор к немедленному заключению. Он говорил о Вольфе как о первом метафизике, который у них был в Германии. У Вольфа были последователи; но их едва ли можно было назвать сектой, и к счастью, до появления Канта, около пятнадцати лет назад, Германия не была донимаема никакой сектой философов вообще; но что каждый человек отдельно преследовал свои исследования, неконтролируемый догмами мастера. Кант казался амбициозным быть основателем секты; что он преуспел: но что немцы теперь снова приходят в себя. Что Николаи и Энгель разными способами способствовали расколдовыванию нации; [235] но прежде всего непостижимость философа и его философии. Он казался довольным, услышав, что до сих пор доктрины Канта не встретили много поклонников в Англии — не сомневался, что у нас слишком много мудрости, чтобы быть обманутыми писателем, который бросает вызов здравому смыслу и обычному пониманию людей. Мы говорили о трагедии. Он казался высоко оценивающим силу вызывать слезы — я сказал, что нет ничего легче, чем затопить аудиторию, что это делается каждый день самыми ничтожными писателями.

Я должен напомнить вам, мой друг, во-первых, что эти заметки не предназначены как образцы интеллектуальной силы Клопштока или даже «разговорной доблести», судить о которой по случайному разговору, и это с незнакомцами, и теми двумя иностранцами, было бы не только неразумно, но и клеветнически. Во-вторых, я приписываю мало другого интереса замечаниям, кроме того, который проистекает из знаменитости человека, который их сделал. Наконец, если вы спросите меня, читал ли я МЕССИЮ и что я думаю о ней? Я отвечаю — пока только первые четыре книги: и что касается моего мнения — (причины которого позже) — вы можете угадать его из того, что я не мог не пробормотать себе под нос, когда добрый пастор сегодня утром сказал мне, что Клопшток был немецким Мильтоном — «очень немецким Мильтоном, действительно!!!» — Небо хранит вас, и С. Т. КОЛЬРИДЖ.

(б) ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ (1836), ПОЧЕТНОГО МИСТЕРА СУДЬИ КОЛЬРИДЖА.

Летом 1836 года я отправился на Северный округ с бароном Парком. Мы заехали в Боунесс и Сторрс по пути из Эпплби в Ланкастер; и я посетил Вордсворта и моего дорогого друга Арнольда из Сторрса. Мне выпала удача судить великое дело замка Хорнби, как его называли; это я сделал в конце округа, вернувшись из Ливерпуля в Ланкастер для этой цели. Арнольд был достаточно любезен, чтобы одолжить мне свой дом (Фоксхау) на время отпуска; и когда округ закончился, моя жена и дети сопровождали меня туда, и мы оставались там шесть недель. В течение этого времени мистер и миссис Вордсворт были нашими единственными соседями, и мы почти никого больше не видели; но нам не нужно было другого дополнения к прекрасной и любимой стране, в которой мы были. Он был чрезвычайно добр, как в том, чтобы говорить нам, куда идти, так и очень часто ходя с нами. Он был занят исправлением прессы для нового издания своих стихов. Лондонская почта, я думаю, уходила в 2 часа дня, и тогда, он говорил, он был в нашем распоряжении. Прогулка с ним в той стране была настоящим удовольствием: я никогда не встречал человека, который, казалось, знал страну и людей так хорошо, или любил их больше, ни того, у кого был такой изысканный вкус к сельским пейзажам: он, очевидно, культивировал его с большой осторожностью; он не только восхищался красотами, но и мог сказать вам, каковы были своеобразные черты в каждой сцене, или каковы были инциденты, которым она обязана своим своеобразным очарованием. Он сочетал, больше, чем любой человек, которого я когда-либо встречал, неискушенное поэтическое наслаждение красотами природы с несколько художественным мастерством в развитии источников и условий их. При изучении частей ландшафта он был бы детальным; и он имел дело с кустарниками, клумбами и газонами с готовностью практикующего ландшафтного садовника. Его собственные маленькие территории предоставляли прекрасный образец его мастерства в этом последнем отношении; и было любопытно видеть, как он передал ту же способность в некоторой мере своему садовнику — Джеймсу Диксону, я думаю, было его имя. Я нашел их вместе однажды утром на маленькой лужайке у Маунта. «Джеймс и я», сказал он, «здесь в недоумении. Трава здесь имеет пятна, которые оскорбляют глаз; и я сказал ему, что мы должны покрыть их мыльным щелоком. "Это", говорит он, "сделает зелень там темнее, чем остальная". "Тогда", сказал я, "мы должны покрыть все". Он возразил: "Это не будет хорошо с точки зрения маленькой лужайки, на которую вы проходите отсюда". "Покройте ту", сказал я. На что он отвечает: "У вас будет неприятный контраст с листвой, окружающей ее"».

Помимо этого теплого чувства и изысканного вкуса, которые делали его таким восхитительным гидом, его любимые места имели человеческий интерес, привитый к ним, — какая-то традиция, какой-то инцидент, какая-то связь с его собственной поэзией, или им самим, или каким-то дорогим другом. Их он выводил поразительным образом. Помимо этого, он был рад рассуждать о поэзии или поэтах; и здесь, казалось мне, была его главная ученость. Он был чрезвычайно хорошо начитан в английской поэзии; и он рассматривал бы в своей прогулке поэму или поэта с восхитительной точностью и справедливостью. Он не навязывал свою собственную поэзию или себя, но он не отказывался говорить о том или другом; и он говорил о обоих просто, без хвастовства, и все же с мужественным осознанием их ценности. Было ясно, что он думал, что достиг высокого места среди поэтов: это было целью его жизни, говоря по-человечески; и он приложил достойные усилия, чтобы выполнить и подготовить себя к предприятию. Он никогда не пожертвовал бы ничем, что считал правильным при размышлении, просто чтобы обеспечить нынешнюю популярность или предотвратить критику, которую считал необоснованной; но он был строгим критиком самого себя и не оставил бы строку или выражение, которыми был недоволен, пока не довел бы их до того, что ему нравилось. Он считал это должным дару поэзии и характеру поэта. Небрежность в отделке композиции он, казалось, рассматривал почти как оскорбление. Я хорошо помню, что после разговора с любовью и восторгом об очень популярном томе поэзии, он все же нашел большую вину в отсутствии правильности и отделки. Читая одну из поэм и указывая на неточности в ней, он сказал: «Мне так нравится этот том, что, если бы я был автором, я думаю, я никогда не успокоился бы, пока почти не переписал бы его». Без сомнения, он доводил это в своем собственном случае до крайности, когда он исправлял так широко, в упадке жизни, стихи, написанные в ранней молодости, под состоянием чувств и сил, которые было невозможно воспроизвести, и все же которые были необходимы, говоря в общем, для успешного изменения. Я не могу не согласиться с многими, кто думает, что по этой причине более ранние копии его стихов более ценны, чем более поздние.

1836. Сентябрь. Среда 21. — Вордсворт и я отправились в моей карете в Лоутер, пересекли Киркстоун до Патердейла, мимо Уллсуотера, проходя через Гленриддингские прогулки, [236] и заезжая в Холлстедс. Мы достигли замка достаточно рано до обеда, чтобы он дал мне прогулку.

После ланча, в четверг 22-го, у нас была открытая карета, и мы направились к Хосуотеру. Это прекрасное озеро, совершенно не испорченное плохим вкусом. С одной стороны берег поднимается высоко и круто и хорошо одет лесом; с другой стороны он голый и более пологий. Вордсворт передал мне личный интерес к нему, сказав мне, что это было первое озеро, которое мой дядя [237] увидел по прибытии в эту страну: он был в компании с Вордсвортом и его братом Джоном. Вордсворт указал мне где-то на место на склоне холма, немного в стороне от пути, откуда они впервые увидели озеро; и сказал, что хорошо помнит, как его лицо просияло и как много восторга он, казалось, чувствовал. Вчера утром мы вернулись в это место. Мы заехали по пути и пообедали в Холлстедсе, а также заехали в Патердейл-холл. В обоих было приятно видеть сердечную манеру приема В.: он казался любимым и почитаемым; и его манера была легкой, сердечной доброты к ним.

Моя поездка с ним была весьма приятной, и я хотел бы сохранить в памяти больше из его бесед, чем, боюсь, смогу. Я стремился узнать от него анекдоты о нем самом, о моем дяде и об их произведениях. Он рассказал мне о себе, что его первые стихи были подражанием Поупу, написанным в школе на тему «Удовольствие от перемен»; затем он написал еще одно, на тему «Второе столетие со дня основания школы»; что он писал эти стихи во время каникул и по возвращении в школу; что он был, скорее, школьным поэтом. Первыми стихами, от которых, как он помнил, получил огромное удовольствие, были «Стихи о весне» мисс Картер — стихотворение в шестистрочных строфах, которое он особенно любил и в манере которого много писал, например, «Руфь». Он сказал, что в основе каждого написанного им стихотворения повествовательного характера лежало некое фактическое событие, пусть даже самое незначительное; порой настолько незначительное, что едва ли заслуживало этого названия; например, «Лунатик» был полностью основан на том факте, что девушка в башне Лайулф была лунатиком, а «Водяная лилия» — на названии корабля. «Майкл» был основан на истории сына пожилой пары, который стал распутным и сбежал от родителей, а также на том, что старый пастух семь лет строил загон для овец в уединенной долине; «Братья» — на истории молодого пастуха, который во сне упал со скалы, а его посох остался висеть на полпути. Многие случаи, по-видимому, он почерпнул из рассказов миссис Вордсворт или своей сестры, например, историю «Эллен» в «Прогулке»; и они, должно быть, хорошо рассказывали свои истории, ибо он сказал, что его принципом было передавать устную часть как можно ближе к самим словам рассказчиков, когда он излагал реальную историю, опуская, конечно, все вульгаризмы или провинциализмы и заимствуя иногда библейский оборот речи: первые были лишь случайностями, не существенными для правды в изображении того, как работают человеческое сердце и страсти; и передать эти последние верно было его целью. Если ему и суждено было обрести какое-то имя в будущем, то он надеялся именно на это, и он полагал, что в некоторых случаях преуспел; что продажи его стихов росли среди классов ниже среднего; и ему постоянно сообщали о том, какое впечатление произвело чтение «Майкла» и других подобных его стихотворений. Я добавил свое свидетельство о том, что не могу читать его вслух, не прерываясь из-за собственных чувств. «Она была призраком восторга», сказал он, была написана о «его дорогой жене», о которой он отзывался самым нежным образом; образом, полным теплой любви и восхищения, но с деликатностью и сдержанностью. Он очень и неоднократно сожалел, что мой дядя написал так мало стихов; он считал его исключительно одаренным благодаря его очень тонкому слуху, большому мастерству в метрике и удивительной силе и удачности выражения. Он отчасти приписывал то, что тот писал так мало, крайней тщательности и труду, которые он вкладывал в разработку своей метрики. Он сказал, что когда тот был увлечен новым экспериментом в метрике, время и труд, которые он затрачивал, были невообразимы; что он был настоящим эпикурейцем в звуке. В последнее время, как он считал, тот настолько приобрел привычку анализировать свои чувства и превращать их в предмет теории или спора, что скорее притупил свое наслаждение красотами природы и повредил своим поэтическим способностям. Он сказал, что не имеет представления, как должна была быть закончена «Кристабель», и не думал, что мой дядя когда-либо вынашивал в своем уме какой-либо определенный план для нее; что стихотворение было сочинено, когда они находились в привычке ежедневного общения, почти в его присутствии, и когда между ними существовало самое полное доверие относительно всех их литературных проектов и произведений, и он никогда не слышал от него никакого плана по ее завершению. Не то чтобы он сомневался в искренности последующих утверждений моего дяди об обратном; потому что, сказал он, замыслы такого рода быстро и живо проносились через его ум и настолько впечатляли его, что он часто воображал, будто устроил вещи, которые на самом деле и при проверке оказывались лишь эмбрионами. Я упустил возможность спросить его, что кажется теперь достаточно очевидным, не спрашивал ли он никогда моего дядю, беседуя об этом, чем она закончится. Ответ решил бы вопрос. Он сожалел, что история не была доведена до конца в ту же ночь, в которую началась. Была трудность и опасность в том, чтобы вывести такого персонажа, как ведьма, к дневному свету и к завтраку; и если только стихотворение не должно было быть достаточно длинным, чтобы дать время для создания второго интереса, существовала большая вероятность того, что финал окажется плоским после такого начала.

Большое количество сонетов моего дяди, сказал он, были написаны в «Коте и Приветствии» или трактире с каким-то подобным названием в Смитфилде, где мой дядя заточил себя на некоторое время; и они появились в газете, кажется, он сказал, «Морнинг Кроникл».

Он помнил, как тот написал большую часть перевода «Валленштейна», и сказал, что нет ничего более удивительного, чем легкость и быстрота, с которыми это было сделано.

29 сентября, Фоксхау. — Мы как раз отправляемся в многообещающий день во вторую поездку в Кесвик, намереваясь, если возможно, проникнуть в Уэстдейл через Стай-Хед. Прежде чем уйти, я хочу увековечить прогулку с Поэтом в моросящий грязный день, когда дерн выжимал воду на каждом шагу, через который он пробирался так же безразлично, как если бы был сделан из железа, и с тем же бесстрашным, неизменным темпом по неровному и гладкому, скользкому и твердому. Мы поднялись по старой дороге из Амблсайда в Кесвик и свернули с плато налево, через холмистую местность, пока он не вывел меня на скалу, ограниченную, так сказать, двумя подъемами, и не показал мне впереди, как в рамке, озеро Грасмир, «единственный зеленый остров», церковь, деревню и т. д., и окружающие горы. Это прекрасная сцена, поразительно описанная в его стихах, начинающихся со слов,

'When to the attractions of the busy world,

 Preferring
 studious leisure,' &c.[240]

7 октября. — Вчера Вордсворт отвез меня в Лоу-Уовел; а затем мы поднялись довольно высоко к Киркстоуну через Траутбек, проезжая мимо многих интересных коттеджей, амбаров и фермерских домов, где У. постоянно находил что-то, на что можно было указать в архитектуре, или бахрому мха, папоротника и т. д. на крышах или стенах. Мы пересекли долину и спустились к церкви Траутбек, откуда вышли на шоссе, и я оставил Поэта, который направлялся помочь сэру Т. Пэсли в планировке его участка. Я повернул домой, пока не встретил свою лошадь.

Пока мы шли, я восхищался непрекращающимся звуком воды, столь примечательным в этой стране. «Я гулял, — сказал он, — по горам с ——, восточным путешественником; это было после дождя, и потоки были полны. Я сказал: "Надеюсь, вам нравятся ваши спутники — эти прыгающие, радостные, пенящиеся ручьи". "Нет, — напыщенно сказал путешественник, — я думаю, что они не идут ни в какое сравнение по восхитительному эффекту с безмолвным одиночеством Аравийской пустыни". Моя горная кровь вскипела. Я быстро заметил, что на нем были сапоги и плотное пальто, и сказал: "Мне жаль, что вам это не нравится; возможно, я смогу показать вам то, что понравится вам больше". Я зашагал прочь и водил его со скалы на скалу, с холма в долину и из долины на холм около шести часов; пока не подумал, что мне придется нести его домой, настолько он устал».

10 октября. — Я провел сегодня много часов с Вордсвортом в его доме. Я наткнулся на него, когда перед ним лежали корректурные листы. Он прочитал мне почти все милые строфы, написанные в его экземпляре «Замка праздности», описывающие его самого и моего дяди; и он, и миссис У. оба заверили меня, что описание последнего в то время было совершенно точным; что он был почти как большой ребенок в своих чувствах и имел все описанные там уловки и причуды. Миссис У. казалась, оглядываясь на него и те времена, с самой нежной привязанностью. Затем он прочитал мне несколько строк, которые составляли часть исключенной части «Возницы», но которые он сейчас печатает «на Скале Имен», названной так потому, что на ней они вырезали свои инициалы:

У.У. Уильям Вордсворт. М.Х. Мэри У. Д.У. Дороти Вордсворт. С.Т.К. Сэмюэл Тейлор Кольридж. Дж.У. Джон Вордсворт. С.Х. Сара Хатчинсон.

Эта скала находилась примерно в миле за часовней Уитберн, куда они обычно сопровождали моего дядю, направляясь в Кесвик из Грасмира, и где они встречали его, когда он возвращался. Это побудило его прочитать мне много из «Возницы». Кажется, это его очень любимое стихотворение, и он прочитал мне из него великолепные описания. Он сказал, что его цель в нем не была понята. Это была игра воображения на бытовом происшествии и простом характере: он хотел вступительными описательными строками ввести читателя в то состояние ума, в котором, как он желал, оно должно было читаться. Если он не преуспел в этом, он хотел, чтобы тот отложил его. Он указал, с той же целью, на яркие строки о состоянии восторга, в котором находятся Бен и его спутники под влиянием спиртного. Затем он прочитал о тошнотворной вялости утренней прогулки, противопоставленной славному пробуждению Природы и пению птиц. Здесь он добавил около шести самых изысканных строк.

Мы вышли на дерновую террасу на стороне Лоуригг озера Ридал-Уотер. Озеро и противоположный берег выглядели необычайно изысканно. Оттуда он повел меня домой под Лоуригг, через прекрасные места, которых я никогда раньше не видел. Его беседа касалась критических предметов, возникающих из его попыток изменить свои стихи. Он сказал, что считает «Белую лань» по замыслу величайшим произведением, которое он когда-либо создавал. Само физическое действие было неудачным; но истинное действие стихотворения было духовным — подчинение воли и всех низших страстей совершенному очищению и одухотворению интеллектуальной природы; в то время как Лань, благодаря связи с Эмили, возвышается, так сказать, от своей чисто животной природы до чего-то таинственного и святого. Он сказал, что посвятит много труда совершенствованию исполнения в чисто деловых частях, в которых, из-за беспокойства «двигаться дальше» с более важными частями, он чувствовал, что вкрались несовершенства, которые придали стилю слабость характера.

Он говорил о Мильтоне и заметил, как тот иногда позволял себе в «Потерянном рае» строки, которые, если не по времени, едва ли можно назвать стихами, приводя в пример,

'And Tiresias and Phineus, prophets old;'

а затем отметил сладкозвучные строки, которые последовали за ними, и относительно которых он не сомневался, что немелодичная строка перед ними была вставлена намеренно.

«Возвращенный рай», он считал, был самым совершенным по исполнению из всего написанного Мильтоном; это и «Венецианский купец» по языку, он считал, были почти безупречны: за исключением некоторого напряжения в некоторых речах о ларцах, он сказал, они были совершенны, подлинно английские выражения идей их собственных великих умов. Томсона он называл настоящим поэтом, хотя это проявлялось меньше в его «Временах года», чем в других его стихах. Ему не хватало рассудительного советчика, чтобы исправить его вкус; но каждый человек, с которым он имел дело, только вредил ему. У него, однако, была истинная любовь и чувство к Природе, и большая доля поэтического воображения, в отличие от драматического, чем у любого человека между Мильтоном и им. Стоя и глядя на Амблсайд, видимый через долину, утопающий в лесу и отделенный от нас достаточным расстоянием, он процитировал «Гимн одиночеству» Томсона и предложил добавить, или, скорее, вставить строку в конце, где тот говорит о взгляде на Лондон из Норвуда. Строка, сказал он, должна была дать нечто более благоприятное впечатление:

«Амбиции — и суетные удовольствия».

14 октября, Фоксхау. — У нас был восхитительный день сегодня. Погода была хорошая, и Вордсворт согласился поехать с нами в Издэйл; поэтому мы взяли трех пони для Мэри и Мэдж, а также Фреда и Элли, по очереди, и пошли пешком из Грасмира, а он плелся впереди, с зеленым марлевым козырьком на глазах, в своей клетчатой куртке и жилете. Сначала он свернул у маленького фермерского дома и повел нас на холмистое поле, чтобы посмотреть вниз на бурлящий ручей, который ограничивал его, и который мы видели низвергающимся вдалеке широким белым листом с горы. Красивый водопад того же ручья был перед нами у наших ног, и он отметил связь, которую он образовывал в пейзаже с далеким водопадом. Затем, задумавшись на мгновение, он сказал: «Я часто думал, каким торжественным было бы, если бы мы могли разом привести в наш ум все сцены бедствия и страдания, свидетелем которых было любое место, каким бы красивым и спокойным оно ни казалось перед нами, с самого начала. Тот водопад со стеклянным, тихим омутом под ним, который выглядит так прекрасно и не вызывает в уме никаких образов, кроме мира, — там, я помню, утонул единственный сын своего отца, бедного человека, который жил вон там. Он хватился его, пришел искать и увидел его тело мертвым в омуте». Мы продолжили наш путь вверх по ручью, не очень легкий путь для лошадей, близко к вышеупомянутому водопаду и так постепенно вверх к Тарну. О, какая сцена! День один из самых мягких и ярких в осени; освещение различное; горы в богатейшей окраске, папоротник покрывает их красноватым золотом в значительной части; здесь и там деревья во всем разнообразии осенней листвы; и сама скала своего рода лилового оттенка; очертания гор очень прекрасны; Тарн, который почти можно было назвать озером по размеру и обилию воды, без какой-либо культуры, или деревьев, или жилья вокруг него, здесь и там большая скала, выступающая в него, как мыс, и высокие горы, окружающие его с трех сторон, на двух из них почти отвесные; с четвертой стороны он более открыт, и на этой стороне ручей, пересекаемый четырьмя большими камнями-ступеньками, вытекает из него и спускается в долину и озеро Грасмир. Он указал на отвесную гору у истока Тарна и рассказал нам случай, как его сестра и он сам возвращались из Лэнгдейла, который лежит на другой стороне. Он по какой-то причине отделился, она столкнулась с туманом и была сбита с толку. Наконец, она села и стала ждать; через короткое время он начал рассеиваться; она могла видеть, что перед ней долина. Со временем она увидела спины пасущегося скота, которые появились из темноты, и, наконец, Тарн; и тогда обнаружила, что остановилась провидением и сидела почти на краю пропасти. Наше возвращение было несколько более опасным для всадников, чем подъем; но мы совершили его благополучно, и на обратном пути заглянули в Баттерлип-Хау, круглый, мягкий, зеленый холм, окруженный дубами, в верховьях Грасмира. Он составляет около двадцати акров и принадлежит лондонскому банкиру, купленный, как я полагаю, с целью строительства на нем. Это прекрасное место для дома, с восхитительными видами на озеро и церковь, Издэйл, Хелм-Крэг и т. д. Я не видел места, думаю, на котором я хотел бы построить свое убежище больше.

16 октября. — После церкви мы совершили нашу последнюю прогулку с Вордсвортом. М. была верхом на пони Доры У. Он повел нас вверх на Лоуригг, вокруг к Тарну, по задней части Лоуригга к подножию озера Грасмир и так домой по этой стороне Ридала; погода была теплой и хорошей, и это была прекрасная прогулка. Виды на горы, Лэнгдейл-Уэй, сам Тарн и его берега, а также виды на озера Грасмир и Ридал почти превосходят все, что я видел, даже в этой стране.

Он и миссис У. пришли сегодня вечером попрощаться с нами. Мы расстались с большим, я верю, взаимным сожалением; конечно, они были добры к нам таким образом и в такой степени, что, казалось, недвусмысленно свидетельствовало о хорошем расположении к нам, и их невозможно не любить. Чем больше я видел Вордсворта, тем больше я восхищаюсь им как поэтом и как человеком. У него самое тонкое и проницательное чувство красоты Природы, которое я когда-либо наблюдал; он выражает себя ярким и в то же время мужественным языком о них. В его характере много простоты, много наивности, но все это великодушно и в высшей степени морально.

(c) ВОСПОМИНАНИЯ О ПУТЕШЕСТВИИ В ИТАЛИЮ, Г.К. РОБИНСОНА.

18 октября 1850 г. МОЙ ДОРОГОЙ СЭР,

Я чувствую себя совершенно пристыженным, уверяю вас, посылая вам маршрут моего путешествия с мистером Вордсвортом, так скудно сопровожденный, как он должен быть, и тем более, потому что мистер Вордсворт, кажется, думал, что я мог бы сделать вклад в вашу работу, достойный вашего принятия. В то же время я чувствую большое облегчение, вспоминая, что он сам не заботился о связи, которую место могло иметь с великим поэтом, если только знакомство с ним не служило иллюстрацией его работ. Он сделал это замечание в церкви Св. Онуфрия в Риме, где похоронен Тассо. Место, которое по этой причине интересовало его больше, чем любое другое в путешествии, был Воклюз, в то время как он не заботился об Ареццо, которое претендует на то, чтобы быть местом рождения Петрарки. Действительно, священник на месте, во время другого визита, сказал, что не уверен, что он родился там, тем более в доме, отмеченном его именем. Мистер У. не был лишен корпоративного духа, даже до своего официального достоинства, и проявлял большой интерес к Савоне из-за Кьябреры, как видно в «Размышлениях близ Аквапенденте», возможно, самых красивых из этих «Воспоминаний об итальянском туре» — «увы, слишком немногих!». Как он сам неоднократно говорил о путешествии: «Слишком поздно». «У меня есть материал для томов, — сказал он однажды, — если бы только у меня была молодость, чтобы его обработать». Примечательно, как в этом замечательном стихотворении размышление преобладает над наблюдением. Часто случалось, что объекты всеобщего притяжения служили главным образом для того, чтобы вернуть в его ум отсутствующие объекты, дорогие ему. Когда мы были в том благородном месте, Амфитеатре в Ниме, я заметил его глаза, устремленные в направлении, где было меньше всего на что смотреть; и, посмотрев в ту сторону, я увидел двух очень маленьких детей, играющих с цветами; и я услышал, как он сказал про себя: «О! вы, милые, я хотел бы положить вас в свой карман и унести в Райдал-Маунт».

Это мистер Тид, скульптор, сообщил нам, что сосна была подарком сэра Джорджа Бомонта. Этот случай произошел через несколько минут после того, как мы поднялись на холм Пинчо. И это было самым первым наблюдением, которое мистер У. сделал в Риме.

Справедливо было замечено относительно «Воспоминаний о швейцарском путешествии» 1820 года, что мистер У. оставил без внимания великие объекты, которые породили бесчисленные банальные стихи и огромные груды плохой прозы, и о которых все говорят, в то время как он останавливался на впечатлениях, присущих только ему. Как упрек, ничто не может быть более праздным и бессмысленным. Я ожидал, что так будет и с этими последними стихами, и так я и обнаружил. Есть не более двух других, которые приносят что-либо на мой ум.

Самым важным из них является «Кукушка в Лаверне». Я прекрасно помню, что слышал кукушку в Лаверне дважды, прежде чем он услышал ее; и что его совершенно раздражало, что мой слух был первым удостоен чести; и что он воскликнул с восторгом: «Я слышу ее! Я слышу ее!». Именно в Лаверне, также, он заставил меня ожидать, что нашел тему, о которой он напишет; и это была любовь, которую птицы питали к Св. Франциску. Он повторил мне через короткое время несколько строк, которые я не помню среди тех, что он написал о Св. Франциске в этом стихотворении. В путешествии, только одну ночь я слышал, как он в постели сочинял стихи, и на следующий день я предложил быть его секретарем; но я не был достаточно терпелив, боюсь, и он не нанимал меня второй раз. Он наводил справки о биографии Св. Франциска, как будто хотел окрестить его своим «телесным святым», как Гёте (говоря, что у каждого должен быть такой) объявил Св. Филиппа Нери своим.

Монах-художник в Камальдоли также заинтересовал его, но он услышал мой рассказ только в дополнение к очень бедной демонстрации профессионального таланта; но он не позволил бы картинам быть такими уж бедными, так как каждая монахиня должна быть красивой, когда она принимает обет.

Я помню также удовольствие, которое он выразил, когда я сказал ему: «Вы сейчас сидите в кресле Данте». Оно выходит на южный трансепт собора во Флоренции.

Меня часто спрашивали, писал ли мистер У. что-нибудь в путешествии, и мой ответ всегда был: «Мало или ничего». Семена были брошены в землю, и они пустили корни медленно. Это напоминает мне, что я однажды был посвящен в замысел сонета с отчетливостью, которая ни разу не возникла в более длительном итальянском путешествии. Это было, когда я сопровождал его на остров Мэн. Мы пили чай с мистером и миссис Куксон и ушли от них, когда погода была пасмурной. Очень скоро после того, как мы покинули их, мы проехали мимо церковной башни Бала-Сала. Верхняя часть башни имела своего рода фриз из желтых лишайников. Мистер У. указал мне на него и сказал: «Это вечное солнце». Я больше не думал об этом, пока не прочитал прекрасный сонет,

'Broken in fortune, but in mind entire;'[245]

и тогда я воскликнул: «Я присутствовал при зарождении этого сонета, по крайней мере, при сочетании мысли, из которой он возник».

Позвольте мне подписаться с искренним уважением,

Преданный вам, Г.К. РОБИНСОН.

(d) ВОСПОМИНАНИЯ О ВОРДСВОРТЕ.

 BY LADY RICHARDSON, AND MRS. DAVY, OF THE OAKS, AMBLESIDE.

 (1.) LADY RICHARDSON.

Ланкригг, Издэйл, 26 августа 1841 г.

Вордсворт сделал несколько поразительных замечаний о Гёте во время прогулки по террасе вчера. Он считает, что немецкий поэт сильно переоценен, как в этой стране, так и в своей собственной. Он сказал: «Он не кажется мне великим поэтом ни в одном из классов поэтов. Во главе первого класса я бы поставил Гомера и Шекспира, чьи универсальные умы способны достичь любого разнообразия мыслей и чувств, не выставляя свою собственную индивидуальность перед читателем. Они вливают, они вдыхают жизнь в каждый объект, к которому приближаются, но вы никогда не найдете их самих. Во главе второго класса, тех, кого вы можете проследить индивидуально во всем, что они пишут, я бы поставил Спенсера и Мильтона. Во всем, что пишет Спенсер, вы можете проследить нежный привязчивый дух человека; во всем, что пишет Мильтон, вы находите возвышенное, устойчивое существо, которым он был. Теперь в том, что пишет Гёте, который стремится быть первого класса, универсальным, вы находите самого человека, искусственного человека, там, где его не должно быть; поэтому я считаю его очень искусственным писателем, стремящимся быть универсальным, и все же постоянно выставляющим свою индивидуальность, которая по своему характеру не была такого рода, чтобы ее возвеличивать. У него не было достаточно ясных моральных восприятий, чтобы сделать его кем-то иным, кроме искусственного писателя».

Во вторник, 2 мая, Вордсворт и мисс Ф. пришли рано, чтобы погулять и пообедать. Он был в очень счастливом, добром настроении. Мы совершили прогулку по террасе, и он, как обычно, подошел к своим любимым точкам. По возвращении он был поражен ягодами на падубе и сказал: «Почему бы нам с вами не пойти и не сорвать несколько ягод с другой стороны дерева, которую не видно из окна? а потом мы можем пойти и посадить их на каменистой земле за домом». Мы сорвали ягоды и отправились с нашим инструментом. Я делал лунки, а Поэт клал ягоды. Он был так же серьезен и усерден в этом, как если бы это было делом важности; и когда он клал семена, он время от времени бормотал своим низким торжественным тоном тот прекрасный стих из «Видения» Бернса:

'And wear thou this, she solemn said,

 And bound
 the holly round my head.

 The polished leaves and
 berries red

 Did rustling play;

And like a passing thought she fled

 In
 light away.'

Он вскарабкался на самые высокие скалы в «Том Интейк» и посадил ягоды в таких местах, как Природа иногда делает с таким истинным и прекрасным эффектом. Он сказал: «Мне нравится делать это для потомства. Некоторые люди достаточно эгоистичны, чтобы сказать: "Что потомство сделало для меня?", но прошлое делает много для нас».

 (II.) ADDITIONAL SENT TO THE PRESENT EDITOR BY LADY RICHARDSON.

28 августа 1841 г. — Мистер Вордсворт, мисс Фенвик и миссис Хилл пришли обедать, и дождь шел весь день, но, к счастью, Поэт говорил с двух до восьми, не утомляясь, как, конечно, не утомлялись и мы. После обеда, когда мы пришли в гостиную, разговор зашел об отношении к Вордсворту в обзорах того времени. Я никогда раньше не слышал, чтобы он открыто говорил об этом, и был очень поражен тем, как он это сделал; со своей нынешней высоты спокойно оглядываясь на прошлое и в то же время чувствуя, что непоправимый вред был нанесен ему в то время, когда жизнь и надежда были молоды. Насколько я могу, я запишу его слова так, как они были сказаны. Он сказал:

«В то время, когда я решил посвятить себя поэзии и отделить себя от обычных прибыльных профессий, для меня, безусловно, было бы большой целью получить прибыль, которую я должен был бы получить от своих сочинений, если бы не глупость мистера Гиффорда и дерзость мистера Джеффри. Это позволило бы мне купить много книг, которые я не мог получить, и я поехал бы в Италию раньше, чего я никогда не мог себе позволить до шестидесяти пяти лет, когда Моксон дал мне тысячу фунтов за мои сочинения. Это был единственный вид вреда, который мистер Джеффри причинил мне, ибо я сразу понял, что его ум был такого рода, что его индивидуальное мнение о поэзии не имело для меня никакого значения, что только влиянием, которое его периодическое издание оказывало в то время, препятствуя чтению и продаже моих стихов, он мог навредить мне; ибо, чувствуя, что мои сочинения основаны на том, что истинно и духовно в человеческой природе, я знал, что придет время, когда они должны быть известны, и поэтому я никогда не чувствовал, что его мнение имеет хоть какую-то ценность, кроме как в предотвращении того, чтобы молодежь того поколения получала впечатления, которые могли бы быть полезны им в течение жизни. Я говорю это, надеюсь, не в хвастливом духе, но я теперь ежедневно удивляюсь, получая письма из разных мест дома и за рубежом, выражающие благодарность мне от людей, которых я никогда не видел и о которых не слышал. Поскольку это происходит сейчас, я могу справедливо заключить, что так могло бы быть и тогда, когда появились стихи, если бы не тирания, осуществляемая над общественным мнением "Эдинбургским" и "Квартальным обзорами"».

Декабрь 1841 г. — Вордсворт и мисс Фенвик провели с нами самый короткий день в году; он принес с собой свою эпитафию Саути, и когда мы сидели вокруг огня после обеда, моя мать попросила его прочитать ее нам, что он и сделал в своей обычной впечатляющей манере. Он спросил наше впечатление о ней. Моя мать рискнула сказать ему об одном слове, или, скорее, двух, которые, как она думала, можно было бы изменить с пользой. Они были такими:

'Wide was his range, but ne'er in human breast

 Did
 private feeling find a holier nest.'

«Более святое гнездо» были словами, против которых она возражала, как не являющимися правильным соединением идей. Он принял предложение очень любезно и сказал, что это много обсуждалось в его собственном уме и в кругу его семьи, но что он видит силу того, что она сказала, и что он осознает, что многие другие также увидят это. Он сказал, что еще есть время изменить это, и что он посоветуется с судьей Кольриджем, не будет ли строка, как она была у него однажды,

'Did private feeling meet in holier rest,'

более уместной для простоты эпитафии, где вы изучаете каждое слово и где ожидается, что каждое слово несет точное значение. Мы все подумали, что это улучшение. Во время чаепития он говорил с большим воодушевлением о разделении чувств между богатыми и бедными в этой стране; причину этого он видит в большей свободе, которой мы наслаждаемся; что линия демаркации не так четко установлена в этой стране законом, как в других, люди воображают, что они должны сделать ее сами. Он считает христианство единственным лекарством от этого положения вещей. Он говорил о своем собственном желании осуществить чувство братства по отношению к слугам, что он все время старался делать. Он сомневался, не мог ли он иметь лучших слуг при другой системе; но он считал правильным стараться вдохновить своих домашних чувством общего интереса. Моя мать сказала, что она полностью согласна с ним, но ей всегда было это очень трудно.

 (III.) LADY RICHARDSON (CONTINUED).

Ноябрь 1843 г. — Вордсворт оценивает критическую силу очень низко, бесконечно ниже изобретательской; и он сказал сегодня, что если бы количество времени, затрачиваемое на написание критических статей о работах других, было отдано оригинальному сочинению, какого бы рода оно ни было, оно было бы гораздо лучше использовано; это заставило бы человека быстрее найти свой собственный уровень, и это принесло бы бесконечно меньше вреда. Ложная или злонамеренная критика может нанести большой вред умам других; глупое изобретение, будь то в прозе или стихах, совершенно безвредно.

22 декабря 1843 г. — Самый короткий день прошел, и он был очень приятным для нас, ибо Вордсворт и мисс Фенвик предложили провести его с нами. Они пришли рано, и, хотя было туманно и пасмурно, он предложил прогуляться вверх по Издэйлу. Мы пошли по террасе и через маленькую калитку на Фелл, вокруг Бриммер-Хед, отклонившись немного вверх от Издэйла, почти до разрушенного коттеджа. Он сказал, когда он и его сестра так много бродили там, тот коттедж был заселен человеком по имени Бенсон, каменщиком, его последним обитателем. Он сказал на террасе: «Это поразительная годовщина для меня; ибо в этот день сорок четыре года назад моя сестра и я поселились в Грасмире, и три дня спустя мы обнаружили эту прогулку, которая долго оставалась нашим любимым местом». Всегда есть что-то очень трогательное в его манере говорить о своей сестре; тона его голоса становятся более нежными и торжественными, и он перестает иметь тот поток выражения, который так примечателен в нем по всем другим предметам. Это как если бы печаль, связанная с ее нынешним состоянием, была слишком велика для него, чтобы останавливаться на ней в связи с прошлым, хотя привычка и «всемогущество обстоятельств» сделали ее ежедневное присутствие менее гнетущим для его духа. Он сказал, что его сестра постоянно говорила об их ранних днях, но больше о годах, которые они провели вместе в других частях Англии, чем о тех, что в Грасмире. По мере того как мы продолжали нашу прогулку, он случайно заговорил о частой несчастливости женатых людей и низких и жалких принципах, на которых формировалось большинство браков. Он сказал, что если нет сильного фундамента любви и уважения, «неизбежные разрывы и водопады» семейной жизни должны вскоре закончиться взаимной неприязнью, ибо супружеская жизнь не должна быть в теории, и, безусловно, она никогда не была на практике, системой простого подчинения с любой стороны, но это должна быть система взаимного сотрудничества для блага каждого. Если от жены всегда ожидают, что она будет скрывать свое расхождение во мнении от мужа, она перестает быть равной, и мужчина теряет преимущество, которое брачные узы призваны обеспечить ему в цивилизованной и христианской стране. Затем он продолжил говорить, что, хотя он никогда не видел милой незамужней женщины, не желая, чтобы она была замужем, из-за своего сильного чувства счастья хорошо подобранного брака, все же он был далек от мысли, что брак всегда улучшает людей. Это, безусловно, не так, если только это не был подходящий брак.

 (IV.) Mrs. DAVY.

«Оукс, Амблсайд, понедельник, 22 января 1844 г.

Пока миссис Квиллинан сидела с нами сегодня, Генри Флетчер прибежал сказать, что он получил вызов в Оксфорд (он был в ожидании комнат как стипендиат в Баллиоле) и должен уехать в течение часа. Его юные кузены и я пошли с ним ждать почту на рыночной площади. Мы нашли мистера Вордсворта, гуляющего перед дверью почтового отделения в очень очаровательном настроении. Его дух был возбужден ярким утренним солнцем, и он сразу же вступил в полный поток дискурса. Он очень благосклонно посмотрел на Генри, когда тот садился на верхнюю часть экипажа, и казался вполне расположенным дать благословение старика молодому человеку, вступающему на неизведанное поле, а затем (ничуть не прерываемый суетой конюхов с их дымящимися лошадьми или пассажиров с их сумками) он пустился в диссертацию, в которой, как я думал, было замечательное единство его мощной дикции и его практического, вдумчивого здравого смысла, на предмет университетских привычек и его полного недоверия ко всем попыткам воспитать добродетель избеганием искушения. Он выразил также свое полное отсутствие уверенности (из опыта, сказал он) в высокопарном религиозном выражении у молодежи. Самым безопасным обучением для ума в религии он считал созерцание характера и личной истории Христа. «Вработайте это, — сказал он, — в свои мысли, в свое воображение, сделайте это реальным присутствием в уме». Я был рад услышать это простое, любящее признание христианской веры от Вордсворта. Я никогда не слышал более искреннего, более похожего на то, что оно исходило из глубоко верующего сердца.

Оукс, 5 марта 1844 г.

По пути в Ланкригг сегодня мы зашли в Фоксхау. Мы встретили там мистера Вордсворта и попросили его пойти с нами. Это был прекрасный день, один из его собственных «мягких дней» этого месяца. Он любезно согласился и пошел с нами встретить экипаж у Пелтер-Бридж. Во время нашей поездки он упомянул с заметным удовольствием посвящение, написанное мистером Кеблом и отправленное ему для одобрения и для его разрешения иметь его в качестве предисловия к новым томам латинских лекций мистера Кебла о поэзии, прочитанных в Оксфорде. Мистер Вордсворт сказал, что он никогда не видел никакой оценки своих поэтических способностей, или, особенно, своих целей в поэзии, которая казалась бы ему столь проницательной и столь удовлетворительной. Он считает похвалу опасной и трудной вещью. На эту тему он часто цитирует своего оплакиваемого друга, сэра Джорджа Бомонта, которого в его общении с людьми гения, литературными претендентами, он описывает как восхитительного в скромности, которую тот внушал и практиковал в этом отношении.

Оукс, Амблсайд, 11 июля 1844 г.

Мистер и миссис Вордсворт за обедом вместе с нашей семейной компанией. Мистер и миссис Прайс (из Регби), две тети миссис П. и ее брат, мистер Роуз, молодой священник (преданный поклонник Вордсворта), присоединились к нам за чаем. Круг был сделан настолько большим, насколько могла вместить наша маленькая гостиная. Мистер Прайс сидел рядом с мистером Вордсвортом и, по замыслу или по счастливой случайности, вставил какое-то замечание о силах и дискурсе Кольриджа. Мистер Вордсворт сердечно и широко вступил в тему. Он сказал, что самым живым и верным образом, который он мог дать о разговоре Кольриджа, был «образ величественной реки, звук или вид течения которой вы ловили с интервалами, которая иногда скрывалась лесами, иногда терялась в песке, затем вспыхивала широко и отчетливо, затем снова делала поворот, за которым ваш глаз не мог последовать, но вы знали и чувствовали, что это та же самая река: так, — сказал он, — в дискурсе Кольриджа всегда был поток, всегда связь между его частями в его собственном уме, хотя и не всегда заметная для умов других». Мистер Вордсворт продолжал говорить, что, по его мнению, Кольридж был испорчен как поэт поездкой в Германию. Склонность его ума, которая во все времена была очень сильно направлена к метафизической теологии, была там закреплена в этом направлении. «Если бы это было не так, — сказал Вордсворт, — он был бы величайшим, самым непреходящим поэтом своего века. Сами его недостатки сделали бы его популярным (имея в виду его сентенциозность и натужный стиль), в то время как у него было достаточно основ поэта, чтобы сделать его заслуженно популярным в более высоком смысле».

Мистер Прайс вскоре после этого упомянул заявление Кольриджа относительно самого себя, записанное в его «Застольных беседах», а именно, что визит на поле битвы при Марафоне не вызвал бы в нем никакого разжигающего чувства, и спросил мистера Вордсворта, верно ли это как признак его ума. Сначала мистер Вордсворт сказал: «О! это было простое бахвальство, ради того чтобы удивить своих слушателей!», но затем, поправив себя, он добавил: «И все же это могло быть в некотором смысле правдой, ибо Кольридж не находился под влиянием внешних объектов. У него были необычайные способности вызывать образ или серию образов в своем собственном уме, и он мог иметь в виду, что его идея Марафона была настолько яркой, что никакое видимое наблюдение не могло сделать ее более яркой». «Замечательным примером этого, — добавил мистер Вордсворт, — является его стихотворение, которое, как говорят, "сочинено в долине Шамони". Но он никогда не был в Шамони или рядом с ним в своей жизни». Мистер Вордсворт затем дал несколько юмористический отчет о возникновении и прогрессе «Старого моряка». «Он возник, — сказал он, — из-за нехватки пяти фунтов, которые нам с Кольриджем были нужны, чтобы совершить совместный тур в Девоншире. Мы договорились написать совместно стихотворение, тему которого Кольридж взял из сна, который однажды приснился его другу о человеке, страдающем под ужасным проклятием от совершения какого-то преступления». «Я, — сказал Вордсворт, — предоставил преступление, стрельбу в альбатроса, из случая, с которым я столкнулся в одном из путешествий Шелвока. Мы пробовали стихотворение совместно день или два, но мы тянули в разные стороны, и только несколько строк из него мои». От Кольриджа дискурс затем перешел к Шотландии. Мистер Вордсворт, в своей лучшей манере, с серьезными мыслями, высказанными благородной дикцией, привел свои причины думать, что как поэт Скотт не будет жить. «Мне не нравится, — сказал он, — говорить все это или разбирать на части некоторые из лучших репутационных пассажей стихов Скотта, особенно в присутствии моей жены, потому что она считает меня слишком привередливым; но как поэт Скотт не может жить, ибо он никогда в стихах не писал ничего, обращенного к бессмертной части человека. В создании забавных историй в стихах он будет вытеснен каким-то более новым стихоплетом; то, что он пишет в плане описания природы, — это просто рифмованная чепуха». Как прозаик, мистер Вордсворт признал, что Скотт затронул более высокую жилу, потому что там он действительно имел дело с чувством и страстью. Как исторические романы, претендующие на то, чтобы дать нравы прошлого времени, он не придавал большого значения тем работам Скотта, так называемым, потому что это, как он считал, была попытка, в которой успех был невозможен. Это привело к некоторым замечаниям об историческом письме, из которых стало ясно, что мистер Вордсворт мало ценит что-либо, кроме современной истории. Он сожалеет, что доктор Арнольд должен был потратить так много своего времени и сил на сбор и придание воображаемой формы разбросанным фрагментам истории Рима.

Эти обрывки большого, вдумчивого, серьезного дискурса Вордсворта кажутся очень скудными, когда я записываю их, и сами по себе, возможно, едва ли стоят сохранения, и все же это вечер, который те, кто провел его в его компании, будут долго помнить. Его почтенная голова; его простая, естественная и грациозная поза в кресле; его уважительное внимание к малейшим замечаниям или предложениям других в отношении того, о чем говорилось; его добрая благожелательность выражения, когда он время от времени оглядывал круг в нашей маленькой гостиной, все склонились, чтобы «пожирать его дискурс», заполнили и расширили значение, которое, боюсь, плохо передано в словах, как они сейчас записаны.

(V.) ЛЕДИ РИЧАРДСОН: ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ВОРДСВОРТА.

Во вторник, 7 апреля 1844 г., моя мать и я покинули Ланкригг, чтобы начать наше путешествие по Йоркширу. Мы прибыли в Райдал-Маунт около трех часов и обнаружили столы, все со вкусом украшенные на эспланаде перед домом. Поэт стоял, глядя на них с очень довольным выражением лица; он принял нас очень любезно, и очень скоро начали прибывать дети. Мальчики и девочки из Грасмира пришли первыми и заняли свои места на скамейках, расставленных вокруг гравийной части эспланады; их глаза были устремлены с удивлением и восхищением на столы, покрытые апельсинами, пряниками и раскрашенными яйцами, украшенные нарциссами, лаврами и мхом, изящно перемешанными. Сюжет вскоре начал сгущаться, и сцена вскоре стала очень оживленной. Соседи, старые и молодые, всех степеней, поднялись на Маунт, чтобы отпраздновать семьдесят четвертый день рождения Поэта, и каждое лицо выглядело дружелюбным и счастливым. Каждый ребенок принес свою кружку и протянул ее, чтобы наполнить чаем, в каковой церемонии все помогали. Большие корзины с корнскими пирожными разносились и щедро раздавались; и как только каждый отряд детей насыщался чаем и пирожными, их уводили играть в прятки среди вечнозеленых растений на травянистой части Маунта. День не был ярким, но он был мягким и не холодным, и сцена, видимая из верхних окон дома, была совершенно прекрасной, и той, которую я очень сожалела бы не увидеть. Это было невинно и весело, и совершенно естественно. Мисс Ф——, устроительница праздника, выглядела очень счастливой, как и все домочадцы Поэта. Дети, которых в общей сложности было более 300, прокричали трижды «ура» мистеру Вордсворту и мисс Ф——. После некоторого пения и танцев, и после того, как состоялось деление яиц, пряников и апельсинов, мы все начали расходиться. Мы провели ночь в Оуксе и отправились в наше путешествие на следующее утро. Веселая сцена на Маунте часто предстает передо мной, как приятный сон. Это, возможно, единственная часть острова, где такое воссоединение всех классов могло бы произойти без какой-либо связи арендодателя и арендатора, или каких-либо церковных отношений, или школьного руководства. Вордсворт, глядя на игры на Маунте, выразил свое убеждение, что если бы такие встречи могли чаще происходить между людьми разного положения, было бы создано гораздо более дружелюбное чувство, чем то, которое сейчас существует в этой стране между богатыми и бедными.

12 июля 1844 г. — Вордсворт много говорил вечером о своем раннем общении с Кольриджем, когда кто-то заметил, что трудно вынести отчетливое впечатление от беседы Кольриджа, сколь бы восхитительными ни казались всем его излияния. Вордсворт согласился, но сказал, что тот иногда был очень удачлив в облечении мысли в слова; и он упомянул одну такую, которая была записана в дневнике его сестры во время их совместного путешествия по Шотландии. Они проезжали мимо паровой машины, и Вордсворт заметил, что при виде ее едва ли возможно отделаться от впечатления, будто она обладает жизнью и волей. «Да, — ответил Кольридж, — это гигант с одной идеей».

Он долго рассуждал о произведениях Скотта. Его поэзию он считал того рода, который всегда будет востребован, и что предложение всегда будет соответствовать спросу, будучи соразмерным эпохе. Он не считает, что она хоть в какой-то мере проникает вглубь вещей; она не достигает никаких интеллектуальных или духовных переживаний; она совершенно поверхностна, и он сам чувствовал ее таковой. Его описания не верны Природе; они обращены к слуху, а не к разуму. Он был мастером изображения телесных движений в своих батальных сценах, но в популярных творениях проявилось очень мало творческой силы.

ЭКСКУРСИЯ К ДАДДОНУ

В пятницу, 6 сентября 1844 года, я отправилась завтракать в Райдал-Маунт, так как это был день, назначенный мистером Вордсвортом для нашей давно задуманной экскурсии в долину Даддона.

Дождь лил как из ведра, и стало сомнительно, отправимся ли мы в путь; но так как это был грозовой ливень, мы подождали, пока он закончится, а затем Вордсворт, мистер Куиллинан, мисс Хатчинсон и я отправились в нашей карете в Конистон, где нас должен был ждать экипаж из Райдал-Маунта с мистером Хатчинсоном. Вордсворт очень приятно беседовал по дороге в Конистон и повторил несколько своих стихов, которые, по-видимому, был рад услышать накануне от сержанта Талфорда. Он упомянул курьезный случай неточности памяти Т. Кэмпбелла, который фактически напечатал как свое собственное стихотворение Вордсворта «Жалоба»: он прекрасно прочитал его, пока мы поднимались на холм к Конистону. По прибытии в гостиницу в деревне Конистон дождь снова хлынул потоком. Наконец, экипажи были поданы к дверям с намерением, что мы вернемся домой; но как раз когда они были готовы, выглянуло солнце, и мы повернули лошадь в сторону церкви Улфа. Правый берег Конистона был для меня совершенно новым после того, как мы проехали деревню и Олд-Ман-оф-Конистон. Пейзаж перестает быть суровым и скалистым, но очень приятен: дорога проходит через орешниковые заросли, в просветах видны милые маленькие хлебные поля и уютные уединенные фермы со старыми необрезанными деревьями, стоящими рядом с ними; некоторые очень красивые экземпляры старых ясеней, которые мне хотелось перевезти в Изедейл, где их так жестоко обкорнали. Вид на море, открывавшийся по мере нашего продвижения, был очень приятен; но первое поразительное зрелище Даддона открылось нам, когда мы посмотрели вниз на него вскоре после того, как проехали Бротон, где нужно повернуть направо, и вскоре после этого замечаешь своеобразную красоту долины, хотя она не обретает своей дикой и сказочной прелести, пока не проедешь церковь Улфа. Мы изменили порядок сонетов и увидели реку сначала «в сияющем движении к глубинам», вместо того чтобы проследить за этим «дитя облаков» от его колыбели в высокогорной пустыне. Мы достигли церкви Улфа между пятью и шестью часами. Вид маленькой гостиницы при ферме сразу сделал что-либо похожее на обед невозможным, даже если бы мы очень этого хотели; но в свое время мы выпили чаю с вареной ветчиной и двумя яйцами на каждого и почувствовали себя очень бодрыми после этой нашей первой даддонской трапезы. Хозяйка была явно удивлена тем, что мы собираемся остаться на всю ночь, настолько скромно она оценивала условия, которые могла предложить. Она помнила, как мистер Вордсворт ночевал здесь пятнадцать лет назад, потому что это было как раз после рождения ее дочери, милой благовидной девушки, которая прислуживала нам за чаем. Мистер Куиллинан проявил большое добродушие и бескорыстие в принятых им мерах и заботе о замечательной лошади, которую я видела, как он кормил из бадьи, ибо ясли были слишком большой роскошью для Улфа.

После чая, хотя уже темнело, мы отправились на церковное кладбище, откуда открывается прекрасный вид на Ситуэйт, а затем пошли в том направлении, по переулку, где стены были покрыты мхом и папоротником гуще, чем где-либо, что я видела раньше. Красивый темноцветный приток Даддона спускается с болот слева, примерно в миле от Улфа; и вскоре после того, как мы перешли маленький мостик через этот ручей, мистер Вордсворт вспомнил о колодце, который он обнаружил лет тридцать или сорок назад. Мы сошли с дороги в его поисках по тенистой, увитой зеленью тропинке; и так как было почти темно, мы, вероятно, не смогли бы его найти, если бы не встретили крошечного мальчика с ведром воды в руке, который смотрел на нас с безмолвным изумлением, когда Поэт сказал: «Есть ли здесь колодец, мой маленький друг?» Мы нашли колодец, а затем снова вышли на дорогу по другой тропинке, оставив ребенка размышлять, были ли мы существами земными или воздушными.

Субботнее утро было облачным, но мягким и прекрасным в своей дымке. Когда я вышла около семи, я увидела Вордсворта, который делал несколько шагов, затем двигался дальше и снова останавливался, пребывая в очень рассеянном состоянии; поэтому я держалась поодаль. Но когда он увидел меня, он подошел и снова повел меня на кладбище, чтобы посмотреть на утренние эффекты, которые были очень прекрасны. Он сказал, что плохо спал, что воспоминания о прежних днях и людях нахлынули на него, и, «больше всего, о моей дорогой сестре; и когда я думал о ее состоянии и о тех, кто ушел, — Кольридж, Саути и многие другие, — в то время как я остался со всеми моими многочисленными немощами, если не грехами, в полном сознании, как я мог спать? А потом я принялся за переделку сонетов, и это сделало дело еще хуже». Затем, внезапно остановившись перед маленьким пучком колокольчиков, которые вместе с папоротником росли из стены рядом с нами, он воскликнул: «Как же это совершенно прекрасно!»

"Would that the little flowers that grow could live,

Conscious of half the pleasure that they give."'

Затем он распространился о неисчерпаемой красоте устройства Природы, ее способности сочетать все в самых сокровенных уголках, и что такие действия должны существовать ради какой-то благой цели. После завтрака мы сели в повозку гостиницы, в которую было подвешено сиденье, на которое положили валик, в честь, полагаю, Поэта-лауреата. В ней мы потрусили к Ситуэйту, выйдя, чтобы подняться на скалистую возвышенность справа, которой восхищалась миссис Вордсворт: вид с нее очень поразительный. С нее видны все особенности долины, овраг, где Даддон «покидает людские обители», «пятна неподвижного солнечного света» и усадьбы, разбросанные здесь и там, как на высотах, так и на низменности рядом с защищающими скалами и крутыми утесами. Ситуэйт я помнила прекрасно; и путь, которым мы приближались к нему двадцать лет назад из Конистона через Уолна-Скар, — это путь, который мистер Вордсворт до сих пор рекомендует как самый красивый. Мы прошли некоторое расстояние за часовню, и каждый новый поворот и просвет среди холмов манил нас вперед, пока, наконец, Поэт не был вынужден отдать приказ, что дальше мы не пойдем. Возвращение всегда вещь скучная, поэтому я не буду описывать его подробно, скажу лишь, что мы благополучно добрались до своих домов; и я надеюсь, что никогда не перестану с благодарностью и удовольствием думать о доброте моего почтенного проводника по прекрасным местам, которые он спас от забвения, хотя, к счастью, это все еще остается неиспорченным краем, «который не нуждается в завесе сумерек, чтобы смягчить или скрыть свои черты: когда он сверкает в утреннем солнце, он наполняет сердце зрителя радостью».

21 ноября. — Моя мать и я заходили в Райдал в прошлую субботу, чтобы навестить Вордсвортов после их осенней экскурсии. Мы застали дома только его, он выглядел очень бодрым и значительно посвежевшим после этой небольшой смены обстановки и обстоятельств. Он с большим интересом говорил о сообщении, которое получил от одного доброжелательного хирурга из Манчестера, своего поклонника, который считает, что значительную часть слепоты в этой стране можно было бы предотвратить, уделяя внимание болезням глаз в детстве. Он рассказал о двух очень интересных слепых дамах, которых видел в Лимингтоне, одна из которых была в Райдал-Маунте незадолго до своего «полного затмения» и теперь черпала величайшее утешение в воспоминаниях об этих прекрасных местах, почти последних, на которые она смотрела. Он говорил о своем собственном удовольствии от возвращения к ним и о впечатлении от первого вида с «Оррест-Хед», точки, упомянутой в его «неудачном» сонете, который, по его словам, «как вы знаете, подверг меня самым неожиданным обвинениям. Меня буквально обвиняют в желании помешать невинным удовольствиям бедняков, препятствуя тому, чтобы этот район стал доступен им благодаря железной дороге. Но я отрицаю, что именно для этого класса такого рода пейзажи являются наиболее облагораживающими или наиболее привлекательными. Для самых бедных великий Бог Природы милосердно расстелил Свою Библию повсюду; обычный солнечный свет, зеленые поля, голубое небо, сверкающая река — все это можно встретить повсюду в этой стране; и лишь отдельные люди среди необразованных классов очень глубоко чувствуют поэзию озер и гор; и такие люди предпочли бы бродить там, где им нравится, чем мчаться через всю страну по железной дороге. Поэтому не бедняки как класс выиграли бы морально или умственно от железнодорожного сообщения; в то время как для образованных классов, которым такие сцены доставляют удовольствие чистейшего рода, эффект был бы почти полностью разрушен».

Среда, 20 ноября. — Сегодня вскоре после пяти часов вокруг луны наблюдалось самое примечательное гало; цвета радуги были очень яркими, и круг оставался полным около пяти минут.

В четверг мистер Вордсворт обедал здесь с Боллами, Дэви и мистером Джеффрисом. Мистер У. с большим восторгом говорил о луне накануне и сказал, что его слуга, которого он называл «дорогой Джеймс», обратил его внимание на нее.

Среда, 18 декабря. — Вордсворты и Куиллинаны просидели у нас два часа. Он сказал, что считает [доктора Арнольда] ошибающимся в философии его взгляда на опасность изображения сатаны Мильтона без рогов и копыт; что концепция Мильтона была столь же верной, сколь и грандиозной; что делать грех уродливым — это банальное представление по сравнению с тем, чтобы сделать его красивым внешне, а внутренне — адом. Он принимал любую форму честолюбия и мирской суеты, ту форму, в которой грех атакует самые высокие натуры.

Сегодня, в воскресенье, 9 февраля, снова быстро, но очень мягко падает снег. Вчера, 8-го, был прекрасный день. У нас был очень приятный визит, длившийся более часа, от Вордсворта и его жены. Он был в отличном настроении и с торжественной красотой, совершенно присущей только ему, прочитал сонет, который недавно сочинил о «Молодой Англии»; и его негодующий порыв: «Где же тогда старая, наша дорогая старая Англия?» — был одним из самых прекрасных порывов сочетания Природы и Искусства, которые я когда-либо слышала. Лицо моей дорогой матери, когда он читал это, было прекрасным дополнением к картине; и я не могла не чувствовать, что они оба были благородными образцами «дорогой старой Англии». Миссис Вордсворт также является достойным типом другого класса старой Англии, возможно, более глубоко английским, чем кто-либо другой, но они составляли восхитительное трио; и лицо миссис Вордсворт выражало больше восхищения своим мужем в его бардовском настроении, чем я когда-либо видела прежде. Он очень приятно рассуждал о месмеризме, решительно заявляя о своем отвращении к ясновидению; не только исходя из предположения, что оно совершенно ложно, но и допуская ради аргумента, что оно истинно, тогда, по его мнению, оно стало бы орудием огромного зла, давая возможность любому злонамеренному человеку разрушить репутацию другого и подрывая до самых оснований веру в индивидуальную ответственность. Он не склонен отвергать без проверки утверждения относительно целительных сил месмеризма. Сегодня он с удовольствием говорил о том, что слышал, будто мистер Локхарт был поражен его строками из рукописного стихотворения, напечатанного в его брошюре с железнодорожным сонетом.

24 февраля. — Снег все еще на земле. С 27 января он ни разу не сходил полностью. Частичные оттепели позволяли нам выглядывать в мир Эмблсайда и Райдала; и в прошлую субботу мы пили чай в Фоксхау и встретили Вордсвортов и мисс Ф——. Он очень счастлив, что его друг снова дома, и был в очень приятном настроении. Он прочитал свой сонет о «Пенсильванцах» и снова тот, о «Молодой Англии», которым я так восхищаюсь.

6 марта. — Вордсворт, которого мы встретили вчера за обедом в Оуксе, выразил свою неприязнь к памятникам в церквях; отчасти из-за абсурдности и лживости эпитафий, которые иногда им сопутствовали, а отчасти из-за того, что они вредят архитектурным красотам здания, как это прискорбно случилось в Вестминстерском аббатстве и многих других соборах. Он сделал исключение в пользу тех старых рыцарских памятников, которые, как он признал, добавляли торжественности сцене и соответствовали зданиям; и он добавил: «Я должен также сделать исключение для другого памятника, который однажды произвел глубокое впечатление на мой ум. Это было в маленькой церкви недалеко от Сент-Олбанса; и я однажды уехал из Лондона после обеда, чтобы переночевать в Сент-Олбансе и иметь несколько часов вечернего света для посещения этой церкви. Это было до изобретения железных дорог, и я решил, что всегда буду делать так же; но год спустя появились железные дороги, и я больше никогда не смог осуществить свой проект: все странствия теперь окончены. Что ж, я пошел в эту маленькую сельскую церковь; и прямо напротив двери, в которую входишь, фигура великого лорда Бэкона в чистом белом была первым, что предстало взору. Я пришел туда, чтобы увидеть его гробницу, но не ожидал увидеть его самого; и это глубоко впечатлило меня. Там он был, человек, чья слава распространяется на весь цивилизованный мир, спокойно сидящий, век за веком, в белых одеждах из чистого алебастра, в этой маленькой сельской церкви, которую редко посещает кто-либо, кроме случайного путника, ибо он пожелал быть похороненным в этом месте, чтобы лежать рядом со своей матерью».

Обратившись к «Жизни Бэкона» Малле, я вижу, что он упоминает, что тот был тайно похоронен в церкви Святого Михаила, недалеко от Сент-Олбанса; и добавляет: «Место, содержащее его останки, оставалось безвестным и неприметным, пока благодарность частного лица, бывшего его слугой» (сэр Томас Меотис), «не воздвигла памятник его имени и памяти». Это делает вероятным, что сходство является верным.

8 ноября 1845 г. — По пути на ранний обед в Фоксхау вчера мы встретили Поэта у подножия его собственного холма, и он уговорил нас зайти на чай в Маунт по пути домой, чтобы послушать об их приключениях, так как он и его Мэри только что вернулись из шестинедельного странствия среди своих друзей. Во время их отсутствия мы всегда чувствуем, что дороге между Грасмиром и Эмблсайдом чего-то не хватает, какой бы красивой она ни была. Мы добрались до Маунта до шести и нашли дорогую миссис Вордсворт значительно оправившейся после поездки. Она чрезвычайно наслаждалась визитом к своим родным и близким в Херефордшире, и у нас была милая, уютная беседа у камина за чашкой чая. После чая, говоря о том, какое это несчастье, когда молодой человек не кажется более склонным к одной профессии, чем к другой, Вордсворт сказал, что всегда испытывал некоторое снисхождение к людям в этом возрасте, которые испытывали такие трудности. Он сам прошел через это и подвергся критике своих друзей и родственников по этому поводу. Он сказал, что после того, как закончил колледж, был в большом сомнении относительно того, каким должно быть его будущее занятие. Он не чувствовал себя достаточно подходящим для Церкви, чувствовал, что его ум не был должным образом дисциплинирован для этого святого служения, и что борьба между его совестью и импульсами сделала бы жизнь пыткой. Он также уклонялся от права, хотя Саути часто говорил ему, что он хорошо подходит для высших частей этой профессии. Он с большим интересом изучал военную историю и стратегию войны; и ему всегда казалось, что у него есть таланты к командованию; и одно время он подумывал о военной жизни, но тогда у него не было связей, и он чувствовал, что если бы его отправили в Вест-Индию, его таланты не спасли бы его от желтой лихорадки, и он отказался от этого. В то время у него было всего сто фунтов в год. На это он жил, путешествовал и женился, ибо только когда покойный лорд Лонсдейл вступил во владение, деньги, которые им причитались, были возвращены. Он упомянул это, чтобы показать, как часто трудно судить о том, что происходит в уме молодого человека, но он считал, что для большинства людей гораздо лучше, если их рано приучают к занятию профессией по собственному выбору.

Декабрь 1846 г. — Генри Флетчер и я обедали в Маунте 21-го числа этого месяца. Компания состояла из мистера Крабба Робинсона (их рождественского гостя), миссис Арнольд, мисс Мартино и нас самих. Простуда моей матери была слишком сильной, чтобы позволить ей пойти, о чем я сожалела, так как это было, как и все их маленькие встречи, очень общительно и приятно. Вордсворт был очень доволен небольшим отзывом о своем новом издании в «Экзаминере»; он счел его очень хорошо сделанным. Он очень мило выразился за обедом о приятных отношениях соседской доброты, которыми мы наслаждались в долинах. Будет приятно в будущем вспоминать его слова, а еще больше — его манеру, когда он говорил это; это было сделано с такой совершенной простотой и равенством чувств, без малейшего намека на себя, и я уверена, без мысли о себе в то время как о ком-то большем, чем один из маленького круга, чьи дружеские чувства он хвалил.

Октябрь 1846 г. — Вордсворт обедал с нами один день на прошлой неделе и был в гораздо большей бодрости, чем я видела его все это лето.

Он вскользь упомянул, что правописание нашего языка в значительной степени устоялось во времена Карла II, и что попытки, которые предпринимались с тех пор и предпринимаются в наши дни, вряд ли увенчаются успехом. Он, как обычно, выразил свой протест против стиля [Карлейля] и сказал, что со времен Джонсона ни один писатель не сделал так много для порчи английского языка. Он считает лорда Честерфилда последним хорошим английским писателем до Джонсона. Затем последовали шотландские историки, которые причинили бесконечный вред стилю, за исключением Смоллетта, который писал на хорошем чистом английском. Он полностью согласился с утверждением, что все великие поэты писали хорошей прозой; он сказал, что не было ни одного исключения. Он не считает прозу Бернса равной его стихам, но это он приписывает тому, что тот писал свои письма английскими словами, тогда как в стихах он не был стеснен таким образом, а позволял своим размерам идти своим путем.

Ланкригг, ноябрь. — Мистер и миссис Вордсворт обедали с нами 26-го числа этого месяца. Он был очень бодр и говорил о своем совершеннолетии в Глазго, а также о приеме в Оксфорде. Он рассказал нам о просьбе, которую только что получил от издателя из Глазго, чтобы он написал сонет в похвалу Фергюссону и Аллану Рэмзи, чтобы предпослать его новому изданию этих поэтов, которое должно было появиться. Он намеревался ответить, что строки Бернса, посвященные Фергюссону, были бы гораздо более уместной данью уважения, чем все, что он мог бы написать; и он продолжал говорить, что Бернс многим обязан Фергюссону, и что он взял план многих своих стихотворений у Фергюссона, а также размер. Он не считал, что это хоть сколько-нибудь умаляет достоинства Бернса, ибо считал гораздо более высоким усилием гения превзойти в степени, чем создать то, что можно назвать оригинальным стихотворением. Он высоко отзывался о чистоте языка шотландских поэтов более раннего периода, Гэвина Дугласа и других, и сказал, что они значительно превосходили английских поэтов после Чосера, что он приписывал раздорам в Англии во время войн Йорков и Ланкастеров.

25 декабря 1846 г. — Моя мать и я заходили в Райдал-Маунт вчера рано, чтобы пожелать нашим дорогим друзьям благословений сезона. Миссис У. встретила нас у двери очень любезно, и мы застали его перед его хорошим камином в столовой, со стаей малиновок, пирующих у окна. У него в руках была старая потрепанная книга; и как только он сердечно поприветствовал нас, он сказал с самым оживленным видом: «Я должен прочитать вам то, что мы с Мэри только что закончили. Это отрывок из "Жизни Томаса Элвуда"». Затем он прочитал нам следующий отрывок:

«За некоторое время до того, как я попал в тюрьму Эйлсбери, мой бывший хозяин Мильтон попросил меня снять для него дом в окрестностях, где я живу, чтобы он мог выбраться из города ради безопасности себя и своей семьи, так как в Лондоне тогда свирепствовала чума. Я снял для него милый домик в Джайлс-Чалфорде, в миле от меня, о чем уведомил его; и намеревался навестить его и убедиться, что он хорошо устроился, но этому помешало то заключение».

«Но теперь, будучи освобожденным и вернувшись домой, я вскоре нанес ему визит, чтобы приветствовать его в деревне».

«После того как между нами прошли некоторые обычные беседы, он попросил принести его рукопись, которую, когда ее принесли, он передал мне, велев взять ее домой и прочитать на досуге; а когда я это сделаю, вернуть ее ему с моим суждением о ней».

«Когда я пришел домой и принялся за чтение, я обнаружил, что это та самая превосходная поэма, которую он озаглавил "Потерянный рай". После того как я с величайшим вниманием прочитал ее всю, я нанес ему еще один визит и вернул ему его книгу с должным признанием одолжения, которое он сделал мне, поделившись ею со мной. Он спросил меня, понравилась ли она мне и что я о ней думаю, что я скромно, но свободно ему высказал; и после некоторой дальнейшей беседы о ней я в шутку сказал ему: "Ты много сказал здесь о Потерянном рае, но что ты можешь сказать о Обретенном рае?" Он не дал мне ответа, но некоторое время сидел в задумчивости; затем прервал эту беседу и перешел на другую тему. После того как болезнь закончилась, город был хорошо очищен и снова стал безопасно обитаемым, он вернулся туда; и когда впоследствии я ходил навестить его там (чего я редко упускал, когда мои дела приводили меня в Лондон), он показал мне свою вторую поэму под названием "Возвращенный рай"; и приятным тоном сказал мне: "Это благодаря тебе, ибо ты вложил это мне в голову своим вопросом, который задал мне в Чалфорде, о чем я прежде не думал". Но от этого отступления я возвращаюсь к семье, в которой тогда жил».

Вордсворт был очень развлечен извинением достойного квакера за отступление, которое одно лишь спасло его от забвения. Он предложил прислать нам старую книгу, которая пришла через несколько дней; и я добавлю еще одно отступление в пользу Джона Мильтона, с которым он, по-видимому, был представлен около 1661 года неким доктором Пэджетом. Это отмечено по поводу желания Томаса Элвуда получить больше знаний, чем он имел, что, выразив Айзеку Пеннингтону, у которого он сам жил в качестве наставника его детей, он говорит: «Айзек Пеннингтон был в близком знакомстве с доктором Пэджетом, известным врачом в Лондоне, а тот — с Джоном Мильтоном, джентльменом, весьма известным своей ученостью во всем ученом мире, благодаря точным произведениям, которые он написал на различные темы и по различным поводам. Этот человек, занимавший общественную должность в прежние времена, жил теперь частной и уединенной жизнью в Лондоне и, полностью потеряв зрение, всегда держал человека, чтобы тот читал ему, что обычно был сын какого-нибудь джентльмена из его знакомых, которого он по доброте своей брал, чтобы совершенствовать в его учении».

«Он принял меня любезно, как ради доктора Пэджета, который представил меня, так и ради Айзека Пеннингтона, который рекомендовал меня, к обоим из которых он питал большое уважение; и, расспросив меня о многом относительно моего прежнего продвижения в учении, он отпустил меня, чтобы я обеспечил себя такими условиями, которые могли бы быть наиболее подходящими для моих будущих занятий».

«Поэтому я пошел и снял себе жилье как можно ближе к его дому, который тогда находился на Джуин-стрит, и с тех пор каждый день после обеда (кроме первых дней недели) приходил и, сидя рядом с ним в его столовой, читал ему те книги на латинском языке, которые ему было угодно слушать».

(VI.) МИССИС ДЭВИ (ПРОДОЛЖЕНИЕ).

Оукс, Эмблсайд, 15 января 1845 г.

Мы обедали сегодня в Райдал-Маунте. Мистер Вордсворт во время обеда был серьезен и молчалив, пока, после того как было сделано замечание о нынешнем состоянии Церкви, он не высказал свои собственные взгляды без всяких оговорок; и выразил, как я слышала от него лишь однажды прежде, свои собственные искренние, благочестивые, смиренные чувства как христианина. Вечером, будучи наведенным предыдущим разговором на разговор о святом Павле, он сказал: «О, что это за характер! Как хорошо мы его знаем! Как человечен, но как благороден! Как мало трогали его внешние страдания! Не о них он говорит, называя себя несчастным; это когда он говорит о внутренней борьбе. Павла и Давида, — сказал он, — можно назвать двумя шекспировскими персонажами в Библии; оба — типы, так сказать, человеческой природы в ее силе и слабости. Моисей грандиозен, но это главным образом из-за положения, из-за должности, которая была ему доверена. Мы не знаем Моисея как человека, как брата-человека».

7 апреля 1846 г. — Я ходила сегодня в Маунт, чтобы засвидетельствовать свое почтение мистеру Вордсворту в день его рождения. Я нашла его и дорогую миссис Вордсворт очень счастливыми по случаю прибытия их четырех внуков. Двое старших должны отправиться в Россалл на следующей неделе. Некоторый разговор о школах привел мистера Вордсворта к рассуждению, которое, в отношении его самого, я нашла очень интересным, об опасностях соревнования, используемого как помощь школьному прогрессу. Мистер Вордсворт считает, что зависть слишком вероятно сопутствует этому, и поэтому счел бы это небезопасным. «В моем собственном случае, — сказал он, — я никогда не чувствовал соревнования с другим человеком, кроме одного раза, и это сопровождалось завистью. Это ужасное чувство». Этот «один раз» был при изучении итальянского, которое, продолжал он, «я начал в колледже вместе с ——» (я забыла имя, которое он упомянул). «Я никогда не занимался университетскими предметами, так что в них у меня не было искушения завидовать кому-либо; но я с болью помню, что испытывал завистливые чувства, когда мой сокурсник по итальянскому опережал меня. Я превосходил его во многих областях ума, но он был лучшим знатоком итальянского, и я завидовал ему. Раздражение, которое это доставляло мне, заставило меня почувствовать, что соревнование опасно для меня, и я был очень благодарен, что в детстве никогда не испытывал его. Я очень рано почувствовал силу слов: "Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный", и как учитель, или друг, или советчик молодежи, я не выдвигал бы никакого другого мотива к усердию, кроме этого. В евангелиях, я думаю, нет другого мотива. Там не дается разрешения на соревнование... Всегда существует опасность возникновения страсти тщеславия из-за соревнования. Если мы пытаемся обогнать ближнего и преуспеваем, мы можем вполне естественно гордиться. Истинный урок смирения — стремиться к соответствию тому совершенству, которое мы никогда не можем превзойти, никогда даже с большого расстояния не достичь». Во всей манере, так же как и в содержании рассуждения мистера Вордсворта на эту тему, было глубокое почитание воли Божьей относительно нас, которое я долго буду помнить с интересом и удовольствием — надеюсь, с пользой. «О! еще один раз, — добавил он, улыбаясь, — еще один раз в жизни я чувствовал зависть. Это было, когда мой брат был почти уверен в успехе в беге наперегонки со мной. Я подставил ему подножку. Это должна была быть зависть».

Лескет-Хау, 11 января 1847 г.

Во время утреннего визита к нашему камину сегодня мистера Вордсворта что-то привело к упоминанию Мильтона, чья поэзия, по его словам, раньше стала его любимой, чем поэзия Шекспира. Говоря о том, что Мильтон не позволял своим дочерям узнавать значение греческого языка, который они читали ему, или, по крайней мере, не прилагал усилий, чтобы научить их этому, он признал, что это, казалось, означало низкую оценку состояния и целей женского ума. «И все же, где он мог набраться таких представлений, — сказал мистер У., — в стране, которая видела так много женщин, обладающих знаниями и талантом? Но его мнение о том, какими должны быть женщины, можно предположить, дано в образе Евы до грехопадения, в противоположность правильному состоянию человека перед его Создателем:

"He for God only, she for God in him."

«Вот это, — сказал мистер Вордсворт серьезно, — есть низкая, очень низкая и очень ложная оценка состояния женщины». Он был забавлен, когда я показала ему (почти) современное упоминание о Мильтоне Уичерли, и, прочитав его, много говорил о безвестности людей гения в их времена или около того. «Но самое странное, — продолжал он, — это то, что во всех трудах Бэкона нет ни одного упоминания о Шекспире».

Ласкет-Хау, 10 января 1849 г.

Долгий визит у камина от мистера Вордсворта сегодня утром, в очень общительном настроении; много говорил о старых днях и старых знакомых. Он с большим сожалением говорил о небрежных взглядах Скотта на деньги и сказал, что часто говорил ему о долге экономии как о средстве обеспечения литературной независимости. Ответ Скотта всегда был: «О, я могу заработать сколько угодно, просто сочиняя». «Это, — сказал мистер У., — было удивительно для меня, который никогда не написал ни строчки с целью наживы». Говоря о своем собственном прозаическом творчестве, он сказал, что, если бы не нерегулярность целей Кольриджа, он, вероятно, оставил бы после себя гораздо больше в этом роде. Когда Кольридж предлагал опубликовать своего «Друга», он (мистер Вордсворт) предложил свои статьи. Кольридж выразил удовлетворение этим предложением, но сказал: «Я должен привести в порядок свои принципы для этой работы, и когда это будет сделано, я буду рад твоей помощи». Но это «приведение в порядок принципов» так и не состоялось. Мистер Вордсворт добавил: «Я думаю, мой племянник, доктор

Вордсворт, после моей смерти соберет и опубликует все, что я написал в прозе».

В этот день, как я слышала от него не раз прежде, мистер Вордсворт, очень искренне и для меня очень впечатляюще и примечательно, отказался от всякой ценности, от всякой заботы о посмертной славе.

(e) БЕСЕДЫ И ВОСПОМИНАНИЯ, ЗАПИСАННЫЕ (НЫНЕ) ЕПИСКОПОМ ЛИНКОЛЬНСКИМ И ДР.

Помните, сначала читайте древних классических авторов; затем приходите к нам; и вы сможете судить сами, кто из нас стоит того, чтобы его читать.

Первая книга Гомера кажется независимой от остальных. План «Одиссеи» более методичен, чем у «Илиады». Характер Ахилла кажется мне одним из самых грандиозных из когда-либо задуманных. В нем есть нечто внушающее трепет, особенно в обстоятельстве, что он действует под постоянным предвидением собственной смерти. Однажды, беседуя с Пейном Найтом и Юведалом Прайсом о Гомере, я выразил свое восхищение речью Нестора, как исключительно естественной, где он говорит греческим вождям, что они — сущие дети по сравнению с героями древности, которых он знал. «Но, — сказали Найт и Прайс, — этот отрывок поддельный». Однако я не расстанусь с ним. Интересно сравнивать одних и тех же персонажей (Аякса, например), как они трактуются Гомером, а затем впоследствии греческими драматургами, и отмечать разницу в подходе. В пьесах Еврипида политика входит как возмущающая сила: персонажи Гомера действуют под влиянием физического импульса. В драматурге больше интроверсии: откуда Аристотель справедливо называет его tragikôtatos. Сцена на башне, где Елена входит в присутствие Приама и старых троянцев, демонстрирует одну из самых красивых картин, которые где-либо можно увидеть. Речь Приама по этому случаю является поразительным доказательством вежливости и деликатности гомеровской эпохи, или, по крайней мере, самого Гомера.

Катулл переводил буквально с греческого; последующие римские писатели не делали этого, потому что греческий стал тогда модным, универсальным языком. Они не переводили, а перефразировали; идеи оставались прежними, их одежда — другой. Отсюда внимание поэтов августовского века было главным образом сосредоточено на удачном выборе наиболее подходящих слов и тщательно продуманных фраз; и отсюда возникает трудность их перевода.

Характеристики, приписываемые Горацием Пиндару в его оде «Pindarum quisquis» и т. д., не встречаются в его сохранившихся произведениях. У Горация было много лирических излияний фиванского барда, которых нет у нас. Как грациозна скромность Горация в его «Ego apis Matinae More modoque», в противоположность Диркейскому лебедю! Гораций — мой большой любимец: я нежно люблю его.

Я восхищаюсь высоким моральным тоном Вергилия: например, то возвышенное «Aude, hospes, contemnere opes» и т. д., и «his dantem jura Catonem!» Какое мужество и независимость духа там есть! Нет ничего более образного и внушающего трепет, чем отрывок,

'——Arcades ipsum

 Credunt se vidisse
 Jovem,' &c.[255]

Описывая тяжесть печали и страха в уме Дидоны, Вергилий показывает глубокое знание человеческой природы, особенно в том изысканном штрихе чувства,

'Hoc visum nulli, non ipsi effata sorori.'

Служение Исповеди предусмотрено для удовлетворения естественного желания получить некоторое облегчение от бремени горя. Здесь, как и во многих других отношениях, Римская церковь приспосабливается с совершенным мастерством к нашей природе и сильна нашими слабостями. Почти все ее ошибки и коррупция — это злоупотребления тем, что хорошо.

Я считаю «Maiae Calendae» Бьюкенена равными по настроению, если не по элегантности, всему, что есть у Горация; но ваш брат Чарльз, которому я прочитал это на днях, указал на ложный размер в нем. К счастью, это ускользнуло от меня.

Когда я начал посвящать себя профессии поэта на всю жизнь, я был впечатлен убеждением, что есть четыре английских поэта, которых я должен постоянно иметь перед собой в качестве примеров — Чосер, Шекспир, Спенсер и Мильтон. Их я должен изучать и сравняться с ними, если смогу; и мне не нужно думать об остальных.

Некоторые обвиняли меня в принижении Поупа и Драйдена. Это не так. Я заучил многое из обоих наизусть. Насколько Поуп идет, он преуспевает; но его Гомер — это не Гомер, а Поуп.

Я не могу объяснить низкую оценку Шекспиром своих собственных произведений, кроме как возвышенностью, сверхчеловечностью его гения. Они были бесконечно ниже его концепции того, чем они могли бы быть и должны были быть.

Ум часто не думает, когда думает, что думает. Если бы мы отдавали всю свою душу чему-либо, как пчела цветку, я полагаю, не было бы особых трудностей в любом интеллектуальном занятии. Отсюда нет оправдания неясности в письме.

«Макбет» — самая хорошо поставленная из пьес Шекспира. Недостаток «Юлия Цезаря», «Гамлета» и «Короля Лира» в том, что интерес не поддерживается, и по природе дела не мог бы поддерживаться, до их завершения. Смерть Юлия Цезаря — слишком ошеломляющий инцидент для любой стадии драмы, кроме последней. Это инцидент, за который ум цепляется и от которого не хочет отрываться, чтобы разделить другие печали. То же самое можно сказать о безумии Лира. Опять же, начало «Гамлета» полно исчерпывающего интереса. В «Гамлете» больше ума, чем в любой другой пьесе, больше знания человеческой природы. Первый акт несравненен... В сцене на смертном одре Кэтрин в «Генрихе VIII» слишком много повседневной комнаты больного — слишком много пиявок и пузырьков аптекарей... «Занга» — плохая имитация «Отелло». Гаррик никогда не решался на Отелло: он не мог смириться с зачерненным лицом. Он репетировал эту роль однажды. Во время репетиции вошел Куин и, послушав некоторое время с вниманием, воскликнул: «Хорошо сделано, Дэвид! но где чайник?», намекая на гравюру Хогарта, где черный мальчик следует за своей госпожой с чайником в руке... В росте Гаррик был короток... Факт, который передает высокое представление о его силах, заключается в том, что он был способен разыграть абсурдный сценический костюм тех дней. Он изображал Кориолана в одежде Чипсайда. Я помню, как слышал от сэра Дж. Бомонта, что, пока он изливал, как Лир, яростные пароксизмы своего гнева в ужасной сцене бури, его парик случайно упал. Этот случай не произвел ни малейшего эффекта на серьезность зала, настолько сильно он пропитал каждую грудь своими собственными эмоциями.

Некоторые из моих друзей (Г. К., например) сомневаются, может ли поэзия о современных людях и событиях быть хорошей. Но я привожу в пример «Свадьбу» Спенсера и «Лисидас» Мильтона. Правда, «Персы» — одна из худших пьес Эсхила; по крайней мере, на мой взгляд.

Мильтон ложно представляется некоторыми как демократ. Он был аристократом в истинном смысле этого слова. См. цитату из него в моей «Конвенции Синтры». Действительно, он говорил в очень гордых и презрительных выражениях о народе. «Комус» богат красивыми и сладкими цветами и пышными листьями гения; но спелый и сочный плод — в «Самсоне-борце». Когда он писал это, его ум был эллинизирован. Действительно, его гений питался писаниями еврейских пророков. Это произошло, в некоторой степени, из-за настроения времен; пуританин жил в Ветхом Завете, почти исключая Новый.

Произведения старых английских драматургов — это сады нашего языка.

Одна из самых благородных вещей у Мильтона — это описание того сладкого, тихого утра в «Возвращенном рае» после той ужасной ночи воющего ветра и бури. Контраст божественен.

Какой же язвительный демократ ——! Человек, не в ладах со своей собственной совестью, обязательно будет ссориться со всем правительством, порядком и законом.

Влияние «Опыта» Локка объяснялось не его собственными достоинствами, которые значительны, а внешними обстоятельствами. Он вышел в удачный момент и совпал с преобладающими мнениями того времени. Иезуитские доктрины относительно папской власти в низложении королей и освобождении подданных от их верности заставили некоторых протестантских теологов искать убежища в теории божественного права королей. Эта теория была неприятна миру в целом, и другие изобрели более популярную доктрину общественного договора вместо нее; доктрину, которую история опровергает. Но Локк сделал все, что мог, чтобы приспособить этот принцип к своей собственной системе.

Единственное основание, на котором может покоиться собственность, — это право, производное от давности.

Лучшая из работ Локка, как мне кажется, та, в которой он пытается сделать меньше всего — его «Руководство рассудком».

Летом 1827 года, говоря о некоторых своих современниках, Вордсворт сказал: Т. Мур обладает большим природным гением; но он слишком расточителен на блестящие украшения. Его стихи пахнут лавками парфюмеров и модисток. Он не довольствуется кольцом и браслетом, но ему нужны кольца в ушах, кольца в носу — кольца повсюду.

Вальтер Скотт — небрежный сочинитель. Он позволяет себе много вольностей, которые выдают отсутствие уважения к своему читателю. Например, он слишком любит инверсии; т. е. он часто ставит глагол перед существительным, а винительный падеж перед глаголом. У. Скотт процитировал, как от меня,

'The swan on sweet St. Mary's lake

 Floats
 double, swan and shadow,'

вместо «still»; тем самым затемняя мою идею и выдавая свои собственные некритические принципы сочинительства.

Байрон кажется мне лишенным чувства. Профессор Уилсон, я думаю, имел обыкновение говорить, что «Беппо» — его лучшая поэма; потому что все его недостатки были там доведены до предела. Я никогда не читал «Английских бардов» до конца. Его критические прогнозы, по большей части, оказались ошибочными.

Сэр Джеймс Макинтош сказал обо мне мадам де Сталь: «Вордсворт не великий поэт, но он величайший человек среди поэтов». Мадам де Сталь жаловалась на мой стиль.

Каков бы ни был результат моего эксперимента с темами, которые я выбрал для поэтического творчества — вульгарны они или нет, — я могу без тщеславия сказать, что приложил огромные усилия к своему стилю, ничуть не меньшие, чем те, что приложили к своим другие мои современники. Я никому не уступлю в любви к своему искусству. Поэтому я тружусь над ним с благоговением, привязанностью и усердием. Моим главным стремлением в отношении стиля было то, чтобы мои стихи были написаны на чистом, понятном английском языке. Лорд Байрон сурово отзывался о моих произведениях. Какими бы несовершенными они ни были, я не думаю, что когда-либо смог бы заставить себя напечатать такие строки, как он; например,

'I stood at Venice on the Bridge of Sighs,

 A
 palace and a prison on each hand.'

Кому-то следует написать критический обзор, анализирующий язык лорда Байрона, чтобы предостеречь других от подражания ему в этих отношениях.

Шелли — один из лучших мастеров среди нас всех: я имею в виду мастерство стиля.

В Калгарт, обедал с миссис и мисс Уотсон... в столовой очень хороший портрет покойного епископа... Мистер Вордсворт там: очень приятная компания. Вечером пошел с ним пешком в Райдал. Всю дорогу шел дождь. По дороге мы встретили бедную женщину. Она всхлипывала, проходя мимо нас. Мистер Вордсворт был глубоко тронут ее состоянием: она была опухшей от водянки и медленно ковыляла с палкой, будучи изгнанной из одного ночлега в другой. Это была темная, штормовая ночь. Мистер Вордсворт привел ее обратно в гостиницу «Лоувуд», где, с позволения хозяина, ее приютили в одном из его сараев.

Однажды я встретил мистера М. Т. Сэдлера у покойного архиепископа. Сэдлер не знал меня; и перед обедом он начал разглагольствовать с критической диссертацией о современной английской поэзии. «Среди ныне живущих поэтов, Ваша Светлость, возможно, знаете, есть некто по имени Вордсворт, чьи сочинения мир называет детскими и нелепыми, но я считаю некоторые из них удивительно трогательными». «Ну, мистер Сэдлер, — сказал архиепископ, — в какой же вы переплет попали! Вот мистер Вордсворт: но спускайтесь с ним к обеду, и вы обнаружите, что, хотя он и великий поэт, он не принадлежит к "genus irritabile"». Это было очень удачно.

Вернувшись однажды из церкви в Аддингтоне, я взял на себя смелость сказать несколько слов о проповеди, которую мы слышали. Это было весьма посредственное выступление. «Я весьма удивлен, милорд архиепископ, что, когда Ваша Светлость можете выбирать из столь многих проповедников в Англии, вы не обеспечите себя лучшими». «О! — сказал он, — я думаю, что могу переносить плохую проповедь лучше, чем большинство людей, и поэтому оставляю ее при себе». Это показалось мне очень приятной чертой в кротком и привлекательном характере этого замечательного человека.

Патриархальные обычаи не совсем покинули нас в этих долинах. Сегодня утром (в день Нового года) вас рано разбудили менестрели, игравшие под карнизом: «Честь мистеру Вордсворту!», «Честь миссис Вордсворт!» — и так каждому члену семьи по имени, включая слуг, каждому у его собственного окна. Эти обычаи связывают нас как семью, и они столь же полезны, сколь и восхитительны. Пусть они никогда не исчезнут!

В своей оде «Наброски бессмертия в детстве» я не претендую на то, чтобы дать буквальное изображение состояния чувств и морального существа в детстве. Я записываю свои собственные чувства того времени — свою абсолютную духовность, свою «все-душевность», если можно так выразиться. В то время я не мог поверить, что буду спокойно лежать в могиле и что мое тело превратится в прах.

На многие мои стихи повлияли обстоятельства моей собственной жизни в то время, когда я их писал. «Предостережение» было сочинено верхом на лошади, когда я ехал из Морсби во время снежной бури. Отсюда и сравнение в этом стихотворении,

'While thoughts press on and feelings overflow,

 And
 quick words round him fall like flakes of snow.'

В «Церковных сонетах» строки, касающиеся монаха (сонет XXI),

'Within his cell.

 Round the decaying
 trunk of human pride.

 At morn, and eve, and midnight's
 silent hour,

 Do penitential cogitations cling:

Like ivy round some ancient elm they twine

 In
 grisly folds and strictures serpentine;

 Yet while they
 strangle, a fair growth they bring

 For recompence—their
 own perennial bower;'—

были подсказаны мне красивым деревом, одетым так, как здесь описано, которое вы, возможно, помните в парке леди Флеминг в Райдале, возле тропинки к верхнему водопаду.

С—— в работе, которую вы упомянули мне, смешивает образы и воображение. Чувственные объекты, реально существующие и ощущаемые как существующие, — это образы; и они могут составлять материал описательного стихотворения, где объекты изображаются такими, какие они есть. Воображение — это субъективный термин: оно имеет дело с объектами не такими, какие они есть, а такими, какими они предстают перед умом поэта.

Воображение — это та интеллектуальная линза, через посредство которой поэтический наблюдатель видит объекты своего наблюдения, измененные как по форме, так и по цвету; или же это изобретательный декоратор драматических картин, благодаря которому персонажи пьесы облачаются в новые одежды или помещаются в новые позы; или же это та химическая способность, посредством которой элементы самой разной природы и далекого происхождения смешиваются в одно гармоничное и однородное целое.

Прекрасный пример модифицирующей и наделяющей силой воображения можно увидеть в том благородном отрывке из «Руин Рима» Дайера, где поэт слышит голос Времени; и в описании Томсоном улиц Каира, ожидающих прибытия каравана, который погиб в буре,

Прочитайте всего Коули; он очень ценен для собирателя английского здравого смысла... «Scots wha hae» Бернса — слабая лирическая композиция.

Ариосто и Тассо весьма нелепо принижаются, чтобы возвысить Данте. Ариосто не всегда искренен; Спенсер — всегда.

Я пытался читать Гете. Мне это никогда не удавалось. Мистер —— отсылает меня к его «Ифигении», но я не нахожу там ни той достойной простоты, ни того здоровья и бодрости, которыми обладают герои и героини древности в сочинениях Гомера. Строки Лукреция, описывающие жертвоприношение Ифигении, стоят всей длинной поэмы Гете. Опять же, в его произведениях есть распущенность, бесчеловечная чувственность, которая совершенно отвратительна. Я не знаком с ними близко в целом. Но я занимаю свою позицию на основе первой песни «Вильгельма Мейстера»; и, как генеральный прокурор человеческой природы, я обвиняю его там в преднамеренном оскорблении симпатий человечества. Теологи говорят нам о деградировавшей природе человека; и они говорят правду. И все же человек по сути своей является моральным агентом, и существует то бессмертное и неугасимое стремление к чему-то чистому и духовному, которое будет выступать против этих поэтических чувственников, пока человек остается тем, кто он есть.

Люди науки часто слишком любят стремиться стать людьми мира. Они слишком жаждут титулов, звезд и лент. Если бы Бэкон жил только при дворе Природы и меньше заботился о дворе Якова I, он был бы более великим человеком, да и более счастливым тоже.

Недавно я услышал от молодого мистера Уатта благородный пример великодушия у одного выдающегося французского химика. Он сделал открытие, которое, как ему сообщили, принесло бы ему огромное состояние, если бы он взял патент. «Нет, — сказал он, — я живу не для того, чтобы копить деньги, а для того, чтобы открывать Истину; и пока она сопутствует мне в моих исследованиях, до тех пор я буду служить ей и только ей».

Сэр ——, я знаю по собственному опыту, был погублен процветанием. Эпоха Льва X сияла бы с большим блеском, если бы у нее было больше облаков, с которыми нужно было бороться. Эпоха Людовика XIV была сформирована Пор-Роялем среди бурь и громов Лиги. Расин жил при дворе до тех пор, пока это не стало необходимым для его существования, как доказала его жалкая смерть. Эти мелкие дворы Германии были вредны для ее литературы. Те, кто вращается в них, слишком склонны воображать себя всем миром, а по сравнению со всем миром они — не более чем эти маленькие пятнышки в текстуре этого коврика.

Когда я ехал на пони Доры из Райдала в Кембридж, я слез, как иногда делал, чтобы пройтись пешком. Я встретил миловидную крестьянскую девочку девяти или десяти лет. Она носила обед своему отцу, который работал в поле, и везла маленькую тачку, в которую собирала навоз с дорог для своего сада дома. После некоторого разговора я дал ей пенни, за что она поблагодарила меня самым милым образом, какой только можно представить. Жаль, что я не спросил ее, умеет ли она читать и ходит ли в школу. Но я не мог не поразиться счастливому устройству, которое Природа создала для воспитания сердца, устройству, которому, кажется, нынешний век стремится противодействовать, вместо того чтобы лелеять и укреплять его. Я представил себе счастливый восторг отца, видящего своего ребенка издалека и наблюдающего за ней, когда она приближается, чтобы выполнить свое поручение любви. Я представил себе радость матери, видящей ее возвращение. Я твердо придерживаюсь мнения (мнение, которое вы, возможно, видели выраженным мной в письме к мистеру Роузу), что это та дисциплина, которая в тысячу раз более рассчитана на создание добродетельной и счастливой нации, чем всепоглощающие, отчуждающие, благотворительные институты образования, которые, возможно, сообщают больше знаний. В этих институтах то, что ученики приобретают в знаниях, они часто теряют в мудрости. Это различие, которое никогда не должно упускаться из виду.

Образование никогда не должно быть полностью благотворительным. Но должен ли родитель терпеть лишения ради ребенка? Да; ибо эти лишения сближают ребенка с родителем, а родителя с ребенком; и какое бы образование родитель ни приобрел или ни потерял таким образом для своего ребенка, он тем самым приобрел для себя благороднейший результат самого либерального образования — привычку к самоотречению.

После ваших принципов, привязанностей и здоровья цените свое время.

(f) ВОСПОМИНАНИЯ ПРЕПОДОБНОГО Р. П. ГРЕЙВСА, МАГИСТРА ИСКУССТВ, БЫВШЕГО ЖИТЕЛЯ УИНДЕРМИРА, НЫНЕ ЖИТЕЛЯ ДУБЛИНА.

Я помню, как мистер Вордсворт говорил, что на определенном этапе своего умственного развития он часто бывал настолько погружен в нереальный трансцендентный мир идей, что внешний мир, казалось, больше не существовал в отношении к нему, и ему приходилось заново убеждать себя в его существовании, сжимая дерево или что-то, что оказывалось рядом с ним. Я не мог не связать этот факт с тем неясным отрывком в его великой Оде «Наброски бессмертия», в котором он говорит о

'Those obstinate questionings

 Of sense and outward things;

 Fallings
 from us, vanishings:

 Blank misgivings of a
 creature,

 Moving about in worlds not realised,' &c.

Я слышал, как он однажды заметил, что было бы хорошей привычкой внимательно следить за первыми непроизвольными мыслями при пробуждении утром, как за показателями реального течения морального существа.

Меня поразила аналогия, которая показалась мне прекрасной, которую я однажды услышал от него и которая была для меня новой: что индивидуальные характеры людей проявляются отчетливо в детстве и юности, как у деревьев весной; что и у тех, и у других, у деревьев летом и у людей в зрелом возрасте, они тогда в значительной степени сливаются в тусклое единообразие; и что снова, осенью и в преклонном возрасте, вновь появляется все их первоначальное и присущее им разнообразие, выведенное на свет с более глубоким обозначением характера, с более ярким контрастом и с большим приращением интереса и красоты.

Он считал, что очарование «Робинзона Крузо» ошибочно приписывается, как это обычно делается, его естественности. Придавая полное значение необычным, но легко вообразимым и весьма живописным обстоятельствам положения искателя приключений, восхитительному описанию сцен и проявленному знанию работы человеческих чувств, он все же был уверен, что глубокий интерес, создаваемый этой историей, проистекает главным образом из необычайной энергии и находчивости героя в его трудных обстоятельствах, из того, что они были настолько выше того, что было естественно ожидать, или того, что проявил бы средний человек; и что точно так же высокое удовольствие, получаемое от его успехов и удач, проистекало из особого источника этих необычных достоинств его характера.

Я слышал, как он заявлял, что трагедия «Отелло», записи Платона о последних сценах карьеры Сократа и «Жизнь Джорджа Герберта» Исаака Уолтона были, по его мнению, самыми трогательными из человеческих сочинений.

Однажды во время прогулки, остановившись, по своему обыкновению, чтобы потребовать восхищения каким-нибудь счастливым аспектом ландшафта или прекрасной композицией в меньшем масштабе природных объектов, уловленной им в точности с лучшей точки зрения посреди разговора на другие темы, он добродушно добавил, что есть три призвания, для успеха в которых Природа наделила его квалификацией — призвания поэта, ландшафтного садовника и критика картин и произведений искусства. Услышав это, я не мог не вспомнить, как его квалификация для второго была доказана удивительным разнообразием природных красот, которые ему удавалось выставить в лучшем свете, в пределах весьма ограниченного сада в Райдал-Маунт, «невидимая рука искусства везде работающая» (используя его собственное изысканное выражение) «в самом духе Природы», и как много было тех, кто был обязан очарованием своих участков и садов советам, полученным благодаря его хорошо известному вкусу и чувству. Что касается произведений искусства, его критика была не критикой человека, сведущего в истории школ, а всегда исходила из первопринципов, «prima philosophia», как он это называл; и она была, как мне казалось, высочайшего порядка.

Он был очень большим поклонником Вергилия, не столько как творческого поэта, сколько как самого совершенного мастера языка, который, возможно, когда-либо существовал. Из него, а также из Горация, который был его особым любимцем, и Лукреция он часто цитировал.

(g) О СМЕРТИ КОЛЬРИДЖА.

О смерти Кольриджа нам сообщил его друг Вордсворт. В воскресенье вечером, после того как это событие произошло, мы с братом пошли в Маунт, где застали Поэта одного. Одной из первых вещей, которые мы услышали от него, была смерть того, кто был, по его словам, его другом более тридцати лет. Затем он продолжал говорить о нем; назвал его самым удивительным человеком, которого он когда-либо знал — удивительным своей оригинальностью ума и силой, которой он обладал, выбрасывая в изобилии великие центральные истины, из которых могли быть развиты самые всеобъемлющие системы. Вордсворт, как поэт, сожалел, что немецкая метафизика так сильно пленила вкус Кольриджа, ибо он часто был невразумителен в этом предмете; тогда как, если бы его энергия и его оригинальность были больше направлены в русло поэзии, инструмента, которым он владел в совершенстве, Вордсворт думал, что он мог бы сделать больше для постоянного обогащения литературы и влияния на мысль нации, чем любой человек века. Как бы то ни было, однако, он сказал, что верит, что ум Кольриджа был широко оплодотворяющим, и что семена, которые он так щедро сеял в своих беседах, и «Сивиллины листы» (не стихи, так называемые им), которые он так широко разбросал, покрытые его аннотациями, сделали многое для формирования мнений самых образованных людей того времени; хотя это влияние вряд ли могло встретить адекватное признание. Упомянув, в ответ на наши расспросы об обстоятельствах их дружбы, что, хотя прошел значительный период, в течение которого они не видели друг друга, Кольридж и он были более двух лет непрерывно в такой тесной близости, в какой человек может быть с человеком, он перешел к чтению нам письма Генри Нельсона Кольриджа, которое передавало известие о смерти его великого родственника и об обстоятельствах ее. Оказалось, что его смерть была избавлением от сильной боли, которая, однако, утихла за несколько дней до события; и что вскоре после этого прекращения агонии он впал в коматозное состояние. Самой интересной частью письма было утверждение, что последним использованием своих способностей было призвание своих детей и других родственников и друзей вокруг себя, чтобы дать им свое благословение и выразить им свою надежду на то, что образ его кончины может проявить глубину его доверия к своему Спасителю Христу. Когда я услышал это, я был одновременно глубоко рад содержанию и глубоко тронут эмоциями Вордсворта при чтении. Когда он дошел до этой части, его голос сначала дрогнул, а затем сорвался; но вскоре божественная вера в то, что перемена была благословенной, преодолела всякое человеческое горе, и он закончил ровным, хотя и приглушенным тоном. Прежде чем я оставлю эту тему, я расскажу вам то, что мне было интересно услышать от человека высочайших способностей, которого мне посчастливилось встретить в Райдал-Маунт. Он сказал, что посетил Кольриджа примерно за месяц до его смерти и сразу заметил, что его лицо пронизано самым замечательным спокойствием. Получив поздравления по поводу своего вида, Кольридж ответил, что теперь, впервые, начинает надеяться, благодаря смягчению своих болей, что его здоровье претерпевает постоянное улучшение (увы! он был обманут; но не можем ли мы считать это полное надежды чувство, которое, я полагаю, отнюдь не редкость, ценным благословением в таких обстоятельствах?); но что больше всего он благодарен за глубокий, спокойный мир ума, которым он тогда наслаждался; мир, подобный тому, которого он никогда раньше не испытывал или едва ли надеялся. Это, сказал он, теперь, казалось, утвердилось в нем; и все вещи, таким образом, рассматривались им через атмосферу, которой все примирялось и гармонизировалось.

(h) ДАЛЬНЕЙШИЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ВОРДСВОРТЕ ТОГО ЖЕ АВТОРА, ПРИСЛАННЫЕ НАСТОЯЩЕМУ РЕДАКТОРУ.

Я помню, что был очень поражен тем, что показалось мне мудростью плана, предложенного Вордсвортом для пересмотра авторизованной версии Библии и Книги общих молитв.

Что касается первой, то никто, сказал он, не мог быть более глубоко убежден в неоценимой ценности того, что она была сделана тогда, когда была, и является тем, чем является. По его мнению, она была сделана в счастливый момент, когда наш язык достиг адекватного расширения и гибкости, и когда в то же время его идиоматическая сила не была ослаблена избытком технических различий и условных уточнений; и эти обстоятельства, хотя, конечно, бесконечно подчиненные духовному влиянию ее содержания, он считал весьма важными в связи с томом, который естественно стал общепризнанным стандартом языка; ибо таким образом свежий источник чистого английского языка стал вечным благословением для нации, в немалой степени способствующим крепкому и мужественному мышлению и характеру ее жителей. Он был удовлетворен также ее общей и самой беспристрастной точностью, и ее верностью в передаче не только слов, но и стиля, силы, духа и характера оригинальных записей. Он придавал также значение, которое, можно предположить, он придавал желательности оставления без изменений священных ассоциаций, которые для чувств пожилых христиан принадлежали к ipsissima verba, бывшим их поддержкой во время жизненных испытаний.

И так же в отношении Молитвенника, он почитал и любил его как драгоценное наследие первобытного благочестия Церкви, одинаково восхитительное как по содержанию, так и по стилю. Может быть интересно добавить, что в отношении этого последнего пункта я слышал, как он заявлял, что многие из сборов казались ему примерами совершенства, состоящими, по его впечатлению, из слов, чье значение заполняло без излишеств или недостатков простой и симметричный контур какого-то величественного смысла, и чей звук был гармонией согласующейся простоты и величия; сочетание, добавил он, такое, каким мы наслаждаемся в некоторых лучших отрывках Шекспира.

Но несмотря на то, что он придерживался этих мнений, которые докажут, что он не был тем, кто легко прикоснулся бы к любому священному тому, он не думал, что явные ошибки в переводе Библии, или устаревшие слова, или общепринято неправильно понятые толкования должны вечно передаваться в нашей авторизованной версии тома вдохновения, или что подобные пятна в Молитвеннике, который, будучи человеческим сочинением, допускал бы более свободное, хотя все еще благоговейное обращение, должны быть позволены оставаться в качестве камней преткновения, мешающих его приемлемости и полезности.

План, который он предложил как отвечающий трудностям этого случая, был следующим:

Чтобы надлежащей властью был назначен Комитет по пересмотру английской Библии, чьей задачей должно быть, сохраняя нынешнюю авторизованную версию как стандарт, от которого следует отходить как можно меньше, договориться о таких несомненных исправлениях смысла и улучшениях выражения, которые, как они согласились, должны быть сделаны, и напечатать их на полях всех Библий, изданных властью. Чтобы, как существенная часть схемы, этот Комитет по пересмотру обновлялся периодически, но не слишком часто — он, казалось, думал, что периоды в пятьдесят лет могли бы подойти — в какое время Комитет был бы компетентен санкционировать перенос с полей в текст всех таких изменений, которые выдержали проверку опытом и критикой в течение предыдущего периода, а также устанавливать новые маргинальные чтения.

Он был того мнения, что при формировании Комитета следует позаботиться о назначении не только богословов с устоявшейся репутацией в области здравого богословия, и особенно за их знания в связи с оригинальными языками священного тома, но и по крайней мере одного автора, известного своим мастерством владения народным языком.

Будет видно, что этот план, хотя он и предусматривает исправление ошибок и замену понятых устаревших или ошибочных выражений, оставляет нетронутыми ассоциации пожилых христиан и готовит молодое поколение к принятию маргинальных поправок в текст. Вордсворт полагал, что установление продолжительности периода пересмотра имеет большое значение, как предотвращающее всякое волнение в виде призывов к такому процессу, так и способствующее в вопросе критических дискуссий относительно санкционирования, отмены и предложения поправок привести их к чему-то определенному в подготовке к каждой эре пересмотра.

Тот же процесс, при определенных модификациях, он считал применимым к Книге общих молитв. В этом он выступал против всякого вмешательства в доктрину, считая, что изменения должны ограничиваться изменениями, делающими службы более ясно понятыми или более удобно используемыми. Справедливо добавить, однако, что я слышал, как он выражал сильное желание, чтобы Афанасьевский символ веры был избавлен от так называемых проклинающих положений; в то же время заявляя, что никто никогда не был более глубоко убежден, чем он сам, в истинности доктрины Троицы.

Он был сторонником того, чтобы сборник метрических гимнов, более специфически христианских по характеру, чем Псалтирь, был издан властью для использования в Церкви; и для выбора таких гимнов, он думал, должен быть назначен Комитет, в котором знания богослова, поэта и мирян, пользующихся доверием за здравый смысл и жизненный опыт, были бы по отдельности и совместно задействованы. В качестве практического предложения момента в сочинении таких гимнов он советовал, чтобы композиторы не делали в четырехстрочной строфе больше, чем рифмовку второй и четвертой строк; оставляя две другие без рифмы, сказал он, это дало бы важное прибавление свободы как смыслу, так и стилю.

Р. П. ГРЕЙВС. Уиндермир, 1850.

К вышеуказанному меморандуму я теперь (сентябрь 1874 г.) добавляю два пункта, о которых сохраняю отчетливое воспоминание.

(1) Он был сторонником того, чтобы священнику, совершающему богослужение, было разрешено вводить в свое чтение Уроков в церкви авторизованные маргинальные исправления.

(2) Он выразил в очень сильных выражениях свое мнение, что вступительная часть Брачной службы должна быть изменена так, чтобы сделать ее не только менее отталкивающей для современных чувств, но и более соответствующей высшим аспектам союза, который должен быть освящен.

Страсть в поэзии. — Однажды, говоря о страсти как об элементе поэзии, он сослался на свои собственные стихи и сказал, что думает, что в них есть более сильный огонь страсти, чем где-либо еще, в лирическом порыве близ заключения «Песни на празднике замка Брум»:

'Armour rusting in his halls,

 On the blood of
 Clifford calls:

 "Quell the Scot," exclaims the Lance—

"Bear me to the heart of France,"

 Is the longing
 of the Shield.'

Хронологическая классификация стихов. — Много лет назад я выразил Вордсворту пожелание, чтобы его стихи были напечатаны в порядке их сочинения, приводя в качестве причин для этого пожелания большой интерес, который был бы связан с наблюдением за прогрессивным развитием мысли поэта, и интерпретационную ценность света, взаимно отражаемого стихами одного и того же периода. Я помню, что был удивлен чувством, близким к негодованию, которое он проявил при этом предложении. Он сказал, что такой порядок действий указывал бы со стороны поэта на количество эгоизма, ставящего интерес к самому себе выше интереса к темам, рассматриваемым им, что не могло принадлежать истинному поэту, заботящемуся об элементах поэзии в их правильной пропорции и проектирующему донести до умов своих читателей лучшие влияния, находящиеся в его распоряжении, способом, наиболее рассчитанным на то, чтобы сделать их эффективными. Я почувствовал, что его основание для возражения заставило меня еще больше уважать его как человека и как поэта; тем не менее я сохранил мнение, что многое можно сказать со стороны читателя в случае великого поэта за такую расстановку его стихов, как я предлагал, и я приветствовал в последующие дни уступку, сделанную им в согласии поставить даты к стихам, придерживаясь при этом их классификации по предмету или преобладающему элементу.

Словесная критика. — Вордсворт не только сочувствовал чувствам, выраженным в трогательных строках Саути о Мертвых, но и очень восхищался легким течением стиха и совершенной свободой от напряжения в выражении, которыми они отмечены. Тем не менее в первых двух строфах он отметил три изъяна и предложил изменения, с помощью которых их можно было легко избежать. Я подчеркнул слова, против которых он возражал:

'My days among the dead are past;

 Around me I
 behold,

Where'er these casual eyes are cast,

 The mighty minds of old;

 My never-failing
 friends are they,

 With whom I converse day by
 day.

With them I take delight in weal,

 And
 seek relief in woe;

 And while I understand and feel

How much to them I owe,

 My cheeks
 have often been bedew'd

 With tears of thoughtful
 gratitude.'

В первой строфе, вместо «Where'er these casual eyes are cast», против чего он возражал как не простого и естественного, и едва ли правильного, он предложил «Where'er a casual look I cast»; а для «converse», ударение в котором он осудил как принадлежащее существительному, а не глаголу, он предложил «commune». Во второй строфе он указал на неправильную последовательность времен в третьей и пятой строках, которую он исправил, прочитав в последней «My cheeks are oftentimes bedew'd». О повествовательных стихах своего друга, хорошо выполненных, как он считал, и о главным образом внешнем действии воображения или фантазии, с которыми они имеют дело, я, безусловно, слышал, как он высказывал очень пренебрежительное мнение; слышал ли я когда-либо, как он использовал жесткие слова, приписываемые ему: «Я бы не дал пяти шиллингов за стопку их», я не могу теперь утверждать, но если они и были использованы, то они были сказаны в отношении более благородного вида творческой силы, которая открывает человеку глубокие места и более возвышенные сродства его собственного существа. Но некоторым другим стихам Саути, а также вышеприведенным строкам и его прозаическим сочинениям в целом он имел обыкновение давать щедрую похвалу; и никто не мог сомневаться в искренности и теплоте его восхищения интеллектом и добродетелями этого человека, или братской привязанности к нему, которую он нередко выражал.

Р. П. ГРЕЙВС. Дублин, 1875.

(i) ВОСПОМИНАНИЯ АМЕРИКАНЦА.

 To PROFESSOR HENRY REED.

 Филадельфия, сентябрь 1850 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ,

Вы попросили меня написать как можно полнее отчет о моем визите к Вордсворту прошлым летом, поводом для которого послужило ваше рекомендательное письмо. Чувствуя огромную благодарность вам за удовольствие, которое доставил мне этот визит, и желая составить более подробную запись о нем, чем та, которую содержит либо письмо, адресованное вам из Кесвика, либо мой дневник, написанный в то время, я с радостью выполняю вашу просьбу.

Было около полудня 18 августа 1849 года, когда я отправился со своими друзьями из их дома недалеко от Боунесса, чтобы поехать в Эмблсайд. Наш маршрут пролегал вдоль берега озера Уиндермир. Это был мой первый день среди Английских озер, и я остро наслаждался красотой, которая расстилалась передо мной. Мои друзья поздравили меня с чистотой атмосферы и ярким небом. Сумерки имеют первостепенное значение для выявления полной красоты Озерного края, и в этом отношении мне очень повезло. Я уже был глубоко тронут спокойной красотой Уиндермира, ибо, когда я вышел из коттеджа, бывшего домом профессора Уилсона, где я провел ночь, он лежал там во всем своем величии, его чистые воды, его зеленые острова и его пояс торжественных гор. Было совсем темно, когда меня привели в этот коттедж накануне вечером, так что я увидел озеро впервые в свете раннего утра. Первое впечатление подтверждалось каждым новым видом, пока мы ехали. Долина казалась настоящим раем из-за своей сладкой уединенности. Мне говорили, что после Швейцарии я найду мало привлекательного в этом регионе, но это было не так. Ничто не может быть прекраснее этих озер и гор, последние густо покрыты лесом и поднимаются прямо от кромки воды. Листва самого темного зеленого цвета, придающая озеру, в котором она отражается, такой же мрачный оттенок. Это казалось самым подходящим местом жительства для Поэта, среди всей этой тихой красоты.

Было полвторого, когда мы достигли Эмблсайда, где я оставил мистера и миссис Б. и пошел дальше один в Райдал-Маунт. Я был полон нетерпеливых ожиданий, думая о том, как скоро я, возможно, окажусь в присутствии Вордсворта — что после долгих лет ожидания, далекого благоговейного восхищения и любви, я, как надеялся, буду удостоен личной встречи с великим поэтом-философом, которому вы, я и так много, много других чувствуем, что мы обязаны глубочайшим образом за то добро, которое пришло к нам от его сочинений. В два часа я был у калитки, открывающейся на территорию Вордсворта. Я пошел по гравийной дорожке, ведущей через кустарник к открытому пространству перед длинным двухэтажным коттеджем, жилищем Поэта. Ваш эскиз дома работы Инмана — правильный, но он не дает представления о виде из него, который является его главным очарованием. Райдал-Мер с его островами и горы за ним — все на виду. Я лишь мельком насладился этой красотой; я также не мог внимательно рассмотреть цветы, которые цвели вокруг. Было очевидно, что территории уделялось величайшее внимание, ибо цветочные клумбы были со вкусом оформлены, а гравийные дорожки были в полном порядке. Можно было бы вполне довольствоваться, подумал я, сделав своим жилищем место, подобное этому.

Мальчик лет двенадцати был занят на одной из цветочных клумб, когда я проходил мимо; он последовал за мной к двери и ждал моих распоряжений. Я спросил, дома ли мистер Вордсворт... Он обедал — не пройду ли я в гостиную и не подожду ли немного?... Меня проводили в гостиную, или кабинет, не знаю, как это назвать... Вот я, сказал я себе, в доме великого Поэта. Здесь проходит его повседневная жизнь. Здесь, в этой комнате, несомненно, была написана большая часть его поэзии — слова силы, которые должны остаться вместе со словами Шекспира, Спенсера и Мильтона, пока существует наш английский язык. Это была длинная комната, потолок низкий, с двумя окнами в одном конце, выходящими на лужайку и кустарник. На стенах было много гравюр. Знаменитая Мадонна Рафаэля, известная как Мадонна из Дрезденской галереи, висела прямо над камином. Портрет Поэта работы Инмана, ваш подарок миссис Вордсворт, будучи копией того, что был написан для вас, занимал видное место. Портрет епископа Уайта, также ваш подарок (гравюра с картины Инмана), я тоже заметил.

Я мог бы терпеливо ждать долгое время, предаваясь мыслям, которые вызывало это место. Через несколько минут, однако, я услышал шаги в прихожей, дверь открылась, и вошел Вордсворт, это мог быть никто иной — высокая фигура, немного согнутая от возраста, волосы редкие и седые, а лицо глубоко изрезано морщинами... Выражение его лица было печальным, я мог бы сказать, скорбным; он казался человеком, на которого тяжело давило горе. Он протянул мне руку и приветствовал меня сердечно, хотя и без улыбки. «Не хотите ли вы выйти, сэр, и присоединиться к нам за столом?» — сказал он. «Я приглашен обедать в другое место». «Но вы можете посидеть с нами», — сказал он; поэтому, ведя за собой, он проводил меня в столовую. Во главе стола сидела миссис Вордсворт, и их трое внуков составляли компанию... Это была скромная комната, без потолка, стропила были видны; с большим старомодным камином с высокой каминной полкой.

Вордсворт расспрашивал о мистере Тикноре из Бостона, который посетил его несколько месяцев назад и к которому он выразил большое уважение. Некоторые другие вопросы побудили меня рассказать о прогрессе, который мы делаем в Америке в расширении нашей территории, поселениях на Тихом океане и т. д.; все это вовлекает быстрое распространение нашего английского языка. Вордсворт при этом поднял глаза, и я заметил фиксацию его взгляда, как будто на каком-то отдаленном объекте. Он сказал, что, учитывая это расширение нашего языка, тем, кто пишет, подобает следить за тем, чтобы то, что они выпускают, было на стороне добродетели. Это замечание, хотя и брошенное в тот момент, было сделано серьезным, вдумчивым образом; и я был очень впечатлен им. Я не мог не размышлять о том, что для него глубокое чувство ответственности всегда присутствовало: очищать и возвышать — такова была цель всех его сочинений. Такова, возможно, была в тот момент его собственная внутренняя медитация, и он, возможно, имел в виду грядущие поколения, которые будут вдумываться в его слова.

Была упомянута королева Виктория — ее визит в Ирландию, который только что состоялся — мужество, которое она проявила. «Это добродетель, — сказал он, — которой она обладает в замечательной степени, что очень делает ей честь».

Я упомянул портрет его работы Инмана как очень знакомый мне, копия которого висела в комнате, что побудило его рассказать о том, который был написан Пикерсгиллом для колледжа Святого Иоанна в Кембридже. «Я был членом этого колледжа, — сказал он, — и феллоу и студенты оказали мне честь, попросив позировать, и позволили мне выбрать художника. Я написал мистеру Роджерсу по этому поводу, и он порекомендовал Пикерсгилла, который приехал вскоре после этого, и картина была написана здесь». Он полагал, что позировал двадцать три раза. Мое впечатление таково, что он сомневался, был ли портрет Инмана или Пикерсгилла лучше.

Он с большим воодушевлением говорил о преимуществе классического образования, особенно греческого. «Где, — сказал он, — можно было бы искать более великого оратора, чем Демосфен; или более прекрасной драматической поэзии, после Шекспира, чем у Эсхила и Софокла, не говоря уже об Еврипиде?» Геродота он считал «самой интересной и поучительной книгой, после Библии, которая когда-либо была написана». Современные открытия лишь подтвердили общую правду его повествования. О Фукидиде он был менее высокого мнения.

Франция была нашей следующей темой, и той, которая казалась очень близкой его сердцу. Он много бывал в этой стране во время начала Революции, а впоследствии во время ее самых диких эксцессов. Во время сентябрьских массовых убийств он был в Орлеане. Обращаясь к миссис У., он сказал: «Удивляюсь, как это я оставался там так долго, и в такой захватывающий период». Он знал многих аббатов и других священнослужителей и высоко ценил их как класс; они были искренними, верными людьми: будучи неженатыми, он должен сказать, они были лучше способны выполнять свои священные обязанности; они были женаты на своих паствах. В городах, признавал он, было очень мало религии; но в сельской местности ее всегда было много. «Я хотел бы провести еще месяц во Франции, — сказал он, — прежде чем закрою глаза». Он, казалось, чувствовал глубокое сострадание к печалям этой несчастной страны. Очевидно, именно воспоминание о надеждах, которые в юности он горячо лелеял и которые были разрушены, занимало его ум. Я упомянул Генриха Пятого, к которому, как я думал, многие глаза начинали обращаться. С ним, заметил он, был бы принцип, за который люди могли бы бороться — легитимность. Преимущество этого он изложил прекрасно.

В тонах его голоса, когда он говорил со своей женой, была нежность, я думаю; и я не мог не смотреть с глубоким интересом и восхищением на женщину, к которой этот прославленный человек столько лет питал чувства благоговейной любви.

'Peace settles where the intellect is meek,'

— это строка, которую вы вспомните из одного из прекрасных стихотворений, которые Вордсворт посвятил ей; и это, казалось, было особенно настроением ее духа — мир, святое спокойствие сердца, для которого любовь была «непогрешимым светом». Конечно, мы можем молиться, мой друг, чтобы в короткий сезон разлуки, который она теперь должна пройти, она была укреплена божественным утешением.

Я не могу удержаться, чтобы не процитировать здесь тот прекрасный отрывок, близ конца великой поэмы «Прелюдия», как высказывание автора нежных чувств в его собственной несравненной манере. После того как он говорит о своей сестре тонами глубочайшей благодарности, он добавляет,

'Thereafter came

 One, whom with thee
 friendship had early prized;

 She came, no more a
 phantom to adorn

 A moment, but an inmate of the heart;

And yet a spirit, there for me enshrined,

 To
 penetrate the lofty and the low;

 Even as one essence
 of pervading light

 Shines in the brightness of ten
 thousand stars,

 And the meek worm that feeds her
 lonely lamp

 Couched in the dewy grass.'

Я отвлекся от своего повествования; но я хотел записать чувства, которые возникли во мне в отношении этой превосходной леди; той, которая была, как —— так удачно выразился в своем письме к вам, «почти как ангел-хранитель Поэта в течение почти пятидесяти лет».

Я могу здесь упомянуть, что на протяжении всего разговора манера Вордсворта была оживленной, и что он явно получал от него удовольствие. Его слова были очень отборными: каждое предложение казалось безупречным. Никто не мог слушать его речь в течение пяти минут, даже на обычные темы, не осознавая, что он был замечательным человеком. Не то чтобы он был блестящим; но была устойчивая бодрость и тот способ выражения, который обозначает привычную вдумчивость.

Когда часы пробили четыре, я подумал, что мне пора идти. Вордсворт сказал мне передать его друзьям в Америке, что он и его жена здоровы; что у них было большое горе в последнее время, в потере их единственной дочери, что, как он полагал, они никогда не преодолеют. Это объясняло, как я уже упоминал, печаль его манеры. Такую силу привязанностей в старости мы видим редко. И все же Поэт сам осуждал, как вы помните, в «Экскурсии» долгое и упорное горе по объектам нашей любви, «удаленным из этого нестабильного мира», напоминая скорбящему о

'that state

 Of pure, imperishable
 blessedness

 Which reason promises, and Holy Writ

Ensures to all believers.'

Но, как будто предвидя свой собственный случай, он добавил, с трогательной силой,

'And if there be whose tender frames have drooped

Even to the dust, apparently through weight

 Of
 anguish unrelieved, and lack of power

 An agonising
 sorrow to transmute;

 Deem not that proof is here of
 hope withheld

 When wanted most; a confidence impaired

So pitiably, that having ceased to see

 With
 bodily eyes, they are borne down by love

 Of what is
 lost, and perish through regret.'

Именно слабость его телесного состояния отняла у него силу спокойной выносливости. Согбенный тяжестью лет, у него не было сил вынести это дальнейшее бремя, горе по горячо любимому ребенку. Его ум, к счастью, сохранил свою ясность, хотя его тело разрушалось.

Он вышел со мной в прихожую, а затем попросил меня снова зайти в столовую, чтобы посмотреть на дубовый сундук или шкаф, который у него там был — предмет старинной мебели, искусно вырезанный. На нем была латинская надпись, которая гласила, что он был сделан 300 лет назад для Уильяма Вордсворта, который был сыном и т. д. и т. д., перечисляя предков упомянутого Уильяма на протяжении многих поколений и заканчивая словами: «на чьи души да помилует Бог». Это Вордсворт повторил дважды, и в подчеркнутой манере, когда он читал надпись. Мне показалось, что он находил утешение в религиозном духе своих предков и что он также принимал это торжественное восклицание для себя. Было что-то очень впечатляющее в его манере.

Я попросил посмотреть слепок с бюста его работы Чантри, который он сразу показал мне; также эскиз мелками работы Хейдона, который, как я понял из его слов, Вест назвал лучшим эскизом мелками, который он когда-либо видел. Он сослался также на другой эскиз, работы Маргарет Гиллис, кажется, который был там.

Затем мы вместе вышли на лужайку и постояли некоторое время, наслаждаясь видами, и он раздвигал кустарник или живую изгородь местами, чтобы я мог видеть лучше. Он проводил меня до ворот, а затем сказал, что если у меня есть еще несколько минут, он хотел бы показать мне водопад, который был рядом — нижний водопад Райдала. Я с радостью согласился, и он повел меня через территорию леди Флеминг, которая была напротив его собственной, к маленькому летнему домику. В тот момент, когда мы открыли дверь, водопад был перед нами; летний домик был расположен так, чтобы занимать то самое место, с которого его можно было увидеть; скалы и кустарник вокруг закрывали его со всех сторон. Эффект был волшебным. Вид из деревенского домика, скалистый бассейн, в который падала вода, и глубокая тень, в которую было окутано все, делали его прекрасной сценой. Вордсворт, казалось, получал большое удовольствие, демонстрируя это прекрасное убежище; оно описано в одном из его ранних стихотворений, «Вечерняя прогулка».

Когда мы возвращались вместе, он шел очень медленно, время от времени останавливаясь, когда говорил что-то важное; и я снова заметил тот взгляд, устремленный в даль, о котором уже упоминал. Его глаза, хотя и не блестели, все же хранили в себе огонь, свидетельствовавший о величии его гения. Ни один художник не смог бы этого передать, и именно это придавало его лицу высокое интеллектуальное выражение.

О Хартли Кольридже он говорил с привязанностью... «Есть одна строка, — добавил он, — в одном из стихотворений его отца, которая, как я считаю, объясняет дальнейшую жизнь сына». Он говорит о собственном заточении в Лондоне, а затем произносит:

"But thou, my child, shalt wander like a breeze."

О Саути он сказал, что тот имел несчастье пережить свои способности. Его разум, полагал он, был ослаблен долгим уходом за больной женой, которая годами томилась в весьма тягостном состоянии.

Последней темой, которой он коснулся, был вопрос о международном авторском праве — отсутствие в нашей стране защиты произведений иностранных авторов. Он мягко заметил, что, по его мнению, для нас было бы лучше, если бы было сделано хоть какое-то, пусть даже небольшое, признание. К славе собственных сочинений, поскольку она приносила ему денежную выгоду, он давно относился с безразличием; к счастью, у него был доход, более чем достаточный для всех его нужд... Он заметил, что однажды видел том своих стихов, опубликованный в американской газете.

У меня случайно оказался в кармане небольшой сборник избранных произведений, который вы составили несколько лет назад. Я достал его и заодно спросил, видел ли он его когда-нибудь. Он ответил, что нет. Он взял его с явным интересом, открыл титульный лист, который прочитал вместе с эпиграфом. Затем он начал читать предисловие, точно так же. Но здесь я должен записать один пустяковый случай, который, однако, может быть достоин внимания. Мы стояли вместе на дороге, Вордсворт читал вслух, как я уже сказал, когда к нам подошел человек, прося милостыню — нищий из числа тех, что получше. Вордсворт, едва оторвавшись от книги, сунул руки в карманы, словно инстинктивно признавая этим быстрым действием право человека просить. Однако, по-видимому, он ничего не нашел; и он сказал, как бы про себя: «Я уже дал четверым или пятерым сегодня», — словно оправдываясь за то, что в данный момент оказался без денег.

Вордсворт, переворачивая страницу за страницей, сказал: «Но я утомлю вас, сэр». «Ни в коем случае», — ответил я; ибо я мог бы часами стоять там, чтобы слушать, как я это делал, чтение Поэта, время от времени с подобающим акцентом читавшего избранные отрывки, которые содержат ваше предисловие и биографический очерк. Представьте, с каким восторгом я слушал этого почтенного человека и слышал из его собственных уст такие слова, ваше собственное глубоко верное размышление: «Его жизнь была посвящена совершенствованию поэтического искусства ради его лучших и самых долговечных целей — самопожертвование столь полное, какого мир еще не видел». Ваше замечание о том, что он пережил многих своих современников среди поэтов, он прочитал с трогательной простотой; его манера была манерой человека, который с полным спокойствием оглядывался на прошлое и с уверенной надеждой смотрел вперед. Я чувствовал, что его достопочтенная жизнь быстро приближается к концу, и у него самого, по-видимому, было такое же осознание.

Он почти не комментировал ваше упоминание о нем. Время от времени он говорил, доходя до какого-нибудь конкретного факта: «Это совершенно верно»; или, прочитав цитату из собственных произведений, добавлял: «Это из моих сочинений». Эти цитаты он читал так, что это произвело на меня большое впечатление; казалось, он был почти благоговейно поражен величием собственной силы, дарами, которыми был наделен. Это было торжественное время для меня, эта часть нашей беседы; и для вас, мой друг, было бы высшим счастьем стоять, как я, рядом с ним в тот яркий летний день и вот так слушать его голос. Я думал о его долгой жизни; о том, что он был человеком, который с ранней юности чувствовал себя «обновленным духом, избранным для святого служения» — человеком, который прислушивался к наставлениям Природы и беседовал со своим собственным сердцем в уединении тех прекрасных долин, пока его мысли не были готовы к тому, чтобы быть высказанными на благо его ближних. И к нему вернулись приношения любви, благодарности и благоговейного восхищения от множества людей, большего, чем когда-либо прежде воздававшего почести живущему писателю; и эти признания были за блага столь глубокие и долговечные, что слова кажутся лишь скудной платой. Но я не буду пытаться дальше описывать чувства, которые были сильно выражены во мне в тот момент, когда я, казалось, наиболее полно осознал, в чьем присутствии нахожусь.

Он проводил меня до главной дороги в Амблсайд. Когда мы проходили мимо маленькой часовни, построенной леди Флеминг, которая, как вы помните, послужила поводом для одного из его стихотворений, там были люди, очевидно туристы, разговаривавшие у дверей с церковным сторожем. Их расспросы, как мне показалось, были о Вордсворте, возможно, о времени службы на следующий день (воскресенье), с надеждой увидеть его там. Одна из них в этот момент заметила почтенного человека и сразу, по-видимому, поняла, кто это, ибо она жестом призвала остальных посмотреть, и они наблюдали за ним с пристальным вниманием. Я был поражен их взглядами, полными восхищенного обожания. Он остановился, когда мы достигли главной дороги, сказав, что силы не позволяют ему идти дальше. Протянув мне руку, он снова просил передать привет вам и другим в Америке и пожелал мне благополучного возвращения к друзьям, и так мы расстались. Я пошел своей дорогой, счастливый воспоминанием об этой, для меня, памятной встрече. Мой разум был в смятении от волнения, ибо я чувствовал, что находился в близком присутствии одного из благороднейших людей нашей расы; и это чувство интеллектуального величия Вордсворта не покидало меня на протяжении всей встречи. Я могу сказать также о сильном восприятии его моральной высоты, которое я испытал в то же время. Ни одного слова недоброжелательности не сорвалось с его уст. Он, казалось, жил так, словно находился в присутствии Бога, благодаря привычному воспоминанию. Странное чувство, почти благоговения, охватило меня, пока я был с ним. Веря, что память о нем будет чтима во все грядущие времена, я не мог не быть благодарен за то, что был допущен к тесному общению с ним тогда, когда он был так близок к концу жизни. Вам, мой дорогой друг, я должен снова сказать, что обязан этим счастьем, а вам оно было отказано. Вы также, из всех наших соотечественников, больше всего оценили бы такую встречу, ибо для вас сердце великого Поэта особым образом открывалось в частной переписке. Ни одного другого американца он не удостоил такой чести; и никем другим в этой стране знание и понимание его поэзии не было так расширено. Любовь, которая так долго воодушевляла вас, была такова, что многие были побуждены искать радость и обновление из того же чистого источника.

Я был побужден, как сказал в начале своего письма, сделать эту запись отчасти по вашему предложению, а отчасти из-за замечания Саути, которое я недавно видел, о том, что Вордсворт был тем, о ком потомство пожелает знать все, что можно вспомнить. Вы не сочтете, я надеюсь, записанные мною случаи тривиальными; или не посчитаете какую-либо деталь слишком мелкой, целью которой было лишь представить вам живого человека. Теперь, когда он навсегда ушел из наших глаз в этом мире, я склонен оглядываться на ту встречу с более глубоким удовлетворением; и, возможно, этот полный отчет о ней будет иметь ценность в будущем. Вам я был обязан сделать эту запись; мною же эти воспоминания навсегда будут храниться среди моих самых ценных достояний.

Верьте мне, мой дорогой друг, искренне ваш,

Эллис Ярналл. [268]

(j) ВОСПОМИНАНИЯ О ВОРДСВОРТЕ.

 By Aubrey de Vere, Esq.
 (Sent to the present Editor, and now first
 published)

ЧАСТЬ I.

Примерно за восемь лет до его смерти я имел счастье познакомиться с Вордсвортом. В течение следующих четырех лет я довольно много видел его, главным образом среди его собственных гор, и, помимо многих восхитительных прогулок с ним, я имел великую честь провести несколько дней под его кровом. Самым сильным из моих впечатлений о нем было то, которое произвели мужественная простота и высокая прямота, характеризовавшие его. В одном из своих поздних сонетов он пишет о себе так: «Как истинный человек, который долго служил лире»: — именно потому, что он был истинным человеком, он был истинным поэтом; и невозможно было знать его, не вспоминая об этом. В любом случае его признали бы человеком оригинального и энергичного гения; но именно его сильная и правдивая моральная натура, его интеллектуальная искренность, неизменная добросовестность его воображения позволили этому гению совершить свою великую работу и завещать Англии будущего самый солидный массив глубокосердечной и подлинной поэзии, который был ее даром от любого поэта со времен елизаветинской эпохи. В его натуре была правдивость, которая, если бы она не сочеталась с не менее замечательным идеализирующим воображением, многим показалась бы прозаичной; однако, если бы он не обладал этой характеристикой, продукты его воображения лишились бы реальности. Они могли бы по-прежнему провозглашать глубокую и здравую философию; но они были бы лишены того человеческого интереса, который принадлежит им в еще большей степени. Все мелкие происшествия в округе были для него важны.

Правдивость и идеальность, которые столь примечательно сочетаются в поэтических описаниях Природы у Вордсворта, проявлялись по меньшей мере столь же сильно всякий раз, когда Природа была темой его рассуждений. В своем глубоком почтении к Природе он относился ко всем ее поэтическим изображениям с требовательной строгостью; и если описания не были правдивыми, и правдивыми в двояком смысле, то чем искуснее они были выполнены, тем больше его негодование вызывалось тем, что он считал притворством и обманом. Неправдивое описание Природы было для него кощунством, небесным посланием, искаженным и ложно переданным. Однажды, когда мы гуляли среди холмов над Грасмиром, он много распространялся передо мной о том, как Природа была описана одним из наиболее заслуженно популярных современных поэтов Англии — тем, к кому он сохранял высокое и нежное уважение. «Он старался, — сказал Вордсворт, — он выходил со своим карандашом и записной книжкой и записывал все, что его больше всего поражало — реку, рябящую на песке, разрушенную башню на скале над ней, мыс и рябину, развевающуюся своими красными ягодами. Он шел домой и сплетал все это в поэтическое описание». После паузы Вордсворт возобновил со сверкающим глазом и страстным голосом: «Но Природа не позволяет составлять опись своих прелестей! Ему следовало оставить карандаш и записную книжку дома; устремить свой взор, когда он гулял, с благоговейным вниманием на все, что его окружало, и принять все в сердце, которое могло понять и насладиться. Затем, после того как прошло несколько дней, ему следовало допросить свою память об этой сцене. Он обнаружил бы, что, хотя многое из того, чем он восхищался, сохранилось для него, многое было также весьма мудро стерто. То, что осталось — картина, сохранившаяся в его уме, — представило бы идеальную и сущностную правду сцены, и сделало бы это, в значительной части, отбросив многое, что, хотя само по себе и поразительно, не было характерным. В каждой сцене многие из самых блестящих деталей — лишь случайность. Истинный взгляд на Природу не отмечает их, или, по крайней мере, не останавливается на них». По тому же случаю он заметил: «Скотт неправильно процитировал в одном из своих романов мои строки о Ярроу. Он заставляет меня писать,

"The swans on sweet St. Mary's lake

 Float
 double, swans and shadow;"

но я написал

"The swan on still St. Mary's lake."

Я никогда не мог бы написать «лебеди» во множественном числе. Сцена, когда я увидел ее, с ее тихим и тусклым озером под темными холмами, была сценой полного одиночества: там был один лебедь, и только один, рассекающий воду, и патетическое одиночество края придавало значение единственному спутнику этого лебедя, его собственному белому отражению в воде. Именно по этой причине я записал Лебедя и Тень. Если бы было много лебедей и много теней, они ничего бы не значили в отношении характера сцены; и я ничего бы о них не сказал». Он продолжал замечать, что многие, кто мог красноречиво рассуждать о Природе, мало заботились о ней, и что многие другие, кто искренне любил ее, все же не имели глаза, чтобы разглядеть ее — что он считал своего рода «духовной проницательностью». Он продолжил: «Действительно, я почти никогда не знал никого, кроме себя, кто имел бы истинный взгляд на Природу, того, кто полностью понимал ее значения и ее наставления — кроме» (здесь он прервал себя) «одного человека. Был молодой священник по имени Фредерик Фейбер [269], который жил в Амблсайде. У него был не только такой же хороший взгляд на Природу, как у меня, но даже лучший, и иногда указывал мне на горах эффекты, которые, при всем моем огромном опыте, я никогда не замечал».

Правда, говорил он, — то есть правда в самом широком смысле, как вещь одновременно реальная и идеальная, правда, включающая точную и аккуратную деталь, и все же повсюду подчиняющая простую деталь духу целого — это, утверждал он, было душой и сущностью не только описательной поэзии, но и всей поэзии. Он часто, говорил он мне, намеревался написать эссе о поэзии, излагающее этот принцип и иллюстрирующее его ссылками на главных представителей поэзии в ее различных отделах. Именно эта двоякая правда сделала Шекспира величайшим из всех поэтов. «Хорошо было для Шекспира, — заметил он, — что он посвятил себя драме. Именно это заставило его быть достаточно человечным. Его поэмы в противном случае, из-за необычайно метафизического характера его гения, были бы слишком сложны для понимания. Его юношеские поэмы, несмотря на их неудачные и недостойные темы, и его сонеты также обнаруживают эту тенденцию. Ничто не может превзойти величие Шекспира там, где он наиболее велик; но неправильно говорить о нем так, как если бы даже он был совершенен. У него были серьезные недостатки, и не только те, что происходили от небрежности. Например, в своих изображениях характера он не отводит такого большого места религиозному чувству, какое входит в состав человеческой природы при нормальных обстоятельствах. Если бы в его драмах было больше религии, они были бы более верными изображениями человека, а также более возвышенными и вызывающими более глубокий интерес». Вордсворт имел обыкновение предостерегать молодых поэтов от написания поэзии, далекой от человеческого интереса. Данте он признавал исключением; но он считал, что Шелли и почти все другие, кто пытался перелететь через человечность, прискорбно пострадали от этой попытки. Я однажды слышал, как он сказал: «Меня часто просили дать совет молодые поэты. Весь совет, который я могу дать, может быть выражен в двух наставлениях. Во-первых, пусть Природа будет вашим привычным и приятным изучением, человеческая природа и материальная природа; во-вторых, тщательно изучайте тех первоклассных поэтов, чья слава всеобща, а не местна, и учитесь у них: учитесь у них особенно тому, как наблюдать и как интерпретировать Природу».

Те, кто знал Вордсворта только по его поэзии, могли бы предположить, что он всегда жил в регионе, слишком безмятежном, чтобы допустить человеческие волнения. Это было не так. В его существе был регион смятения, так же как и более высокий регион спокойствия, хотя именно в последнем почти полностью жила его поэзия. Она отворачивалась от простых личных волнений; и по этой причине, несомненно, она более глубоко развивала те особые пылкости, которые принадлежат одновременно высшему воображению и моральному существу. Страсть, которая подавлялась в других местах, горела в его «Сонетах к Свободе» и добавляла более глубокую печаль к «Тисам Борроудейла». Но его сердце, так же как и его воображение, было пылким. Когда оно говорило наиболее мощно в его поэзии, оно говорило со строгой краткостью, необычной для этой поэзии, как в стихотворении «Есть перемена, и я беден», и еще более замечательном «Дух мой сковал сон», стихотворении, страстном сверх понимания тех, кто воображает, что Вордсворту не хватает страсти, просто потому, что в нем страсть не является ни декламационной, ни, скрыто, чувственной. Он был человеком сильных привязанностей, достаточно сильных в одном печальном случае, чтобы на время отвлечь его от поэзии. [270]

Ссылаясь однажды на двух своих маленьких детей, которые умерли около сорока лет назад, он описал детали их болезней с точностью и порывистостью тревожного волнения, каких можно было бы ожидать, если бы утрата произошла всего несколько недель назад. Течение времени, казалось, оставило печаль погруженной, действительно, но все еще во всей ее первоначальной свежести. Однако я позже слышал, что во время болезни, по крайней мере в случае одного из двух детей, было невозможно пробудить его внимание к опасности. Он случайно находился тогда под непосредственным заклятием одного из тех приступов поэтического вдохновения, которые сходили на него, как облако. Пока облако не уплыло, он не мог видеть ничего за его пределами. Под уровнем спокойствия был, однако, предел бури. Он выражался редко, но яростно, участвуя иногда в характере как негодования, так и печали. Внезапно беда проходила, и его лицо купалось в своем привычном спокойствии, как безоблачное летнее небо. Его негодование вспыхивало яростно, когда он слышал о низком поступке. «Я мог бы пнуть такого человека через всю Англию своей босой ногой», — слышал я, как он воскликнул по такому случаю. Более страстная часть его натуры связывала себя особенно с его политическими чувствами. Он рассматривал свой собственный интеллект как тот, который соединял некоторые способности, принадлежащие государственному деятелю, с теми, которые принадлежат поэту; и общественные дела интересовали его не менее глубоко, чем поэзия. Именно как патриот, а не поэт, он осмелился претендовать на товарищество с Данте. [271] Он не принимал термин «Реформатор», потому что он подразумевал органическое изменение в наших институтах, и это он считал как ненужным, так и опасным; но он имел обыкновение говорить, что, хотя он был решительным Консерватором, он помнил, что для сохранения наших институтов мы должны постоянно улучшать их. Он был, действительно, от начала до конца, преимущественно патриотом, страстным, а также вдумчивым. Однако его политические симпатии были не только с его собственной страной, но и с прогрессом Человечества. Пока он не был разочарован эксцессами и глупостями первой французской революции, его надежды и симпатии пылко ассоциировались с новым порядком вещей, созданным ею; и я слышал, как он говорил, что не знает, как любой великодушный молодой человек, вступающий в жизнь во время того великого восстания, мог избежать иллюзии. До конца его симпатии были всегда с сельским очагом гораздо больше, чем с дворцом. Если он стал сильным сторонником того, что называлось «иерархией общества», это было главным образом потому, что он верил, что принцип «равенства» фатален для благополучия и истинного достоинства бедных. Более того, принимая политическую сторону Короны и корон, он считал, что принимает сторону более слабой партии в наши демократические дни.

Отсутствие любовной поэзии в произведениях Вордсворта часто отмечалось и, действительно, выдвигалось как обвинение против них. Он однажды сказал мне, что если он избегал этой формы сочинительства, то отнюдь не потому, что тема не интересовала его, а потому, что, будучи трактованной так, как это обычно бывало, она стремится скорее потревожить и понизить моральное и воображаемое существо читателя, чем возвысить его. Он боялся обращаться с ней неверно. Он, казалось, думал, что предмет был так долго вульгаризирован, что немногие поэты имели право предполагать, что могут трактовать его достойно, особенно так как тема, когда трактовалась недостойно, была таким легким и дешевым способом завоевания аплодисментов. Было замечено также, что Религия поэзии Вордсворта, по крайней мере его ранней поэзии, не является столь отчетливо «Откровенной Религией», как можно было ожидать от хорошо известной приверженности этого поэта к тому, что он назвал эмфатически «Лордом и могущественным главой Истин». Он однажды заметил мне сам об этом обстоятельстве и объяснил его тем, что когда в юности его воображение формировало для себя канал, в котором оно должно было течь, его религиозные убеждения были менее определенными и менее сильными, чем они стали при более зрелом размышлении, и что когда его поэтический ум и манера были однажды сформированы, он боялся, что мог бы, пытаясь модифицировать их, стать скованным. Он добавил, что по таким вопросам он всегда писал с большой неуверенностью, помня, что если было много предметов, слишком низких для песни, были некоторые слишком высокие. Общая уверенность Вордсворта в своих силах, которая была сильной, хотя далеко не преувеличенной, делала более поразительным и более трогательным его смирение во всем, что касалось Религии. Это напоминало мне то, что я однажды слышал от мистера Роджерса, а именно: «Есть особый характер величия в смирении, ибо оно подразумевает, что человек может, в необычной степени, оценить величие того, что выше нас». К счастью, его неуверенность не заставила Вордсворта молчать на священные темы; его поздние поэмы включают недвусмысленное, а также прекрасное исповедание христианской веры; и одна из них, «Первоцвет Скалы», столь же отчетливо вордсвортовская по своему вдохновению, сколь и христианская по своей доктрине. Вордсворт был «высоким церковником», а также, в своем прозаическом уме, сильно анти-римско-католическим, отчасти по политическим основаниям; но что это было иначе в отношении его поэтического ума, очевидно из многих отрывков в его христианской поэзии, особенно тех, которые относятся к монашеской системе, и Схоластам, и его сонету о Пресвятой Деве, к которой он обращается как

'Our tainted nature's solitary boast.'

Он имел обыкновение говорить, что идея той, кто была одновременно Девой и Матерью, так глубоко запала в сердце Человечества, что там она должна оставаться всегда.

Оценка Вордсвортом своих современников не была в целом высокой. Я помню, как он однажды сказал мне: «Я знал многих, кого можно было бы назвать очень умными людьми, и довольно много людей с реальными и энергичными способностями, но немногих с гением; и только одного, кого я назвал бы «чудесным». Этим одним был Кольридж. В любой час дня или ночи он говорил часами, если случался какой-нибудь сочувствующий слушатель, и говорил лучше, чем лучшая страница его сочинений; ибо перо наполовину парализовало его гений. Ребенок сидел тихо у его ног и удивлялся, пока поток не проходил. Единственный человек, подобный Кольриджу, которого я знал, — это сэр Уильям Гамильтон, Королевский астроном Дублина». Я помню, однако, что когда я декламировал у его камина два политических стихотворения Альфреда Теннисона, «Вы спрашиваете меня почему, хотя и не в духе» и «Древняя Свобода сидела на высотах», старый бард слушал с углубляющимся вниманием, и когда я закончил, сказал после паузы: «Я должен признать, что эти два стихотворения очень солидны и благородны по мысли. Их дикция также кажется необычайно величественной». Он был большим поклонником «Филиппа ван Артевелде». В случае с определенным поэтом, ныне покойным и никогда не бывшим популярным, он сказал мне: «Я считаю его сонеты лучшими в современное время»; добавляя: «Конечно, я не включаю свои собственные в какое-либо сравнение с чужими». Он не был оптимистичен относительно будущего английской поэзии. Он думал, что многое нужно восполнить в других отделах нашей литературы, и особенно он желал действительно великой Истории Англии; но он был склонен рассматривать свиток английской поэзии как завершенный и оставляющий место для немногим большего, кроме того, что, вероятно, будет эксцентричным или подражательным.

В свои молодые годы Вордсворту пришлось вести великую битву в поэзии, ибо как его темы, так и способ их трактовки были антагонистичны тогдашним текущим максимам. Было удачей для потомства, без сомнения, что его долгое «воинствующее состояние» было воодушевлено некоторым смешением личных амбиций с его любовью к поэзии. Говоря в раннем сонете о

'The poets, who on earth have made us heirs

 Of
 truth, and pure delight, by heavenly lays,'

он заключает,

'Oh! might my name be numbered among theirs,

 Then
 gladly would I end my mortal days.'

Он умер в восемьдесят лет, и всеобщая слава не приходила к нему до примерно пятнадцати лет до его смерти. Это, возможно, могло бы быть на пятнадцать лет слишком рано, если бы он придавал ей какое-либо чрезмерное значение. Но это было не так. Шелли говорит нам, что «Слава — это замаскированная любовь»; и именно интеллектуальное сочувствие Вордсворт всегда ценил гораздо больше, чем репутацию. «Дай мне свою любовь; я не требую другой платы», — было его требованием к своему читателю. Когда Слава положила свой запоздалый венок к его ногам, он не нашел на нем более свежей зелени, чем та, которую всегда носили его «Ридальские лавры». Однажды он сказал мне: «Это действительно глубокое удовлетворение — надеяться и верить, что моя поэзия будет, пока она длится, помощью делу добродетели и истины — особенно среди молодых. Что касается меня, теперь кажется маловажным, как долго меня будут помнить. Когда человек отплывает в своей маленькой лодке в великие моря Бесконечности и Вечности, это, конечно, мало значит, как долго его держат в поле зрения наблюдатели с берега».

Таковы мои главные воспоминания о великом поэте, которого я знал лишь в его старости, но чье сердце сохраняло свою юность до смерти его дочери Доры. Он казался мне человеком, который с отрочества был верен высокому призванию; человеком, который считал своим долгом служить, в эпоху конвенциональной цивилизации, у алтаря Природы, и который в своей поздней жизни объяснил и оправдал такое пожизненное служение, даже когда он, казалось, извинялся за него, в памятном признании,

'But who is innocent? By grace divine,

 Not
 otherwise, O Nature, are we thine.'[272]

Именно Природе, как она была создана изначально, а не Природе, испорченной «расчеловеченными» страстями, его песня приписывала столь высокие и исцеляющие силы. Воспевая ее хвалу, он выбрал тему более возвышенную, чем большинство его читателей знали — более возвышенную, как он, возможно, в конечном итоге обнаружил, чем он сначала предполагал. Совершенно лишенный драматической способности Шекспира, он был богаче и шире в гуманитарных науках, чем любой поэт со времен Шекспира. Совершенно непохожий на Мильтона по характеру и мнениям, он изобилует отрывками, которые могут быть сопоставлены только с Мильтоном в торжественной и духовной возвышенности, и даже не с Мильтоном в пафосе. Для тех, кто знал Вордсворта, было ясно, что он сохранил свой великий дар чистым и использовал его честно и тщательно для той цели, для которой он был дарован. Он всегда писал с добросовестным почтением к этому дару; но он также писал спонтанно. Он сочинял с осторожностью — не с преувеличенной заботливостью, которая продиктована тщеславием и которая изводит себя, чтобы объединить несовместимые совершенства; но с прилежанием, которое не уклоняется ни от какого труда, искореняя пятна, которые запутывают смысл поэмы и расстраивают ее цель. Он рассматривал поэзию как искусство; но он также рассматривал Искусство не как ровню Природе, тем более не как ее превосходящую, а как ее слугу и интерпретатора. Он писал поэзию также, без сомнения, в значительной мере потому, что самовыражение было существенным законом его натуры. Если у него был спутник, он рассуждал как тот, чьи мысли должны непременно течь в слышимом потоке; если он гулял один среди своих гор, он напевал старые песни. Он был как сосновая роща, вокальная, а также видимая. Но поэзии он посвятил себя как выражению высших истин, приведенных в пределы опыта его жизни; и если его поэзию обвиняли в эгоизме, обвинение исходило от тех, кто не замечал, что именно с человеческим, а не просто личным интересом он привычно наблюдал за процессами собственного ума. Он черпал из фонтана, который был ближе всего под рукой, то, что, как он надеялся, могло быть освежением для тех, кто далеко. Он однажды сказал, говоря об ушедшем человеке гения, который прожил несчастную жизнь и прискорбно злоупотребил своими силами, к длительному бедствию своей страны: «Великий поэт должен быть великим человеком; и великий человек должен быть хорошим человеком; и хороший человек должен быть счастливым человеком». Знать Вордсворта значило быть уверенным, что если он был великим поэтом, то не только потому, что был наделен великим воображением, но потому, что был хорошим человеком, великим человеком и человеком, чья поэзия была, в особом смысле, выражением здорово счастливого морального существа.

ОБРИ ДЕ ВЕР. Карра Чейз, 31 марта 1875 г.

P.S. Вордсворт отнюдь не был лишен юмора. Когда Королева однажды давала бал-маскарад, кто-то сказал, что некий молодой поэт, который с тех пор достиг заслуженно высокого места как в литературном, так и в политическом мире, но который тогда был известен главным образом как искусный и забавный молодой человек общества, собирается посетить его, одетый в персонажа отца английской поэзии, серьезного старого Чосера. «Что, — сказал Вордсворт, — М. пойдет как Чосер! Тогда мне остается только пойти как М.!»

ЧАСТЬ II.

СОНЕТ — РАЙДАЛ С ВОРДСВОРТОМ.

ПОКОЙНОГО СЭРА ОБРИ ДЕ ВЕРА.

'What we beheld scarce can I now recall

 In one
 connected picture; images

 Hurrying so swiftly their
 fresh witcheries

 O'er the mind's mirror, that the
 several

 Seems lost, or blended in the mighty all.

Lone lakes; rills gushing through rock-rooted trees:

Peaked mountains shadowing vales of peacefulness:

Glens echoing to the flashing waterfall.

 Then
 that sweet twilight isle! with friends delayed

 Beside
 a ferny bank 'neath oaks and yews;

 The moon between
 two mountain peaks embayed;

 Heaven and the waters dyed
 with sunset hues:

 And he, the Poet of the age and
 land,

 Discoursing as we wandered hand in hand.'

Вышеупомянутый сонет — это запись восхитительного дня, проведенного моим отцом в 1833 году с Вордсвортом в Райдале, куда он отправился с еще более прекрасных берегов Улсуотера, где он гостил в Халстедсе. Он был одним из самых горячих поклонников Вордсворта, когда их число было небольшим, и в 1842 году он посвятил ему том стихов. [273] Он научил меня, когда я был 18-летним мальчиком, восхищаться великим бардом. Я очень восторженно хвалил поэзию лорда Байрона. Мой отец спокойно ответил: «Вордсворт — великий поэт современности». Очень удивленный, я спросил: «И каковы могут быть его особые достоинства?» Ответ был: «Они очень разнообразны, как, например, глубина, масштабность, возвышенность и, что редко в современной поэзии, полная чистота. В его благородной «Лаодамии» это главным образом величие и пафос». Несколько недель спустя мне довелось взять с библиотечных полок том Вордсворта, и он открылся на «Лаодамии». Какая-то сильная, спокойная рука, казалось, легла мне на голову и приковала меня к месту, пока я не дошел до конца. Когда я читал, новый мир, доселе невообразимый, открылся, простираясь далеко в безмятежные бесконечности. Регион был мне неизвестен, но гармония картины подтверждала ее реальность. Вверху и вокруг были действительно

'An ampler ether, a diviner air,

 And fields
 invested with purpureal gleams;'

и когда я дошел до строки,

'Calm pleasures there abide—majestic pains,'

я почувствовал, что никакие менее величественные жильцы не могли ходить в столь лордском пределе. Я был перенесен на другую планету песни — ту, что с большими движениями и более длинным годом. Более широкая концепция поэзии стала моей, и байронический энтузиазм спал с меня, как узы, которые разрываются от того, что из них вырастают. Этот случай иллюстрирует поэзию в одном из ее многих характеров, а именно «избавителя». Готовые симпатии и неопытное воображение юности заставляют ее легко сдаваться, вопреки своим лучшим стремлениям, или вследствие их, ложному величию; и истинное величие, однажды открытое, освобождает ее. Еще в 1824 году Уолтер Сэвидж Лэндор в своем «Воображаемом разговоре» между Саути и Порсоном провозгласил «Лаодамию» Вордсворта «сочинением, которым Софокл мог бы гордиться, и часть которого можно было бы услышать с криками восторга в регионах, которые он описывает» — Елисейских Полях.

Вордсворт часто говорил о смерти, как если бы это было получение новой степени в Университете Жизни. «Я хотел бы, — заметил он одной молодой леди, — посетить Италию снова, прежде чем я перееду на другую планету». Он иногда совершал ошибку, предполагая, что другие столь же философски настроены. Мы однажды завтракали в доме мистера Роджерса, когда Вордсворт, внимательно оглядев комнату с благожелательным и самодовольным выражением, повернулся к нашему хозяину и, желая сделать ему комплимент, сказал: «Мистер Роджерс, я никогда не вижу этот дом, столь совершенный в своем вкусе, столь изысканный во всех своих устройствах и украшенный столь хорошо подобранными картинами, не представляя его тем самым домом, который вообразил себе римский поэт, когда, в иллюстрации смертности человека, он говорит: «Linquenda est domus». «Что это вы говорите?» — ответил мистер Роджерс, чьи годы, между восемьюдесятью и девяностью, не улучшили его слух. «Я замечал, что ваш дом, — ответил Вордсворт, — всегда напоминает мне Оду (более правильно называемую Элегией, хотя, несомненно, лирический размер не неестественно заставляет ее быть включенной среди Од Горация), в которой римский поэт пишет «Linquenda est domus»; то есть, поскольку присутствуют дамы, перевод может быть сочтен желательным: Дом должен быть оставлен; и снова, «et placens uxor» — и приятная жена; хотя, как мы все должны сожалеть, эта часть цитаты не применима в данном случае». Городской Бард, на которого «ни один угол не улыбался» больше, чем конец Сент-Джеймс-плейс, не вошел в воззрения Барда Гор. Его ответом было то, что дети называют «корчить рожу», и восклицание: «Не говорите по-латыни в обществе дам». Когда я уходил, он заметил: «Какой стимул горный воздух имеет для аппетита!» Я сделал знак Эдмунду подать ему котлеты второй раз. Я боялся, что он вонзит свою вилку в ту прекрасную женщину, которая сидела рядом с ним. Вордсворт никогда не обижался на шутку за свой счет. Однажды, когда мы трижды тщетно постучали в дверь лондонского дома, я воскликнул, цитируя его сонет, написанный на Вестминстерском мосту,

'Dear God, the very houses seem asleep.'

Он сердечно рассмеялся, затем серьезно улыбнулся и, наконец, рассказал об этом случае и описал раннее утро, в которое был написан этот сонет. Он не читал более его части, под аккомпанемент далекого кэба и кареты; и я подумал, что дверь открыли слишком рано.

Вордсворт, несмотря на свою неприязнь к большим городам, был привлечен иногда в свои поздние годы

'To the proud margin of the Thames,

 And
 Lambeth's venerable towers,'

где его общество искали люди самого разного характера. Но он горько жаловался на большой город. Было почти невозможно, заметил он, говорить в нем правду. «Вчера я был в С. Хаусе: Герцогиня С., показывая мне картины, заметила: «Это портрет моего брата» (называя его), «и он считается очень похожим». На это я согласился, отчасти, возможно, из-за рассеянности, но отчасти, я думаю, с впечатлением, что брат ее Светлости был, вероятно, человеком, чье лицо знали все, или ожидалось, что знают; так что, поскольку я никогда не встречал его, мой ответ был на самом деле ложью! Слишком плохо, что, когда мне больше семидесяти лет, меня должны привозить из гор в Лондон, чтобы я солгал!» Он высказывал свою жалобу, куда бы ни пошел, возлагая вину, однако, не столько на себя или на Герцогиню, сколько на коррумпированный город; и некоторые из тех, кто узнал, как самый правдивый человек в Англии был так быстро подорван столичными сетями, пришли к заключению, что через несколько лет в стране не останется никакой добродетели. С ним также плохо обращались в меньших вещах. «Этим утром я был вынужден своими обязательствами съесть три завтрака — один с пожилым и превосходным джентльменом, который может быть справедливо почитаем как искусный человек литературы, хотя я не могу честно уступить ему титул поэта; один на модной вечеринке; и один со старым другом, которого никакое давление не заставило бы меня игнорировать — хотя для этого, моего первого завтрака сегодня, я был обязан назвать ранний час семь часов, так как он живет в отдаленной части Лондона».

Но только среди своих собственных гор Вордсворт мог быть понят. Он гулял среди них не столько чтобы восхищаться ими, сколько чтобы беседовать с ними. Они обменивались мыслями с ним, в солнечном свете или летящей тени, отдавая ему свои и принимая его. День и ночь, во все часы и в любую погоду, он встречал их. Если шел дождь, он мог накинуть на себя плед, но не принимал никаких увещеваний. Он должен был поступать по-своему. В таких случаях, послушный, каким он был в более высоких делах, он оставался неисправимо своенравным. Тщетно напоминали ему, что письмо нуждается в ответе или что буря скоро закончится. Ему было очень необходимо делать то, что ему нравилось; и один из его самых дорогих друзей сказал мне с улыбкой самого нежного юмора: «Он написал свою «Оду Долгу», и на этом он покончил с этим делом». Эта очень невинная форма беззакония, соответствующая классическому выражению «Indulge genio», казалось, принадлежала его гению, не меньше, чем сочувственное почтение, с которым он смотрел на высшие и универсальные законы. Иногда происходила битва между его почтением к Природе и его почтением к другим вещам. Друг, уже упомянутый, однажды замечал о его меняющихся выражениях лица. «Это грубое старое лицо способно на высокую и реальную красоту; я видел в нем выражение совершенно небесного мира и созерцательного восторга, когда майский ветерок доносился до него из лесов, пока он медленно выходил из церкви в воскресное утро, и когда он наполовину вышел из тени». Легкомысленный человек, присутствовавший, поинтересовался: «Вам когда-нибудь случалось, мисс Ф., заметить это небесное выражение на его лице, когда он входил в церковь, в прекрасное майское утро?» Смех был ответом. Пути Природы гармонировали с его чувствами в старости, так же как и в юности. Он не мог понять никакого отчуждения. Собирая венок из белого терновника однажды, он пробормотал, когда он скользнул в ленту, которая связывала золотые локоны его юной спутницы,

'And what if I enwreathed my own?

 'Twere
 no offence to reason;

 The sober hills thus deck their
 brows

 To meet the wintry season.'

(k) ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ О ПОСЛЕДНИХ ДНЯХ ШЕЛЛИ И БАЙРОНА».

 BY E.J. TRELAWNY. 1858 (MOXON).

Через несколько дней после этого разговора я пошел в Лозанну, чтобы позавтракать в отеле со старым другом, капитаном Дэниелом Робертсом, из флота. Он был на пленэре, но вскоре вошел в сопровождении двух английских дам, с которыми познакомился во время рисования и которых привел в наш отель. Муж одной из них вскоре последовал за ними. Я видел по их утилитарному наряду, а также по волдырям и пятнам на их щеках, губах и носах, что они были пешими туристами, свежими с покрытых снегом гор, палящее солнце и морозный воздух подействовали на их несезонную кожу так, как кипящая вода действует на омара, окрашивая его темный панцирь в алый цвет. Мужчина был явно жителем севера, его акцент резкий, кожа белая, угловатого и костистого телосложения, самоуверенный и догматичный в своих мнениях. Точность и причудливость его языка, а также его эксцентричные замечания о обычных вещах стимулировали мой ум. Наши ледяные островитяне быстро оттаивают, когда они дрейфуют в более теплые широты: вырвавшись из своей антисоциальной системы, мистических каст, котерий, групп и сект, они откладывают свои денежно-гордые, охотящиеся за титулами и подхалимские манеры и очень склонны рисковать в наслаждении всеми своими чувствами. Кроме того, мы были вынуждены разговаривать в странной компании, если не из хорошего воспитания, то чтобы доказать нашу породу, так как дар речи часто является нашим главным, если не единственным, отличием от остальных животных.

Вернемся к нашему завтраку. Путешественники, раскрасневшиеся от здоровья, восхищенные своей экскурсией и с аппетитом, заработанным физической и умственной активностью, были в таком высоком настроении, что Робертс и я заразились их ртом; мы говорили так громко и быстро, как будто под бодрящим влиянием шампанского, вместо такого седативного состава, как café au lait. Я не могу спасти из забвения ничего, кроме нескольких последних слов. Незнакомец выразил свое отвращение к введению карет в горных районах Швейцарии и к старым чудакам, которые ими пользовались.

«Что касается произвольных, безжалостных, безбожных негодяев, — воскликнул он, — которые убрали ориентиры Природы, прокладывая дороги через Альпы и Апеннины, пока все вещи не сведены к одному и тому же мертвому уровню, они будут призваны в будущем с несправедливыми: они ограбили лучшие образцы того, чем должны быть люди, их владений в горах; орла, черного тетерева и благородного оленя они приручили или истребили. Любитель Природы нигде не может найти уединенного уголка, чтобы созерцать ее красоты. Вчера, — продолжал он, — на рассвете я взобрался на самую суровую высоту в пределах моей досягаемости; она выглядела недоступной; это приятное заблуждение было быстро развеяно; я был грубо вырван из глубокого раздумья проклятым дребезжанием, звоном и грохотом калеша и резкими голосами, которые заглушили падение потока».

Незнакомец, услышав теперь шум на улице, вскочил на ноги, выглянул в окно и яростно позвонил в колокольчик.

«Официант, — сказал он, — это наша карета? Почему вы не сказали нам? Идите, девицы, шевелитесь; свежесть дня ушла. Вы можете радоваться, что вам не нужно идти пешком; есть шанс спасти остатки кожи, которые солнце оставило на наших подбородках и носах; сегодня мы будем тушеными вместо того, чтобы быть зажаренными на вертеле».

Когда они вышли из комнаты, чтобы приготовиться к путешествию, мой друг Робертс сказал мне, что незнакомцы — это поэт Вордсворт, его жена и сестра.

Кто мог бы угадать это? Я не мог видеть никакого следа, в жестких чертах и обожженном погодой лбу внешнего человека, божественности внутри него. Через несколько минут путешественники появились снова; мы сердечно пожали руки и договорились встретиться снова в Женеве. Теперь, когда я знал, что разговариваю с одним из ветеранов нежного ремесла, так как не было времени тратить его на пустые церемонии, я спросил его резко, что он думает о Шелли как о поэте.

«Ничего», — ответил он так же резко.

Видя мое удивление, он добавил: «Поэт, который не создал хорошую поэму до двадцати пяти лет, мы можем заключить, не может и никогда не сделает этого».

«Ченчи»! — сказал я с жаром.

«Не пойдет», — ответил он, качая головой, когда садился в карету: жесткошерстный шотландский терьер последовал за ним.

«Этот волосатый малый — наша ловушка для блох», — крикнул он, когда они тронулись.

Когда я оправился от шока, услышав суровый приговор, вынесенный старшим бардом младшему брату Муз, я воскликнул,

«В конце концов, поэты — лишь земля. Это старая история — зависть — Каин и Авель. Профессии, секты и сообщества в целом, правы они или нет, держатся вместе, за исключением людей пера; если один из их гильдии повержен в битве, они делают то, что делают грачи со своими чернильными братьями — улетают от него, каркая и крича; если они не стреляют, они трубят в горн к атаке».

Я тогда не знал, что состоявшийся автор никогда не читает сочинения своих современников, разве что для того, чтобы разнести их в рецензии, ибо это работа по любви. Спустя годы, уже после смерти Шелли, Вордсворт признался в этом факте; тогда его убедили прочесть некоторые стихи Шелли, и он признал, что Шелли был величайшим мастером гармонического стиха в нашей современной литературе. (Стр. 4-8.) [274]

(l) ИЗ «ПИСЕМ, ОХВАТЫВАЮЩИХ ЖИЗНЬ ДЖОНА ДЖЕЙМСА ТЕЙЛЕРА, БАКАЛАВРА ИСКУССТВ, ПРОФЕССОРА ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ И БИБЛЕЙСКОГО БОГОСЛОВИЯ, И ДИРЕКТОРА МАНЧЕСТЕРСКОГО НОВОГО КОЛЛЕДЖА. ЛОНДОН, 1872» (ДВА ТОМА, 8-КА).

Спринг-Коттедж, Лоуригг, Амблсайд, 26 июля 1826 г.

Райдал, где мы сейчас находимся, обладает атмосферой покоя и уединения, которую я редко где встречал; в первые несколько дней нашего пребывания здесь мы в полной мере наслаждались чистотой и сладостью воздуха, а также восхитительной тишиной его пастбищ и лесов. Это место интересно еще и по другой причине — как резиденция поэта Вордсворта: его дом находится примерно в четверти мили от нашего; и с тех пор, как Ослер присоединился к нам, мы получили рекомендацию к нему, и он почтил нас своим обществом за чаем однажды вечером на прошлой неделе. Он очень интересный человек, удивительно простой в манерах, полный энтузиазма и красноречия в беседе, особенно на тему своего любимого искусства — поэзии, которую, по-видимому, он изучал в весьма философском духе и о которой придерживается некоторых своеобразных мнений. Спенсер, Шекспир и Милтон — его любимцы среди английских поэтов, особенно последний, которого он почти боготворит. Он высказал одно мнение, которое меня несколько удивило и с которым я не мог согласиться — что он предпочитает «Самсона-борца» «Комусу». В оправдание своего суждения он процитировал один очень прекрасный отрывок из первой поэмы, причем сделал это весьма впечатляюще; его голос глубокий и проникновенный, он дрожит от чувства. В своих политических принципах он тори — по крайней мере, его сочли бы таковым, — хотя он и отрицает всякую связь с партией и, безусловно, рассуждает с большой справедливостью и выдержкой на спорные темы, такие как парламентская реформа и эмансипация католиков. На днях мы совершили с ним долгую прогулку к месту действия одной из его пасторалей в окрестностях Грасмира. Он много говорит на общие темы и обладает манерами человека мира в большей степени, чем я ожидал, судя по его стихам; но его речь свидетельствует о великой простоте и чистоте ума; в самом деле, ничто не делает его беседу более интересной, чем непринужденный тон возвышенной морали и благочестия, который пронизывает ее. С тех пор как мы приехали сюда, мы читаем его длинную поэму «Прогулка». Я особенно рекомендую ее вашему вниманию, за вычетом нескольких экстравагантностей, к которым его привела его своеобразная теория: его четвертая книга, последняя, содержит образцы как стихосложения, так и чувств и образов, едва ли уступающие тем, что вы найдете в лучших отрывках Милтона. Он говорил с большой прямотой, и все же с откровенностью, о своих современниках. Он признал силу Байрона в описании работы человеческих страстей, но отрицал, что тот знал что-либо о красотах природы или преуспел в их верном описании. Это он проиллюстрировал примерами. Он с заслуженной суровостью отозвался о распущенности Байрона и его презрении к религиозному приличию. Он сказал нам, что считает величайшим из современных гениев, если бы тот направил свои силы в нужное русло, и определенно превосходящим Байрона, Шелли — молодого человека, автора «Королевы Маб», который недавно скончался в Риме. (Том I, стр. 72-4.)

Манчестер, 16 июля 1830 г.

....Хотя я занят, я чувствую себя довольно меланхолично; и мне постоянно напоминают о том, какой печальной была бы моя жизнь без общества и привязанности тех, кого мы любим, и каким ужасно страшным должно быть провидение смерти для тех, кто не может предвидеть будущего воссоединения и рассматривает ее как полное угасание всех человеческих интересов и привязанностей. Я утешаю себя Вордсвортом. Знаете, я стану его убежденным сторонником. Большая часть его поэзии восхитительна, и я просто обожаю его философию. Мне он кажется самым чистым, самым возвышенным и самым христианским из поэтов. Я наслаждаюсь его глубоким и нежным благочестием, а также его духом изысканного сочувствия ко всему прекрасному и величественному в дышащей вселенной вокруг нас. (Том I, стр. 86.)

(m) АНЕКДОТ О КРАББЕ.

 FROM 'DIARY OF SIR WALTER SCOTT.'

Говоря о Вордсворте, он [В.] рассказал Энн историю, целью которой, как она поняла, было показать, что у Крабба нет воображения. Крабб, сэр Джордж Бомонт и Вордсворт сидели вместе в комнате Мюррея на Албемарл-стрит. Сэр Джордж, запечатав письмо, задул свечу, которая позволила ему это сделать, и, обменявшись взглядом с Вордсвортом, начал молча любоваться волнистой нитью дыма, медленно поднимавшейся от гаснущего фитиля, когда Крабб надел гаситель. Энн рассмеялась над этим примером и спросила, была ли свеча восковой; и, получив отрицательный ответ, по-видимому, сочла, что мистеру Краббу не было нужды жертвовать своим обонянием ради их восхищения прекрасными и эфемерными формами. О двух других людях я бы сказал: «Что ж, это жеманство», вслед за сэром Хью Эвансом [«Виндзорские насмешницы», акт I, сцена 1]; но сэр Джордж — человек, более всех в мире лишенный жеманства; к тому же он изысканный художник и, несомненно, видел, где этот инцидент подошел бы для живописи. Ошибка не в том, что вы сами получаете глубокие впечатления от легких намеков, а в том, чтобы предполагать, что точно такого же рода впечатление должно возникнуть в уме людей, в остальном родственных по духу, или что обыватели мира могут извлечь такие выводы в любое время или при любых обстоятельствах. [275]

(n) БОЛЕЕ ПОЗДНЕЕ МНЕНИЕ ЛОРДА БРОУМА.

Я только что вернулся после завтрака с Генри Тейлором, где встречался с Вордсвортом; та же компания, что была, когда он принимал Саути — Милл, Эллиот, Чарльз Вильерс. Вордсворту, возможно, под шестьдесят; с жесткими чертами лица, смуглый, морщинистый, с выступающими зубами и несколькими редкими седыми волосами, но, тем не менее, не с неприятным лицом; и очень веселый, жизнерадостный, обходительный и разговорчивый, гораздо более, чем я ожидал, судя по серьезному и дидактическому характеру его сочинений. Он рассуждал о поэзии, живописи, политике и метафизике, причем с большим красноречием; он более общителен и обладает большим приливом жизненных сил, чем Саути. Он упомянул, что никогда не записывал во время сочинения, а сочинял, гуляя, катаясь верхом или лежа в постели, а записывал потом; что Саути всегда сочиняет за своим письменным столом. Он много говорил о Броуме, чьими талантами и семейными добродетелями он очень восхищается; что тот был очень щедр и привязан по своему характеру, полон долга и внимания к своей матери, усыновил и обеспечил целую семью детей своего брата и относится к детям своей жены так, как если бы они были его собственными. Он настоял на том, чтобы взять их обоих с собой в королевские покои на днях, когда он отправился туда в качестве лорда-канцлера. Они пытались его отговорить, но тщетно. [276]

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Стр. 5. Сноски: 5a, «Intake» (Присвоение земель). Ср. стр. 436 (внизу).

Стр. 6, строка 6. «Gives one bright glance» и т. д. Из «Времен года», строка 175, из конца «Лета». Первоначально (1727) эта строка звучала так: «Gives one faint glimmer, and then disappears».

Стр. 17, строка 2. «Путешествия» Шелвока: «Путешествие вокруг света через Великое Южное море». 1726, 8-ка; 2-е издание, 1757.

Стр. 22, строка 27. Милтон, «История Англии» и т. д. «История Британии, той части, которая особенно сейчас называется Англией; от первого традиционного начала, продолженная до нормандского завоевания. В шести книгах». Лондон, 1670. (Сочинения под ред. Митфорда, Проза, III, стр. 1-301.)

Стр. 24, строка 28. «Путешествие» Хирна и т. д.; а именно: «Путешествие Сэмюэла Хирна от форта Принца Уэльского в Гудзоновом заливе к Северному океану». 1795, 4-ка.

Стр. 31, строка 12. «Странствия» Уотертона и т. д.; а именно: «Странствия Чарльза Уотертона в Южной Америке, на северо-западе Соединенных Штатов и на Антильских островах». 1825, 4-ка. Множество последующих изданий, так как эта книга заняла свое место рядом с «Рыболовом» Уолтона и «Селборном» Уайта.

Стр. 32, строка 11. «Полевой цветок» Джеймса Монтгомери. Ничто так не радовало этого «сладкого певца», как эти слова Вордсворта. Он имел обыкновение указывать на них посетителям, если разговор заходил или направлялся к Вордсворту. Конкретная поэма — изящно написанная, встречается во всех изданиях его стихотворений.

Стр. 32, строка 33. «Не заметил ли ее [малый чистотел] Чосер»? Конечно, не под этим именем, и, по-видимому, ни под каким другим.

Стр. 33, строка 2. «Фредерика Брун». Точнее Фредерике. Она была второстепенной поэтессой; подражательницей Маттисона, чьи собственные стихи едва ли можно назвать оригинальными. (См. «Очерки немецкой литературы» Гоствика и Харрисона, стр. 355, cxxiii., 7-й период, 1770-1830.)

Стр. 36, строки 13-15. Цитата из Томсона, «Времена года», «Лето», строка 980.

Стр. 44, строка 17. Цитата из сэра Джона Бомонта, «Битва при Босворт-Филд», строка 100. (Стихотворения в библиотеке Fuller Worthies, стр. 29.) Точно это звучит так: «The earth assists thee with the cry of blood».

Стр. 47, строки 17-19. «Триада». Сара Кольридж так писала об этой поэме: «Посмотрите на "Триаду", написанную мистером Вордсвортом двадцать четыре или двадцать пять лет назад. Эта поэма содержит поэтическое прославление Эдит Саути (ныне В.), Доры и меня самой. В наброске Доры есть правда, поэтическая правда, хотя такая, которую увидел бы только поэт-отец. Она была уникальна в своей сладости и доброте. Я имею в виду, что ее характер был весьма своеобразным — смесь пылкости чувств и нежности, остроты и любви, что встречается нечасто» («Мемуары и письма Сары Кольридж, под редакцией ее дочери», 2 тома, 8-ка, 3-е издание, 1873, стр. 68). Позже: «Признаюсь, что я никогда не могла поставить "Триаду" в один ряд с бессмертными произведениями гения мистера Вордсворта. Это как раз то, что он пришел в поэтический мир осудить и как практикой, так и теорией вытеснить. На мой взгляд, она искусственна и нереальна. В ней нет правды как в целом, хотя в нее вкраплены крупицы истины, заглаженные и увеличенные, как в строках "Features to old ideal grace allied" — совершенно непонятный намек на сходство, обнаруженное в контурах лица дорогой Доры с великой головой Мемнона в Британском музее, с ее переполненными губами и шириной рта, что, кажется, является типичным для океана. Поэма всегда кажется мне помесью» и т. д. (стр. 352).

Стр. 56, строка 7. «Мистер Дуппа». См. примечание во II томе на стр. 163, строка 2.

Стр. 56, строка 27. «179—». Sic в рукописи. Он умер в январе 1795 года.

Стр. 60, строка 16. «Мистер Вестолл»; а именно: «Вид пещер близ Инглтона, Госдейл-Скар и Малхэм-Коув в Йоркшире» Уильяма Вестолла. 1818, фолио.

Стр. 62, строка 31. «Странствующий эйдуранический философ» и т. д. Вопрос — Уокер ли это из книги об озерах, упомянутой во II томе на стр. 217?

Стр. 63, строка 6. «I have reason» и т. д. Ср. письмо сэру У. Р. Гамильтону, впервые напечатанное здесь, стр. 310-11.

P. 68, l. 24. Dampier's' Voyages, 'etc.; viz.'
 Collection of Voyages.' London, 1729, 4 vols. 8vo.

Стр. 72, строка 29. «Фульк Гревиль, лорд Брук». Его полное собрание сочинений в стихах и прозе представлено в библиотеке Fuller Worthies, 4 тома.

Стр. 76, строка 14. Спенсер. Очевидное припоминание «Королевы фей», кн. III, гл. VIII, ст. 32, строка 7, «Had her from so infamous fact assoyld».

Стр. 78, строка 6. «Армстронг»; т. е. доктор Джон Армстронг, чье «Искусство сохранения здоровья», под не многообещающим названием, на самом деле содержит блестящие вещи. Его портрет в «Замке праздности» — его самый верный паспорт в бессмертие.

Стр. 80, строка 21. «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Репродукция головы нашего Благословенного Господа, взятая с фрески (фотография), приведена в кварто-издании полных стихотворений Саутвелла в библиотеке Fuller Worthies — она не менее ценна от того, что трогательно раскрывает следы «стирающих пальцев» Времени. Ни одна гравюра не приближается к «силе» этого автотипа с высшего оригинала.

Стр. 88, строка 32. «Фабер». Среди сокровищ (неопубликованных) переписки Вордсворта есть различные замечательные письма Фабера — одно, очень своеобразное, объявляющее о его переходе в Римскую церковь.

Стр. 90, строка 34. «Мистер Робинсон». Ср. «Воспоминания» далее.

Стр. 97, строки 9-10 и т. д. «Дайер». Ср. примечание, том II, на стр. 296, строка 35.

Стр. 97, строка 18. «Мистер Кроу»; т. е. преподобный Уильям Кроу, публичный оратор Оксфорда. Его поэма была первоначально опубликована в 1786 году (4-ка); переиздана в 1804 году (12-ка).

Стр. 98, строка 19. «Армстронг». См. на стр. 78, строка 6.

Стр. 98, строка 20. «Бернс». Стихотворное послание Уильяму Симпсону, ст. 13; но вместо «nae» читайте «na», а вместо «na» читайте «no».

Стр. 101, строка 9. «Преподобный Джозеф Симпсон». Этот поэт, так приятно замеченный Вордсвортом, не появляется ни в одном из обычных библиографических справочников. Как ни странно, его «Видение Альфреда» было переиздано в Соединенных Штатах — в Филадельфии.

Стр. 116, строки 33-34. Цитата, Шекспир, «Генрих VIII», III, 2.

Стр. 120, строка 22. Цитата из Милтона, «Потерянный рай», VIII, строка 282.

Стр. 125, строка 4. «Мистер Хэзлитт процитировал» и т. д. См. указатель, s.n., для оценки Вордсвортом Хэзлитта; также наше предисловие.

Стр. 130, строка 17. Холм в Сент-Олбансе. См. «Церковную историю», s.n.

Стр. 130, строка 31. «Германус». Беда, «Церковная история», кн. II, гл. XVI.

Стр. 131, строка 10. «Фуллер»; а именно: его «Церковная история».

Стр. 131, строка 16. «Тернер». Покойный трудолюбивый Шэрон Тернер, чьи «Истории» до сих пор (по-видимому) печатаются.

Стр. 131, строка 21. «Паулинус». Беда, «Церковная история», кн. II, гл. XVI.

Стр. 131, строка 26. «Король Эдвин». Беда, «Церковная история», кн. II, гл. XIII.

Стр. 136, строка 28. «Старый и очень ценимый друг в Оксфордшире»; а именно: преподобный Роберт Джонс, как и прежде.

Стр. 137, строка 10. «История Кембриджа» Дайера, 2 тома, 8-ка, 1814.

Стр. 137, строка 14. «Бернет», в его «Истории Реформации»; много изданий.

Стр. 119, строки 4-5. Латинская стихотворная цитата, Овидий, «Метаморфозы», VIII, 163, 164.

Стр. 151, строка 11. «Шарлотта Смит». Жаль, что стихи этого подлинного певца исчезли из поля зрения.

Стр. 155, строка 31. «Рассел». Должно быть Russell. Некоторые очень красивые его сонеты появляются в известном сборнике Дайса, и, несомненно, именно ему Вордсворт был обязан своим знанием Рассела. Он жестоко стерт из памяти.

Стр. 165, строки 7-9. «Is not the first stanza of Gray's» и т. д. Грей сам предпослал эти строки из Эсхила, «Агамемнон», 181:

Он, по-видимому, был скорее обязан Оде Немезиде Дионисия, см. Арат.

P. 182, l. 9. 'Dr. Darwin's Zoonomia;' i.e.
 'The Laws of Organic Life,' 1794-96, 2 vols. 4to.

Стр. 182, строка 24. «Питер Генри Брюс ... занимательные мемуары». Опубликованы в 1782 году, 4-ка.

Стр. 185, строки 2-3. Стихотворная цитата из Милтона, «Il Penseroso», строки 109-110.

Стр. 190, строка 27. «Light will be thrown» и т. д. Нам до сих пор приходится сожалеть, что письма Лэма даже в этот поздний день либо удерживаются, либо прискорбно искалечены; например, среди переписки Вордсворта (неопубликованной) есть целая пачка писем в их лучшем духе от Лэма и его сестры. Некоторые из первых написаны черными и красными чернилами в чередующихся строках и переполнены всеми его глубочайшими и причудливейшими характеристиками. Письма его сестры очаровательны. То же самое можно сказать почти обо всех величайших современниках Вордсворта. Неужели эти рукописи не будут еще долго оставаться в этом необъяснимом и, осмелюсь сказать, едва ли простительном уединении?

Стр. 192, сноска. Эта восхитительно наивная записка «Доры» своему почитаемому отцу предполагает, что уместно аналогичным образом возразить — со всем уважением — представлению, данному о миссис Хеманс (стр. 193-4). Мне должно быть позволено напомнить три вещи: (a) Что «ради краткости» едва ли оправдывает полноту утверждения о воображаемом невежестве «домоводства» со стороны миссис Хеманс. (b) Что от посетителя, пробывшего несколько дней в семье, едва ли можно было ожидать, что он начнет использовать свою иглу в домашних обязанностях. (c) Что бесспорные свидетельства, предоставленные мне теми, кто знал ее близко, дают мне право заявить, что Вордсворт ошибался, полагая, что миссис Хеманс «могла бы так же легко управлять копьем Минервы, как своей иглой». Ее храбрая и прекрасная жизнь и ее достойное воспитание многих мальчиков в одиночку заставляют глубоко сожалеть о том, что такие широкие обобщения, сделанные на основе узкого и поспешного наблюдения, были допущены. Мое глубокое почтение к Вордсворту не оправдывает мое сокрытие истины в этом вопросе. Помните также, что другие высказывания Вордсворта в значительной степени смягчают нынешнее нелюбезное суждение.

Стр. 209, строка 8. «Лорд Эшли». Ныне прославленный и почитаемый граф Шефтсбери.

Стр. 212, строка 17. «Бернет»; т. е. Томас Бернет, чей латинский трактат был опубликован в 1681 и 1689 годах; на английском — в 1684 и 1689 годах. Творческий гений можно найти в этой некритической и ненаучной книге.

Стр. 214, строка 12. «Ураган» и т. д.; а именно: «Ураган; теософская и западная эклога» и т. д. 1797; переиздано в 1798 году.

Стр. 216, строки 4-5. Цитата из Кольриджа, из «Сивиллиных листьев», Надпись для фонтана на пустоши.

Стр. 216, строка 29. «Доктор Белл». Саути отредактировал объемную переписку этого пионера нашего лучшего образования в 3 томах, 8-ка.

Стр. 233, строки 34-36. «They have been treated» и т. д. («Вечерняя прогулка» и т. д., 1794.)

Стр. 247, сноска [A]. Де Квинси в своих «Воспоминаниях об озерах и поэтах озер, Кольридже, Вордсворте и Саути» (Сочинения, том II, стр. 151-6) дает очень реалистичное разоблачение Лонсдейлов — значительно убавляя пыл повторяющихся похвал и почтения Вордсворта.

Стр. 255, строка 31. «История Кливленда». Книга написана преподобным Джоном Грейвсом и называется «История Кливленда в Северном райдинге графства Йорк». Карлайл, 1808. Вордсворт несправедлив: это достойная работа, если временами неизбежно сухая.

Стр. 285, строка 1. «Драматический фрагмент» Фрэнсиса Эджуорта. Это был Фрэнсис Бофорт Эджуорт, сводный брат Марии Эджуорт.

Стр. 285, строки 29-30. «Спектейтор». Из № 46, 23 апреля 1711 года, одна из очаровательных статей самого Аддисона в его более легком духе насмешки.

Стр. 280, строки 13-16. «Мистер Пейдж»; а именно: Фредерик Пейдж, автор (a) «Принципа английских законов о бедных, проиллюстрированного и защищенного историческим взглядом на нищету в гражданском обществе». Бат, 1822. (b) «Наблюдений о состоянии нуждающихся бедняков в Ирландии и существующих институтах для их помощи». Лондон, 1830.

Стр. 290, строки 25-27. Стихотворная цитата из Милтона, «Возвращенный рай», кн. III, строки 337-9.

Стр. 293, строка 1. Письмо Гамильтону. Преподобный Р. П. Грейвс, магистр искусств — друг Вордсворта — занят подготовкой биографии этого выдающегося математика и одаренного человека гения, чем, по-видимому, не было современника, который так глубоко впечатлил Вордсворта интеллектуально или так завоевал его сердце. «Стихотворения» мисс Гамильтон (1 том, 1838) сверкают красотами, часто неожиданными, как вспышка драгоценных камней. Место можно найти только для одного небольшого образца ее дара в «Строках, написанных в альбоме мисс Доры Вордсворт», как следует:

'It is not now that I can speak, while still

 Thy lakes, thy hills, thyself are in my sight;

I would be quiet—for the thoughts that fill

My spirit's urn are a confused delight;

They must have time to settle to the clear

 Untroubled calm of memory, ere they show,

 True
 as the water-depths around thee here,

 These
 images, that then will come and go,

 An everlasting
 joy. Far, far away

 As life, extends the
 shadow of to-day;

 And keenlier present from the past
 will come

 Thy sweet laugh's freshness pure,
 with all the poet's home.

«Райдал-Маунт. 1830».

«Школа для мальчиков» — это название поэмы мисс Гамильтон, на которую ссылается Вордсворт. Она встречается в томе, стр. 126-131. Поэма ее брата начиналась со слов «It haunts me yet». «Мистер Ниммо» из этого письма был инженером-строителем, связанным с топографической съемкой Ирландии.

Стр. 299, строка 18; 300, строка 8 и т. д. «Графиня Уинчилси». Печально сказать, сборник стихов этой замечательной английской дворянки остается до сих пор невыполненным desideratum.

Стр. 306, строка 11. «Герцогиня Ньюкасл». Эдвард Дженкинс, эсквайр, член парламента, недавно собрал некоторые стихи этой леди и ее лорда в красивом маленьком томике, который он озаглавил «Кавалер и леди».

Стр. 312, строка 32. «Эсхил и орел». Ссылка, несомненно, на «Прикованного Прометея» Эсхила, строка 1042:

916()#;ιδϛ

 πτηνδϛ
 κὑων, δαφοινὑϛ
 αἱετυϛ.

Сравните

'Aischulos' bronze-throat eagle-bark at blood

Has somehow spoiled my taste for twitterings.'

Роберт Браунинг, «Апология Аристофана» (1875), стр. 94.

Стр. 321, строки 32-3. Стихотворная цитата из «Макбета», а именно I, 3.

Стр. 333, строка 2. «Рассел». Ранее с ошибкой «Russel» (стр. 155).

Стр. 337, строки 17-18. «Auld Robin Grey» [= Gray], леди Энн Линдси. «Плач о поражении» и т. д., а именно: «Цветы леса», (1) миссис Кокберн; «I've seen the smiling» и т. д. (2), мисс Джейн Эллиот. «I've heard the lilting» и т. д.

Стр. 342, строка 1. «Шекспир». Цитата из сонета LXXIII.

Стр. 380, строки 6-7. Гораций, Послания, I, 1, 8-9.

Стр. 382, строки 27-9. Письма Саути. Превосходно сделано его сыном Катбертом во многих томах. Кажущееся избыточное количество было сокращено (на вид) американским переизданием в одном красивом томе.

Стр. 394. Заголовок письма 144. «Of the» по недоразумению проскользнуло здесь второй раз. Читайте: «Of the Heresiarch Church of Rome».

Стр. 449, строка 34 и далее. Миссис Вордсворт. Мой превосходный корреспондент, преподобный Р. П. Грейвс из Дублина, так пишет мне о миссис Вордсворт: «Я забыл, было ли это зафиксировано, как того, безусловно, заслуживает, что Вордсворт привычно обращался к своей жене за помощью в ее суждении о своих стихах. Миссис Вордсворт, конечно, не обладала творческой и расцвечивающей силой воображения, которая принадлежала его сестре, как и ему самому; но ее простая правдивость, ее здравый смысл (который никакая софистика не могла обмануть) и ее тонкое чувство приличия делали ее суждение критерием величайшей ценности в отношении любых предметов, которые оно могло адекватно осознать. И они не ограничивались узким кругом — работа природы, как она жила и двигалась вокруг нее, социальное равенство и благотворительность, религиозная и моральная истина, испытанные сердцем, а также головой, и словесное выражение, требуемое ею, чтобы избежать областей чисто абстрактного и философского и оставаться на более низкой, но более поэтичной почве идиоматической силы и прозрачной логики».

Стр. 457, строка 18. «(Почти) современное упоминание Милтона». Еще более значительное современное упоминание Милтона, чем хорошо известное в тексте, встречается в «Осуждении Роты книги мистера Милтона под названием "Готовый и легкий способ установления свободной республики", 1660, Джеймса Харрингтона», как выясняется на стр. 16 («моя Океана»). Поскольку оно, по-видимому, ускользнуло от комментаторов, здесь необходимо привести короткую цитату: «Хотя вы исписали свои глаза, ваши работы никогда не печатались, кроме как для компании торговцев свечами и табачников, которые являются вашими книготорговцами и единственными людьми, которые продают ваши труды» (стр. 4-5). «Он [член Роты] сказал, что он сам помиловал "Полную защиту народа Англии" за грош, которая была приговорена к подлому Mundungus, и пострадала бы неизбежно (если бы не он), хотя это стоило вам много масла, а Румпу 300 фунтов в год» и т. д. (там же). Это о «Защите»!!!

Стр. 459, строка 7 и далее. Гораций, Оды, IV, 2, 1; там же, 2, 27.

Стр. 462, строка 15. «Вальтер Скотт не является тщательным композитором» и т. д. Это повторяется в «Воспоминаниях» мистера Обри де Вера (стр. 487 и далее). Я, как шотландец, рискну заметить, что на эту одну легкую неверную цитату Скотта, на которой строится столь большой вывод, цитаты Вордсворта из других дали бы двадцатикратный результат. Он был удивительно неточен в цитировании, в чем даже эти примечания и иллюстрации убедят в соответствующих местах — едва ли в единичном случае будучи словесно точным. «Sweet» (сладкое), безусловно, было совершенно подходящим словом для уединенного озера Святой Марии в его безмятежной летней красоте. Более того, лебеди обычно встречаются не поодиночке, а парами; и пара, конечно, не сильно отличалась от символа одиночества. Последнее замечание указывает на дальнейшее возражение Вордсворта, как оно было изложено мистеру де Веру (как supra).

Стр. 492, строка 26. «В случае с определенным поэтом, ныне покойным» и т. д. Я могу записать то, что его собственный сын не чувствовал себя свободным сделать, что это был сэр Обри де Вер, чья «Песнь веры и другие стихи» еще не собрала свою окончательную славу. Вордсворт очень восхищался скромным маленьким томиком. См. один из его сонетов на странице 495. И с поэтической пьесой Лауреата «Королева Мария» (Тюдор), завоевывающей неизбежный прием, не следует забывать — как даже видные критики ее прискорбно забывают, — что сэр Обри де Вер еще в 1847 году опубликовал свою драму «Мария Тюдор». Я рискну утверждать, что она занимает свое место — высокое — рядом с «Филиппом ван Артевелде» и что ей не нужно бояться сравнения с «Королевой Марией». Ранняя и сравнительно современная высшая поэзия каким-то образом надолго исчезает из поля зрения.

Стр. 497, строка 15. Читайте «no angel smiled». Я могу предложить только оправдание старого Достойного, который сказал: «Опечатки неизбежны, ибо мы люди; и не иметь их означало бы иметь глаза сзади, так же как и спереди, или кошелек наших ошибок весь спереди». Г.

УКАЗАТЕЛЬ.

* * * Как указано в соответствующих местах, «Содержание» III тома дает детали тем в «Примечаниях и иллюстрациях к стихотворениям» и «Письмах и выдержках из писем» настолько подробно, что исключает их запись здесь; тем самым облегчая указатель. Г.

А. Злоупотребления, I, 284. Согласие, не выбор, I, 19. Действие, источники, I, 160. Обращения, два, к фригольдерам Уэстморленда, I, 211, 270; повод к написанию, I, 214. Аддисон, I, 357, III, 508. Авантюристы, I, 241. Совет молодым, I, 295, 326. Восхищение, безоговорочное, I, 312. Продвижение и предпочтение молодежи, I, 352. «Век, нынешний», предполагаемая моральная неполноценность, I, 310. Агитаторы, I, 249. Олбанс, Сент-, II, 46. Алфоксден, III, 16. [277] Алпедринья, I, 56. Союзники, которых нужно поддерживать, I, 138, как, I, 138-9, et seqq. Алстон, II, 193. «Изменение» стихов, II, 207. Амблсайд, II, 224-6; дорога от, к Кесвику, II, 227-8. «Возмещение», как сделать, I, 130-1, et seqq. Американская война, I, 135, 6. Американское издание стихов, III, 483-4. Тревога, умеренная, I, 324. Приложение к проповеди епископа Уотсона, I, 24-30; к Конвенции Синтры, I, 175-79. (См. предисловие, I, xiv.-xix.) Апология Французской революции, I, 1-23. (См. предисловие, I, x.-xix.) Произвольные различия, I, 16-17; власть, I, 158-9. Аристократия, I, 19. Аристарх, II, 17. Перемирие, I, 84, преамбула, I, 86, статьи, I, 88-94. Армстронг, д-р, III, 506. Армия, британская, отбытие, I, 38, испанская, народ, I, 47, французская, и французское правительство, I, 95. «Стрела», I, 21. Артевелде, ван, Филипп, III, 492. Искусство и природа, II, 157-61. Искусства и наука, I, 154, изящные, I, 323. Эш, I, 360. Эшли, III, 507. Собрание, I, 147. Астурия, I, 52-3. Б. «Плохие люди», II, 41. «Дети в лесу», II, 98. Бэкон, цитата из, I, 357, и Шекспир, III, 457. Бейя, I, 55. Благожелательность, I, 171. «Бек», I, 336. Бомонт, сэр Джордж Г. и леди, письма к, II, 146-201; рисунки сэра Джорджа, II, 151. Бомонт, сэр Джон, I, 346, III, 505. Белл, Питер, II, 182. Белл, д-р, III, 507. Беда, III, 506. Бискайцы, I, 60. Биография авторов, II, 11-12. День рождения, III, 443-4. Бонапарт, I, 37, признание титулов, I, 84-5; влияние уступки на, I, 93-4; разоритель Европы, I, 115, грозный, но слабый, I, 163-4; к уменьшению, I, 200, II, 18, et alibi frequenter. Книги, религиозные, I, 335. «Болтон, мистер», I, 350. Босуэлл, Джонсон, II, 9. Бран [опечатка Braw], III, 69. Кровопускание, хорошее, I, 86. Британия, история благородной, I, 101-2. Броум, общественная жизнь, I, 225, et seqq., I, 242-8, et seqq., более позднее мнение, III, 504. Брюс, Майкл, II, 21, I, 343. Брюс, П. Г., III, 507. Браун, сэр Томас, II, 23. Браунинг, Роберт, письмо редактору, I, xxxiv.; цитата из поэмы, III, 508. Брун, Фредерика, III, 505. Брук, лорд, III, 506. Берк, I, 21, I, 357. Бернс, Роберт, «Субботний вечер поселянина», I, 356-60; письмо другу, II, 1, II, 19; Гилберт, II, 5, II, 19, II, 343; приспособленный рассказать всю правду, II, 6-7; цитаты из, II, 7, II, 13-14, 331, 343 (bis), II, 347, III, 436, III, 506. Строительство и садоводство, II, 184, II, 191. Баттермир и Краммок, II, 230. Бернет, Томас, II, 327, II, 507. Бернет, епископ, III, 506. Бьюкенен, III, 459. Байрон, III, 462-3, II, 503. С. Бедствие, как рассматривать, I, 52. Кастилия, совет, I, 59. Кадис, губернатор, I, 92. Билль о помощи католикам, I, 259, I, 70. Кэмден, II, 27, 343-4. Картер, мисс, «Весна», III, 426. Кэмпбелл, странная забывчивость, II, 445. Чистотел, малый, III, 505. Палата, личный характер и ее глава, II, 140-1. Ребенок и человек, I, 170. Карл I, тирания, I, 310, эпитафия, II, 49, Сидни и, II, 50. Чаттертон, II, 21, II, 343. Кьябьера, II, 58, II, 68, et seqq. Кристабель, III, 427. Хронологическая классификация стихов, III, 474. Церковь Англии, раболепие духовенства, I, 3-4; заметки, I, 262-4, I, 283, et seqq. Кладбище, деревенское, II, 33-4; сельское, II, 41, et seqq.; на морском побережье, III, 434. Кларк, миссис, II, 66-7, III, 344-5. Классическое образование, III, 479. Священник, I, 286-7, et seqq. Кливленд, история, III, 508. Кокберн, миссис, III, 509. Кольридж, II, 155-6, 163, 164, 166, 167, 168, 170, 174-5, 184-4, 193, III, 427, 441, 442, 444, 469-70, 492, 507, et alibi frequenter. Кольридж, Хартли, III, 482, et alibi. Кольридж, лорд, I, xxxiii. Коллинз, II, 120, III, 419. Комиссары, отчет, I, 274. «Обычная жизнь», II, 81-2, et seqq. Компаньоны, I, 229. «Принудительная» помощь, I, 278. Согласие и уступка, I, 265. Осуждение, неизбежное, I, 82-3. Конистон, II, 226-7. Постоянство, I, 51. Презрение, II, 18. Конвенция Синтры, I, 31, 172; повод к написанию, I, 35, 129; важность, I, 37, 143; впечатление, произведенное, I, 37, осуждена, I, 65, прием народом, I, 69, результаты как военного акта, I, 70-1; критический разбор условий, I, 71, et seqq.; не была необходима, I, 82, военные результаты, I, 84, et seqq.; условия, рассмотренные до сих пор, I, 99, ущерб британскому характеру, I, 99-100, 101-102; скорбь нации, I, 103-4; требование наказания, I, 104-5; подлежит дезавуированию, I, 105-6, позор, I, 121. Оправдание мнений о, I, 195, 209. (См. предисловие, том I, xiv.-xix.) Непрерывное образование, I, 355-6. Противоречия, I, 237. Беседы и личные воспоминания о Вордсворте, III, 403, 504. Сотрудничество рабочего народа, I, 282. Авторское право, международное, III, 483. Коррупция, I, 20. Кортесы, I, 147. Коттон, Чарльз, и Уолтон, II, 89, 345. Коттон, д-р, II, 142-4. Счеты и ставки, I, 81. Выборы в графствах, полное руководство, I, 251-2. Мужество, I, 50, интеллектуальное, отсутствующее, I, 74-5. Коули, III, 465. Суды, коррупция, I, 14. Купер, II, 104, 211, 346. Крабб, III, 503, et alibi. Крашо, II, 344. Критика, ложная, II, 175, 181; результат в «Эдинбургском обозрении» и «Квортерли», III, 437, низкая способность к, III, 438, 9; вербальная, III, 474, 5. Критик, решение, II, 110. Кромвель, I, 166, 359. Кроу, III, 506. Кукушка, II, 136-7. «Голгофа» Камберленда, III, 415. Викарии, I, 285-6. Карри, д-р, II, 5, негодование, II, 7-8, 112. Д. Далримпл, сэр Хью, I, 72, et frequenter. Дочь, образование, I, 329-33. Данте, I, 359, et alibi. Да Винчи, Леонардо, III, 506. Дарвин, д-р, III, 507. Д'Абрантес, титул, ошибочно признан, I, 68, 357. Заблуждения, I, 19. Долг, национальный, I, 20. «Декларации», I, 43-4. Поражения и бедствия, I, 44-5. Деликатность, никакой, I, 98. Защита соотечественников, I, 113. Деспотизм, I, 139, 40, 229. Отчаяние, те, кто отчаиваются, I, 171-2. Клевета, никакой, II, 42. Посвящение, королеве, I, v.; 1815 года, II, 144. Де Вер, сэр Обри, III, 495, 509-510. Де Квинси, I, xxxiii.-iv., III, 507. Дикция, поэтическая, II, 101, 5. «Трудности», I, 72. Диоген, I, 238. Инвалидность, гражданская, I, 269. Диссентеры, I, 262. «Достоинство», индивидуальное, I, 292. Дискриминация в эпитафиях, II, 37-8. «Белая лань», III, 430, et alibi. Двойной смысл, II, 45-6. Драммонд, мисс, II, 65-6. Драйден, II, 118, III, 416, 419. Долг, I, 40, 1, 129, 326, 349. Дюпон, I, 358. Дуппа, II, 162, 346, III, 506. Дюбартас, II, 111-12. Дайер, Джон, II, 196, 7, II, 196, III, 216, 405, 506, et alibi. Е. Экономисты, несчастные, I, 233. Образование, I, 327, 56; что это такое, I, 343-4, et seqq., моральное, I, 346-7; Шотландии, I, 348, непрерывное, I, 355-6. «Эдинбургское обозрение», осуждено, II, 16, et alibi. Эдвардс, Джон, II, 33, 344. Эджуорт, Фрэнсис, III, 508. Эгле, берег, III, 508. Выборы, свободные, I, 234. Елизавета, I, 310. Эллиот, Джейн, III, 509. Эмерсон, I, xxxiv, et alibi. Цели, I, 80-1. Энтузиазм, I, 149. Эпитафии, о, из «Друга», II, 27, 40; законы, 31, et seqq.; требования, II, 35, et seqq.; совершенная, II, 39, сельское кладбище и критический разбор древних, II, 41, 59; в Германии, II, 44, простота, II, 46-7; в Уэстморленде, II, 51-2; Поупа, критикована, II, 55, et seqq.; знаменитые эпитафии рассмотрены, II, 60, 75; благоприятные примеры, II, 72, et seqq. (См. предисловие, I, xxiv.-v.) Равенство, I, 14, 288. Установленная церковь и священство, I, 232, сохранение, I, 290. Эсхил, III, 508. «Имение», дар, II, 151. Европа, состояние, I, 220-1. Зло, II, 91. «Прогулка», II, 145, 8, 168-9. Исполнительная власть, I, 13. Ф. Вера, II, 109-10. Фантазия и воображение, II, 134-5, et seqq. «Любимые места», III, 424. Слава, посмертная, III, 458, 493. Фабер, III, 488, 506. Семья, одна, 215-16, et seqq.; защита, 217-18, et seqq. Чувства, I, 65, 158, II, 83, 4, et seqq.; полагаться на наши, II, 99. Фергюсон, генерал, I, 137. Фермор, миссис, II, 178. Фенвик, мисс, xxvi-xxx. Фердинанд VII, I, 358. «Огонь», I, 118-19. Цветы, III, 447. Флор, I, 359. Стойкость, древняя, I, 205-6. Предчувствия, I, 249-50. Предчувствие, II, 344. Основатели школы, которых нужно помнить, I, 351. Шут, в «Короле Лире», III, 419. Дураки, рай, II, 18. Фокс, письмо к, о стихах, II, 202, 5; ответ, II, 205-6. Фрер, I, 67, 8, 96, 358. Французские армии, характер, I, 79-80; сдаться на усмотрение, I, 81, под французским правительством, I, 90. «Свободная», нация, решившая быть, I, 146. Франшиза, I, 223, 239. Фуллер, III, 506. Г. Садоводство, II, 174, и строительство, II, 184, 191. Генералы, британские, поведение, I, 79, политические, I, 95, некомпетентные и компетентные, I, 143. Девушка, крестьянка, III, 466-7; образование, I, 341. Голдсмит, II, 154, 333. Гёте, III, 435, 6, 465. Грамматика и т. д., I, 353. Грасмир, II, 229. Удовлетворения, какие, I, 315-16. Бесплатное обучение, I, 346. Благодарность за доброту, II, 149. Грейвс, преподобный Р. П., магистр искусств, I, xxxv-vi.; молитва, I, 359-60. Грей, II, 41, 67-68, 85-6, 327, 344, 345, III, 507. Грей, Джеймс, II, 5, 343. Грегуар, I, 4, 5, 357. Жалобы, национальные, I, 4. Гримм, барон, II, 113. Путеводитель по району озер, II, 215, 313. (См. под Озера и разные места.) Х. Гамлет, I, 22. Хэквелл, II, 113, 345. Гамильтон, сэр Р. У., III, 492, 506.

508, et frequenter. Гамильтон, мисс, iii. 508. Хэзлитт, i. xxiv., ii. 168. 177, iii. 125. et alibi. Херн, iii. 505. Хеманс, миссис, iii. 507. Гессенцы, i. 136. Высокомыслящие люди, i. 76. Надежда, i. 41. 123-4, 148, 169, 322-3. Честь, i. 78. Влияние дома, i. 345. Хубракен, ii. 170. 346. Гомер и классики, iii. 458. 9. Гораций, i. 357. iii. 509. (bis). Человечность, i. 78. 274. Смирение, iii. 491. Юмор, iii. 495-6. «Ураган», iii. 507. I. Идиоты, ii. 212. Импульсы, великие, i. 115. Воображение, i. 154. и вкус, ii. 126. et seqq.; и фантазия, ii. 134. 5, et seqq. Безнравственное, тленное, i. 163. Улучшение, процесс интеллектуального, i. 318-20. Бессмертие, ii. 27. 30. Слабоумие, i. 172. Образность и воображение, iii. 464-5. Независимость и свобода, i. 102-3; Испании, i. 151. «Безразличный», i. 110. Вторжение в нашу страну, предполагаемое, i. 114. Младенчество и детство, i. 318. Интеллект, оттачивание, i. 340. Школы для младенцев, i. 343. Надписи в Колеортоне, ii. 191. 2, 195-6. «Намеки на бессмертие», iii. 464. Индивидуальный характер, iii. 467-8. Интейк, iii. 505. Ирландия, i. 267-8, et alibi. J. Яков I, ii. 47-8. Джонсон, д-р, ii. 98. 103-4. Джонс, преподобный Роберт, iii. 506. Судьи в Англии, i. 12. Жюно, i. 55-6. «Судопроизводство, суд», не является существенным для вынесения вердикта о правонарушении, i. 108-10. Справедливость, i. 116. моральная, i. 118. K. Кант, iii. 420. Кебл, iii. 441. Кендал и Уиндермирская железная дорога, два письма о, ii. 321-41, iii. 448-9. Кесвик, долина, ii. 229. Киркстоун, перевал, ii. 314-15. Клопшток, iii. 405-23. Знание, жизнь и дух, i. 309. ради добродетели, i. 320. L. Законы, частичные и репрессивные, i. 12-13. Законы, задержка, i. 20. Труд, обесчещенный, i. 18. Плач по Англии, i. 112. Земля, i. 239. Ландшафтные сады, i. 248. Озерный край, как сформированный Природой, ii. 235-6; как затронутый его жителями, ii. 256-69; изменения и правила вкуса для предотвращения их дурных последствий, ii. 269-86; прочие наблюдения, ii. 287. 301; экскурсии на вершину Скофелл и т.д., ii. 302. 315. путеводитель по нему, ii. 316-19. (См. предисловие, i. xxv.-vi.) Лаодамия, iii. 496. Лэйнг, Малкольм, ii. 345. Лэм, письма, iii. 507. Леон, i. 60. Законодательство для бедных и т.д., i. 271-94. Письма, трудность написания, ii. 149-50. Собиратель пиявок, ii. 206-7. Письма и отрывки из писем, ii. 217. 401. (См. предисловие, I. xxx.-ii.) Свобода, i. 6. против угнетения, i. 52. и независимость, i. 155-6. Жизнь, i. 77-8, 280. Библиотека для бедных, i. 337-8. Линдсей, леди Энн, iii. 509. Людовик XVI, «королевский мученик» (так называемый), i. 4-5. et seqq. Лояльность, энтузиазм, i. 46. Семья Лоутеров, i. 235. iii. 507-8. «Низшие слои», i. 273. Лоуригг-Тарн, ii. 155. Лоусвотер, ii. 230. Локк, iii. 461. Луазон, i. 357. Лафф, мистер, ii. 172. Лукреций, ii. 347. Литтлтон, Люси, ii. 52. Лорд, монодия, критикуемая, ii. 53-4. Лирические баллады, защита, ii. 79. 100. Ложь, iii. 497-8. M. Макферсон, ii. 122. et seqq. Мадок, ii. 169. 171. Мадрас, система образования, i. 341. 343. Злобность, ii. 17. Манера в разговоре, iii. 480. Мануфактуры, рабочие на, i. 282-3. Массаредо, i. 56-8, 357. Матетес, письмо, i. 297. 308; ответ, i. 309-26. Мейсон, Уильям, ii. 62. et seqq. Факты и поэзия, ii. 86. Средства, i. 80. Мирли, ii. 344. Память, ii. 41. Метрический язык, ii. 95-6, et seqq. Сила, i. 116. Военный дух, i. 48-9; люди, подлежащие суду народа, i. 83-4. Мильтон, i. 358. (bis), 359, 360. ii. 6. 40, 114-15, 136, 142, et seqq. 344, 345, 346, iii. 430. 1, 449, 453-4, 461, 505, 506, 507, 508; современное упоминание, iii. 509. et alibi frequenter. «Министерство», поведение, i. 105-6. Мирза, видение, i. 3. Неудачи, национальные, i. 128-9. Нищета, последствия, i. 281. Монархия, возражения, i. 13. et seqq. Монтгомери, Джеймс, iii. 505. Монтроз, маркиз, ii. 49, 51, 344. Памятники литераторам, ii. 20. 22; красота, ii. 31-2; предостережение, ii. 32-3. возле церквей, ii. 34-5; в церквях, iii. 450-1. «Моральное» превосходство, i. 165. Морла, i. 357-8. Morning Post, письмо, ii. 321-41. N. Нации, две страдающие, i. 63-4; говорить представителям, i. 144-5. Природа, i. 317. ii. 60. iii. 493-4; и искусство, ii. 157. 161. Нидпат-Касл, сонет, ii. 152. 345-6. Нельсон, лорд, ii. 173. Ожерелье, бриллиантовое, i. 357. Ньюкасл, герцогиня, iii. 508. Дворянство, наследственное, ошибка, i. 17. Примечания и иллюстрации к стихотворениям (a), примечания, первоначально добавленные к первым и последующим изданиям; (b) все рукописи И.Ф., ii. 1. 216. (Подробности об этих примечаниях см. в подробном «Содержании» т. III.) O. Искажения восхищения, ii. 116. Наблюдение и описание, ii. 131. 144. «Случаи», i. 98. Должности, i. 18-19. Олигархия, i. 147. «Угнетение», i. 168-9. «Оппозиция», в Палате общин необходима, i. 219. партия, i. 222. выродившаяся, i. 225. Оригинальность, ii. 126. Овьедо, i. 63. Упущение, виновное, i. 68. Овидий, iii. 506. P. Пейн, Томас, i. 14. 357. Пергамент, «мертвый», i. 21. Прошлое, ретроспектива, i. 43-4. Страсти и страсть, i. 115-6. ii. 127. et seqq.; в поэзии, iii. 473-4; хотя и не декламационные, iii. 489. «Партия», i. 144. 219. Патриот, i. 150. Палафокс, i. 167. 359. Пасли, письмо, i. 195. 206; эссе о военной политике Великобритании, i. 197. 205, et seqq. Палмеры, ii. 46. Пейдж, Фредерик, iii. 508. «Народ», i. 10-11; испанский, i. 47-8; их пути и нужды, i. 334. 339. Крестьяне и механики, i. 11-12; крестьянство, i. 159. «Петиция», оправдание, i. 107-8, 110. «Мелочные» вещи, i. 120. Полуостров, южный, i. 122-3. «Мир», i. 221. Питеркин, ii. 5. 343. «Коробейник», ii. 163. 346. Пелайо и Сид, i. 358. Петрарка, i. 359. Философия, i. 316. Жалость, i. 5. Питт, ii. 174. Удовольствия, поэтические, ii. 13. производство, ii. 90. Плюрализм, i. 284. Политика, i. 116. «Политические» генералы, i. 78-9. 95. Стихотворения, классификация, ii. 133. et seqq. Поэт, что такое, ii. 87. et seqq. Поэзия, о принципах и «Лирических балладах», ii. 79. 100; как предмет изучения, ii. 106. 130; виды читателей, ii. 106. как наблюдение и описание, ii. 131. 144; формы, ii. 132-3; о принципе и собственных стихах Вордсворта, ii. 208-14. (См. предисловие, I. xxv.-vi.) Бедные, законы подлежат реформе, i. 232. закон о поправках, i. 273-4, et seqq.; справедливые требования, i. 274-7, 278-9. Поуп, ii. 55. et seqq., 116, iii. 419. «Популярный», ii. 129. vox populi, ii. 130. Португалия, i. 80. 1. Португальцы, i. 43. 54-5, 67, 86, 97, 100-101, et seqq. Власть без права, i. 159-60. Священство, французское, i. 6-7. Принципы, i. 39. 43, 74-5, 144, 145; поэзии, ii. 79. 100. Первородство, i. 16. Проституция, i. 18. «Меры предосторожности», i. 45. 61. Благоразумие, i. 58-9. Частное, индивидуальное, i. 83. Частная собственность, i. 89-90. Предисловие редактора, i. vii-xxxviii. Военнопленные, i. 89. Собственность, прочная основа, i. 240. Протестантизм и папизм, i. 261. Прогресс, i. 314-15. Прозаизмы, ii. 85. Проза, больше, но для Кольриджа, iii. 457. Цель, достойная, ii. 82. Публика, не народ, ii. 130. Тщедушный, ii. 347. Пирр, i. 359. Q. Качества, моральные, i. 49-50. Королева, посвящение и стихотворение, i. v-vi. R. Расин, i. 5. 6. «Безрассудные» политики, i. 248. Репутация, i. 3. Республика, американская, i. 10. Республиканский, Вордсворт республиканец, i. 3. 10 республиканизм защищен, i. 9-10. et seqq. Революция, i. 6. война против французской, i. 135. iii. 490. Реформа, парламентская, i. 22. Представительство, всеобщее, i. 11. «Ликование», прискорбное, i. 69. 105. Возрождение, национальное, i. 122. «Протест», i. 127. Представительство Уэстморленда, i. 215. Религия, в поэзии, ii. 108-9. et seqq. Религиозное наставление, i. 354. Сдержанность, биографическая, ii. 9. «Реликвии», ii. 120. et seqq. Рейнольдс, сэр Джошуа, ii. 153-7, 161-2, 345. «Отшельник», ii. 163. 105. Пересмотр Авторизованной версии и т.д., iii. 471-3. Избавление, i. 115. Королевская власть, больше нет, во Франции, i. 5. Дорога, анекдот, i. 22. старая, iii. 428. Робеспьер, ii. 18. Росций, Юный, ii. 164. 165. Робинзон Крузо, iii. 468. Роджерс, iii. 516. et alibi. «Руины тлеющие», i. 237. Рассел, iii. 507. 509. S. Сарагоса, i. 117. 121, 166, 357. Сасс, падре Св. Иакова, i. 167. 359. Скотт, i. xiv., iii. 442. 30, 445, 457, 462, 487; оправдание, 509, et alibi frequenter. Шотландия, критики, ii. 116. Шиллер, iii. 417. Севилья, i. 1-3. 60. Шелвок, iii. 505. Шелли, iii. 489. 493, 501, 503. Шекспир, ii. 113. 114, 136, 139, 140, 141, 345-6, 460, 488, 506, 509, et alibi frequenter. Тишина, ii. 10. Симонид, ii. 30. Искренность, ii. 48. Рабство, i. 77. Смит, Шарлотта, iii. 507. Письма Саути, iii. 509. Испания и Британия, i. 41-2, 161-2, et seqq. Испанский народ, патриотизм, i. 45-7, et seqq., 125-6, et seqq. Спенсер, i. 322. ii. 111-12, 345, 347, iii. 466, 506, et alibi. Речь при закладке фундамента школы в Боунессе, i. 350-6. Орфография и стиль, iii. 452. 3. Борьба, как она должна была вестись, i. 116. Государственные деятели и придворные, умы, i. 130-1, et seqq. Застой, кажущийся, i. 313. Статистический отчет о Шотландии, ii. 44. Стиль, ii. 84. et seqq. Стивенс, Джордж, ii. 113-14. Пароходы и железные дороги, ii. 340. Суеверие, i. 117. Превосходство, i. 321. Меч, не перо, i. 95. Сочувствие, ii. 38. Сидни, сэр Филипп, ii. 49-50. Симпсон, преподобный Джон, iii. 506. T. Тэм О'Шентер, ii. 13-14. Темпераменты и характеры, i. 279. Учитель, просвещенный, i. 325. Нежность, iii. 480. 489. Теннисон, iii. 390. 492, et alibi. Вещи, если не люди, i. 142. Томсон, ii. 117. et seqq., 160, iii. 505. et alibi. Робость, i. 231. Турист, указания и информация, ii. 221. et seqq. Предатели,

i. 23. Спокойствие от «Билля об облегчении» невозможно, i. 266-7. Истина, любовь к, i. 323. iii. 488. Нарушение границ, iii. 425. Посадка деревьев, iii. 436. Трансцендентный мир, iii. 467. Триада, iii. 505-6. Тернер, Шэрон, iii. 506. Тиран, i. 70. et seqq. Тирания, французская, основа, i. 139. 148. U. Ульфа, Кирк, ii. 227. Улсуотер, ii. 230-4. Союз наций, i. 152-3. Недостойные объекты, i. 326. V. Вейн, сэр Джордж, ii. 47. Стих, зачем писать в, ii. 93-4. Правдивость и идеальность, iii. 486. Вечерня, сицилийская, i. 359. Вимейро, i. 43. 75. Оправдание мнений и т.д., i. 195. 209. Порок и добродетель, ii. 42-3, 61. Вергилий, i. 358. (bis), iii. 469. et alibi. (См. II. 274-9.) Дева, iii. 492. Голос народа, i. 113. Добровольцы, i. 234. W. Уотсон, еп., i. 3. et seqq. (См. предисловие, I. x.-xiv.) Уотсон, Томас, ii. 313. Война, справедливая и необходимая, i. 39-40; противники, i. 40. с Францией, желали все еще, i. 201-2, et seqq.; различные мнения, i. 226-7. Воин, счастливый, ii. 173-4. Уэльс, Северный, экскурсия, ii. 197. 201. Уэстдейл, ii. 230. Прогулки, iii. 423. Уорик, сэр Филипп, i. 359. Уокер, А., книга об озерах упущена, ii. 346-7, iii. 506. (?) Уотертон, iii. 506. Богатство, i. 15. 189. Уэстморленд, два письма фригольдерам, i. xix-xxi., 211, et seqq. Уэлсли (= Веллингтон), i. 65-6. 68-9, 126-7, et seqq., et alibi. Уивер, Джон, ii. 27. 50, 344. Уэстолл, iii. 506. Злодейство, чудовищное, i. 170. Уилсон, Александр, ii. 346. Уилсон, профессор, ii. 208-14. (См. под Матетес.) Уиндермир, ii. 223-4. Виланд, iii. 418. Уинчелси, графиня, iii. 508. Вордсворт, миссис, iii. 509. Рабочие на мануфактурах, i. 282-3. Никчемности сметены, i. 311. Женщина, iii. 457. Y. Юным, советы, i. 295. 326, et alibi. (См. под Образование.) Z. Сарагоса, i. 167.

КОНЕЦ.

СНОСКИ:

[1] Мемуары, ii. 97-8.

[2] Поскольку благотворительность мистера Уокера была того рода, что «не ищет своего», он предпочел бы отказаться от своих прав, чем взыскивать долги, которые стороны, обязанные их платить, отказывались делать по соображениям совести.

[3] Мемуары, ii. стр. 57-58.

[4] ('Согласно Баронию, унижение Императора было добровольным актом прострации с его стороны. Ann. Eccl. ad Ann. 1177.' Мемуары, ii. 111.)

[5] Отрывок: 4 сентября 1842 г.: Мемуары, ii. 389-90.

[6] Карандашом — Это ошибка, дорогой Отец. Это было на следующий вечер, когда Лидделлы ушли и присутствовали только мы сами и мистер Аллан.

[7] Мемуары, ii. стр. 114.

[8] Мемуары, ii. стр. 386-7.

[9] Extract: January 13th, 1841 (Memoirs,
 ii. p. 374-5).

[10] Карандашом на противоположной странице, миссис Куиллинан — Дорогой папочка, мне это не нравится. Подумай, сколько было причин, подавлявших его Музу — не говоря уже о его обязанностях священника, и, вероятно, он обнаружил, что поэзия мешает им. Ему не требовалась такая похвала, чтобы заставить его писать, но она просто вложила ему в сердце желание попробовать снова и придала мужества сделать это. (См. Примечания и иллюстрации в конце. G)

[11] Карандашом на противоположной странице — Но эта первая строфа «Нас семеро» — это все Джем Кольриджа (мистер Куиллинан).

[12] Которые состоялись в марте 1843 г.

[13] Карандашом на противоположной странице — Сара уехала в Кендал после смерти нашей матери, но мистер П. умер в течение года или двух. М.В.

[14] «Прогулка»; последняя книга, ближе к концу.

[15] Сэр Джордж Вандепут.

[16] Оригинал выглядит следующим образом, некоторые сокращения раскрыты: 'HOC OPUS FIEBAT ANNO DOMINI MCCCXXV EX SUMPTU WILLELMI WOBDESWORTH FILII W. FIL. JOH. FIL. W. FIL. NICH. VIRI ELIZABETH FILIAE ET HEREDIS W. PROCTOR DE PENYSTON QUORUM ANIMABUS PROPITIETUR DEUS.'

На алтаре вырезаны буквы 'I.H.S.' и 'M.;' а также эмблема Святой Троицы.

Для получения дополнительной информации об этом дубовом шкафе см. статью мистера Хантера в Gentleman's Magazine за июль 1850 г., стр. 43.

[17] См. «Церковные сонеты», Часть III. Сонет xxii. «О катехизации».

[18] Его сменил д-р Крейвен в 1789 г.

[19] «Прелюдия», книга vi.

[20] Там же, книга xiv.

[21] Это не совсем верно; время его отсутствия не превышало тринадцати месяцев.

[22] Мемуары, i. стр. 7-17.

[23] Письмо преподобному Г.Дж. Роузу (1828), Мемуары, i. 33.

[24] Письмо племяннику, Мемуары, i. 48-9.

[25] Мемуары, стр. 57-66.

[26] Письмо Уильяму Мэтьюзу, Мемуары, i. 70.

[27] Там же. Мемуары, i. 71.

[28] Мемуары, i. 71.

[29] Отрывок из письма Мэтьюзу, 17 мая 1792 г., Мемуары, i. 75.

[30] Мемуары, i. 76.

[31] Отрывок из письма Мэтьюзу, Мемуары, i. 79-80.

[32] Мемуары, i. 82.

[33] Там же. i. 82-3.

[34] Мемуары, i. 85.

[35] Письмо Мэтьюзу, 9 ноября 1794 г.

[36] Мемуары, i. 85-6.

[37] Капитан Джон Вордсворт, погибший при кораблекрушении незадолго до даты этого письма.

[38] Мемуары, i. 88-9.

[39] Там же. i. 94.

[40] Мемуары, i. 95-6.

[41] Там же. i. 104-5.

[42] Письмо Коттлу, Мемуары, i. 116.

[43] Там же. i. 116-17.

[44] 1799: Мемуары, i. 145.

[45] Там же. i. 147.

[46] Мемуары, i. 148-9.

[47] Мемуары, i. 149-54.

[48] Примечание Кольриджу, Мемуары, i. 174-5.

[49] «Жизнь Скотта» Локхарта, том ii. 165-7 (1856). Следующее из того же источника, более раннее, может уместно найти место здесь: «Именно в сентябре этого года [1803] Скотт впервые увидел Вордсворта. Их общий знакомый, Стоддарт, так часто говорил им друг о друге, что они встретились так, будто не были незнакомцами; и расстались друзьями. Мистер и мисс Вордсворт только что завершили то путешествие по Хайленду, многие эпизоды которого с тех пор были увековечены как в поэтическом смысле, так и в не менее поэтичной прозе дневника его сестры. Утром 17 сентября, оставив экипаж в Росслине, они спустились по долине в Лассвейд и прибыли туда до того, как мистер и миссис Скотт встали. «Нас приняли», — сказал мне мистер Вордсворт, — «с той откровенной сердечностью, которая, при каких бы обстоятельствах я впоследствии ни встречал его, всегда отличала его манеры; и, действительно, я нашел его тогда во всех отношениях — за исключением, пожалуй, того, что его жизненный тонус был несколько выше — точно таким же человеком, каким вы знали его в более поздние годы; та же живая, занимательная беседа, полная анекдотов и чуждая рассуждениям; та же непринужденная скромность по отношению к себе; те же жизнерадостные, доброжелательные и полные надежд взгляды на человека и мир. Он отчасти читал, отчасти декламировал, иногда в восторженном стиле песнопения, первые четыре песни «Песни последнего менестреля»; и новизна манер, ясные живописные описания и легкая, яркая энергия большей части стихов привели меня в восторг». (стр. 160-1).

[50] Мемуары, i. 282.

[51] Мемуары, i. 287.

[52] Причиталось отцу Вордсворта от Джеймса, графа Лонсдейла, после смерти которого в 1802 году оно было выплачено преемником его светлости и разделено между пятью детьми.

[53] Том ix. стр. 395, изд. Беккера. Оксфорд, 1837.

[54] Мемуары, i. 288-98.

[55] Из «Жизни Скотта» Локхарта, том ii. стр. 287-9 (изд. 1856).

[56] «Жизнь» Локхарта, iii. 45-6.

[57] Мемуары, i. 385-6.

[58] 'Quique sui memores alios fecere merendo.' Энеида, vi. 664.

[59] Мемуары, i. 386-8.

[60] Мемуары, i. 388-90.

[61] Там же, i. 390-1.

[62] Мнения мистера Саути о Конвенции Синтры во время ее ратификации совпадали с мнениями его друга. См. «Переписку Саути», том iii. стр. 177-180.

[63] Мемуары, i. 391-8.

[64] Письмо лорду Лонсдейлу, 8 января 1813 г.: Мемуары, ii. 2.

[65] Мемуары, i. 433, с важными дополнениями из рукописи G.

[66] «Причины отказа стать подписчиком Британского и иностранного библейского общества», Кристофер Вордсворт, д-р богословия, декан Бокинга. Лондон, 1810. См. также его «Письмо лорду Тейнмуту» в оправдание вышеуказанного письма. Лондон, 1810.

[67] Мемуары, ii. 8-9.

[68] Мемуары, ii. 9-10.

[69] «Прогулка», опубликована в 1814 г.

[70] Мемуары, ii 10-11.

[71] Как было сказано Демосфеном.

[72] Который умер 7 февраля 1827 г.

[73] Мемуары, ii. 20-1.

[74] Мемуары, ii. 22.

[75] Мемуары, ii. 23-27.

[76] Мемуары, ii. 52-4.

[77] См. его «Письмо другу Бернса».

[78] Мемуары, ii. 60-1.

[79] Мемуары, ii. 62-3.

[80] Том i. стр. 382.

[81] Philological Museum, изд. Кембридж, 1832, том i. стр. 382.

[82] Мемуары, ii. 68-9.

[83] Мемуары, ii. 69.

[84] Мемуары, ii. 69-74.

[85] Мемуары, ii. 90-104.

[86] Мемуары, ii. 116.

[87] Мемуары, ii. 129-131.

[88] Отрывок из письма профессору Гамильтону, 12 февраля 1829 г., здесь напечатан впервые. G.

[89] Это относится к тому д-ра Вордсворта об авторстве Icôn Basiliké. Лондон, 1824.

[90] Это намекает на вторую публикацию д-ра Вордсворта под названием «Король Карл Первый — автор Icôn Basiliké». Лондон, 1828.

[91] Мемуары, ii. 132-3.

[92] Мемуары, ii. 134.

[93] Мемуары, ii. 135.

[94] Мемуары, ii. 155-6.

[95] Мемуары, ii. 205-9.

[96] Там же. ii. 211-12.

[97] Мемуары, ii. 212-14, с важными дополнениями из оригинала. G.

[98] т.е. убежденный тем, что Вордсворт заметил мне, что те части «Оды о суевериях горцев» Коллинза, которые впервые появились в издании Белла этой оды, были подделками. A.D.

[99] Мемуары, ii. 214-16.

[100] Мемуары, ii. 216-17.

[101] Ежегодник, в который Вордсворта убедили стать автором.

[102] Мемуары, ii. 217-18.

[103] Мемуары, ii. 219-220.

[104] Именно услышав эти строки, повторенные его другом, мистером Г.К. Робинсоном, Вордсворт воскликнул: «Что ж! Я не склонен завидовать другим людям их хорошим вещам; но я действительно хотел бы, чтобы я написал это». Он очень восхищался эссе миссис Барболд и послал их копию с хвалебным письмом о них архиепископу Кентерберийскому.

[105] Мемуары, ii. 220-22.

[106] Отрывок из письма профессору Гамильтону, Дублин, 23 декабря 1829 г.

[107] Мемуары, ii. 223.

[108] О предложенном туре.

[109] В поле на юго-запад под садом в Райдале.

[110] Мемуары, ii. 224.

[111] Образцы британских поэтесс. A.D.

[112] В строках мистера У. «К предприимчивости». A.D.

[113] Я упоминал мистеру У., что, когда у меня был приход в Корнуолле, я часто носил «Прогулку» на берег моря и читал ее там. A.D.

[114] Два тома, 1755. A.D.

[115] Мистер У. имеет в виду, что я включил это стихотворение в свои «Образцы». A.D.

[116] Мемуары, ii. 225-30.

[117] Мемуары, ii. 230-1.

[118] Здесь напечатано впервые. G.

[119] Мемуары, ii. 241-2. Приведено полностью (вместо краткого отрывка) из оригинала. Автограф и т.д. отрезаны. G.

[120] Мемуары, ii. 242-4.

[121] Мемуары, ii. 244.

[122] Как революционный.

[123] Мемуары, ii. 252-4.

[124] Мемуары, ii. 255-7, с важными дополнениями из оригинала. G.

[125] Мемуары, ii. 257.

[126] Там же. ii. 258-9.

[127] Мемуары, ii. 259-60.

[128] Мемуары, ii. 260, с важными дополнениями из оригинала. G.

[129] Мемуары, ii. 261-2.

[130] Мемуары, ii. 263-4.

[131] Там же. ii. 267-8.

[132] Мемуары, ii. 274-5.

[133] Мемуары, ii. 275-6.

[134] Мемуары, ii. 276-7, с важными дополнениями из оригинала.

[135] Мемуары, ii. 277-8.

[136] Я просил разрешения посвятить небольшую книгу, «Образцы английских сонетов», мистеру У. A.D.

[137] Мемуары, ii. 278-81.

[138] т.е. на просьбу мистера У., чтобы я, если возможно, предоставил ему некоторые подробности о ней. A.D.

[139] Где я тогда был. A.D.

[140] Мемуары, ii. 281-3.

[141] Мемуары, ii. 283.

[142] Образцы английских сонетов. A.D.

[143] Это письмо написано рукой мисс Д. Вордсворт, но подписано мистером У. A.D.

[144] Мемуары, ii. 284-6.

[145] Мемуары, ii. 286-7.

[146] «Прогулка», книга i.

[147] Мемуары, ii. 287-8.

[148] Эта надежда, увы! не осуществилась. Миссис Хеманс умерла в следующем году, 16 мая 1835 г.

[149] Мемуары, ii. 291-2.

[150] Мемуары, ii. 292-4.

[151] Мистер Монтгомери сообщил (нынешнему) епископу Линкольнскому, что «это стихотворение, когда оно было отправлено Вордсворту, было не в том состоянии, в котором оно находится сейчас, но оно было почти переписано, а также было его самым ранним стихотворением — сочиненным, когда ему было девятнадцать». G.

[152] Мемуары, ii. 294-6.

[153] Мемуары, ii. 296-7.

[154] Отрывок: Мемуары, ii. 298.

[155] Отрывок из письма сэру У.Р. Гамильтону, Дублин, 11 января 1836 г. Здесь напечатано впервые.

[156] Мемуары, ii. 344-6.

[157] Мемуары, ii. 347-8.

[158] Там же. ii. 349.

[159] Мемуары, ii. 350-1.

[160] Здесь напечатано впервые. G.

[161] Здесь напечатано впервые. G.

[162] Мемуары, ii. 351-4.

[163] Отрывок: Мемуары, ii. 357-8.

[164] Мемуары, ii. 358.

[165] Там же. ii. 360.

[166] Мемуары, ii. 360-1.

[167] Эллен Пэрри (дочь д-ра Пэрри), которая умерла 28 апреля 1840 г. Вордсворт видел ее 28 апреля 1839 г. Он снова был в Саммер-Хилл, Бат, в апреле 1840 г.

[168] Мемуары, ii. 362-3.

[169] Sic: qu. «Недоразумения». H.A.

[170] Sic: 1. «Стихотворения». II. A.

[171] Мемуары, ii. 364-6.

[172] Там же. ii. 366.

[173] Мемуары, ii. 367-9.

[174] Мемуары, ii. 369-70.

[175] Там же. ii. 370-1.

[176] Мемуары, ii. 371-3.

[177] Мемуары, ii. 373-4.

[178] Отрывок из письма Джону Пису, эсквайру, 19 января 1841 г.: Мемуары, ii. 376.

[179] Отрывок из письма Джону Пису, эсквайру, 19 января 1841 г.: Мемуары, ii. 376.

[180] Мемуары, ii, 377.

[181] Там же. ii. 378.

[182] Мемуары, ii. 382-3.

[183] Д-р Сибери был рукоположен в епископы (Коннектикута) шотландскими епископами в Абердине 14 ноября 1784 г. Д-р Уайт и д-р Провост были рукоположены в епископы (Нью-Йорка и Пенсильвании) в Ламбете 4 февраля 1787 г.

[184] Мемуары, т. II, с. 383-4.

[185] Мемуары, т. II, с. 384-5.

[186] Там же, т. II, с. 387.

[187] Мемуары, т. II, с. 385.

[188] Отрывок из письма Джону Пису, эсквайру, 12 декабря 1842 г.: там же, т. II, с. 390-1.

[189] Отрывок из письма племяннику, 22 марта 1843 г.: там же, т. II, с. 391.

[190] Почтенный и прославленный воин скончался совсем недавно. За десять дней до смерти он писал нынешнему редактору нежно и почтительно о Вордсворте. Г.

[191] Мемуары, т. II, с. 392-4.

[192] «Прелюдия», книга V.

[193] Мемуары, т. II, с. 394-6.

[194] Изложение Саути в его «Жизни и переписке» ставит это утверждение под сомнение.

[195] Ссылка на перевод «Идеалов» Шиллера, выполненный сэром У. Р. Х., к которому сэр У. добавил строфу. — Г.

[196] Мемуары, т. II, с. 404-5.

[197] Название труда г-на Дж. Коттла — «Очерки о социнианстве», автор Джозеф Коттл. Лондон: Лонгманс.

[198] Мемуары, т. II, с. 405-6.

[199] Это было написано в ответ на вопрос, нет ли у Вордсворта каких-либо гимнов, подходящих для сборника, который я составлял, и с просьбой разрешить включить его «Полуденный гимн». Х. А.

[200] Мемуары, т. II, с. 406.

[201] Смерть лорда Лонсдейла.

[202] Уважаемый ректор Лоутера и канцлер епархии.

[203] Мемуары, т. II, с. 407-8.

[204] Праздник был устроен мисс Фенвик, находившейся тогда в Райдале.

[205] См. «Мемуары», гл. XLV.

[206] Мемуары, т. II, с. 411-12.

[207] Мемуары, т. II, с. 412-13.

[208]

 Walter Scott

 died

 21st Sept.

 1832.

 S.T. Coleridge

 "

 25th July

 1834.

 Charles Lamb

 "

 27th Dec.

 1834.

 Geo. Crabbe

 "

 3rd Feb.

 1832.

 Felicia Hemans

 "

 16th May

 1835.

 Robert Southey

 "

 21st March

 1843.

[209] Приложенное стихотворение — «Уэстморлендская девушка», датированное 6 июня 1845 г. Текст соответствует однотомному изданию, за исключением двух строф, добавленных в следующем письме; в 1-й строфе «бездумный» заменено на «простой», а в 18-й «лежит» на «должно лежать». Х. Р.

[210] Мемуары, т. II, с. 414-17.

[211] Мемуары, т. II, с. 418-21.

[212] Мемуары, т. II, с. 151-2.

[213] Мемуары, т. II, с. 152-3.

[214] Мемуары, т. II, с. 422-3.

[215] Мемуары, т. II, с. 424-5.

[216] Мемуары, т. II, с. 432-3.

[217] Мемуары, т. II, с. 434.

[218] Г-ну Моксону, 9 августа 1847 г.

[219] 29 декабря 1847 г.

[220] [Примечание г-на Писа.] В Райдал-Маунте в 1838 г. Ефесянам, гл. V, ст. 20. «Мой любимый текст», — сказал он.

[221] Мемуары, т. II, с. 435-6.

[222] Там же, т. II, с. 501-2.

[223] Мемуары, т. II, с. 502-3.

[224] Там же, т. II, с. 503.

[225] «В „Мессии“ есть риторическая широта и блеск, — говорит г-н Карлейль, — которые вызывают у нашего критика (г-на Тейлора) инстинкт более верный, чем его философия. Не ускользнул от него и еще более чистый дух од Клопштока. Пожалуй, в нашем языке нет сочинения, которое представляло бы столь точную эмблему его, как этот анализ». Помню, я подумал, что «четкий очерк» «Мессии», сделанный Тейлором, — самое удовлетворительное описание поэмы, которое я когда-либо читал: оно наполняет ум видением пышности и великолепия, созерцать которые, так сказать, издалека, собранными вместе в этом общем обзоре, приятнее, чем изучать часть за частью. Г-н Тейлор и г-н Карлейль сходятся в восхвалении той оды Клопштока, в которой он изображает Музу Британии и Музу Германии, соревнующихся в беге. Произведение кажется мне скорее риторическим, чем строго поэтическим; и если способность младшей Музы продолжать гонку зависит от произведений такого рода, я бы не дал и пенни за ее шансы, по крайней мере, если состязание касается чистой поэзии. «Герман» Клопштока (упомянутый впоследствии) состоит из трех хоров-драм, как называет их г-н Тейлор: «Битва Германа», «Герман и князья» и «Смерть Германа». Герман — это Арминий римских историков. С. К.

[226] «Леонид», эпическая поэма Р. Гловера, впервые появилась в мае 1737 г.: в пятом издании, опубликованном в 1770 г., она была исправлена и расширена с девяти книг до двенадцати. Гловер был автором трагедий «Боадицея» и «Медея», имевших некоторый успех на сцене. Полагаю, что «Леонид» имеет больше достоинств в замысле и в обрисовке характеров, чем как поэзия.

«Он пишет эпическую поэму, — сказал Томсон, — тот, кто никогда не видел гор!» Гловер видел солнце и луну, однако, похоже, искал их поэтические аспекты у Гомера и Мильтона, а не на небе. «В „Леониде“, — говорит Литтлтон, — нет ни одного сравнения, заимствованного у древних, и все же едва ли найдется другая поэма, в которой было бы такое разнообразие прекрасных сопоставлений». Сравнения Мильтона выходят из мясорубки Гловера такими плоскими и сухими, что они действительно совсем другое дело, чем то, как они выглядят в поэмах этого Бессмертного: например:

Like wintry clouds, which, opening for a time,

Tinge their black folds with gleams of scattered light:—

Не является ли это мильтоновской «серебряной подкладкой», растянутой и изуродованной?

The Queen of Night

 Gleam'd from
 the centre of th' etherial vault,

 And o'er the
 raven plumes of darkness shed

 Her placid light.

Это упрощено из известного отрывка в «Комусе».

Soon will savage Mars

 Deform the
 lovely ringlets of thy shrubs.

Благородное улучшение мильтоновского «куста с вьющимися волосами». Затем у нас есть

——delicious to the sight

 Soft
 dales meand'ring show their flowery laps

 Among
 rude piles of nature,

испорчено из

——the flowery lap

 Of some
 irriguous valley spread its store.

Так этот поэт крушит и растворяет цветущие ветви чужих насаждений, вместо того чтобы пробивать сквозь них новые побеги, чтобы увенчать их свежими цветами.

Сам Мильтон заимствовал не меньше, чем Гловер. Да, в десять раз больше; и все же каждый отрывок в его поэзии мильтоновский — более, чем что-либо другое. С другой стороны, его подражатели «мильтонизируют», но не создают ничего достойного Мильтона, важную характеристику сочинений которого мой отец хорошо выразил, сказав: «Читатель Мильтона должен быть всегда начеку: он окружен смыслом». Человек должен обладать своим разумом, чтобы достойно подражать ему. Как мы смотрим сквозь его слова на Потоп, когда он обрушивает его на нас в кн. XI, ст. 738-53! — Аттические пчелы производят мед, настолько пропитанный тимьяном Гиметта, что его едва можно есть, хотя вдыхать аромат самой травы во время прогулки по этой знаменитой горе было бы величайшим удовольствием; так и некоторые эпические поэмы чрезмерно приправлены травами Мильтона, в то время как ароматный бальзам и свежий ветерок его поэзии в них не найти. С. К.

[227] «Резкая и лаконичная структура» периодов Гловера проявляется в самом начале «Леонида», который имеет нечто военное в своем движении, но скорее жесткую походку строевого солдата, чем гордый марш воинственного героя.

The virtuous Spartan who resign'd his life

 To
 save his country at th' Oetaen straits,

 Thermopylae,
 when all the peopled east

 In arms with Xerxes
 filled the Grecian plains,

 O Muse record! The
 Hellespont they passed

 O'erpowering Thrace. The
 dreadful tidings swift

 To Corinth flew. Her
 Isthmus was the seat

 Of Grecian council. Orpheus
 thence returns

 To Lacedaemon. In assembly full,
 &c.

Лучшие отрывки Гловера носят мягкий характер. Это приятный гомеризм:

Lycis dies,

 For boist'rous war
 ill-chosen. He was skill'd

 To tune the lulling
 flute, and melt the heart;

 Or with his pipe's
 awak'ning strains allure

 The lovely dames of Lydia
 to the dance.

 They on the verdant level graceful
 mov'd

 In vary'd measures; while the cooling breeze

Beneath their swelling garments wanton'd o'er

Their snowy breasts, and smooth Cayster's streams

Soft-gliding murmur'd by. The hostile blade, &c. Bk. VIII.

А вот приятное расширение Пиндара, Олимпийская II, 109:

Placid were his days,

 Which
 flow'd through blessings. As a river pure,

 Whose
 sides are flowery, and whose meadows fair,

 Meets
 in his course a subterranean void;

 There dips his
 silver head, again to rise,

 And, rising, glide
 through flow'rs and meadows new;

 So shall Oïleus
 in those happier fields,

 Where never tempests
 roar, nor humid clouds

 In mists dissolve, nor
 white descending flakes

 Of winter violate th'
 eternal green;

 Where never gloom of trouble shades
 the mind,

 Nor gust of passion heaves the quiet
 breast,

 Nor dews of grief are sprinkled. Bk. X.
 S.C.

[228] Это было случайно подтверждено мне старым немецким джентльменом в Хельмштадте, который был школьным и спальным товарищем Клопштока. Среди других мальчишеских анекдотов он рассказывал, что юный поэт придавал особое значение переводу «ПОТЕРЯННОГО РАЯ» и всегда спал с ним под подушкой.

[229] Наблюдение Клопштока было отчасти верным, отчасти ошибочным. В буквальном смысле его слов, и если мы ограничим сравнение средним пространством, необходимым для выражения одной и той же мысли на двух языках, оно ошибочно. Я перевел несколько немецких гекзаметров на английские и обнаружил, что в среднем три английские строки выражают четыре немецкие. Причина очевидна: наш язык изобилует односложными и двусложными словами. Немецкий, не меньше, чем греческий, — это многосложный язык. Но с другой точки зрения замечание было не лишено оснований. Поскольку немецкий язык обладает такой же неограниченной привилегией образовывать сложные слова, как с предлогами, так и с эпитетами, подобно греческому, он может выразить богатейшее греческое слово одним немецким и, таким образом, избавлен от необходимости слабых или неграциозных парафраз. Я ограничусь сейчас одним примером, а именно использованием префиксальных причастий ver, zer, ent и weg: так reissen — рвать, verreissen — отрывать, zerreissen — разрывать на куски, entreissen — вырывать из чего-либо, в активном смысле: или schmelzen — таять — ver, zer, ent, schmelzen — и таким же образом через все глаголы, непереходные и переходные. Если вы подумаете только о том, как сильно мы бы ощущали потерю префикса be, как в bedropt, besprinkle, besot, особенно в нашем поэтическом языке, а затем подумаете, что этот же способ словообразования проводится через все их простые и сложные предлоги и многие наречия; и что с большинством из них немцы имеют ту же привилегию, что и мы, отделять их от глагола и ставить в конце предложения; у вас не будет трудностей в понимании реальности и причины этой превосходной способности немецкого языка сгущать смысл, которой восторгался его великий поэт. Невозможно прочитать полдюжины страниц Виланда, не заметив, что в этом отношении у немецкого языка нет соперника, кроме греческого. И все же я чувствую, что концентрация или конденсация — не самый удачный способ выражения этого превосходства, которое, по-видимому, состоит не столько в меньшем времени, необходимом для передачи впечатления, сколько в единстве и одновременности, с которыми впечатление передается. Это делает их язык более живописным: он лучше изображает образы. Мы получили эту способность отчасти благодаря нашим сложным глаголам, производным от латыни: и чувство ее большого эффекта, несомненно, побудило нашего Мильтона как к использованию, так и к злоупотреблению латинскими производными. Но все же эти префиксальные частицы, не передающие никакого отдельного или отделимого значения простому английскому читателю, не могут действовать на ум с силой или живостью оригинального и однородного языка, каким является немецкий, и, кроме того, ограничены определенными словами.

[230] (A la Fortune. Кн. II. Ода VI. Œuvres de Jean Baptiste Rousseau, с. 121, изд. 1820 г. Одна из последних строф этой оды заканчивается двумя строками, которые, как отмечает редактор, стали пословицей и мысль и выражение которых заимствованы у Лукреция: cripitur persona, manet res: III. v. 58.

Montrez nous, guerriers magnanimes,

 Votre
 vertu dans tout son jour:

 Voyons comment vos
 coeurs sublimes

 Du sort soutiendront le retour.

Tant que sa faveur vous seconde,

 Vous
 étes les maîtres du monde,

 Votre
 gloire nous éblouit:

 Mais au moindre revers
 funeste,

 Le masque tombe, l'homme reste,

Et le heros s'évanouit.

Гораций, говорит редактор, en traitant ce même sujet, кн. X, ода XXXV, и Пиндар, набрасывая его широкими мазками в начале своей двенадцатой Олимпийской оды, не оставили своим преемникам ничего, кроме моральной стороны для рассмотрения, и именно этот путь выбрал Руссо. Общее настроение оды с большим достоинством передано в «Возвращенном рае», кн. III, ст. 43-157 — отрывок, который, как говорит Тайер, содержит квинтэссенцию предмета. У Данте есть несколько благородных строк о Фортуне в седьмой песни «Ада» — строк, достойных великого поэта-мистика. После упоминания тщетных жалоб и проклятий людей против этой Силы, он прекрасно заключает:

Ma ella s'è beata e ciò non ode:

Con l'altre prime creature lieta

 Volve
 sua spera, e beata si gode.

Ж.-Б. Руссо родился в 1669 г., начал свою карьеру в конце эпохи Людовика XIV, умер в Брюсселе 17 марта 1741 г. Он был изгнан из Франции из-за интриги по ложному обвинению, как теперь кажется ясным, в сочинении и распространении клеветнических стихов в 1712 г.; и на его надгробии было выгравировано, что он был «тридцать лет объектом зависти и тридцать — сострадания». Принадлежа к классической школе XVII века, последним из которых он был, он несколько вступил в конфликт с духом XVIII века, который готовил новое вино и не хотел ничего, кроме нового вина в новых мехах. Руссо, однако, был очень искусным писателем в своем роде и его сравнивали с Пиндаром, Горацием, Анакреонтом и Малербом. Его ода графу дю Люку — такой же прекрасный пример, какой я знаю, современного классического стиля. Это совсем не то, что представлено в «Лаодамии» Вордсворта и «Ионе» сержанта Тэлфорда; ибо в них древними являются только сюжеты, в то время как и форма, и дух — современные; тогда как в одах Руссо современный сюжет трактуется, насколько позволяют разница времен и языка, в манере и тоне Древних. «Самсон-борец» и «Ифигения в Тавриде» Гёте соответствуют древним способам мышления, но в них и сюжет взят из античности. Сочинения Руссо состоят из од, посланий в стихах, кантат, эпиграмм и т. д. В начале своей литературной жизни он писал для сцены, но без особого успеха. С. К.)

[231] Фосс, который жил с 20 февраля 1751 г. по март 1826 г., был автором «Луизы», «сельской эпопеи простой структуры, разделенной на три идиллии, которые повествуют о помолвке и свадьбе героини». Это приятная и очень своеобразная поэма, написанная гекзаметром. «Очарование повествования, — говорит г-н Т., — состоит в детальном описании местных бытовых нравов персонажей». Очарование, думаю, состоит в сочетании этих нравов с красотой Природы, а также в легкости и уместности версификации. Перевод «Одиссеи» Фосса хвалят за то, что он является столь совершенным подражанием оригиналу. Греческий текст был передан «с верностью и подражательной гармонией, столь восхитительными, что это подсказывает ученому оригинальную формулировку и отражает, как в зеркале, каждую красоту и каждый изъян древней поэмы». Hist. Survey, с. 61-68. С. К.

[232] Акт III, сц. 2. Ночная сцена, которая является 5-й сценой IV акта, тоже прекрасна в неистовом духе. Песни, которые она содержит, очень одухотворенные. Та, что поется Разбойниками, достойна тхага; она выходит за рамки наших представлений о любом европейском бандите и переносит нас в страну Джаггернаута. С. К.

[233] Сочинения Бюргера, который родился в первый день 1748 г. и умер 8 июня 1794 г., состоят из Стихотворений (2 тома), «Макбета», измененного из Шекспира (признанного Тейлором — не лучшим судьей Шекспира — в некоторых отношениях превосходящим оригинал), «Путешествий Мюнхгаузена»; Переводов (шести первых книг «Илиады» и некоторых других); филологических и политических статей. Его слава покоится главным образом на трех балладах: «Дикий охотник», «Дочь пастора» и «Ленора». Мощную дикцию и восхитительную гармонию — ритм, звук, рифму этих композиций г-н Тейлор описывает как результат кропотливого искусства; мне кажется, из очерка, который он дал об истории Бюргера, что бурные чувства, жизненное выражение которых составляет их силу и ценность, могли быть отчасти отражением собственного ума поэта. Его жизнь, по-видимому, была чередой неудач с юности до среднего возраста. Подобно Мильтону, он потерял любимую вторую жену при родах в первый год брака: подобно ему, он женился в третий раз, но без его особой необходимости — слепоты и недобрых дочерей. Он женился на даме, которая влюбилась в его поэзию, или, возможно, в его поэтическую репутацию: союз, основанный, как кажется, на тщеславии, закончился душевным расстройством: и поскольку Смерть, лишившая его двух жен, не освободила его от третьей, он получил свободу, спустя немногим более трех лет, через суд. Почему Клопшток недооценивал, отдавая предпочтение такому поэту, высокомыслящего Шиллера — самого дорогого для Англии из всех немецких бардов; возможно, потому, что автор «Валленштейна» был философом и имел много вещей в своей философии, которых автор «Мессии» не мог найти в своем небе и на земле. С. К.

[234] «Оберон», песнь VIII, строфы 69-80. Маленький штрих о том, как новорожденный младенец отвечает на поцелуй матери, очень романтичен: хотя и выражен скромно в форме вопроса:

—Und scheint nicht jeden Kuss

 Sein
 kleiner mund dem ihren zu entsaugen?

Слово entsaugen (отсасывать) выразительно — оно очень естественно характеризует поцелуй младенца пяти минут от роду. Виланд имел большой опыт в детской. «Мои самые сладкие часы, — говорит он в письме, процитированном в Survey, — это те, в которые я вижу вокруг себя, во всей их детской радости, всю мою ораву маленьких промежуточных существ между обезьянами и ангелами».

Перевод «Оберона» г-на Сотби сделал поэму популярной в этой стране. Оригинал впервые появился в 1780 г. С. К.

[235] Эти «разочарователи» напоминают крысоловов, которые, как говорят и предполагают, избавляют дома от крыс, и все же крысы, так или иначе, продолжают кишеть. Кантеанские крысы, я полагаю, не знали, когда Клопшток говорил так, об истреблении, которое их постигло: и даже по сей день эти острые животные наводняют старый дом и крадут хлеб насущный у детей — если старые понятия Пространства и Времени и старые доказательства религиозных истин посредством рассудка и спекулятивного разума должны называться таковыми. Являются ли они их истинной духовной пищей или необходимой защитой и проводником ее, — это, пожалуй, вопрос.

Но кто были Николаи и Энгель и что они сделали против знаменитого чародея? Первый родился в 1733 г. в Берлине, где вел отцовское дело по продаже книг, занимался литературой с заметным успехом и дожил до глубокой старости, полный литературных почестей. С помощью трех критических журналов («Literatur-Briefe», «Bibliothek der Schönen Wissenschaftern» и «Allgemeine Deutsche Bibliothek»), которые он вел при мощном сотрудничестве Лессинга и своего близкого друга Мендельсона и в которые сам вносил большой вклад, он стал весьма значительной фигурой в немецком мире литературы и оставался таковым в течение двадцати лет. Йорденс в своем Лексиконе высоко отзывается о влиянии сочинений Николаи на развитие свободы мысли, просвещенных взглядов в теологии и философии и здравого вкуса в изящной литературе — описывает его как храброго борца с нетерпимостью, лицемерием и путаными концепциями в религии; с пустыми тонкостями, неясностями и терминологиями, которые могут привести лишь к тщетным фантазиям, в его полемических сочинениях о «так называемой критической философии». Он вступил в борьбу с «Критикой чистого разума» по ее появлении в 1781 г. в «Allgemeine Deutsche Bibliothek»; впервые изложил свои возражения против нее в 11-м томе своего «Reisebeschreibung» (Описание путешествия по Германии и Швейцарии в 1781 году), а затем в своем романе под названием «Жизнь и мнения Семпрония Гундиберта, немецкого философа» попытался изложить детские причуды и злоупотребления, приписываемые многим ученикам этой философии, в их врожденной абсурдности. «Крысиный яд», на который намекал Клопшток, несомненно, содержался в вышеупомянутом романе, который старый поэт, вероятно, ценил больше, чем более серьезную полемику Николаи.

Гундиберт имел свой день, но в художественном произведении, предназначенном для более долгого века — «Фаусте» Гёте, — сам сатирик наиболее эффективно высмеян. Вот он, в этом странном, но прекрасном храме, пришпиленный к стене в нелепой позе, чтобы над ним смеялись до тех пор, пока храм посещают и им восхищаются. Эта участь постигла его не столько за его кампанию против кантеанцев, сколько за его «Радости Вертера» — потому что он осмелился высмеять книгу, которая, безусловно, предлагала немалые искушения для пародиста. Действительно, он, кажется, был вовлечен в серию враждебных действий с Фихте, Лафатером, Виландом, Гердером и Гёте.

(См. превосходный перевод «Фауста» г-на Хейворда, о котором я слышал от одного литературного немца, что он дает лучшее представление об оригинале, чем любой другой, который он видел.)

В «Вальпургиевой ночи» «Фауста» он так обращается к танцующим гоблинам:—

Ihr seyd noch immer da! Nein das ist unerhört!

Verschwindet doch! Wir haben ja aufgeklärt!

'Fly!

 Vanish! Unheard of
 impudence! What, still there!

 In this enlightened
 age too, when you have been

 Proved not to exist?'—Shelley's
 Translation.

Разве мы не видим перед собой бравого рецензента, властно машущего рукой и приказывающего призракам исчезнуть? — затем с унылым изумлением восклицающего:

Das Teufelspack es fragt nach keiner Regel.

 Wir
 sind so klug und dennoch spukt's in Tegel.

Так мудры мы! Но какие фантастические глупости все еще струятся из мозгов моего современника; как мы все еще преследуемы! Речь Фауста о нем неверно переведена Шелли, который понимал юмор пьесы, а также поэзию, но не ее особые настроения. Ничто не может быть более выразительным для тщеславного, узколобого рецензента. «О, он! — он абсолютно везде, — о чем другие танцуют, он должен судить. Если он не может болтать о каждом шаге, это все равно что он не сделан вовсе. Ничто не провоцирует его так сильно, как когда мы идем вперед. Если бы вы кружились по кругу, как он делает на своей старой мельнице, он бы одобрил это, возможно; особенно если бы вы посоветовались с ним об этом».

«Человек с такими бойкими привычками, — говорит г-н Карлейль, после утверждения, что Николаи писал против философии Канта, не понимая ее, и судил о поэзии, как о брауншвейгском пиве, по ее полезности, — теперь немцами называется Philister. Николаи заработал для себя болезненное превосходство быть Erz Philister, Архифилистином». «Он, старый враг Гёте, — говорит г-н Хилл, объясняя титул, под которым он появляется в «Вальпургиевой ночи», — опубликовал отчет о своих фантасмагорических иллюзиях, направляя их против системы идеализма Фихте, которую он явно смешивал с тем, что Кольридж назвал бы Субъективным Идолизмом».

Таким был этот удивительный «разочарователь» в глазах более поздних критиков, чем Клопшток: человек, достаточно сильный, чтобы вести долгую борьбу против гения, но недостаточно мудрый, чтобы верить в него и поддерживать его. Как много полемистов кажутся могучими гигантами тем, кто предрасположен к их мнениям, в то время как в глазах других они лишь слепые, барахтающиеся Полифемы, которые не знают, как направлять свои тяжелые удары; если не угрожающие пугала с колом в руке, который у них нет сил вогнать! Помню, я читал тонкий том, в котором все метафизики, когда-либо оставлявшие свои мысли после себя, были объявлены совершенно неправыми — все до, но не включая, самого доблестного автора. Мир пребывал во тьме, пока он не появился, как новый Феб, на сцене. Этот великий человек разделался с системой Канта — (ни разу не прочитав ни слога из какого-либо труда Канта) — на полутора страницах! И у этого подвига были свои прославители и поклонники. Но, как ни странно, метафизический мир продолжал идти так, как будто ничего не случилось! — после того как солнце взошло, он продолжал бродить ощупью, как будто никогда не был просвещен, и на самом деле с тех пор продолжает говорить так, как будто Локк, Беркли, Юм, Кант и другие метафизики понимали природу вещей, о которых они писали, скорее больше, чем масса человечества, а не меньше! Verschwindet doch! мог бы сказать этот автор, как Николаи сказал призракам Броккена и фантомам литературы,

Verschwindet doch! Wir haben ja aufgeklärt.

Энгель выступал против Канта в философских трактатах, один из которых озаглавлен «Zwei Gerpräche den Werth der Kritik betreffend». Он тоже занимал значительное место в литературе — его труды заполняют двенадцать томов, помимо нескольких других произведений. «Ему, — говорит Йорденс, — критика вкуса и искусства, спекулятивная, практическая и популярная философия обязаны многими своими поздними достижениями в Германии». Йорденс называет его роман под названием «Лоренц Старк» шедевром в своем роде и говорит о его пьесах, что они заслуживают места рядом с лучшими пьесами Лессинга. Он был автором сборника под названием «Философ для мира» и восхваляется Кузеном как достойный антрополог. Энгель родился 11 сентября 1741 г. в Пархиме, где его отец был пастором, в Мекленбург-Шверине; умер 28 июня 1802 г. Ни Николаи, ни Энгель не отмечены Кузеном среди противников доктрины Канта: разумные противники — те, кто нападал на нее со знанием дела, скорее доказали ее силу, чем обнаружили ее слабость. Fortius acri ridiculum; но это относится только к мимолетным триумфам, когда объект нападения, хотя и дает повод для насмешек, не дает для них справедливой причины. С. К.

[236] Хорошо помню, как я спросил его, не вторгаемся ли мы здесь в частные владения. Он сказал, нет; прогулочные дорожки, действительно, были огорожены, но он помнил их открытыми для публики, и он всегда проходил по ним, когда хотел. В Лоутере мы встретили среди посетителей покойного лорда У. — и, описывая нашу прогулку, он сделал то же замечание, что мы вторгаемся в частную собственность; но Вордсворт отстаивал свою точку зрения с несколько большим жаром, чем мне нравилось или чем я мог хорошо объяснить. Но позже, когда мы были одни, он сказал мне, что намеренно ответил лорду У. твердо и горячо, потому что тот сделал нечто подобное в отношении некоторых земель в окрестностях Пенрита и запретил жителям Пенрита гулять там, где они всегда имели право до этого. Он явно получал удовольствие от защиты этих прав и, казалось, считал это своим долгом. Дж. Т. К.

[237] См. «Мемуары», т. I, с. 147-8.

[238] Вы не могли пройти с ним и мили, не увидев, какой любящий интерес он проявлял к игре и работе простых натур. Когда вы поднимаетесь на Киркстоун из Патердейла, справа от вас яркий ручей прыгает с камня на камень, с тихими заводями здесь и там. Один из бедных соседей Вордсворта работал всю неделю за Киркстоуном, кажется, на каких-то шахтах; и, возвращаясь по субботам вечером, имел обыкновение ловить рыбу в этом маленьком ручье. Мы встретили его с ниткой мелкой форели. В. предложил купить их и велел ему отнести их в Маунт. «Нет, — сказал человек, — я не могу продать их, сэр; маленькие дети дома ждут их на ужин, и я не могу разочаровать их». Было очень приятно видеть, как ответ этого человека порадовал Поэта. Дж. Т. К.

[239] Эта старая дорога была очень крутой, по обычаю прежних дней, пересекая холм прямо через его самую высокую точку. Был сделан новый срез, несколько уменьшивший крутизну, но все же оставивший ее очень неудобным и трудным подъемом. Наконец было сделано еще одно изменение, и дорога была проложена по уровню вокруг подножия холма. Мой друг Арнольд указал мне на них и, подшучивая над моей политикой, сказал, что первое обозначает старую торийскую коррупцию, второе — понемногу, третье — Радикальную Реформу. Дж. Т. К.

[240] См. «Стихотворения о наименовании Мест».

[241] «Стихотворения, основанные на Чувствах».

[242] Я не могу заполнить пропуск. Дж. Т. К.

[243] Я использовал слово trudging (брести) в то время; оно обозначало для меня его смелую манеру ходьбы. Дж. Т. К.

[244] Мемуары, т. II, с. 300-15.

[245] См. «Мемуары», т. II, с. 246.

[246] Там же, т. II, с. 329-32.

[247] Окончание «Воспоминаний» леди Ричардсон здесь, в «Мемуарах», не приводится, так как оно более полно представлено под декабрем 1841 г., с. 438. Повторение тех же настроений в 1843 г., однако, примечательно. Яркую и мягко тонированную статью о Вордсворте леди Ричардсон — основанную на «Мемуарах» — см. в «Sharpe's London Magazine» за март 1853 г., с. 148-55. Г.

[248] Но см. «Мемориалы Италии», «Сонеты о римских историках».

[249] Миссис Флетчер.

[250] См. Сонет и Письма о Фёрнесской железной дороге (т. II, с. 321). Г.

[251] По другому случаю, я полагаю, он выразил желание, чтобы его труды в Прозе были отредактированы его зятем, г-ном Куиллинаном. (Мемуары, т. II, с. 466.)

[252] Мемуары, т. II, с. 437-66.

[253] «Илиада», I, 260.

[254] Там же, III, 156.

[255] «Энеида», VIII, 352.

[256] Там же, IV, 455.

[257] Если я правильно помню, это в третьей строке,

'Ludisque dicatae, jocisque;'

странная ошибка, ибо Бьюкенен должен был читать Горация,

'Quid dedicatum poscit Apolliuem,'

сотню раз.

[258] Этот абзац был передан г-ном Г. К. Робинсоном.

[259] Страница 174 (т. I), где Мильтон говорит о бедах, переносимых нацией, «если только люди не более чем вульгарные, воспитанные в знании древних и прославленных дел, не ведут ее дела».

[260] «Возвращенный рай», IV, 431.

[261] Ст. 37:

'The pilgrim oft,

 At dead of
 night, 'mid his oraison, hears

 Aghast the voice of
 TIME, disparting towers,' &c.

[262] «Лето» Томсона, 980:

'In Cairo's crowded streets,

 The
 impatient merchant, wondering, waits in vain,

 And
 Mecca saddens at the long delay.'

[263] См. т. I, с. 340-8. Г.

[264] Мемуары, т. II, с. 467-80.

[265] Мемуары, т. II, с. 467-83.

[266] Д-р Уэвелл. Г.

[267] Отрывок из письма другу, преподобного Р. П. Грейвса, магистра искусств, ранее из Уиндермира, ныне из Дублина: Мемуары, с. 288-90.

[268] Мемуары, т. II, с. 483-500.

[269] Впоследствии отец Фабер из Оратория. Его «Сэр Ланселот» изобилует восхитительными описаниями.

[270] «Для нас поток вымысла перестал течь» (Посвятительные строфы к «Белой лани из Райлстона»).

[271] См. его Сонет о месте Данте, близ Дуомо во Флоренции («Стихотворения ранних и поздних лет»).

[272] «Вечерний доброволец».

[273] «Песнь веры, набожные упражнения и сонеты» (Пикеринг). Посвящение заканчивалось так: «Я могу, по крайней мере, надеяться, что меня назовут в будущем среди друзей Вордсворта».

[274] См. наш Указатель под словом Шелли, Г.

[275] «Дневник сэра Вальтера Скотта», «Жизнь», Локхарт, как прежде, т. IX, с. 62-3.

[276] «Мемуары Гревилла». Журнал царствований короля Георга IV и короля Вильгельма IV. Покойного Чарльза К. Ф. Гревилла, эсквайра, клерка Совета при этих монархах. Под редакцией Генри Рива, регистратора Тайного совета. 3 тома, 8vo, четвертое издание, 1875 г. Т. II, с. 120.

[277] Это первое упоминание Альфоксдена в «Заметках и иллюстрациях к Стихотворениям» побуждает Редактора записать здесь титульный лист поистине восхитительного частного издания тома, преподобного У. Л. Николса, магистра искусств, Вудлендс: «Квантоки и их ассоциации» (1873), 41 с. и Приложение, XXXII с. Фотография «Ущелья Вордсворта, Альфоксден» (с. 6) изысканна. Г.

ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА.

ВПЕРВЫЕ СОБРАННЫЕ,

С ДОПОЛНЕНИЯМИ ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ РУКОПИСЕЙ.

Отредактировано, с предисловием, примечаниями и иллюстрациями,

ПРЕПОДОБНЫМ АЛЕКСАНДРОМ Б. ГРОСАРТОМ, СВЯТОГО ГЕОРГИЯ, БЛЭКБЕРН, ЛАНКАШИР.

В ТРЕХ ТОМАХ.

ЛОНДОН: ЭДВАРД МОКСОН, СЫН И КО. 1 АМЕН КОРНЕР, ПАТЕРНОСТЕР РОУ.

1876.

AMS Press, Inc. Нью-Йорк 10003 1967

Произведено в Соединенных Штатах Америки

СОДЕРЖАНИЕ ТРЕХ ТОМОВ

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА I.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА III.

УКАЗАТЕЛЬ.