Электронный текст подготовлен Робертом Шиммином, Линдой Кантони и командой онлайн-корректоров Project Gutenberg (http://www.pgdp.net).

Цветные изображения титульного листа были любезно предоставлены Центром электронных текстов и изображений Шенберга Пенсильванского университета (http://dewey.library.upenn.edu/sceti).

 

Примечания транскриптора

Эта электронная книга подготовлена на основе факсимиле первого издания 1661 года и содержит несоответствия в написании, использовании заглавных букв и пунктуации, типичные для той эпохи. Они сохранены в том виде, в каком представлены в оригинале.

Опечатки типографии также были сохранены. Те из них, что упомянуты в списке опечаток (Errata) в конце книги, снабжены гиперссылками на соответствующий раздел. Другие очевидные типографские ошибки, смысл которых без исправления мог бы остаться неясным, отмечены красным пунктирным подчеркиванием; наведите курсор мыши на подчеркнутое слово, чтобы увидеть всплывающее примечание транскриптора. См. также примечание типографа, содержащее материал, пропущенный на странице 191.

Некоторые номера страниц в оригинале указаны неверно, хотя сам текст идет в правильном порядке. Оригинальная нумерация страниц сохранена, а неверные номера отмечены красным пунктирным подчеркиванием со всплывающей подсказкой, содержащей правильный номер.

Этот электронный текст содержит некоторые греческие и еврейские символы, которые могут отображаться некорректно во всех браузерах. Диакритические знаки были опущены. Наведите курсор мыши на символы, чтобы увидеть всплывающую транслитерацию, например, βιβλος.

Для удобства читателя добавлено оглавление.

 

 

ХИМИК

СКЕПТИК:

ИЛИ

ХИМИКО-ФИЗИЧЕСКИЕ Сомнения и Парадоксы,

Касающиеся

СПАГИРИЧЕСКИХ НАЧАЛ

Обычно именуемых

ГИПОСТАТИЧЕСКИМИ,

Как их принято предлагать и защищать большинству

АЛХИМИКОВ.

К чему предпослана часть другого рассуждения, относящегося к тому же предмету.

ДОСТОПОЧТЕННОГО РОБЕРТА БОЙЛЯ, эсквайра

ЛОНДОН, Напечатано Дж. Кэдуэллом для Дж. Крука, и продается у «Корабля» на церковном дворе Св. Павла. MDCLXI.

CONTENTS

Вводное предисловие Физиологические соображения Первая часть Вторая часть Третья часть Четвертая часть Пятая часть Шестая часть Заключение Примечание типографа Опечатки

ВВОДНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К следующему трактату.

Чтобы дать читателю отчет о том, почему следующий трактат позволено выпустить в свет столь искалеченным и несовершенным, я должен сообщить ему, что прошло уже много времени с тех пор, как, желая угодить одному изобретательному джентльмену, я изложил некоторые из причин, которые не позволяли мне полностью согласиться ни с перипатетическим, ни с химическим учением о материальных началах смешанных тел. Это рассуждение, спустя несколько лет попав в руки некоторых ученых мужей, имело счастье быть столь благосклонно принятым и столь лестно ими встреченным, что, получив более чем обычные приглашения сделать его достоянием гласности, я счел уместным пересмотреть его, дабы сократить кое-что, что казалось не столь пригодным для показа всякому читателю, и заменить это некоторыми другими вещами, которые пришли мне на ум из опытов и наблюдений, сделанных мною с тех пор. О том, что стало с моими бумагами, я упоминаю в другом месте, в предисловии, где жалуюсь на это: но с тех пор, как я написал то предисловие, я нашел много листов, относящихся к предметам, о которых я теперь собираюсь рассуждать. Посему, видя, что у меня тогда было на руках столько от первого диалога, сколько требовалось, чтобы изложить дело и послужить введением как к беседе между Карнеадом и Элевтерием, так и к некоторым другим диалогам, которые по определенным причинам ныне здесь не публикуются, я решил восполнить, насколько мог, содержание бумаги, относящейся ко второй из следующих бесед, которую я никак не мог восстановить, хотя она была главной из всех. И, еще раз испытав мнение друзей — впрочем, не тех же самых — об этой несовершенной работе, я нашел его таковым, что согласился, в угоду их желаниям, не только на то, чтобы она была опубликована, но и на то, чтобы она была опубликована как можно скорее. Я, в самом деле, на протяжении всех диалогов говорил о себе как о третьем лице; ибо, поскольку они содержат беседы, которые были среди первых трактатов, что я давным-давно решился написать о философских материях, у меня были основания желать, подобно художнику, latere pone tabulam (оставаться за картиной) и услышать, что люди скажут о них, прежде чем я признаю себя их автором. Но помимо того, что теперь я обнаружил, что многим небезызвестно, кто их написал, меня заставили поверить, что не будет неуместным, если станет известно, что они исходят от лица, не совсем чуждого химическим делам. И я меньше колебался, позволяя им выйти в свет незавершенными, отчасти потому, что мои дела и предварительные обязательства опубликовать другие трактаты оставляли мне мало надежд на то, что я смогу в скором времени завершить эти диалоги. И отчасти потому, что я не склонен думать, будто они могут выйти в свет достаточно своевременно — пусть не для репутации автора, но для других целей. Ибо я замечаю, что в последнее время химия начинает — как, впрочем, и заслуживает — культивироваться учеными мужами, которые прежде презирали ее; и на нее претендуют многие, кто никогда ее не культивировал, дабы казалось, что они не игнорируют ее: откуда и вышло, что различные химические представления о философских материях принимаются на веру, используются и таким образом усваиваются весьма выдающимися писателями, как естествоиспытателями, так и врачами. Теперь, я опасаюсь, это может оказаться несколько вредным для продвижения солидной философии: ибо, хотя я большой любитель химических опытов и хотя я невысокого мнения о различных химических средствах, я все же отличаю их от их представлений о причинах вещей и способе их порождения. И насколько я до сих пор могу судить, в природе существует тысяча феноменов, помимо множества случайностей, относящихся к человеческому телу, которые едва ли будут ясно и удовлетворительно объяснены теми, кто ограничивает себя выведением вещей из соли, серы и ртути и других представлений, свойственных химикам, не обращая гораздо большего внимания, чем они привыкли, на движения и фигуры малых частей материи и другие более общие и плодотворные свойства тел. Посему, быть может, теперь будет не некстати позволить нашему Карнеаду предостеречь людей не подписываться под великим учением химиков о трех их гипостатических началах, пока они немного не изучат его и не рассмотрят, как они могут очистить его от его возражений, о многих из которых, вероятно, они никогда и не задумывались; поскольку химик вряд ли стал бы, а никто, кроме химика, не смог бы их предложить. Я также надеюсь, что не будет неприемлемым для нескольких изобретательных лиц, которые не желают решать какой-либо важный спор без предварительного рассмотрения того, что может быть сказано с обеих сторон, и все же имеют большее желание понять химические материи, нежели возможности изучить их, найти здесь вместе, помимо нескольких моих собственных опытов, специально проведенных для иллюстрации учения об элементах, множество других, которые едва ли можно встретить иначе, как рассеянными среди многих химических книг. И найти эти сопутствующие опыты изложенными так, что обычный читатель, если он знаком с обычными химическими терминами, может довольно легко понять их; и даже осторожный читатель может безопасно положиться на них. Эти вещи я добавляю потому, что лицо, хоть сколько-нибудь сведущее в сочинениях химиков, не может не заметить по их неясному, двусмысленному и почти загадочному способу выражения того, чему они претендуют учить, что они вовсе не желают быть понятыми никем, кроме «сынов искусства» (как они их называют), и даже ими — не без труда и опасных испытаний. До такой степени, что некоторые из них едва ли когда-либо говорят так откровенно, как когда используют ту известную химическую сентенцию: Ubi palam locuti fumus, ibi nihil diximus (Где мы говорили открыто, там мы ничего не сказали). И как неясность того, что излагают некоторые писатели, делает их очень трудными для понимания, так и недобросовестность слишком многих других делает их непригодными для того, чтобы на них полагаться. Ибо, хотя и неохотно, но ради истины и ради читателя я должен предостеречь его не спешить верить химическим опытам, когда они изложены только в виде предписаний, а не отчетов; то есть, если только тот, кто их излагает, не упоминает, что делает это на основании собственного частного знания или на основании рассказа какого-либо заслуживающего доверия лица, подтверждающего это собственным опытом. Ибо меня беспокоит, я должен пожаловаться, что даже выдающиеся писатели, как врачи, так и философы, которых я могу легко назвать, если потребуется, в последнее время позволили себя настолько обмануть, что опубликовали и строят свои рассуждения на химических опытах, которые, вне всякого сомнения, они никогда не пробовали; ибо если бы они это сделали, они, как и я, обнаружили бы, что они неверны. И в самом деле, следовало бы пожелать, чтобы теперь, когда те, кто сами не знакомы с химическими операциями, начинают цитировать химические опыты, люди оставили бы этот неопределенный способ ссылок «химики говорят то» или «химики утверждают это» и предпочли бы для каждого приводимого ими опыта называть автора или авторов, на чье доверие они ссылаются; ибо таким образом они обезопасили бы себя от подозрения во лжи (которому подвергает их другая практика) и оставили бы читателю судить о том, что ему подобает верить из изложенного, в то время как они не использовали бы свои собственные великие имена для поддержки сомнительных рассказов; и они также воздали бы должное изобретателям или публикаторам истинных опытов, равно как и тем, кто навязывает ложные. Тогда как при том общем способе цитирования химиков добросовестный писатель лишается особой похвалы, а самозванец избегает личного позора, который ему причитается.

Оставшаяся часть этого предисловия должна быть использована для того, чтобы сказать что-то за Карнеада и что-то за себя.

И во-первых, Карнеад надеется, что его сочтут спорившим достаточно вежливо и скромно для того, кому предстояло играть роль антагониста и скептика. И если он где-либо покажется пренебрегающим доводами и аргументами своих противников, он желает, чтобы на это смотрели как на то, к чему его побудило не столько его мнение о них, сколько примеры Фемистия и Филопона и обычай такого рода споров.

Далее, в случае, если некоторые из его аргументов не будут сочтены наиболее убедительными из возможных, он надеется, что будет принято во внимание, что не следует ожидать, чтобы они были таковыми. Ибо, поскольку его роль заключается главным образом лишь в том, чтобы предлагать сомнения и опасения, он делает достаточно, если показывает, что аргументы его противников не являются строго доказательными, даже если его собственные таковыми тоже не являются. И если обнаружится какое-либо несогласие между вещами, которые он излагает в различных местах, он надеется, что будет принято во внимание, что нет необходимости, чтобы все вещи, которые предлагает скептик, были согласованы; поскольку, будучи его задачей предлагать сомнения против мнения, которое он подвергает сомнению, ему позволительно предлагать две или более различных гипотезы об одной и той же вещи: и говорить, что это может быть объяснено так, или этак, или иным способом, хотя эти способы, возможно, и несовместимы между собой. Потому что для него достаточно, если любая из предложенных гипотез будет хотя бы столь же вероятна, как та, которую он ставит под вопрос. И если он предлагает многие, каждая из которых вероятна, он тем больше удовлетворяет свои сомнения, делая очевидным, что труднее быть уверенным в том, что то, от чего они всегда отличаются, является истинным. И наш Карнеад, придерживаясь отрицания, имеет то преимущество, что если среди всех примеров, которые он приводит, чтобы опровергнуть все вульгарное учение тех, с кем он спорит, хотя бы один будет неопровержимым, этого одного достаточно, чтобы ниспровергнуть учение, которое повсеместно утверждает то, чему он противостоит. Ибо не может быть истинным, что все тела вообще, которые причисляются к совершенно смешанным, составлены из такого определенного числа таких или таких ингредиентов, в случае если может быть предъявлено хотя бы одно такое тело, которое так не составлено; и он надеется также, что от него будут меньше ожидать точности, потому что его предприятие обязывает его поддерживать такие мнения в химии, и главным образом химическими аргументами, которые противоречат самым принципам химиков; от чьих сочинений поэтому вряд ли стоит ожидать намеренной помощи, за исключением некоторых мест смелого и изобретательного Яна Баптисты ван Гельмонта, с которым он, однако, во многом не согласен (что вынуждает его объяснять различные химические феномены согласно другим представлениям); и чьи рассуждения, не только некоторые кажутся весьма экстравагантными, но даже остальные не привыкли быть столь же значительными, как его опыты. И хотя это действительно правда, что некоторые аристотелики время от времени писали против химического учения, которое он оспаривает, но поскольку они делали это согласно своим принципам, а наш Карнеад должен так же противостоять их гипотезе, как и гипотезе спагирика, он был вынужден сражаться со своими противниками их собственным оружием, ибо перипатетическое оружие было бы неуместным, если не вредным для человека его взглядов; помимо того, что те аристотелики (по крайней мере, те, кого он встречал), которые писали против химиков, казалось, имели так мало экспериментальных знаний в химических делах, что своими частыми ошибками и неумелым способом оспаривания они слишком часто подвергали себя насмешкам своих противников за то, что писали так уверенно против того, что, по-видимому, так мало понимают.

И, наконец, Карнеад надеется, что окажет изобретательным людям ту услугу, что, выведя таким образом учение химиков из их темных и дымных лабораторий, вынеся его на открытый свет и показав слабость их доказательств, которые до сих пор привыкли приводить в его пользу, либо здравомыслящим людям впредь будет позволено спокойно и после надлежащего информирования не верить ему, либо те более способные химики, которые ревностно относятся к его репутации, будут обязаны говорить яснее, чем это делалось до сих пор, и поддерживать его лучшими опытами и аргументами, нежели те, что исследовал Карнеад: так что он надеется, что любознательные тем или иным образом извлекут либо удовлетворение, либо наставление из его усилий. И поскольку он готов подтвердить профессию, которую делает в конце своего рассуждения, будучи готовым быть лучше информированным, он ожидает либо того, что его действительно проинформируют, либо того, что его оставят в покое. Ибо хотя, если какие-либо истинно знающие химики сочтут уместным в вежливой и рациональной манере показать ему какую-либо истину, касающуюся предмета спора, которую он еще не видит, Карнеад не откажется ни признать, ни принять убеждение: однако если какой-либо неуместный человек, либо чтобы сделать себе имя, либо ради какой-либо другой цели, намеренно или по небрежности ошибется в состоянии спора или смысле его аргументов, или будет браниться вместо того, чтобы спорить, как это делалось в последнее время в печати различными химиками — Г. и Ф. и Х. и другими в их книгах друг против друга — или, наконец, будет писать против них на жаргоне; я имею в виду, будет выражаться двусмысленными или неясными терминами или аргументировать на основе опытов, изложенных недостаточно понятно, — Карнеад заявляет, что он ценит свое время настолько, что не считает ответ на такие пустяки стоящим его потери.

А теперь, сказав так много за Карнеада, я надеюсь, читатель позволит мне сказать что-то и за себя.

И во-первых, если некоторые угрюмые читатели найдут ошибку в том, что я заставил собеседников при случае обмениваться комплиментами друг с другом, и что я почти все время писал эти диалоги в стиле более модном, чем тот, что обычно бывает у простых ученых, я надеюсь, что буду оправдан теми, кто примет во внимание, что для соблюдения должного decorum (приличия) в беседах, которые ведутся в книге, написанной джентльменом, и где в качестве говорящих представлены только джентльмены, язык должен быть более гладким, а выражения более вежливыми, чем это принято в более схоластическом способе письма. И в самом деле, я не жалею, что имею эту возможность дать пример того, как вести даже споры с вежливостью; откуда, возможно, некоторые читатели смогут различить разницу между грубостью речи и силой разума и обнаружить, что человек может быть поборником истины, не будучи врагом вежливости; и может опровергнуть мнение, не браня тех, кто его придерживается; тем, кого он желает убедить, а не спровоцировать, он должен возместить своей вежливостью к их личностям за свою суровость к их ошибкам; и должен сказать как можно меньше другого, чтобы не расстроить их, когда говорит, что они находятся в заблуждении.

Но, возможно, другие читатели будут менее склонны находить ошибку в вежливости моих спорщиков, чем химики будут, прочитав некоторые места следующего диалога, обвинять Карнеада в резкости. Но если я заставил своего скептика иногда говорить пренебрежительно о мнениях, которым он противостоит, я надеюсь, не окажется, что я сделал больше, чем подобало роли оппонента, которую он должен был играть: особенно если то, что я заставил его сказать, сравнить с тем, что сам принц римских ораторов заставляет как великих людей, так и друзей говорить о мнениях друг друга в своих превосходных диалогах «О природе богов». И я вряд ли буду подозреваться в пристрастности в этом деле теми, кто заметит, что в беседах тех, с кем спорит Карнеад, можно встретить полную (если не гораздо большую) свободу пренебрежения доводами своих противников. И мне не нужно было заставлять собеседников говорить иначе, чем свободно, в диалоге, в котором было достаточно намекнуто, что я не намеревался объявлять свое собственное мнение об аргументах, предложенных, тем более о всем споре в целом, иначе, чем это может быть угадано внимательным читателем по некоторым местам Карнеада: (я говорю, некоторым местам, потому что я не делаю все, что он говорит, особенно в пылу спора, своим), отчасти в этом рассуждении, а отчасти в некоторых других диалогах между теми же говорящими (хотя они не касаются непосредственно элементов), которые долго лежали у меня и ожидают того приема, который встретят эти настоящие беседы. И в самом деле, они сильно ошибутся во мне, если сделают вывод из того, что я сейчас публикую, что я нахожусь в состоянии вызова химии или хотел бы сделать таковыми своих читателей. Я надеюсь, что Specimina (образцы), которые я недавно опубликовал, попытка показать полезность химических опытов для созерцательных философов, дадут тем, кто их прочтет, другие мысли обо мне: и у меня был замысел (но не хватило возможности) опубликовать с этими бумагами эссе, которое у меня лежит, большая часть которого является апологией для одного сорта химиков. И по крайней мере, что касается тех, кто знает меня, я надеюсь, что боль, которую я принял в огне, убедит их, что я далек от того, чтобы быть врагом искусства химиков (хотя я не друг многим, кто позорит его, исповедуя его), и убедит их верить мне, когда я заявляю, что я различаю тех химиков, которые являются либо мошенниками, либо просто лаборантами, и истинными адептами; у которых, если бы я мог наслаждаться их беседой, я бы охотно и с благодарностью учился; особенно относительно природы и порождения металлов: и, возможно, те, кто знает, как мало я убавил своей прежней приверженности проведению химических опытов, легко поверят, что одним из главных замыслов этого скептического рассуждения было не столько дискредитировать химию, сколько дать повод и своего рода необходимость более знающим художникам отложить немного свою чрезмерно большую сдержанность и либо объяснить или доказать химическую теорию лучше, чем это делали обычные химики, либо, обогатив нас некоторыми из своих более благородных секретов, доказать, что их искусство способно возместить даже недостатки их теории: и так много я здесь осмелюсь добавить, что мы сильно недооценим химию, если вообразим, что она не может научить нас вещам, гораздо более полезным не только для медицины, но и для философии, чем те, что до сих пор известны вульгарным химикам. И все же, что касается самих низших спагириков, они своими трудами заслужили так много в Содружестве Учения, что, мне кажется, жаль, что они когда-либо должны упустить истину, которую они так усердно искали. И хотя я не являюсь поклонником теоретической части их искусства, мои догадки сильно обманут меня, если практическая часть не будет культивироваться гораздо больше, чем это было до сих пор, и не будет как занимать философию и философов, так и помогать делать людей таковыми. И я, который был отвлечен другими занятиями, а также делами, не хотел бы, чтобы меня считали претендующим на то, чтобы быть глубоким спагириком, находя так много ошибок в учении, в котором большинство химиков не стесняется успокаиваться: ибо помимо того, что чаще всего гораздо легче составить возражения против любой предложенной гипотезы, чем предложить гипотезу, не подверженную возражениям (помимо этого, я говорю), это не такое уж большое дело, если, в то время как начинающие в химии обычно сразу проникаются теорией и операциями своей профессии, я, которому посчастливилось изучить операции у неграмотных людей, на чье доверие я не был искушен принимать какое-либо мнение о них, должен рассматривать вещи с меньшим предубеждением и, следовательно, другими глазами, чем большинство учащихся; и должен быть более расположен приспосабливать феномены, которые встречались мне, к другим представлениям, нежели к представлениям спагириков. И, имея сначала подозрение, что вульгарные принципы были менее общими и всеобъемлющими или менее обдуманно выведенными из химических операций, чем полагали, мне было нетрудно как заметить различные феномены, упущенные из виду предубежденными людьми, которые, казалось, не так хорошо подходили к герметическому учению; так и придумать некоторые опыты, которые могли бы снабдить меня возражениями против него, не известными многим, которые, практикуя химию дольше, быть может, чем я еще жил, могут иметь гораздо больше опыта, чем я, в частных процессах.

В заключение, являются ли представления, которые я предложил, и опыты, которые я сообщил, значительными или нет, я охотно оставляю судить другим; и только это я скажу за себя: что я стремился излагать факты так верно, что могу как помочь менее искусным читателям исследовать химическую гипотезу, так и спровоцировать спагирических философов проиллюстрировать ее: что если они сделают, и если либо химическое мнение, либо перипатетическое, или любая другая теория элементов, отличающаяся от той, к которой я наиболее склонен, будет понятно объяснена и должным образом доказана мне; то, что я до сих пор рассуждал, не помешает этому сделать прозелитом человека, который любит колебания суждения достаточно мало, чтобы быть готовым быть избавленным от них чем угодно, кроме ошибки.

ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ СООБРАЖЕНИЯ

Касающиеся опытов, которые принято использовать для доказательства либо IV перипатетических элементов, либо III химических начал смешанных тел.

Часть первого диалога.

Замечаю, что многие из моих друзей сочли очень странным слышать, как я говорю так нерешительно, как я привык делать, о тех вещах, которые одни принимают за элементы, а другие за начала всех смешанных тел. Но я не краснею, признаваясь, что гораздо меньше стесняюсь признаться, что сомневаюсь, когда я это делаю, чем заявлять, что знаю то, чего не знаю: и у меня были бы гораздо более сильные ожидания, чем я смею еще питать, увидеть философию солидно установленной, если бы люди более тщательно различали те вещи, которые они знают, от тех, которые они игнорируют или только думают, а затем ясно объясняли вещи, которые, как они полагают, понимают, искренне признавали то, что они игнорируют, и так откровенно заявляли о своих сомнениях, что усердие разумных людей могло бы быть направлено на то, чтобы делать дальнейшие запросы, а легковерность менее проницательных людей не была бы обманута. Но поскольку более подробный отчет, вероятно, будет ожидаться о моей неудовлетворенности не только перипатетическим, но и химическим учением о первоначальных ингредиентах тел: возможно, послужит удовлетворению других в извинительности моей неудовлетворенности ознакомление с нижеследующим рассказом о том, что произошло некоторое время назад на встрече лиц различных мнений, в месте, которое здесь не нужно называть; где предмет, о котором мы говорили, был широко и разнообразно обсужден.

Это было в один из самых прекрасных дней этого лета, когда любознательный Элевтерий пришел пригласить меня нанести вместе с ним визит его другу Карнеаду. Я охотно согласился на это предложение, сказав ему, что если он только позволит мне пойти сначала и извиниться в одном месте неподалеку, где я назначил встречу в этот час, но не по делу, которое было бы важным или которое не могло бы хорошо допустить отсрочки, я немедленно буду сопровождать его, потому что я знаю Карнеада как человека, столь сведущего в природе и печах и столь не ограниченного вульгарными мнениями, что он, вероятно, каким-нибудь изобретательным парадоксом или другим даст нашим умам по крайней мере приятное упражнение, а возможно, обогатит их некоторым солидным наставлением. Элевтерий, сначала пойдя со мной в место, где должно было быть сделано мое извинение, сопровождал меня в жилище Карнеада, куда, когда мы пришли, нам сказали слуги, что он удалился с парой друзей (чьи имена они также назвали нам) в одну из беседок в своем саду, чтобы насладиться под ее прохладными тенями восхитительной защитой от еще беспокоящей жары солнца.

Элевтерий, будучи прекрасно знаком с этим садом, немедленно повел меня к беседке и, полагаясь на близкую фамильярность, которая долго лелеялась между ним и Карнеадом, вопреки моему нежеланию того, что могло бы выглядеть как вторжение в его частную жизнь, потянув меня за руку, он внезапно вошел в беседку, где мы нашли Карнеада, Филопона и Фемистия, сидящих плотно вокруг маленького круглого стола, на котором, помимо бумаги, пера и чернил, лежали две или три открытые книги; Карнеад не показался нисколько обеспокоенным этим сюрпризом, но, поднявшись из-за стола, встретил своего друга с открытым видом и объятиями и, приветствуя меня также с его привычной свободой и вежливостью, пригласил нас отдохнуть рядом с ним, что, как только мы обменялись с его двумя друзьями (которые были и нашими) вежливостями, принятыми в таких случаях, мы и сделали. И он немедленно после того, как мы расселись, закрыв книги, которые лежали открытыми, и повернувшись к нам с улыбающимся лицом, казался готовым начать какую-нибудь такую незначительную беседу, какая обычно проходит или, скорее, тратит время в беспорядочных компаниях.

Но Элевтерий, догадываясь, что он намеревается сделать, предупредил его, сказав: «Я замечаю, Карнеад, по книгам, которые вы сейчас закрыли, и гораздо больше по позе, в которой я нашел лиц, квалифицированных для обсуждения серьезных материй; и столь привыкших делать это, что вы трое были до нашего прихода вовлечены в какую-то философскую конференцию, которую, я надеюсь, вы либо продолжите и позволите нам быть участниками, в вознаграждение за свободу, которую мы использовали, осмелившись удивить вас, либо дадите нам разрешение исправить вред, который мы иначе причинили бы вам, оставив вас в свободе, которую мы прервали, и наказывая себя за нашу смелость, лишая себя счастья вашей компании». С этими последними словами он и я встали, как если бы мы намеревались уйти, но Карнеад внезапно схватил его за руку и, остановив его ею, улыбаясь, сказал ему: «Мы не так стремимся потерять хорошую компанию, как вы, кажется, воображаете; особенно поскольку вы изволили пожелать присутствовать при том, что мы будем говорить о таком предмете, как тот, который вы нашли нас рассматривающими. Ибо это, число элементов, начал или материальных ингредиентов тел, есть исследование, чья истина имеет ту важность и ту трудность, что она может как заслуживать, так и требовать, чтобы ее искали такие искусные исследователи природы, как вы сами. И поэтому мы послали пригласить смелого и острого Левкиппа пролить нам немного света своим атомистическим парадоксом, на который мы ожидали таких беременных намеков, что это было не без большого труда, что нам недавно принесли весть, что он не был найден; и мы также просили помощи вашего присутствия и мыслей, если бы только посланник, которого мы наняли к Левкиппу, не сообщил нам, что, когда он шел, он видел, как вы оба проходили мимо в сторону другой части города; и это обманутое ожидание компании Левкиппа, который сказал мне только вчера вечером, что он будет готов дать мне встречу, где я пожелаю сегодня, так долго приостановив нашу конференцию о только что упомянутом предмете, она была так недавно начата, когда вы вошли, что нам едва ли нужно повторять что-либо, чтобы познакомить вас с тем, что произошло между нами до вашего прибытия, так что я не могу не смотреть на это как на счастливую случайность, что вы пришли так своевременно, чтобы быть не только слушателями, но, мы надеемся, собеседниками на нашей конференции. Ибо мы не только позволим ваше присутствие на ней, но и желаем вашей помощи в ней; что я добавляю как по другим причинам, так и потому, что, хотя эти ученые джентльмены (говорит он, поворачиваясь к своим двум друзьям) не должны бояться рассуждать перед любой аудиторией, при условии, что она достаточно умна, чтобы понять их, однако с моей стороны (продолжает он с новой улыбкой), я не осмелюсь излагать свои непредумышленные мысли перед двумя такими критиками, если только, обещая взять ваши очереди говорить, вы не позволите мне мою очередь ссориться с тем, что было сказано». Он и его друзья добавили различные вещи, чтобы убедить нас, что они оба желали, чтобы мы слушали их, и решительно против того, чтобы мы делали это, если мы не позволим им иногда слушать нас. Элевтерий, после того как некоторое время безуспешно пытался получить разрешение молчать, пообещал, что не будет таковым всегда, при условии, что ему будет позволено согласно свободе его гения и принципов встать на сторону одного из них в ведении одного аргумента и, если он увидит причину, со своим антагонистом в преследовании другого, без того, чтобы быть ограниченным придерживаться какой-либо одной стороны или мнения, что было после некоторых дебатов согласовано с ним. Но я, сознавая свою неспособность, сказал им решительно, что я был настолько же более желающим, насколько более подходящим быть слушателем, нежели говорящим, среди таких знающих лиц и на столь абстрактном предмете. И что поэтому я умолял их, не заставляя меня провозглашать мои слабости, позволить мне уменьшить их, будучи молчаливым аудитором их бесед: позволить мне быть при которых я не мог представить им мотива, кроме того, что их наставления сделали бы их во мне более умным поклонником. Я добавил, что желал не быть праздным, пока они заняты, но хотел бы, если они пожелают, записывая стенографически то, что будет изложено, сохранить беседы, которые, я знал, заслуживали бы быть долговечными. Сначала Карнеад и его два друга полностью отвергли это предложение; и все, что моя решимость использовать свои уши, а не язык, на их дебатах могла сделать, было заставить их согласиться с предложением Элевтерия, который, считая себя обеспокоенным, потому что привел меня туда, оказать мне некоторую слабую помощь, был доволен, что я должен зарегистрировать их аргументы, чтобы я мог быть лучше способен после завершения их конференции дать им свое мнение о предмете ее (число элементов или начал): что он пообещал, что я сделаю в конце настоящих дебатов, если время позволит, или же на нашей следующей встрече. И это, будучи им предпринято от моего имени, хотя и без моего согласия, компания ни в коем случае не приняла мой протест против этого, но, бросив все сразу свои глаза на Карнеада, они тем и своим единодушным молчанием пригласили его начать; что (после короткой паузы, во время которой он повернулся к Элевтерию и мне) он сделал таким образом.

Несмотря на тонкие рассуждения, которые я встречал в книгах перипатетиков, и довольно милые опыты, которые были показаны мне в лабораториях химиков, я настолько недоверчивой или тупой природы, что думаю, что если ни те, ни другие не могут привести более убедительных аргументов для доказательства истины своего утверждения, нежели те, что принято приводить, человек может рационально достаточно сохранить некоторые сомнения относительно самого числа тех материальных ингредиентов смешанных тел, которые одни хотели бы, чтобы мы называли элементами, а другие — началами. В самом деле, когда я рассматривал, что взгляды относительно элементов столь же значительны среди доктрин естественной философии, как сами элементы среди тел Вселенной, я ожидал найти эти мнения солидно установленными, на которых столь многие другие надстроены. Но когда я взял на себя труд беспристрастно исследовать сами тела, которые, как говорят, происходят от смешанных элементов, и пытать их до признания их составляющих начал, я был быстро побужден думать, что число элементов оспаривалось философами с большим усердием, нежели успехом. Эта моя неудовлетворенность была встречена с большим удивлением этими двумя джентльменами (при этих словах он указал на Фемистия и Филопона), которые, хотя они различаются почти так же сильно между собой относительно вопроса, который мы должны рассмотреть, как я от любого из них, все же они оба соглашаются очень хорошо в том, что существует определенное число таких ингредиентов, о которых я только что говорил, и что то, что это число есть, я не говорю, может быть (ибо чего не могут такие, как они, убедить?), но принято достаточно ясно демонстрировать как разумом, так и опытом. Это вызвало нашу настоящую конференцию. Ибо наша беседа сегодня днем, перейдя от одного предмета к другому и в конце концов остановившись на этом, они предложили продемонстрировать мне, каждый из них, истину своего мнения, из обоих топиков, которые я только что назвал. Но на первом (том, что разума, строго так взятого) мы отказались настаивать в настоящее время, чтобы у нас не было достаточно времени до ужина, чтобы пройти через причины и опыты тоже. Последние из которых мы единодушно сочли наиболее необходимыми для серьезного изучения. Я должен попросить вас тогда заметить, джентльмены (продолжил Карнеад), что мое настоящее дело не обязывает меня так объявлять свое собственное мнение о предмете в вопросе, чтобы утверждать или отрицать истину либо перипатетической, либо химической доктрины относительно числа элементов, но только показать вам, что ни одна из этих доктрин не была удовлетворительно доказана аргументами, обычно приводимыми от ее имени. Так что если я действительно различаю (как, возможно, я думаю, что делаю), что может быть более рациональный отчет, нежели обычный, данный об одном из этих мнений, я оставлен свободным объявить себя его сторонником, несмотря на мое настоящее обязательство, поскольку очевидно для всех ваших наблюдений, что солидная истина может быть вообще поддерживаема не иными, как некомпетентными аргументами. И к этой декларации я надеюсь, что будет излишне добавлять, что моя задача не обязывает меня отвечать на аргументы, которые могут быть извлечены либо для мнения Фемистия, либо Филопона из топика разума, как противопоставленного опытам; поскольку именно эти только я должен изучать, и не все эти тоже, но такие из них одни, как любой из них сочтет уместным настаивать, и как до сих пор принято было приводить либо для доказательства того, что это четыре перипатетических элемента, либо что это три химических начала, из которых состоят все составные тела. Эти вещи (добавляет Карнеад) я считал себя обязанным предпослать, отчасти чтобы вы не сделали этим джентльменам (указывая на Фемистия и Филопона и улыбаясь им) вреда, измеряя их части аргументами, которые они готовы предложить, законы нашей конференции ограничивают их использовать те, которые вульгарные философы (ибо даже среди них есть вульгарные) нарисовали для них; и отчасти, чтобы вы не осудили меня в презумпции за спор против лиц, над которыми я не могу надеяться на преимущество, которое я не должен извлекать из природы или правил нашего спора, в котором у меня есть только отрицание, чтобы защищать, и в котором тоже я, вероятно, по нескольким случаям буду иметь помощь одного из моих несогласных противников против другого.

Филопон и Фемистий вскоре вернули этот комплимент вежливостями того же рода, в которых Элевтерий, заметив их вовлеченными, чтобы предотвратить дальнейшую потерю того времени, которого у них, вероятно, не было очень много в запасе, напомнил им, что их настоящее дело не обмениваться комплиментами, а аргументами: и затем, обращая свою речь к Карнеаду, «Я считаю не малым счастьем (говорит он), что я пришел сюда так удачно в этот вечер. Ибо я долго был встревожен сомнениями относительно этого самого предмета, который вы теперь готовы дебатировать. И поскольку вопрос этой важности должен быть теперь обсужден лицами, которые поддерживают такое разнообразие мнений относительно него и оба столь способны делать запросы после истины и столь готовы принять ее, кем бы и по какому бы случаю она ни была представлена им; я не могу не обещать себе, что я до того, как мы расстанемся, либо потеряю свои сомнения, либо надежды когда-либо найти их разрешенными». Элевтерий не остановился здесь; но, чтобы предотвратить их ответ, добавил почти на одном дыхании: «И я не мало доволен, обнаружив, что вы решили по этому случаю настаивать скорее на опытах, нежели силлогизмах. Ибо я, и без сомнения вы, долго наблюдали, что те диалектические тонкости, которые схоласты слишком часто используют относительно физиологических тайн, привыкли гораздо больше объявлять остроумие того, кто использует их, нежели увеличивать знание или удалять сомнения трезвых любителей истины. И такие придирчивые тонкости действительно часто озадачивают и иногда заставляют молчать людей, но редко удовлетворяют их. Будучи подобными трюкам жонглеров, посредством которых люди не сомневаются, что они обмануты, хотя зачастую они не могут объявить, какими ловкостями они обмануты. И поэтому я думаю, что вы поступили очень мудро, сделав своим делом рассмотреть феномены, относящиеся к настоящему вопросу, которые были предоставлены опытами, особенно поскольку это могло бы показаться оскорбительным для наших чувств, посредством чьего посредничества мы приобретаем так много знания, которое мы имеем о вещах телесных, прибегать к далеко идущим и абстрактным рассуждениям, чтобы знать, что являются чувственными ингредиентами тех чувственных вещей, которые мы ежедневно видим и трогаем и которые, как предполагается, имеют свободу развязать (если я могу так выразиться) на первоначальные тела, из которых они состоят». Он добавил, что желал поэтому, чтобы они больше не откладывали его ожидаемое удовлетворение, если они не, как он опасался, они сделали, забыли что-то подготовительное к их дебатам; и это было изложить, что должно быть все время понимаемо под словом «начало» или «элемент». Карнеад поблагодарил его за его предостережение, но сказал ему, что они не были небрежны в такой необходимой вещи. Но что, будучи джентльменами и очень далекими от судебного юмора любить спорить о словах или терминах или понятиях как пустых; они до его прихода охотно согласились беспорядочно использовать, когда они пожелают, «элементы» и «начала» как термины эквивалентные: и понимать как под тем, так и под другим те первоначальные и простые тела, из которых, как говорят, составлены смешанные, и в которые они в конечном счете разрешаются. И по той же причине (он добавил) мы согласились рассуждать о мнениях, подлежащих дебатам, как мы нашли их поддерживаемыми большинством утверждающих четыре элемента с одной стороны и тех, кто принимает три начала с другой, не связывая себя с тем, чтобы скрупулезно спрашивать, какое понятие либо Аристотель, либо Парацельс, или этот или тот интерпретатор, или последователь любого из этих великих лиц, составил об элементах или началах; наш замысел — изучать не то, что эти или те писатели думали или учили, но то, что мы находим очевидным и наиболее общим мнением тех, кто желает быть считаемыми сторонниками перипатетической или химической доктрины относительно этого предмета.

«Я не вижу (говорит Элевтерий), почему вы не могли бы немедленно начать спорить, если бы вы только договорились, кто из ваших двух дружелюбных противников должен быть услышан первым». И поскольку было быстро решено, что Фемистий должен первым предложить доказательства своего мнения, потому что оно было более древним и более общим, он не заставил компанию ждать долго, прежде чем он таким образом обратился к Элевтерию, как к лицу, наименее заинтересованному в споре.

Если вы уделили достаточно внимания недавнему признанию, сделанному Карнеадом, которое (хотя его вежливость и облекла в комплиментарные выражения) было исторгнуто из него его же справедливостью, то, полагаю, вы легко поймете, что я вступаю в этот спор с большими и особыми неудобствами, помимо тех, которые его способности и моя личная немощь привнесли бы в любое другое дело, отстаиваемое мною против него. Ибо он, справедливо опасаясь силы истины, пусть даже вещающей не лучшим языком, чем мой, сделал главным условием нашего поединка то, чтобы я отложил лучшее оружие, которое у меня есть и которым я лучше всего владею; тогда как если бы мне была предоставлена свобода при защите четырех элементов использовать аргументы, подсказанные мне разумом для их доказательства, я бы почти так же мало сомневался в том, что сделаю вас прозелитом этих неразлучных учителей — Истины и Аристотеля, — как не сомневаюсь в вашей искренности и суждении. И я надеюсь, что вы все же примете во внимание, что тот великий любимец и толкователь природы Аристотель, который был (как свидетельствует его «Органон») величайшим мастером логики из всех когда-либо живших, отверг путь, избранный другими мелкими философами (древними и современными), которые, не заботясь о связности и следствиях своих мнений, более озабочены тем, чтобы сделать каждое отдельное мнение правдоподобным независимо от остальных, нежели выстроить их все так, чтобы они не только согласовывались друг с другом, но и поддерживали друг друга. Ибо этот великий муж в своем обширном и всеобъемлющем интеллекте так выстроил каждое из своих понятий, что, будучи искусно адаптированными в одну систему, они не нуждаются каждое в какой-либо иной защите, кроме той, которую дает им их взаимная связность: как это бывает в арке, где каждый отдельный камень, который, будучи отделен от остальных, был бы, возможно, беззащитен, достаточно надежно закреплен прочностью и целостностью всего сооружения, частью которого он является. Насколько справедливо это может быть применено к данному случаю, я мог бы легко показать вам, если бы мне было позволено объявить вам, насколько гармонично учение Аристотеля об элементах сочетается с другими его принципами философии; и как рационально он вывел их число из сочетаний четырех первых качеств, из видов простого движения, присущих простым телам, и из не знаю скольких еще принципов и явлений природы, которые так согласуются с его учением об элементах, что они взаимно укрепляют и поддерживают друг друга. Но поскольку мне запрещено настаивать на размышлениях такого рода, я должен продолжить и сказать вам, что, хотя сторонники четырех элементов так высоко ценят разум и снабжены достаточным количеством аргументов, почерпнутых из него, чтобы быть уверенными в том, что элементов должно быть четыре, даже если бы никто до сих пор не проводил никаких чувственных испытаний для обнаружения их числа, все же они не лишены опыта, чтобы удовлетворить других, которые привыкли больше руководствоваться своими чувствами, нежели разумом. И я перейду к рассмотрению свидетельства опыта, когда сначала предупрежу вас, что если бы люди были столь же совершенно разумны, как того хотелось бы, этот чувственный способ доказательства был бы столь же излишен, сколь он обычно бывает несовершенен. Ибо гораздо более возвышенно и философски открывать вещи a priori, нежели a posteriore. И поэтому перипатетики не были особо озабочены сбором экспериментов для доказательства своих учений, довольствуясь лишь немногими, чтобы удовлетворить тех, кто не способен на более благородное убеждение. И действительно, они используют эксперименты скорее для иллюстрации, нежели для доказательства своих учений, подобно тому как астрономы используют картонные сферы, чтобы снизойти до способностей тех, кого приходится учить через чувства, за неимением у них ясного понимания чисто математических понятий и истин. Я говорю так, Элевтерий (добавляет Фемистий), лишь для того, чтобы воздать должное разуму, а не из недоверия к экспериментальному доказательству, которое я собираюсь привести. Ибо, хотя я назову лишь одно, оно таково, что сделает все остальные столь же излишними, сколь само оно окажется удовлетворительным. Ибо если вы только рассмотрите кусок зеленого дерева, горящего в камине, вы легко различите в его распавшихся частях четыре элемента, из которых, как мы учим, оно и другие смешанные тела состоят. Огонь обнаруживает себя в пламени собственным светом; дым, поднимаясь к верхушке камина и там легко исчезая в воздухе, подобно реке, теряющейся в море, достаточно ясно показывает, к какому элементу он принадлежит, и охотно возвращается. Вода в своем собственном виде, кипящая и шипящая на концах горящего дерева, выдает себя более чем одному из наших чувств; а зола своим весом, своей огненностью и сухостью не оставляет сомнений в том, что она принадлежит к элементу земли. Если бы я говорил (продолжает Фемистий) с менее знающими людьми, я бы, возможно, извинился за то, что строю доказательство на столь очевидном и простом анализе, но, боюсь, было бы несправедливо не счесть такое извинение излишним для вас, кто слишком рассудителен, чтобы считать необходимым, чтобы эксперименты для доказательства очевидных истин были притянуты за уши, или удивляться тому, что среди столь многих смешанных тел, состоящих из четырех элементов, некоторые из них при легком анализе явно обнаруживают ингредиенты, из которых они состоят. Особенно поскольку вполне соответствует благости природы раскрывать даже в некоторых из самых очевидных экспериментов, которые проводят люди, истину столь важную и столь необходимую для принятия во внимание. К тому же наш анализ, чем более очевидным мы его делаем, тем более будет соответствовать природе того учения, которое он призван доказать, которое, будучи столь же ясным и понятным для разума, сколь и очевидным для чувств, неудивительно, что ученая часть человечества так долго и так повсеместно его принимает. Ибо это учение сильно отличается от причуд химиков и других современных новаторов, о чьих гипотезах мы можем заметить, как натуралисты о менее совершенных животных, что, как они поспешно создаются, так они обычно и недолговечны. Ибо так же, как они часто создаются за одну неделю, их, возможно, считают достойными осмеяния на следующей; и, будучи построены, быть может, лишь на двух или трех экспериментах, они разрушаются третьим или четвертым, тогда как учение о четырех элементах было создано Аристотелем после того, как он неспешно рассмотрел те теории прежних философов, которые ныне с большим одобрением возрождаются как открытые этими последними веками; и он столь рассудительно обнаружил и восполнил ошибки и недостатки прежних гипотез об элементах, что его учение о них с тех пор заслуженно принимается образованной частью человечества: все философы, предшествовавшие ему, в свои времена способствовали полноте этого учения, как и те, что следовали за ним, соглашались с ним. И гипотеза, столь обдуманно и зрело установленная, не подвергалась сомнению до тех пор, пока в прошлом столетии Парацельс и несколько других закопченных эмпириков, а не (как они любят себя называть) философов, имея глаза, затуманенные, и мозги, смущенные дымом собственных печей, не начали поносить перипатетическое учение, которое они были слишком неграмотны, чтобы понять, и говорить доверчивому миру, что они могут видеть лишь три ингредиента в смешанных телах; которые, чтобы снискать себе репутацию изобретателей, они попытались замаскировать, назвав их вместо земли, огня и пара солью, серой и ртутью; которым они дали жаргонное название гипостатических начал: но когда они дошли до их описания, они показали, как мало они понимают, что имеют в виду под ними, расходясь друг с другом не меньше, чем с истиной, в противостоянии которой они были согласны: ибо они излагают свои гипотезы так же темно, как и свои процессы; и для любого здравомыслящего человека почти так же невозможно найти их смысл, как для них найти свой эликсир. И действительно, ничто не распространило их философию, кроме их великого хвастовства и начинаний; несмотря на все это (говорит Фемистий, улыбаясь), я едва ли знаю что-либо, что они совершили достойного удивления, кроме того, что они смогли привлечь Филопона на свою сторону и вовлечь его в защиту непонятной гипотезы, который знает так же хорошо, как и он, что начала должны быть подобны алмазам — как очень ясными, так и совершенно твердыми.

Фемистий, после этих последних слов своим молчанием показав, что закончил свою речь, Карнеад, обратившись, как и его противник, к Элевтерию, дал такой ответ: Я надеялся на демонстрацию, но вижу, что Фемистий надеется отделаться от меня тирадой, в которой он не мог составить обо мне лучшего мнения о своих способностях, чем дал мне повод для недоверия к своей гипотезе, поскольку для нее даже человек с такими познаниями не может привести лучших аргументов. Риторическую часть его речи, хотя она и составляет не меньшую ее часть, я оставлю без внимания, намереваясь рассмотреть только аргументативную часть, и оставляя Филопону отвечать на те пассажи, где затрагиваются Парацельс или химики: я замечу вам, что во всем остальном, что он сказал, он делает своим делом две вещи. Первое — предложить и провести эксперимент для демонстрации общего мнения о четырех элементах; и второе — внушить различные вещи, которые, как он думает, могут исправить слабость его аргумента от опыта и по другим причинам придать некоторый кредит иначе беззащитному учению, которое он поддерживает.

Начнем же с его эксперимента с горящим деревом, который, как мне кажется, подвержен немалому числу существенных возражений.

И во-первых, если бы я хотел сейчас поступить жестко со своим противником, я мог бы здесь поставить под большой вопрос сам способ доказательства, который он и другие используют без малейших колебаний, чтобы доказать, что тела, обычно называемые смешанными, состоят из земли, воздуха, воды и огня, которые им также угодно называть элементами; а именно, что при предполагаемом анализе, производимом огнем над первым сортом конкретов, обычно возникают тела, напоминающие те, которые они принимают за элементы. Ибо, чтобы не предвосхищать здесь то, на чем, как я предвижу, у меня будет повод настаивать, когда я перейду к беседе с Филопоном о праве огня считаться надлежащим и универсальным инструментом анализа смешанных тел, чтобы не предвосхищать это, говорю я, если бы я был склонен к спорам, я мог бы возразить, что из эксперимента Фемистия скорее следовало бы, что те, кого он называет элементами, сделаны из тех, кого он называет смешанными телами, нежели смешанные тела из элементов. Ибо в проанализированном дереве Фемистия и в других телах, рассеянных и измененных огнем, видно, и он сам признает, что то, что он принимает за элементарный огонь и воду, сделано из конкрета; но не видно, что конкрет был сделан из огня и воды. И ни он, ни кто-либо другой, насколько мне известно, из его сторонников, еще не доказал, что из тела с помощью огня нельзя получить ничего, чего не было бы в нем изначально.

При этом неожиданном возражении не только Фемистий, но и остальная часть компании выглядели немало удивленными; но спустя некоторое время Филопон, полагая, что его мнение, как и мнение Аристотеля, затронуто этим возражением, сказал Карнеаду: Вы, конечно, не можете предлагать эту трудность, чтобы не назвать ее придиркой, иначе как в качестве упражнения ума, а не придавая ей какого-либо веса. Ибо как может быть отделено от вещи то, чего в ней не существовало. Когда, например, рафинер смешивает золото и свинец и, подвергая эту смесь на купели воздействию огня, отделяет ее тем самым на чистое и блестящее золото и свинец (который, будучи выгнан вместе с примесями золота, отсюда называется свинцовым глетом), может ли кто-либо, видя эти две столь различающиеся субстанции, отделенные от массы, сомневаться, что они существовали в ней до того, как были преданы огню.

Я бы (отвечает Карнеад) допустил, что ваш аргумент что-то доказывает, если бы, как люди видят, что рафинеры обычно заранее берут и свинец, и золото, чтобы составить массу, о которой вы говорите, мы видели, как природа берет часть элемента огня, который, как воображают, находится не знаю за сколько тысяч лиг, примыкая к орбите Луны, и смешивает его с количеством каждого из трех других элементов, чтобы составить каждое смешанное тело, при разложении которого огонь представляет нам огонь, землю и остальное. И позвольте мне добавить, Филопон, что для того, чтобы ваше рассуждение было убедительным, должно быть сначала доказано, что огонь лишь разделяет элементарные ингредиенты, не изменяя их иным образом. Ибо иначе очевидно, что тела могут давать субстанции, которые не были в них изначально; как плоть, слишком долго хранившаяся, производит личинок, а старый сыр — клещей, что, я полагаю, вы не станете утверждать, являются ингредиентами этих тел. А то, что огонь не всегда просто разделяет элементарные части, но иногда, по крайней мере, изменяет и ингредиенты тел, если бы я не ожидал вскоре лучшего повода доказать это, я мог бы сделать вероятным на вашем же примере, в котором нет ничего элементарного, отделенного великой силой огня рафинера: золото и свинец, которые являются двумя ингредиентами, отделенными при анализе, по общему признанию, все еще являются совершенно смешанными телами, а глет — это действительно свинец; но такой свинец, который отличается по консистенции и другим качествам от того, чем он был прежде. К чему я должен добавить, что я иногда видел, и, несомненно, вы гораздо чаще, некоторые частицы стекла, прилипшие к тесту или купели, и это стекло, хотя и возникшее так же, как золото или глет при вашем анализе, вы, надеюсь, не позволите считать третьим ингредиентом массы, из которой огонь произвел его.

И Филопон, и Фемистий собирались ответить, когда Элевтерий, опасаясь, что продолжение этого спора займет время, которое могло бы быть использовано лучше, счел нужным предотвратить их, сказав Карнеаду: Вы дали по крайней мере половинное обещание, когда впервые предложили это возражение, что вы не будете (сейчас, по крайней мере) настаивать на нем, да и, по правде говоря, не кажется, что для вашего дела есть абсолютная необходимость, чтобы вы это делали. Ибо даже если бы вы допустили, что существуют элементы, из этого не следовало бы, что их должно быть именно четыре. И поэтому я надеюсь, что вы продолжите знакомить нас с вашими другими и более значительными возражениями против мнения Фемистия, особенно учитывая, что существует столь большая диспропорция в объеме между землей, водой и воздухом, с одной стороны, и теми маленькими частицами похожих субстанций, которые огонь отделяет от конкретов, с другой стороны, что я едва ли могу поверить, что вы серьезны, когда, чтобы не упустить никакого преимущества против вашего противника, вы, кажется, отрицаете, что рационально заключать эти великие простые тела элементами, а не продуктами составных.

То, что вы утверждаете (отвечает Карнеад) о необъятности земли и воды, давно заставило меня охотно признать их величайшими и главными массами материи, которые можно встретить здесь, внизу: но я думаю, что мог бы показать вам, если бы вы позволили мне, что это докажет лишь то, что элементы, как вы их называете, являются главными телами, составляющими соседнюю часть мира, но не то, что они являются такими ингредиентами, из которых должно состоять каждое смешанное тело. Но поскольку вы призываете меня к некоторому обещанию, хотя оно и не является полным, я охотно выполню его. И действительно, я не намеревался, когда впервые упомянул это возражение, настаивать на нем в данный момент против Фемистия (как я ясно дал понять в своем способе предложения его): желая лишь дать вам увидеть, что, хотя я и видел свои преимущества, я был готов отказаться от некоторых из них, нежели выглядеть жестким противником дела столь слабого, что с ним можно безопасно обращаться благосклонно. Но я должен здесь заявить и попросить вас принять это к сведению, что, хотя я перехожу к другому аргументу, это не потому, что я считаю этот первый недействительным. Ибо вы обнаружите в ходе нашего спора, что у меня были некоторые основания сомневаться в самом способе доказательства, используемом как перипатетиками, так и химиками, чтобы доказать бытие и число элементов. Ибо то, что они существуют и что они обычно разделяются анализом, производимым огнем, действительно принимается как должное обеими сторонами, но (насколько мне известно) даже не было сделано попытки доказать это сколько-нибудь правдоподобно ни одной из сторон. Надеясь тогда, что когда мы дойдем до той части наших дебатов, где должны рассматриваться соображения, относящиеся к этому предмету, вы вспомните то, что я сейчас сказал, и что я скорее на время предполагаю, нежели абсолютно признаю истинность того, в чем усомнился, я перейду к другому возражению.

И вслед за этим Элевтерий, пообещав ему не забывать, когда придет время, о том, что он заявил.

Я рассматриваю тогда (говорит Карнеад), во-вторых, что существуют различные тела, из которых Фемистий не докажет в спешке, что с помощью огня можно извлечь так много элементов, как четыре. И я, возможно, побеспокоил бы его, если бы спросил, какой перипатетик может показать нам (я не говорю, все четыре элемента, ибо это был бы слишком жесткий вопрос, но) любой из них, извлеченный из золота с помощью любой степени огня, какой бы то ни было. И золото — не единственное тело в природе, которое озадачило бы аристотелика, которое не более поддается анализу огнем на элементарные тела, поскольку, насколько я до сих пор наблюдал, как серебро, так и прокаленный венецианский тальк и некоторые другие конкреты, не нуждающиеся здесь в назывании, настолько фиксированы, что свести любое из них к четырем гетерогенным субстанциям до сих пор оказывалось задачей слишком трудной не только для учеников Аристотеля, но и для учеников Вулкана, по крайней мере, пока последние использовали только огонь для проведения анализа.

Следующий аргумент (продолжает Карнеад), который я приведу против мнения Фемистия, будет таким: как существуют различные тела, чей анализ огнем не может свести их к такому количеству гетерогенных субстанций или ингредиентов, как четыре, так существуют и другие, которые могут быть сведены к большему количеству, как кровь (и различные другие части) людей и других животных, которые при анализе дают пять различных субстанций: флегму, спирт, масло, соль и землю, как показал нам опыт при перегонке человеческой крови, оленьих рогов и различных других тел, которые, принадлежа к животному царству, изобилуют нелегко отделяемой солью.

THE

SCEPTICAL CHYMIST:

OR

CHYMICO-PHYSICAL

Doubts & Paradoxes,

Touching the

EXPERIMENTS

WHEREBY

VULGAR SPAGYRISTS

Are wont to Endeavour to Evince their

SALT, SULPHUR

AND

MERCURY,

TO BE

The True Principles of Things. Utinam jam tenerentur omnia, & inoperta ac confessa Veritas esset! Nihil ex Decretis mutaremus. Nunc Veritatem cum eis qui docent, quærimus. Sen.

LONDON, Printed for J. Crooke, and are to be sold at the Ship in St. Pauls Church-Yard. 1661.

THE SCEPTICAL CHYMIST.

The First Part.

Я (говорит Карнеад) настолько не желаю отказывать Элевтерию в чем-либо, что, хотя перед остальными членами компании я полон решимости отстаивать роль скептика, которую на себя взял, я охотно, раз уж вы так хотите, отложу на время роль противника перипатетиков и химиков; и прежде чем ознакомлю вас со своими возражениями против их мнений, признаю вам то, что может быть (верно или нет) достаточно терпимо добавлено в пользу определенного числа принципов смешанных тел к тому великому и известному аргументу от анализа составных тел, который я, возможно, в будущем смогу опровергнуть.

И чтобы вы могли легче изучить и лучше судить о том, что я должен сказать, я изложу это в виде довольно большого числа отдельных положений, к которым я не буду делать никаких предисловий; потому что я принимаю как должное, что вам не нужно напоминать, что многое из того, что я собираюсь изложить, будь то за или против определенного числа ингредиентов смешанных тел, может быть безразлично применено к четырем перипатетическим элементам и трем химическим принципам, хотя многие из моих возражений будут более специфически относиться к последним, поскольку химическая гипотеза кажется гораздо более подкрепленной опытом, нежели другая, и будет целесообразно настаивать главным образом на ее опровержении; особенно поскольку большинство аргументов, которые используются против нее, могут при небольшом изменении быть сделаны столь же убедительными, по крайней мере, против менее правдоподобного аристотелевского учения.

Чтобы перейти затем к моим положениям, я начну с этого. Что

Propos. I. Кажется не абсурдным полагать, что при первом возникновении смешанных тел универсальная материя, из которой они, среди прочих частей Вселенной, состояли, была фактически разделена на маленькие частицы различных размеров и форм, по-разному движущиеся.

Это (говорит Карнеад), я полагаю, вы достаточно легко допустите. Ибо помимо того, что происходит при зарождении, порче, питании и истощении тел, то, что мы обнаруживаем отчасти с помощью наших микроскопов в крайней малости даже едва ощутимых частей конкретов; и отчасти с помощью химических разложений смешанных тел и различных других операций спагирических огней над ними, кажется, достаточно ясно показывает, что они состоят из частей очень мелких и различных фигур. И то, что здесь также имеет место различное локальное движение таких малых тел, вряд ли будет отрицаться; выберем ли мы признать происхождение конкреций, приписанное Эпикуром, или то, что описано Моисеем. Ибо первое, как вы хорошо знаете, предполагает, что не только все смешанные тела, но и все остальные производятся различными и случайными столкновениями атомов, движущихся туда и сюда под действием внутреннего принципа в необъятной или, скорее, бесконечной пустоте. А что касается вдохновенного историка, то он, сообщая нам, что великий и мудрый Автор вещей не создавал непосредственно растения, зверей, птиц и т. д., но произвел их из тех частей предсуществующей, хотя и созданной материи, которую он называет водой и землей, позволяет нам представить, что составляющие частицы, из которых должны были состоять эти новые конкреты, по-разному двигались, чтобы соединиться в тела, которые они должны были составить своими различными слияниями и текстурами.

Но (продолжает Карнеад), полагая, что на первом положении не нужно дольше настаивать, я перейду ко второму и скажу вам, что

Propos. II. Также не является невозможным, что из этих мельчайших частиц различные из самых маленьких и соседних были здесь и там объединены в минутные массы или скопления и своими слияниями составили большое количество таких маленьких первичных конкреций или масс, которые не были легко рассеиваемы на те частицы, которые их составляли.

К тому, что может быть выведено в пользу этого утверждения из природы самой вещи, я добавлю кое-что из опыта, который, хотя я и не знал, чтобы его использовали для такой цели, кажется мне более справедливо доказывающим, что могут существовать элементарные тела, нежели более сомнительные эксперименты перипатетиков и химиков доказывают, что они существуют. Я рассматриваю тогда, что золото будет смешиваться и сплавляться не только с серебром, медью, оловом и свинцом, но и с сурьмой, регулом Марса и многими другими минералами, с которыми оно составит тела, весьма отличающиеся как от золота, так и от других ингредиентов результирующих конкретов. И то же золото также с помощью обычной царской водки и (я говорю это со знанием дела) с помощью различных других растворителей будет сведено к кажущейся жидкости, настолько, что корпускулы золота будут вместе с корпускулами растворителя проходить через фильтровальную бумагу и вместе с ними также коагулировать в кристаллическую соль. И я далее пробовал, что с небольшим количеством определенной соленой субстанции, которую я приготовил, я могу достаточно легко сублимировать золото в форму красных кристаллов значительной длины; и многими другими способами золото может быть замаскировано и помочь составить тела весьма различающихся природ как от него, так и друг от друга, и тем не менее быть впоследствии сведенным к тому же самому числовому, желтому, фиксированному, тяжелому и ковкому золоту, каким оно было до своего смешения. И не только самый фиксированный из металлов, но и самый летучий я могу использовать в пользу нашего положения: ибо ртуть с различными металлами составит амальгаму, с различными растворителями, кажется, превращается в жидкость, с азотной кислотой будет приведена либо в красный, либо в белый порошок или осадок, с маслом купороса — в бледно-желтый, с серой она составит кроваво-красную и летучую киноварь, с некоторыми солеными телами она поднимется в форме соли, которая будет растворима в воде; с регулом сурьмы и серебра я видел, как она сублимировалась в своего рода кристаллы, с другой смесью я свел ее в ковкое тело, в твердую и хрупкую субстанцию другой; и есть некоторые, кто утверждает, что с помощью надлежащих добавок они могут свести ртуть в масло, даже в стекло, чтобы не упоминать большего. И все же из всех этих экзотических соединений мы можем извлечь ту самую бегущую ртуть, которая была главным ингредиентом их и была так замаскирована в них. Теперь причина (продолжает Карнеад), по которой я представил эти вещи относительно золота и ртути, заключается в том, чтобы не казалось абсурдным полагать, что такие маленькие первичные массы или скопления, о которых упоминает наше положение, могут оставаться нерассеянными, несмотря на их вхождение в состав различных конкреций, поскольку корпускулы золота и ртути, хотя они и не являются первичными конкрециями мельчайших частиц или материи, но, по общему признанию, смешанными телами, способны обильно способствовать составу нескольких весьма различающихся тел, не теряя своей собственной природы или текстуры или не имея своего сцепления нарушенным разводом своих ассоциированных частей или ингредиентов.

Позвольте мне добавить (говорит Элевтерий) по этому случаю к тому, что вы сейчас заметили, что как бы уверенно некоторые химики и другие современные новаторы в философии ни возражали против перипатетиков, что из смеси их четырех элементов могло возникнуть лишь незначительное разнообразие составных тел; все же если бы аристотелики были хотя бы наполовину так же хорошо знакомы с трудами природы, как они знакомы с сочинениями своего учителя, предложенное возражение не торжествовало бы так спокойно, как за неимением экспериментов они вынуждены позволять ему делать. Ибо если мы припишем корпускулам, из которых состоит каждый элемент, особый размер и форму, можно достаточно легко показать, что такие различно фигурированные корпускулы могут быть смешаны в таких различных пропорциях и могут быть соединены столькими различными способами, что почти невероятное число различно квалифицированных конкретов может быть составлено из них. Особенно поскольку корпускулы одного элемента могут просто, будучи ассоциированными между собой, составить маленькие массы различного размера и фигуры от своих составляющих частей: и поскольку также для строгого союза таких минутных тел кажется зачастую ничего не требующимся, кроме голого контакта большой части их поверхностей. И какое большое разнообразие явлений та же материя, без добавления какой-либо другой, и только несколькими способами расположенная или сплетенная, способна показать, может отчасти проявиться в множестве различных двигателей, которые благодаря изобретательности искусных механиков и ловкости экспертов-рабочих могут быть сделаны из одного только железа. Но в нашем нынешнем случае, будучи допущенными выводить составные тела из четырех весьма различно квалифицированных сортов материи, тот, кто только рассмотрит то, что вы только что заметили относительно новых конкретов, возникающих из смеси инкорпорированных минералов, едва ли усомнится, что четыре элемента, управляемые мастерством природы, могут дать множество различных соединений.

Я до сих пор того же мнения (говорит Карнеад), что аристотелики могли бы с вероятностью вывести гораздо большее число составных тел из смеси их четырех элементов, чем согласно их нынешней гипотезе они могут, если бы вместо тщетных попыток вывести разнообразие и свойства всех смешанных тел из комбинаций и темпераментов четырех элементов, как они (среди них) наделены четырьмя первыми качествами, они попытались бы сделать это с помощью объема и фигуры самых маленьких частей этих предполагаемых элементов. Ибо из этих более католических и плодотворных акциденций элементарной материи может возникнуть большое разнообразие текстур, благодаря которым множество составных тел могут весьма отличаться друг от друга. И то, что я сейчас замечаю относительно четырех перипатетических элементов, может быть также применено, mutatis mutandis (как они говорят), к химическим принципам. Но (замечу это мимоходом) и те, и другие должны, боюсь, призвать на помощь нечто, что не является элементарным, чтобы возбудить или отрегулировать движение частей материи и расположить их способом, необходимым для конституции конкретных конкретов. Ибо что иначе они, вероятно, дадут нам лишь весьма несовершенный отчет о происхождении очень многих смешанных тел, это, я думаю, было бы нетрудно убедить вас, если бы это не тратило время и не было бы отступлением, исследовать, что они обычно утверждают о происхождении текстур и качеств смешанных тел от определенной субстанциальной формы, чье происхождение они оставляют более неясным, чем то, что она призвана объяснить.

Но перейдем к новому положению.

Propos. III. Я не буду категорически отрицать, что из большинства таких смешанных тел, которые причастны либо животной, либо растительной природе, с помощью огня могут быть фактически получены определенное число (будь то три, четыре или пять, или меньше или больше) субстанций, достойных различных наименований.

Об экспериментах, которые побуждают меня сделать эту уступку, у меня будет повод упомянуть несколько в ходе моего рассуждения. И поэтому, чтобы я не был обязан в будущем беспокоить вас и себя ненужными повторениями, я сейчас лишь попрошу вас принять к сведению такие эксперименты, когда они будут упомянуты, и в своих мыслях отнести их сюда.

К этим трем уступкам я должен добавить лишь эту четвертую, что

Propos. IV. Можно также допустить, что те различные субстанции, которые конкреты обычно либо дают, либо из которых состоят, могут без очень больших неудобств называться элементами или принципами их.

Когда я сказал, без очень больших неудобств, я имел в мыслях то трезвое наставление Галена, Cum de re constat, de verbis non est Litigandum. И поэтому также я не колеблюсь сказать элементы или принципы, отчасти потому, что химики обычно называют ингредиенты смешанных тел принципами, как аристотелики называют их элементами; я бы здесь не исключал ни тех, ни других. И отчасти потому, что кажется сомнительным, не могут ли те же ингредиенты называться принципами, как не будучи составленными из каких-либо более первичных тел: и элементами, ввиду того, что все смешанные тела составлены из них. Но я счел необходимым ограничить свою уступку, предпослав слова очень много к слову неудобство, потому что, хотя неудобство называть различные субстанции, упомянутые в положении, элементами или принципами, не очень велико, все же это неточность речи и, следовательно, в деле такой важности не может быть полностью проигнорировано, вы, возможно, подумаете, как и я, к тому времени, как услышите следующую часть моего рассуждения, по которой вы лучше всего поймете, какое толкование придать предыдущим положениям и насколько они могут рассматриваться как вещи, которые я признаю истинными, и насколько как вещи, которые я лишь представляю как достаточно благовидные, чтобы быть достойными рассмотрения.

А теперь, Элевтерий (продолжает Карнеад), я должен возобновить роль скептика и как таковой предложить некоторую часть того, что может быть либо не по душе, либо, по крайней мере, подвергнуто сомнению в общей гипотезе химиков: которую, если я рассмотрю с чуть большей свободой, я надеюсь, мне не нужно просить вас (человека, которому я имею счастье быть так хорошо известным) смотреть на это как на нечто более подходящее к занятию, к которому компания на эту встречу приговорила меня; нежели к моему настроению или моему обычаю.

Теперь, хотя я мог бы представить вам много вещей против вульгарного химического мнения о трех принципах и экспериментов, обычно приводимых в качестве демонстраций его, все же те, которые я в настоящее время предложу вам, могут быть удобно охвачены в четырех главных соображениях; касательно всех которых я лишь предпошлю это в общем, что, поскольку моей нынешней задачей является не столько утверждение гипотезы собственной, сколько отчет о том, почему я подозреваю истинность гипотезы химиков, не следует ожидать, что все мои возражения будут самого убедительного сорта, поскольку достаточное основание сомневаться в предложенном мнении — это то, что для него не появляется убедительного основания.

Чтобы перейти затем к самим возражениям; я рассматриваю, во-первых, что, несмотря на то, что обычные химики доказали или учили, можно достаточно разумно сомневаться, насколько и в каком смысле огонь должен считаться подлинным и универсальным инструментом анализа смешанных тел.

Это сомнение, вы можете помнить, было ранее упомянуто, но столь мимолетно обсуждено, что теперь будет уместно настоять на нем; и показать, что оно не было предложено столь необдуманно, как наши противники тогда воображали.

Но прежде чем я углублюсь в это исследование, я не могу не заметить здесь, что желательно было бы, чтобы наши химики ясно информировали нас, какой вид разделения тел огнем должен определять число элементов: ибо это совсем не так легко, как многие думают, определить отчетливо эффекты тепла, как я мог бы легко показать, если бы у меня был досуг показать вам, насколько операции огня могут быть диверсифицированы обстоятельствами. Но чтобы не пропустить полностью дело такой важности, я сначала замечу вам, что гваяковое дерево (например), сожженное открытым огнем в камине, разделяется на золу и сажу, тогда как то же дерево, перегнанное в реторте, дает совсем другие гетерогенности (используя гельмонтианское выражение) и разлагается на масло, спирт, уксус, воду и уголь; последний из которых, чтобы быть сведенным к золе, требует быть далее прокаленным, чем это может быть в закрытом сосуде: кроме того, зажегши янтарь и подержав чистую серебряную ложку или какой-либо другой вогнутый и гладкий сосуд над дымом его пламени, я наблюдал сажу, в которую конденсировался этот дым, весьма отличающуюся от всего, что я наблюдал исходящим от пара янтаря, специально (ибо это не обычно) перегнанного per se в закрытых сосудах. Так, ради испытания зажегши камфору и поймав дым, который обильно поднимался из пламени, он конденсировался в черную и маслянистую сажу, которую нельзя было бы угадать по запаху или другим свойствам, что она произошла от камфоры: тогда как (как я в другом месте более полно объявлю) подвергнув количество этого летучего конкрета мягкому теплу в закрытом стеклянном сосуде, он сублимировался, не казавшись потерявшим что-либо из своей белизны или своей природы, обе из которых он сохранил, хотя впоследствии я так увеличил огонь, чтобы довести его до плавления. И помимо камфоры, существуют различные другие тела (которые я в другом месте называю), в которых тепло в закрытых сосудах обычно не делает никакого разделения гетерогенностей, но только измельчение частей, те, что поднимаются первыми, будучи гомогенными с другими, хотя и подразделенными на меньшие частицы: откуда сублимации были названы пестиками химиков. Но не упоминая здесь того, что я в другом месте замечаю относительно обычной серы, однажды или дважды сублимированной, что, подвергнутая умеренному огню в сублимационных горшках, она вся поднимается в сухие и почти безвкусные цветы; тогда как, будучи подвергнутой открытому огню, она дает запас соленой и едкой жидкости: не упоминая этого, говорю я, я далее замечу вам, что, как это существенно при анализе смешанных тел, действует ли огонь на них, когда они подвергаются открытому воздуху, или закрыты в закрытых сосудах, так и степень огня, с помощью которой предпринимается анализ, имеет немалое значение. Ибо мягкая баня разделит неферментированную кровь (например) только на флегму и мертвую голову, последняя из которых (которую я иногда имел) твердая, хрупкая и различных цветов (прозрачная почти как черепаховый панцирь), сдавленная хорошим огнем в реторте, дает спирт, масло или два и летучую соль, помимо мертвой головы. Может быть также уместным для нашего нынешнего замысла заметить то, что происходит при изготовлении и перегонке мыла; ибо одной степенью огня соль, вода и масло или жир, из которых сделан этот искусственный конкрет, будучи сваренными вместе, легко приводятся к смешению и включению в одну массу; но другой и дальнейшей степенью тепла та же масса может быть снова разделена на маслянистую, водную, соленую и земную части. И так мы можем заметить, что нечистое серебро и свинец, будучи подвергнуты вместе умеренному огню, будут тем самым сплавлены в одну массу и смешаны per minima, как они говорят, тогда как гораздо более сильный огонь выгонит или унесет более низкие металлы (я имею в виду свинец и медь или другой сплав) из серебра, хотя и не, насколько видно, отделит их друг от друга. Кроме того, когда овощ, изобилующий фиксированной солью, анализируется открытым огнем, как одна степень тепла сведет его к золе (как сами химики учат нас), так, только дальнейшей степенью огня, эта зола может быть остекленена и превращена в стекло. Я не буду останавливаться, чтобы исследовать, насколько простой химик мог бы по этому случаю спросить, если законно аристотелику делать золу (которую он ошибочно принимает за простую землю) элементом, потому что одной степенью огня она может быть произведена, почему химик не может на том же принципе утверждать, что стекло является одним из элементов многих тел, потому что оно также может быть получено из них, просто огнем? Я не буду, говорю я, терять время, чтобы исследовать это, но замечу, что методом применения огня такие подобные тела могут быть получены из конкрета, какие химики не смогли отделить; либо просто сжигая его открытым огнем, либо просто перегоняя его в закрытых сосудах. Ибо мне кажется весьма существенным, и я удивляюсь, что люди так мало обращали на это внимание, что я не видел ни одним из обычных способов перегонки в закрытых сосудах никакого разделения такой летучей соли, какая дается нам деревом, когда оно сначала открытым огнем разделяется на золу и сажу, и эта сажа впоследствии помещается в сильную реторту и принуждается срочным огнем расстаться со своим спиртом, маслом и солью; ибо хотя я не смею категорически отрицать, что в жидкостях гваякового дерева и других деревьев, перегнанных в ретортах обычным способом, могут быть соленые части, которые по причине аналогии могут претендовать на имя некоторого рода летучих солей; тем не менее, несомненно, существует большое различие между такими солями и той, которую мы иногда получали при первой перегонке сажи (хотя по большей части она не была отделена от первой или второй ректификации, а иногда не до третьей). Ибо мы никогда еще не могли видеть отделенной из деревьев, анализированных только вульгарным способом в закрытых сосудах, никакой летучей соли в сухой и соленой форме, как та, что из сажи, которую мы часто имели очень кристаллической и геометрически фигурированной. И затем, тогда как соленые части спиртов гваякового дерева и т. д. кажутся при перегонке довольно вялыми, соль сажи кажется одним из самых летучих тел во всей природе; и если она хорошо сделана, будет легко подниматься с мягким теплом печи, согреваемой только одним фитилем лампы, к верху самых высоких стеклянных сосудов, которые обычно используются для перегонки: и помимо всего этого, вкус и запах соли сажи чрезвычайно отличаются от таковых спиртов гваякового дерева и т. д. и первая не только пахнет и имеет вкус гораздо меньше как растительная соль, чем как соль оленьих рогов и других животных конкретов; но в различных других свойствах кажется более родственной семейству животных, чем семейству растительных солей, как я могу в другом месте (Бог позволит) иметь повод более подробно объявить. Я мог бы также с помощью некоторых других примеров показать, что химики, чтобы действовать ясно, должны были более явно и подробно объявить, какой степенью огня и каким способом применения его они хотели бы, чтобы мы судили о разделении, сделанном огнем, как об истинном анализе на их принципы, и о продуктах его как заслуживающих имени элементарных тел. Но пора мне перейти к упоминанию конкретных причин, которые склоняют меня сомневаться, является ли огонь истинным и универсальным анализатором смешанных тел; из которых причин то, что уже было возражено, может сойти за одну.

Далее я замечу, что существуют некоторые смешанные тела, из которых до сих пор не удалось выделить с помощью огня ни соль, ни серу, ни ртуть, и тем более не все три начала вместе. Наиболее очевидный пример этой истины — золото, которое является телом настолько фиксированным, а его элементарные составляющие (если они вообще есть) настолько прочно соединены друг с другом, что мы не обнаруживаем в операциях, где золото подвергается воздействию огня, какой бы сильной ни была его интенсивность, чтобы оно заметно теряло в своей фиксированности или весе, не говоря уже о том, чтобы оно разлагалось на те начала, одно из которых, по общему признанию, достаточно летуче; и потому спагирический поэт справедливо воскликнул где-то:

Cuncta adeo miris illic compagibus harent.

И я не должен упустить случай упомянуть вам, Элевтерий, о памятном опыте, который, как я помню, встретил у Гасто Клавея в его «Apolog. Argur. & Chrysopera.», который, хотя и был юристом по профессии, по-видимому, проявлял немалое любопытство и имел опыт в химических делах. Он сообщает, что, поместив в один небольшой глиняный сосуд унцию чистейшего золота, а в другой — такой же вес чистого серебра, он поставил их оба в ту часть печи стекольного завода, где рабочие держат свой металл (как называют наши английские мастера свой жидкий стеклянный сплав) постоянно расплавленным, и, продержав там золото и серебро в постоянном плавлении в течение двух месяцев, он впоследствии извлек их из печи и сосудов и, взвесив их снова, обнаружил, что серебро потеряло не более двенадцатой части своего веса, а золото не потеряло вовсе ничего. И хотя наш автор пытается привести нам этому схоластическое объяснение, которым, полагаю, вы были бы удовлетворены так же мало, как и я, когда читал его, все же относительно самого факта, который послужит нашей текущей цели, он заверяет нас, что, хотя это и странно, опыт сам научил его, что это сущая правда.

И хотя, возможно, не найдется другого тела, столь же совершенно фиксированного, как золото, все же существуют многие другие, столь же фиксированные или состоящие, по крайней мере, из столь прочно соединенных частей, что я до сих пор не наблюдал, чтобы огонь отделял от них хоть одно из начал химиков. Мне нет нужды говорить вам, на что жалуются более беспристрастные и рассудительные из самих химиков, когда речь заходит о тех хвастунах, которые самоуверенно заявляют, будто извлекли соль или серу из ртути, тогда как они лишь замаскировали ее добавками, с которыми она напоминает конкреты, чьи имена ей присваивают; тогда как при искусном и строгом исследовании ее можно довольно легко очистить от этих маскировок и заставить снова предстать в первоначальной форме подвижной ртути. Эти мнимые соли и серы настолько далеки от того, чтобы быть элементарными частями, извлеченными из тела ртути, что они являются скорее (заимствуя термин у грамматиков) сложными телами, состоящими из всего металла и растворителя или других добавок, использованных для его маскировки. Что же касается серебра, я никогда не видел, чтобы какая-либо степень огня заставила его расстаться с каким-либо из трех его начал. И хотя опыт, недавно упомянутый у Клавея, может породить подозрение, что серебро может быть рассеяно огнем, при условии, что он будет чрезвычайно сильным и очень продолжительным, однако из этого не обязательно следует, что, раз огонь в конце концов смог заставить серебро потерять немного веса, он был способен разложить его на начала. Ибо, во-первых, я мог бы возразить, что наблюдал маленькие зерна серебра, скрывающиеся в небольших полостях (возможно, покрытых глазурью от витрифицирующего жара) в тиглях, где серебро долго держали в расплавленном состоянии, откуда некоторые знакомые мне ювелиры извлекают выгоду, перетирая такие тигли в порошок, чтобы восстановить из них скрытые частицы серебра. И отсюда я мог бы аргументировать, что, возможно, Клавей ошибался, вообразив, что серебро было унесено огнем, тогда как на самом деле оно лежало, скрытое в мельчайших частях, в его тигле, в порах которого столь малое количество, которое он не досчитался от столь тяжелого тела, вполне могло оставаться незамеченным.

Но, во-вторых, допуская, что некоторые части серебра были унесены силой огня, какое есть доказательство, что это была соль, сера или ртуть металла, а не часть его, гомогенная тому, что осталось? Ибо, помимо того, что оставшееся серебро не казалось заметно измененным, что, вероятно, проявилось бы, если бы столь значительная часть какого-либо из его начал была отделена от него, мы находим в других минеральных телах менее постоянной природы, чем серебро, что огонь может разделить их на столь мельчайшие части, что способен унести их с собой, вовсе не разрушая их природу. Так мы видим, что при рафинировании серебра свинец, смешанный с ним (чтобы унести медь или другой неблагородный минерал, который обесценивает серебро), если его оставить в покое, со временем испарится на купели; но если (как это наиболее обычно среди тех, кто рафинирует большие количества металлов вместе) свинец сдувается с серебра мехами, то, что иначе ушло бы в виде незамеченных паров, в значительной части соберется недалеко от серебра в виде темноватого порошка или калькса, который, поскольку он сдут с серебра, называют глетом серебра. И так Агрикола в различных местах сообщает нам, что когда медь или ее руда сплавляются силой огня с кадмией, искры, которые в огромных количествах летят вверх, некоторые из них прилипают к сводчатым крышам печей в виде маленьких и (по большей части) белых пузырьков, которые поэтому греки, а в подражание им и наши аптекари, называют помфоликс; а другие, более тяжелые, частично прилипают к стенкам печи, а частично (особенно если крышки не держат на горшках) падают на землю и по причине своего пепельного цвета, а также веса, назывались теми же греками σποδος, что, мне нет нужды говорить вам, на их языке означает пепел. Я мог бы добавить, что я не обнаружил, чтобы из венецианского талька (я говорю венецианского, потому что нашел другие виды этого минерала более открытыми), из костеломного камня (который в лавках называют остиоколла), из московитского стекла, из чистого и легкоплавкого песка, чтобы не упоминать сейчас другие конкреты, те из моих знакомых, кто пробовал, смогли бы с помощью огня отделить хоть одно из гипостатических начал, в чем вы тем менее усомнитесь, если примете во внимание, что стекло может быть сделано путем простого сплавления соли и земли, остающихся в золе сожженного растения, и что все же обычное стекло, однажды сделанное, настолько сопротивляется силе огня, что большинство химиков считают его телом более неразрушимым, чем само золото. Ибо если мастер может столь прочно соединить такие сравнительно грубые частицы, как те, что составляют обычную золу, в тело, нерастворимое огнем, почему природа не может соединить в различных телах более мельчайшие элементарные корпускулы, имеющиеся у нее под рукой, слишком прочно, чтобы позволить им быть разделенными огнем? И по этому случаю, Элевтерий, позвольте мне упомянуть вам два или три простых опыта, которые, надеюсь, окажутся более уместными для нашего нынешнего рассуждения, чем поначалу, возможно, покажутся. Первый состоит в том, что, поместив (ради пробы) количество того летучего конкрета, камфоры, в стеклянный сосуд и поместив его в умеренный жар, я обнаружил (не оставляя позади, по моей оценке, даже одного грана), что он сублимировался к верху сосуда в цветы, которые по белизне, запаху и т. д. не казались отличающимися от самой камфоры. Другой опыт — это опыт Яна Баптисты ван Гельмонта, который в нескольких местах утверждает, что уголь, хранящийся в точно закрытом стекле, никогда не будет прокален до золы, даже если его держать сколь угодно долго в сильном огне. В подтверждение чего я расскажу вам об этом моем собственном опыте: что, иногда перегоняя некоторые виды древесины, как, в частности, самшит, пока наша мертвая голова оставалась в реторте, она продолжала оставаться черной, как древесный уголь, хотя реторта была глиняной и держалась раскаленной в сильном огне; но как только ее выносили из раскаленного сосуда на открытый воздух, горящие угли быстро дегенерировали или распадались без помощи какой-либо новой кальцинации в чистый белый пепел. И к этим двум я добавлю лишь это очевидное и известное наблюдение, что обычная сера (если она чиста и освобождена от своего уксуса), будучи неспешно сублимирована в закрытых сосудах, поднимается в виде сухих цветов, которые могут быть немедленно расплавлены в тело той же природы, что и то, которое их дало. Хотя, если сера сжигается на открытом воздухе, она дает, вы знаете, проникающий дым, который, будучи пойманным в стеклянный колпак, конденсируется в ту кислую жидкость, называемую маслом серы per campanam. Польза, которую я хотел бы извлечь из этих опытов, сопоставленных с тем, что я недавно рассказал вам из Агриколы, состоит в том, что даже среди тел, которые не являются фиксированными, есть множество таких, чья текстура такова, что будет трудно показать, как огонь, в том виде, как его обычно используют химики, может разложить их на элементарные субстанции. Ибо некоторые тела имеют такую текстуру, что огонь может гнать их в более холодную и менее горячую часть сосудов, в которых они заключены, и, если нужно, перемещать их с места на место, чтобы избежать сильнейшего жара, легче, чем он может разделить их элементы (особенно без помощи воздуха), мы видим, что наши химики не могут анализировать их в закрытых сосудах, а другие сложные тела открытый огонь может столь же мало разделить на элементы. Ибо что может сделать обнаженный огонь для анализа смешанного тела, если его компоненты-начала столь мельчайшие и столь строго соединены, что корпускулам его нужно меньше жара, чтобы унести их вверх, чем требуется, чтобы разделить их на их начала. Так что некоторые тела огонь не может в закрытых сосудах проанализировать вовсе, а другие на открытом воздухе улетят в виде цветов или жидкостей, прежде чем жар окажется способен разделить их на начала. И это может быть справедливо, независимо от того, объединены ли различные подобные части конкрета природой или искусством; ибо в искусственном нашатыре мы находим обычные и уринозные соли столь хорошо смешанными, что как в открытом огне, так и в сублимирующих сосудах они поднимаются вместе как одна соль, которая кажется в таких сосудах неразложимой одним лишь огнем. Ибо я могу показать вам нашатырь, который после девятой сублимации все еще сохраняет свою сложную природу. И действительно, я едва ли знаю хоть один минерал, из которого одним лишь огнем химики обычно выделяют субстанцию, достаточно простую, чтобы заслужить название элемента или начала. Ибо хотя из самородной киновари они перегоняют ртуть, и хотя из многих тех камней, которые древние называли пиритами, они сублимируют серу, однако и эта ртуть, и эта сера очень часто являются теми же самыми обычными минералами, которые продаются в лавках под этими именами, и сами по себе являются слишком сложными телами, чтобы сойти за элементы таковых. И на этом, Элевтерий, закончим со вторым аргументом, относящимся к моему первому соображению; на остальных я буду настаивать меньше, потому что слишком долго останавливался на этом.

Перейдем затем к следующему соображению: что существуют различные разделения, которые могут быть произведены другими средствами, которые либо вовсе не могут, либо не могут быть столь же хорошо произведены одним лишь огнем. Когда золото и серебро расплавлены в одну массу, было бы большим одолжением рафинерам и ювелирам научить их искусству разделения их огнем без хлопот и затрат, которые они вынуждены нести, чтобы разъединить их. Тогда как они могут быть очень легко разделены приливанием спирта селитры или крепкой водки (которую французы поэтому называют Eau de Depart): точно так же металлическая часть купороса не будет столь легко и удобно отделена от соленой части даже сильным огнем, как приливанием определенных алкализованных солей в жидкой форме на раствор купороса, сделанный в обычной воде. Ибо тем самым кислая соль купороса, оставляя медь, которую она разъела, чтобы соединиться с добавленными солями, металлическая часть будет осаждена на дно почти как ил. И чтобы не приводить примеры только в сложных телах, я добавлю не бесполезный пример другого рода. Не только химики не смогли (насколько это общеизвестно) одним лишь огнем отделить истинную серу от сурьмы; но хотя вы можете найти в их книгах много правдоподобных процессов ее извлечения, тот, кто сделает столько же бесплодных попыток, сколько я, чтобы получить ее, большинством из них, полагаю, будет легко убежден, что продукты таких процессов являются сурьмяными серами скорее по названию, чем по природе. Но хотя сурьма, сублимированная сама по себе, сводится лишь к летучему порошку или сурьмяным цветам сложной природы, подобной минералу, который их дает, однако я помню, что несколько лет назад я сублимировал из сурьмы серу, и в большем количестве, чем когда-либо видел полученной из этого минерала, методом, с которым я поэтому познакомлю вас, потому что химики, по-видимому, не обратили внимания на то, какое значение такие опыты могут иметь в исследовании природы и особенно числа элементов. Имея тогда специально ради пробы переваривал восемь унций хорошей и хорошо измельченной сурьмы с двенадцатью унциями масла купороса в хорошо закупоренном стеклянном сосуде около шести или семи недель; и заставив массу (ставшую твердой и хрупкой) перегнать в реторте, помещенной в песок, сильным огнем, мы обнаружили, что сурьма была настолько открыта или изменена растворителем, с которым она переваривалась, что, тогда как сырая сурьма, вытесняемая вверх огнем, поднимается только в цветах, наша сурьма, обработанная таким образом, дала нам частично в приемнике, а частично в горлышке и на верху реторты около унции серы, желтой и хрупкой, как обычная сера, и с таким серным запахом, что при распечатывании сосудов она заразила комнату едва выносимой вонью. И эта сера, помимо цвета и запаха, обладала совершенной воспламеняемостью обычной серы и немедленно загоралась (от пламени свечи) и горела синим, как она. И хотя казалось, что долгое переваривание, в котором наши сурьма и растворитель удерживались, способствовало лучшему раскрытию минерала, однако, если у вас нет досуга делать столь долгое переваривание, вы можете, включив в порошкообразную сурьму подходящее количество масла купороса и немедленно предав их дистилляции, получить немного серы, подобной обычной, и более горючей, чем, возможно, вы поначалу заметите. Ибо я наблюдал, что хотя (после ее первого воспламенения) пламя иногда гасло слишком быстро само по себе, если тот же кусок серы подержать снова к пламени свечи, он снова загорался и горел довольно долго, не только после второго, но и после третьего или четвертого воспламенения. Вы, которому, я думаю, я показывал свой способ обнаружения чего-то серного в масле купороса, можете, возможно, подозревать, Элевтерий, либо что это вещество было какой-то венериной серой, которая скрывалась в той жидкости и была этой операцией лишь сведена в явное тело; либо что это был состав из маслянистых частей сурьмы и соленых частей купороса, ввиду того что (как Гюнтер информирует нас) многие ученые мужи хотели бы, чтобы сера была не чем иным, как смесью, сделанной в недрах земли из купоросных спиртов и некоего горючего вещества. Но количество серы, которое мы получили путем переваривания, было слишком велико, чтобы быть скрытым в масле купороса. И что купоросные спирты не являются необходимыми для конституции такой серы, как наша, я мог бы легко проявить, если бы познакомил вас с несколькими способами, которыми я получал, хотя и не в таком изобилии, серу сурьмы, окрашенную и горючую, как обычная сера. И хотя я сейчас не намерен раскрывать их, все же я скажу вам, что, чтобы удовлетворить некоторых изобретательных людей, что дистиллированные купоросные спирты не являются необходимыми для получения такой серы, как мы рассматривали, я путем простой дистилляции только спирта селитры из его веса сырой сурьмы отделил за короткое время желтую и очень воспламеняемую серу, которая, насколько я знаю, заслуживает названия элемента не меньше, чем что-либо, что химики обычно отделяют от любого минерала огнем. Я мог бы, возможно, рассказать вам о других операциях над сурьмой, посредством которых из нее может быть извлечено то, что не может быть вытеснено из нее огнем; но я приберегу их для более подходящего случая и лишь приложу в настоящее время этот простой, но не неуместный опыт. Что тогда как я недавно заметил вам, что уринозные и обычные соли, из которых состоит нашатырь, оставались неразделенными огнем во многих последовательных сублимациях, они могут быть легко разделены, и частично без всякого огня, путем наливания на мелко измельченный конкрет раствора соли тартара или соли древесной золы; ибо при вашем старательном смешивании их вы обнаружите, что ваш нос будет атакован очень сильным запахом мочи, и, возможно, также ваши глаза будут вынуждены слезиться от того же тонкого и пронзающего тела, которое производит вонь; оба эти эффекта происходят отсюда, что алкализованной солью морская соль, которая вошла в состав нашатыря, умерщвляется и делается более фиксированной, и тем самым совершается развод между ней и летучей уринозной солью, которая, будучи сразу освобожденной и приведенной в движение, начинает немедленно улетать и оскорблять ноздри и глаза, которые встречаются ей на пути. И если действие этих солей в подходящих стеклах будет способствоваться теплом, хотя бы только теплом бани, поднимающиеся пары могут быть легко пойманы и сведены в проникающий спирт, изобилующий солью, которую я иногда находил отделимой в кристаллической форме. Я мог бы добавить к этим примерам, что тогда как сублимат, состоящий, как вы знаете, из солей и ртути, объединенных и унесенных вместе жаром, может быть сублимирован, не знаю сколько раз, при одинаковой степени огня, не претерпевая никакого развода составляющих тел, ртуть может быть легко отделена от прилипших солей, если сублимат перегоняется из соли тартара, негашеной извести или таких алкализованных тел. Но я лучше замечу вам, Элевтерий, то, что многим изобретательным людям казалось несколько странным; что с помощью такой добавки, которая, кажется, лишь способствует разделению, может быть легко получено из конкрета, который одним лишь огнем легко делим на все элементы, из которых, как предполагается, состоят овощи, такая подобная субстанция, которая отличается во многих отношениях от них всех, и, следовательно, многими из наиболее интеллигентных химиков отрицалась как содержащаяся в смешанном теле. Ибо я знаю способ и практиковал его, посредством которого обычный тартар, без добавления чего-либо, что не является совершенно минеральным, кроме селитры, может одной дистилляцией в глиняной реторте быть сделан дающим большое количество настоящей соли, легко растворимой в воде, которую я нашел ни кислой, ни имеющей запаха тартара, и почти столь же летучей, как сам спирт вина, и действительно столь отличающейся по природе от всего, что обычно отделяется огнем от тартара, что многие ученые мужи, с которыми я беседовал об этом, едва могли быть приведены к вере, что столь летучая соль может быть дана тартаром, пока я не заверил их в этом по моему собственному знанию. И если бы я не думал, что вы склонны подозревать меня скорее в излишней медлительности, чем в излишней поспешности верить или утверждать маловероятные вещи, я мог бы убедить вас тем, что у меня еще лежит под рукой из той аномальной соли.

Четвертая вещь, которую я приведу в подтверждение моего первого соображения, заключается в том, что огонь, даже когда он разделяет тело на субстанции различных консистенций, чаще всего не анализирует его на гипостатические начала, а лишь располагает его части в новые текстуры и тем самым производит конкреты новой, действительно, но все же сложной природы. Этот аргумент мне будет необходимо развивать так полно в дальнейшем, что я надеюсь, вы тогда признаете, что не из-за отсутствия хороших доказательств я прошу позволения отложить свои доказательства до тех пор, пока ряд моего рассуждения не сделает более уместным и своевременным предложить их.

В пользу моего первого соображения можно далее привести то, что некоторые такие отчетливые субстанции могут быть получены из некоторых конкретов без огня, которые заслуживают не меньшего названия элементарных, чем многие, которые химики исторгают силой огня.

Мы видим, что воспламеняющийся спирт, или, как считают химики, сера вина, может быть не только отделен от него мягким жаром бани, но может быть перегнан либо с помощью солнечных лучей, либо даже навоза, будучи действительно столь летучей природы, что его нелегко удержать от улетания даже без применения внешнего тепла. Я также наблюдал, что сосуд, полный мочи, будучи помещен в навоз, гниение обычно после нескольких недель так открывает тело, что части, распуская соленый спирт, будут в течение не очень долгого времени, если сосуд не закупорен, улетать сами по себе; настолько, что из такой мочи я был способен перегнать мало или ничего, кроме тошнотворной флегмы, вместо активной и пронзающей соли и спирта, которые она дала бы, если бы была впервые подвергнута огню, если бы сосуд был тщательно закупорен.

И это ведет меня к рассмотрению в пятую очередь, что будет очень трудно доказать, что не может быть дано никакого другого тела или способа, который так же, как и огонь, разделит конкреты на несколько гомогенных субстанций, которые, следовательно, могут быть названы их элементами или началами, так же, как и те, что отделены или произведены огнем. Ибо поскольку мы недавно видели, что природа может успешно использовать другие инструменты, чем огонь, чтобы отделить отчетливые субстанции от смешанных тел, откуда нам знать, не создала ли природа или не может ли искусство создать такую субстанцию, которая была бы подходящим инструментом для анализа смешанных тел, или что такой метод может быть найден человеческим усердием или удачей, посредством которого сложные тела могут быть разрешены на другие субстанции, чем те, на которые они обычно делятся огнем. И почему продукты такого анализа не могут быть справедливо названы компонентными началами тел, которые их дают, будет нелегко показать, особенно поскольку я в дальнейшем сделаю очевидным, что субстанции, которые химики обычно называют солями, серами и ртутями тел, не столь чисты и элементарны, как они предполагают и как требует их гипотеза. И это может поэтому быть тем более свободно прижато к химикам, потому что ни парацельсианцы, ни гельмонтианцы не могут отвергнуть это без явного ущерба для своих соответствующих учителей. Ибо Гельмонт не раз информирует своих читателей, что и Парацельс, и он сам были обладателями знаменитой жидкости, алкагеста, которую за ее великую силу в разрешении тел, неразложимых вульгарными огнями, он где-то, кажется, называет Ignis Gehennæ. Этой жидкости он приписывает (и это в значительной части по своему собственному опыту) такие чудеса, что если мы предположим их все истинными, я настолько больше друг знания, чем богатства, что счел бы алкагест более благородным и более желаемым секретом, чем сам философский камень. Об этом универсальном растворителе он сообщает, что, переварив с ним в течение компетентного времени кусок дубового древесного угля, он был тем самым сведен в пару новых и отчетливых жидкостей, различающихся друг от друга по цвету и положению, и что все тело угля было сведено в эти жидкости, обе из которых отделимы от его бессмертного растворителя, который оставался столь же пригодным для таких операций, как и прежде. И он, более того, говорит нам в различных местах своих писаний, что этим мощным и неутомимым агентом он мог растворять металлы, марказиты, камни, растительные и животные тела любого рода и даже само стекло (сначала сведенное в порошок), и, одним словом, все виды смешанных тел в мире на их несколько подобных субстанций, без какого-либо остатка или мертвой головы. И наконец, мы можем извлечь это далее из его сообщений, что гомогенные субстанции, получаемые из сложных тел его пронзающей жидкостью, были зачастую достаточно отличны как по числу, так и по природе от тех, на которые те же тела обычно делятся обычным огнем. О чем мне не нужно в этом месте упоминать иного доказательства, чем то, что тогда как мы знаем, что в нашем обычном анализе смешанного тела остается земная и очень фиксированная субстанция, зачастую ассоциированная с солью, столь же фиксированной; наш автор говорит нам, что своим способом он мог перегнать все конкреты без какой-либо мертвой головы и, следовательно, мог сделать те части конкрета летучими, которые в вульгарном анализе были бы фиксированными. Так что если наши химики не хотят отвергнуть торжественное и повторное свидетельство человека, который не может не быть признан одним из величайших спагириков, которыми они могут похвастаться, они не должны отрицать, что в природе можно найти другой агент, способный анализировать сложные тела менее насильственно и как более подлинно, так и более универсально, чем огонь. И по своей части, хотя я не могу не сказать по этому случаю то, что (вы знаете) наш друг г-н Бойль обычно говорит, когда его спрашивают его мнение о каком-либо странном опыте: «Тот, кто видел это, имеет больше оснований верить в это, чем тот, кто не видел»; однако я нашел Гельмонта столь верным писателем, даже в различных его невероятных опытах (я всегда исключаю тот экстравагантный трактат De Magnetica Vulnerum Curatione, который некоторые из его друзей утверждают, был впервые опубликован его врагами), что я думаю, несколько сурово обвинять его во лжи, особенно в том, что он излагает по своему собственному опыту. И я слышал от очень заслуживающих доверия очевидцев некоторые вещи, а другие видел сам, которые аргументируют столь сильно, что циркулирующая соль или растворитель (такой, каким он может быть) может, будучи абстрагированным от сложных тел, будь то минеральные, животные или растительные, оставить их более раскрытыми, чем осторожный натуралист легко поверил бы, что я не смею самоуверенно измерять силу природы и искусства силой растворителей и других инструментов, которые сами выдающиеся химики до сих пор обычно используют при анализе тел; ни отрицать, что растворитель может, по крайней мере, из того или иного конкрета получить некую явно подобную субстанцию, отличающуюся от любой, получаемой из того же тела любой степенью или способом применения огня. И я тем более медлю отрицать категорически, что могут быть такие открыватели сложных тел, потому что среди опытов, которые заставляют меня говорить так осторожно, не было недостатка в тех, в которых не казалось, что одна из субстанций, не отделимых обычными огнями и растворителями, могла сохранить что-либо от соли, которой было произведено разделение.

И здесь, Элевтерий, (говорит Карнеад) я должен закончить ту часть моего рассуждения, которая относится к первому соображению, которое я предложил, но я предвижу, что то, что я изложил, покажется подверженным двум столь благовидным возражениям, что я не могу безопасно продолжать далее, пока не исследую их.

И во-первых, один сорт противников будет готов сказать мне, что они не претендуют одним лишь огнем отделять из всех сложных тел их гипостатические начала; будучи достаточным, что огонь делит их на таковые, хотя впоследствии они используют другие тела, чтобы собрать подобные части соединения; как известно, что хотя они используют воду, чтобы собрать соленые части золы из земных, с которыми они смешаны, все же именно огонь только сжигает тела и сводит их фиксированную часть в соль и землю, из которых состоит зола. Это возражение, признаюсь, не является незначительным, и я мог бы в значительной части допустить его, не признавая, что оно направлено против меня, если бы я довольствовался ответом, что не против тех, кто делает его, я спорил, а против тех вульгарных химиков, которые сами верят и хотели бы заставить других сделать так, что огонь является не только универсальным, но и адекватным и достаточным инструментом для анализа смешанных тел. Ибо что касается их практики извлечения фиксированной соли из золы приливанием воды, очевидно возразить, что вода лишь собирает вместе соль, которую огонь до этого разделил от земли: как сито не ломает дальше зерно, а лишь собирает вместе в две отчетливые кучи муку и отруби, чьи корпускулы до этого лежали беспорядочно смешанными вместе в помоле. Это, я говорю, я мог бы возразить и тем самым освободить себя от необходимости обращать дальнейшее внимание на предложенное возражение. Но чтобы не упустить повод, который оно может дать мне для иллюстрации предмета под рассмотрением, я доволен кратко рассмотреть его, насколько мое нынешнее исследование может быть затронуто им.

Не повторяя тогда то, что уже было отвечено, я говорю далее, что хотя я столь вежливый противник, что позволю химикам, после того как огонь сделал всю свою работу, использование чистой воды, чтобы делать свои извлечения, в таких случаях, в которых вода не сотрудничает с огнем, чтобы сделать анализ; однако поскольку я признаю это лишь при допущении, что вода лишь смывает соленые частицы, которые огонь один до этого извлек в анализируемом теле, не будет разумным, чтобы это допущение распространялось на другие жидкости, которые могут добавить к тому, что они растворяют, ни даже на другие случаи, чем те, что только что упомянуты: каковое ограничение я желал бы, чтобы вы были любезны иметь в виду, пока у меня вскоре не будет повода воспользоваться им. И это будучи так предварительно сказано, я перейду к наблюдению,

Во-первых, что многие из примеров, которые я предложил в предыдущем рассуждении, таковы, что возражение, которое мы рассматриваем, вовсе не достигнет их. Ибо огонь не может больше с помощью воды, чем без нее, отделить какое-либо из трех начал ни от золота, ни от серебра, ни от ртути, ни от некоторых других конкретов, названных выше.

Отсюда мы можем вывести, что огонь не является универсальным анализатором всех смешанных тел, поскольку из металлов и минералов, в которых химики наиболее упражнялись, не появляется почти никаких, которые они способны проанализировать огнем, более того, из которых они могут бесспорно отделить хоть одно из их гипостатических начал; что может вполне показаться немалым преуменьшением как их гипотезы, так и их претензий.

Также останется истинным, несмотря на возражение, что могут быть другие пути, чем привычный анализ огнем, чтобы отделить от сложного тела субстанции столь же гомогенные, как те, которые химики не колеблются причислять к своим Tria Prima (как некоторые из них, ради краткости, называют свои три начала).

И появляется, что с помощью подходящих добавок такие субстанции могут быть отделены с помощью огня, которые не могли быть таковыми одним лишь огнем: свидетель сера сурьмы.

И наконец, я должен представить, что поскольку появляется также, что огонь является лишь одним из инструментов, которые должны быть использованы в разрешении тел, мы можем разумно бросить вызов свободе делать две вещи. Ибо всякий раз, когда какой-либо растворитель или другая добавка используется вместе с огнем, чтобы получить серу или соль из тела, мы можем хорошо взять свободу исследовать, помогает ли этот растворитель просто отделить полученное им начало, или не вмешивается ли коалиция частей тела, над которым работают, с частями растворителя, посредством чего произведенный конкрет может быть судим как результат союза обоих. И будет далее позволительно нам рассмотреть, насколько любая субстанция, отделенная с помощью таких добавок, должна сойти за одно из Tria Prima; поскольку одним способом обращения с тем же смешанным телом оно может, согласно природе добавок и методу работы над ним, быть сделано дающим отличные субстанции от тех, которые получаемы из него другими добавками и другим методом, более того (как может появиться из того, что я ранее сказал вам о тартаре), отличающиеся от любых субстанций, на которые конкрет делим огнем без добавок, хотя, возможно, те добавки не входят как ингредиенты в состав полученного тела, а лишь диверсифицируют действие огня на конкрет; и хотя этот конкрет огнем один может быть разделен на число отличных субстанций, столь же великое, как любое из тех, что химики, которых я встречал, учат нас, что элементов быть. И сказав так много (говорит Карнеад) на возражение, вероятно, предложенное некоторыми химиками, я теперь должен исследовать то, которое, я предвижу, будет уверенно прижато многими перипатетиками, которые, чтобы доказать, что огонь является истинным анализатором тел, будут умолять, что это само определение жара, данное Аристотелем и общепринятое, Congregare Homogenea, & Heterogenea Segregare, собирать вещи сходной и разъединять вещи отличной природы. На это я отвечаю, что этот эффект далек от того, чтобы быть столь существенным для жара, как это общепринято воображается; ибо скорее кажется, что истинное и подлинное свойство жара — приводить в движение и тем самым диссоциировать части тел и подразделять их на мельчайшие частицы, без внимания к их гомогенности или гетерогенности, как это очевидно при кипячении воды, дистилляции ртути или подвергании тел действию огня, чьи части либо не являются (по крайней мере, в той степени жара не появляются) диссимилярными, где все, что огонь может сделать, это разделить тело на очень мельчайшие части, которые являются той же природы друг с другом и со своим Totum, как их восстановление конденсацией доказывает. И даже когда огонь кажется наиболее Congregare Homogenea, & Segregare Heterogenea, он производит этот эффект лишь случайно; ибо огонь лишь растворяет цемент или скорее разбивает раму или структуру, которая удерживала гетерогенные части тел вместе под одной общей формой; после какового растворения компонентные частицы смешанного, будучи освобожденными и поставленными на свободу, естественно и зачастую без какой-либо операции огня ассоциируют себя каждая со своей подобной, или скорее занимают те места, которые их различные степени тяжести и легкости, фиксированности или летучести (либо естественной, либо адвентитивной от впечатления огня) назначают им. Так при дистилляции (например) человеческой крови огонь начинает сначала растворять Nexus или цемент тела; и затем вода, будучи наиболее летучей и легкой для извлечения, либо огненными атомами, либо агитацией, в которую они приведены огнем, сначала уносится вверх, пока, покинутая тем, что унесло ее, ее вес опускает ее вниз в приемник: но все это время другие начала конкрета остаются неразделенными и требуют более сильной степени жара, чтобы сделать разделение его более фиксированных элементов; и поэтому огонь должен быть увеличен, что переносит летучую соль и спирт, они будучи, хотя и верится, что они являются отличными началами, и хотя действительно различной консистенции, все же почти равной летучести. После них, как менее летучее, приходит масло и оставляет позади землю и алкали, которые, будучи равной фиксированности, огонь не разделяет их, вопреки определению школ. И если в раскаленную глиняную или железную реторту вы бросите материю для дистилляции, вы можете заметить, как я часто делал, что преобладающий огонь унесет все летучие элементы запутанно в одном дыме, который впоследствии займет свои места в приемнике, либо согласно степени их тяжести, либо согласно требованию их соответствующих текстур; соль прилипая, по большей части, к стенкам и верху, и флегма прикрепляя себя там же в больших каплях, масло и спирт помещая себя под или над друг другом, согласно тому, как их тяжесть заставляет их плавать или тонуть. Ибо примечательно, что хотя масло или жидкая сера является одним из элементов, отделенных этим огненным анализом, однако жар, который случайно объединяет частицы других летучих начал, не всегда имеет ту же операцию на этом, будучи различными телами, которые дают два масла, из которых одно тонет на дно того спирта, на котором другое плавает; как я могу показать вам в некоторых маслах той же оленьей крови, которые еще у меня: более того, я могу показать вам два масла, тщательно сделанные из той же порции человеческой крови, которые не только отличаются чрезвычайно по цвету, но плавают друг на друге без смеси, и если агитацией смешаны, сами по себе разведутся снова.

И что огонь зачастую делит тела на том основании, что некоторые из их частей более фиксированы, а некоторые более летучи, как бы далеко ни была любая из этих двух от чистой элементарной природы, достаточно очевидно, если бы люди только прислушались к этому при сжигании дерева, которое огонь рассеивает в дым и золу: ибо не только последняя из них, по общему признанию, состоит из двух столь отличных тел, как земля и соль; но первая, будучи конденсированной в ту сажу, которая прилипает к нашим дымоходам, обнаруживает, что содержит и соль, и масло, и спирт, и землю (и некоторую порцию флегмы тоже), которые, будучи почти все одинаково летучими для той степени огня, которая вытесняет их вверх (более летучие части помогая, возможно, так же, как и срочность огня, унести более фиксированные, как я часто пробовал на подслащенном колькотаре, сублимированном нашатырем, смешанным с ним), уносятся вверх вместе, но могут впоследствии быть разделены другими степенями огня, чья упорядоченная градация позволяет несходству их летучести обнаружиться. Кроме того, если отличные тела, объединенные в одну массу, оба достаточно фиксированы, огонь, не находя частей, достаточно летучих, чтобы быть вытесненными или унесенными вверх, не делает никакого разделения вовсе; как может появиться из смеси сплавленных серебра и золота, чьи компонентные металлы могут быть легко разъединены крепкой водкой или царской водкой (согласно преобладанию серебра или золота), но в огне один, хотя и сильном, металлы остаются неразъединенными, огонь лишь деля тело на меньшие частицы (чья малость может быть аргументирована из их текучести), в которых либо маленькие проворные атомы огня, либо его быстрые и бесчисленные удары по сосудам препятствуют покою и непрерывности, без какого-либо секвестра элементарных начал. Более того, огонь иногда не разделяет, а объединяет тела отличной природы; при условии, что они почти сходной фиксированности и имеют в фигуре своих частей склонность к коалиции, как мы видим при изготовлении многих пластырей, мазей и т. д. И в таких металлических смесях, как та, что сделана плавлением вместе двух частей чистой латуни с одной чистого меди, из которых некоторые изобретательные ремесленники отливают такие любопытные узоры (для золотых и серебряных работ), как я иногда получал большое удовольствие смотреть. Иногда тела, смешанные огнем, достаточно отличны по фиксированности и летучести, и все же так объединены первой операцией огня, что он сам едва ли впоследствии разделяет их, а лишь измельчает их; примером чего служит нам обычное приготовление Mercurius Dulcis, где соленые части купороса, морской соли и иногда селитры, использованные для приготовления сублимата, так объединяются с ртутными частицами, использованными сначала для приготовления сублимата, а затем для его подслащивания, что соленые и металлические части поднимаются вместе во многих последовательных сублимациях, как если бы они все составляли лишь одно тело. И иногда тоже огонь не только не разъединяет отличные элементы тела, но объединяет их столь прочно, что сама природа очень редко, если когда-либо, делает союзы менее растворимыми. Ибо огонь, встречаясь с некоторыми телами чрезвычайно и почти одинаково фиксированными, вместо того чтобы сделать разделение, делает союз столь строгий, что он сам, один, неспособен растворить его; как мы видим, когда алкализованная соль и земной остаток золы инкорпорированы с чистым песком и витрификацией сделаны одним постоянным телом (я имею в виду грубый или зеленоватый сорт стекла), которое насмехается над величайшей силой огня, который, хотя и способен поженить ингредиенты его, все же неспособен развести их. Я могу показать вам некоторые куски стекла, которые я видел стекающими из глиняного тигля, специально подвергнутого на доброе время, с серебром в нем, очень сильному огню. И некоторые, кто много занимается плавлением металлов, информируют меня, что плавление большой части тигля в стекло не является большим чудом в их печах. Я помню, я наблюдал также при плавлении больших количеств железа из руды с помощью запаса древесного угля (ибо они утверждают, что морской уголь не даст пламени, достаточно сильного), что от чудовищной силы огня, возбужденной огромными мехами (сделанными играть большими колесами, вращаемыми водой), часть материалов, подвергнутых ему, была вместо того, чтобы быть проанализированной, сплавлена и превращена в темное, твердое и очень тяжелое стекло, и то в таком количестве, что в некоторых местах я видел, что самые шоссе, возле таких железных заводов, исправлялись кучами таких кусков стекла вместо камней и гравия. И я также наблюдал, что некоторые виды самого огнеупорного камня, будучи использованными в печах, где они подвергались очень сильным и продолжительным огням, имели все свои фиксированные части так обработанными огнем, что были совершенно витрифицированы, что я пробовал, вытесняя из него довольно большие куски совершенного и прозрачного стекла. И чтобы вы не подумали, Элевтерий, что сомнительное определение жара может быть продемонстрировано определением, которое обычно дается и принимается, его противоположного качества, холода, чье свойство учится быть tam Homogenea, quam Heterogenea congregare; позвольте мне представить вам, что ни это определение не является бесспорным; ибо не говоря об исключениях, которые логик, как таковой, может принять к нему, я считаю, что союз гетерогенных тел, который предполагается быть подлинным продуктом холода, не выполняется каждой степенью холода. Ибо мы видим, например, что в моче здоровых людей, когда жидкости дали постоять некоторое время, холод делает разделение более тонкой части от более грубой, которая оседает на дно и становится там непрозрачной; тогда как если писсуар теплый, эти части легко смешиваются снова, и вся жидкость становится прозрачной, как прежде. И когда путем глациации дерево, солома, пыль, вода и т. д. предполагаются объединенными в один кусок льда, холод не вызывает никакого реального союза или адунации (если я могу так выразиться) этих тел, а лишь затвердевая водные части жидкости в лед, другие тела, случайно присутствующие в той жидкости, замораживаются в ней, но не реально объединены. И соответственно, если мы подвергнем кучу денег, состоящую из золотых, серебряных и медных монет, или любых других тел отличной природы, которые лишены водной влаги, способной к конгеляции, сколь угодно интенсивному холоду, мы не находим, что эти отличные тела вовсе тем самым настолько сжаты, тем более объединены вместе; и даже в самих жидкостях мы находим феномены, которые побуждают нас сомневаться в определении, которое мы исследуем. Если бы авторитет Парацельса должен был рассматриваться как достаточное доказательство в делах такой природы, я мог бы здесь настаивать на том его процессе, посредством которого он учит, что сущность вина может быть разъединена от флегмы и неблагородной части с помощью конгеляции: и поскольку большой вес был положен на этот процесс, не только парацельсианцами, но и другими писателями, некоторые из которых, кажется, не прочли его сами, я дам вам весь отрывок собственными словами автора, как я недавно нашел их в шестой книге его Archidoxis, выдержку из которой я еще имею при себе; и она звучит так: De Vino sciendum est, fæcem phlegmaque ejus esse Mineram, & Vini substantiam esse corpus in quo conservatur Essentia, prout auri in auro latet Essentia. Juxta quod Practicam nobis ad Memoriam ponimus, ut non obliviscamur, ad hunc modum: Recipe Vinum vetustissimum & optimum quod habere poteris, calore saporeque ad placitum, hoc in vas vitreum infundas ut tertiam ejus partem impleat, & sigillo Hermetis occlusum in equino ventre mensibus quatuor, & in continuato calore teneatur qui non deficiat. Quo peracto, Hyeme cum frigus & gelu maxime sæviunt, his per mensem exponatur ut congeletur. Ad hunc modum frigus vini spiritum una cum ejus substantia protrudit in vini centrum, ac separat a phlegmate: Congelatum abjice, quod vero congelatum non est, id Spiritum cum substantia esse judicato. Hunc in Pelicanum positum in arenæ digestione non adeo calida per aliquod tempus manere finito; Postmodum eximito vini Magisterium, de quo locuti sumus.

Но я не осмеливаюсь придавать большое значение этому процессу, поскольку обнаружил, что, даже если бы он был верным, он редко был бы применим в этой стране к лучшим винам: ибо, хотя нынешняя зима была необычайно холодной, все же в очень сильные морозы, сопровождавшиеся затяжными снегопадами, я не смог в сколько-нибудь значительной мере заморозить тонкий флакон, наполненный хересом; и даже со снегом и солью я едва мог заморозить его поверхность; и я полагаю, Элевтерий, что не любая степень холода, способная замораживать жидкости, способна произвести такой анализ (если я могу его так назвать), отделив их водные и спиртовые части; ибо я иногда, хотя и не часто, замораживал по отдельности красное вино, мочу и молоко, но не мог наблюдать ожидаемого разделения. И голландцы, вынужденные зимовать в том ледяном краю близ Полярного круга, называемом Новая Земля, хотя и рассказывают, как мы увидим ниже, что в их замерзшем пиве около середины ноября произошло разделение частей, однако о замерзании их хереса в декабре они сообщают лишь следующее: «Да и наш херес, который такой горячий, замерз очень сильно, так что когда каждому из нас нужно было получить свою долю, мы были вынуждены растапливать его на огне; мы делили его через день, примерно по полпинты на человека, чем и были вынуждены поддерживать себя». В этих словах они не подразумевают, что их херес был разделен морозом на различные вещества, подобно тому как это произошло с их пивом. Несмотря на все это, Элевтерий, полагаю, можно показать, что даже холод иногда может Congregare Homogenea, & Heterogenea Segregare: и чтобы прояснить это, я могу сказать вам, что однажды я намеренно приказал отварить в чистой воде растение, изобилующее серными и спиртовыми частями, и, выставив отвар на сильный северный ветер в очень морозную ночь, я заметил, что к следующему утру более водные его части превратились в лед, к внутренней части которого более подвижные и спиртовые части, как я тогда предположил, отступили, чтобы по возможности избежать окружающего их врага, и там сохранились незамерзшими в виде жидкости высокого цвета, причем водные и спиртовые части были настолько слабо (скорее смешаны, чем) соединены в отваре, что легко разделялись такой степенью холода, которая не смогла бы разъединить части мочи или вина, которые, как показал опыт, в результате ферментации или пищеварения обычно более тесно связаны друг с другом. Но я уже намекнул, Элевтерий, что не буду настаивать на этом эксперименте не только потому, что, проделав его лишь однажды, я мог ошибиться, но также (и это главное) из-за того гораздо более полного и выдающегося эксперимента по разделяющей силе сильного холода, который был проделан против их воли вышеупомянутыми голландцами, зимовавшими на Новой Земле; поскольку описание их путешествия — книга очень редкая, будет нелишним привести вам ту памятную часть, которая касается нашей нынешней темы, как я распорядился извлечь этот отрывок из самого английского перевода путешествия.

«Герард де Веер, Джон Корнелисон и другие, посланные из Амстердама в 1596 году от Рождества Христова, будучи вынуждены из-за неблагоприятной погоды зимовать на Новой Земле, близ Ледяной Гавани; тринадцатого октября, трое из нас (говорится в отчете) поднялись на борт корабля и нагрузили сани пивом; но когда мы нагрузили их, думая отправиться с ними к нашему дому, внезапно поднялся такой ветер, и такой сильный шторм и холод, что мы были вынуждены вернуться на корабль, так как не могли оставаться снаружи; и мы не смогли занести пиво обратно на корабль, а были вынуждены оставить его стоять снаружи на санях: четырнадцатого числа, когда мы вышли с корабля, мы обнаружили бочку с пивом, стоящую на санях, но она была крепко заморожена у головок; однако из-за сильного холода пиво, которое вытекало, замерзло на боку бочки так твердо, как будто было приклеено к нему: и таким образом мы дотащили его до нашего дома, поставили бочку на торец и выпили его; но сначала мы были вынуждены растопить пиво, ибо в бочке почти не было незамерзшего пива; но в тех густых дрожжах, которые не замерзли, заключалась крепость пива, так что оно было слишком крепким, чтобы пить его в чистом виде, а то, что замерзло, было на вкус как вода; и, растопив, мы смешали одно с другим и так выпили; но оно не имело ни крепости, ни вкуса».

И по этому случаю я припоминаю, что, намеренно попытавшись в прошлую очень суровую зиму заморозить, среди прочих жидкостей, некоторое количество умеренно крепкого пива в стеклянных сосудах со снегом и солью, я заметил, что из горлышка вышло некое густое вещество, которое, по-видимому, было гораздо лучше способно, чем остальная часть жидкости (которую я обнаружил превратившейся в лед), противостоять морозу, и которое по своему цвету и консистенции, казалось, достаточно явно было дрожжами, чему, признаюсь, я несколько удивился, поскольку не обнаружил ни по вкусу, ни путем расспросов, что пиво было хоть сколько-нибудь слишком молодым, чтобы быть вполне пригодным для питья. Я мог бы подтвердить рассказ голландцев тем, что случилось некоторое время назад с моим близким другом, который жаловался мне, что, сварив немного пива или эля для собственного питья в Голландии (где он тогда жил), он обнаружил, что резкость недавней лютой зимы заморозила напиток, превратив его в лед и небольшую долю очень крепкой и спиртовой жидкости. Но я не должен больше занимать вас разговорами о холоде не только потому, что вы можете подумать, будто я сбился с пути к теме, которая не относится напрямую к моему нынешнему предприятию, но и потому, что я уже слишком распространился по поводу первого соображения, которое я предложил, хотя оно и кажется настолько парадоксальным, что, казалось, требовало от меня многого, чтобы его не сочли чистой экстравагантностью; однако, поскольку я взял на себя лишь задачу сделать общее допущение наших химиков и аристотеликов сомнительным, я надеюсь, что выполнил эту задачу так, что теперь могу перейти к моим последующим соображениям и настаивать на них меньше, чем я это делал в отношении первого.

СКЕПТИЧЕСКИЙ ХИМИК.

Часть вторая.

Второе соображение, на которое я желаю обратить внимание, состоит в следующем: не столь уж верно, как привыкли думать как химики, так и аристотелики, что каждое внешне похожее или отличное вещество, отделяемое от тела с помощью огня, уже существовало в нем как его начало или элемент.

Чтобы не делать этот парадокс более значительным, чем это необходимо, я сначала кратко объясню, что означает это положение, прежде чем перейду к аргументации в его пользу.

И я полагаю, вы легко поверите, что я не имею в виду, будто из тела с помощью огня можно отделить что-либо, что не существовало в нем материально заранее; ибо это далеко превосходит силу чисто природных агентов, а следовательно, и огня, создать заново хотя бы один атом материи, которую они могут лишь видоизменять и изменять, а не создавать; что является настолько очевидной истиной, что почти все секты философов отрицали способность вторичных причин производить материю; и эпикурейцы, и некоторые другие поступали так же в отношении самих своих богов.

Также это положение не отрицает категорически, что некоторые вещи, полученные с помощью огня из смешанного тела, могли существовать в нем более чем просто материально, поскольку существуют конкреты, которые до того, как их подвергают воздействию огня, дают нам различные доказательства того, что они изобилуют, одни — солью, другие — серой. Ибо для текущей цели будет достаточно, если окажется, что различные вещи, полученные из смешанного тела, подвергнутого воздействию огня, не были его ингредиентами ранее: ибо если это будет показано, будет вполне разумно заподозрить, что химики могут обманывать себя и других, решительно и повсеместно заключая, что эти вещества являются элементарными ингредиентами тел, просто отделенными огнем, в чем еще можно сомневаться, существуют ли они таковые или нет; по крайней мере, до тех пор, пока не будет приведен какой-либо иной аргумент, кроме того, что извлечен из анализа, чтобы разрешить это сомнение.

То, что я подразумеваю под положением, которое объясняю, заключается в том, что можно без абсурда сомневаться, существовали ли различные вещества, которые можно получить из конкрета, рассеянного огнем, в нем в той форме (по крайней мере, что касается их мельчайших частей), в которой мы находим их по завершении анализа, так что огонь лишь разъединял и извлекал корпускулы одного начала из тех, что принадлежали другому, с которыми они были смешаны ранее.

Объяснив таким образом свое положение, я постараюсь сделать две вещи, чтобы доказать его; первая из которых — показать, что такие вещества, которые химики называют началами, могут быть произведены de novo (как они выражаются). А другая — сделать вероятным, что с помощью огня мы можем фактически получить из некоторых смешанных тел такие вещества, которые, в только что объясненном смысле, не существовали в них заранее.

Начиная с первого из них, я считаю, что если верно, как это вероятно, что сложные тела отличаются друг от друга лишь различными текстурами, возникающими из величины, формы, движения и устройства их малых частей, то не будет иррациональным полагать, что одна и та же часть универсальной материи может посредством различных изменений и контектур быть доведена до того, чтобы заслужить название иногда серного, а иногда земного или водного тела. И это я мог бы объяснить более подробно, но наш друг г-н Бойль обещал нам нечто о качествах, в чем тему, которую я теперь охотно уступаю ему, я не сомневаюсь, будут усердно исследовать. Поэтому то, что я сейчас выдвину в пользу того, что я недавно изложил, будет выведено из экспериментов, проведенных несколько лет назад. Первый из которых был бы гораздо более значительным, если бы из-за некоторых непредвиденных обстоятельств я не был вынужден упустить лучшее время года для испытания природы того, что я задумал; ибо было около середины мая, прежде чем я смог начать эксперимент, которому тогда должно было быть уже два месяца; но, каков он есть, возможно, будет нелишним дать вам этот рассказ о нем. В упомянутое время я приказал своему садовнику (будучи из-за неотложных дел лишен возможности присутствовать самому) выкопать достаточное количество хорошей земли, хорошо просушить ее в печи, взвесить, поместить в глиняный горшок почти на уровне с поверхностью земли и посадить в него отобранное семя, которое он получил от меня ранее для этой цели, сквоша, который является индейским видом тыквы, быстро растущей; это семя я приказал ему поливать только дождевой или родниковой водой. Я не без удовольствия наблюдал (когда мои дела позволяли мне навещать его), как быстро оно росло, хотя и было посеяно не вовремя; но наступающая зима помешала ему достичь чего-либо близкого к его должной и обычной величине (ибо той же осенью я нашел в своем саду некоторые из этих растений по размеру примерно с мою талию) и заставила меня приказать выкопать его; что около середины октября было тщательно сделано тем же садовником, который некоторое время спустя прислал мне такой отчет об этом: «Я взвесил тыкву со стеблем и листьями, все это весило три фунта без четверти; затем я взял землю, пропек ее, как и раньше, и обнаружил, что ее ровно столько же, сколько было вначале, что заставило меня подумать, что я не высушил ее достаточно: затем я поместил ее в печь еще дважды, после того как хлеб был вынут, и взвесил во второй раз, но обнаружил, что она почти не уменьшилась».

Но чтобы быть с вами откровенным, Элевтерий, я не должен скрывать от вас результат другого эксперимента такого рода, проведенного этим летом, в котором земля, по-видимому, была гораздо более истощена; как это может быть видно из следующего отчета, недавно присланного мне тем же садовником, в этих словах: «Чтобы дать вам отчет о ваших огурцах, я получил два довольно приличных, вес их составляет десять фунтов с половиной, ветви с корнями весили четыре фунта без двух унций; и когда я взвесил их, я взял землю и пропек ее в нескольких небольших глиняных блюдах в печи; и когда я это сделал, я обнаружил, что земли не хватает на полтора фунта по сравнению с тем, что было раньше; все же я не был удовлетворен, сомневаясь, что земля не сухая: я поместил ее в печь во второй раз (после того как хлеб был вынут) и после того, как вынул ее и взвесил, я обнаружил, что она того же веса: так что я полагаю, в земле не осталось влаги. И я не думаю, что полтора фунта, которых не хватало, были вытянуты огурцом, а большая часть их была потрачена впустую при обработке в виде пыли (и тому подобного): (огурцы хранятся отдельно, чтобы вы не послали за ними)». Но все же в этом испытании, Элевтерий, оказывается, что, хотя часть земли, или, скорее, растворимой соли, содержащейся в ней, была потрачена, основное тело растения состояло из трансмутированной воды. И я мог бы добавить, что через год я приказал повторить ранее упомянутый эксперимент с большими тыквами с таким успехом, что, если память мне не изменяет, он не только намного превзошел любой, который я делал раньше, но, казалось, странным образом подтвердил то, за что я ратую; хотя (поскольку я, к несчастью, потерял подробный отчет, который мой садовник написал мне об обстоятельствах) я не осмеливаюсь настаивать на них. Подобный эксперимент можно так же удобно провести с семенами любого растения, чей рост поспешен, а размер объемист. Если табак будет хорошо расти в этих холодных климатах в неудобренной земле, было бы неплохо провести с ним испытание; ибо это однолетнее растение, которое вырастает там, где оно процветает, иногда высотой с высокого человека; и у меня в саду были его листья шириной почти в полтора фута. Но в следующий раз, когда я буду проводить этот эксперимент, это будет с несколькими семенами одного сорта в одном горшке с землей, чтобы результат был более заметным. Но поскольку не у каждого есть удобство времени и места для этого эксперимента, я провел в своей комнате несколько более коротких и быстрых испытаний. Я взял верхушку мяты длиной около дюйма и поместил ее в хороший флакон, наполненный родниковой водой, так что верхняя часть мяты была над горлышком стекла, а нижняя часть погружена в воду; через несколько дней эта мята начала пускать корни в воду, расправлять листья и стремиться вверх; и вскоре у нее появилось множество корней и листьев, и они были очень сильными и ароматными, с запахом мяты: но жар моей комнаты, как я полагаю, убил растение, когда оно выросло до довольно толстого стебля, который с различными и разветвленными корнями, которые оно пустило в воду, как если бы это была земля, представлял в своем прозрачном цветочном горшке зрелище, не неприятное для созерцания. Подобное я проделал со сладким майораном, и я обнаружил, что эксперимент удался также, хотя и несколько медленнее, с бальзамом и болотной мятой, чтобы не называть сейчас другие растения. И одно из этих овощных растений, питаемое только водой, достигнув достаточного роста, я, ради эксперимента, приказал перегнать в небольшой реторте и тем самым получил немного флегмы, немного эмпиреуматического спирта, небольшое количество горелого масла и caput mortuum; что, по-видимому, будучи углем, заключало в себе соль и землю: но количество его было настолько мало, что я воздержался от его кальцинации. Вода, которую я использовал для питания этого растения, не менялась и не обновлялась; и я выбрал родниковую воду, а не дождевую, потому что последняя более заметно является своего рода πανσπερμία, которая, хотя и признается свободной от более грубых смесей, кажется, все же содержит в себе, помимо паров различных тел, блуждающих в воздухе, которые могут, как предполагается, пропитывать ее, некое спиртовое вещество, которое может быть извлечено из нее и некоторыми ошибочно принимается за дух мира, воплощенный, на каких основаниях и с какой вероятностью я, возможно, в другом месте, но не сейчас, могу вам рассказать.

Но, возможно, я мог бы сэкономить большую часть своего труда. Ибо я обнаруживаю, что Гельмонт (автор, более значительный своими экспериментами, чем многие ученые люди склонны думать о нем), имев возможность проводить эксперимент, во многом схожий с теми, о которых я сейчас говорил, в течение пяти лет подряд, получил в конце этого времени столь значительное количество трансмутированной воды, что я едва ли счел бы уместным упоминать его эксперимент и мой вместе, если бы не то, что продолжительность времени, требуемая для этого, может отпугнуть любопытство некоторых и превысить досуг других; и отчасти потому, что столь парадоксальная истина, как та, которую, по-видимому, содержат эти эксперименты, нуждается в подтверждении более чем одним свидетелем, особенно поскольку экстравагантности и неправды, встречающиеся в трактате Гельмонта о магнитном лечении ран, сделали его свидетельства подозрительными в других его сочинениях, хотя в отношении некоторых маловероятных фактов, которые он излагает в них, я мог бы безопасно взяться быть его поручителем. Но тот его эксперимент, о котором я упоминал вам, говорит он, был таков. Он взял 200 фунтов земли, высушенной в печи, и, поместив ее в глиняный сосуд и увлажнив дождевой водой, посадил в нее ствол ивы весом пять фунтов; он поливал его, по мере необходимости, дождевой или дистиллированной водой; и чтобы соседняя земля не попадала в сосуд, он использовал пластину из луженого железа, перфорированную множеством отверстий. По прошествии пяти лет он вынул дерево и взвесил его, и (с учетом листьев, опавших в течение четырех осеней) обнаружил, что оно весит 169 фунтов и около трех унций. И снова высушив землю, в которой оно росло, он обнаружил, что ей не хватает от ее прежнего веса в 200 фунтов всего лишь пары унций; так что 164 фунта корней, древесины и коры, которые составляли дерево, по-видимому, произошли из воды. И хотя не видно, чтобы Гельмонт имел любопытство сделать какой-либо анализ этого растения, все же то, что я недавно сказал вам, что я сделал с одним из овощных растений, которые я питал только водой, я полагаю, удержит вас от сомнений, что если бы он перегнал это дерево, оно дало бы ему такие же отдельные вещества, как и другое овощное растение того же вида. Мне не нужно добавлять, что у меня также была мысль попробовать, как эксперименты с той же целью, что и те, о которых я вам рассказывал, удались бы на других телах, кроме овощных, потому что неотложные дела до сих пор мешали мне осуществить мой замысел, я могу пока говорить лишь предположительно об успехе: но самое лучшее то, что эксперименты, уже проведенные и упомянутые вам, не нуждаются в помощи новых, чтобы подтвердить столько, сколько моя нынешняя задача делает для меня важным доказать экспериментами такого рода.

Можно было бы заподозрить (говорит Элевтерий после долгого молчания), судя по тому, о чем вы рассуждали, что вы недалеко ушли от мнения Гельмонта о происхождении сложных тел, и, возможно, также не питаете неприязни к аргументам, которые он использует, чтобы доказать это.

Какое гельмонтовское мнение и какие аргументы вы имеете в виду (спрашивает Карнеад).

То, о чем вы только что рассуждали (отвечает Элевтерий), говорит нам, что вы не можете не знать, что этот смелый и проницательный спагирик не стесняется утверждать, что все смешанные тела происходят из одного элемента; и что овощные растения, животные, марказиты, камни, металлы и т. д. материально являются лишь простой водой, замаскированной в эти различные формы пластической или формирующей силой их семян. А что касается его доводов, вы можете найти многие из них разбросанными по его сочинениям; наиболее значительными из которых, по-видимому, являются эти три: окончательное сведение смешанных тел к безвкусной воде, изменчивость предполагаемых элементов и производство совершенно смешанных тел из простой воды. И во-первых, он утверждает, что Sal circulatus Paracelsi, или его алкагест, адекватно разлагает растения, животных и минералы на одну или несколько жидкостей, в соответствии с их различными внутренними различиями частей (без caput mortuum или разрушения их семенных добродетелей); и что алкагест, будучи извлеченным из этих жидкостей в том же весе и с той же силой, с какой он растворил их, жидкости могут путем частых когобаций из мела или какого-либо другого подходящего вещества быть полностью лишены своих семенных дарований и вернуться в конце концов к своей первой материи, безвкусной воде; некоторые другие способы он предлагает здесь и там, чтобы лишить некоторые конкретные тела их заимствованных форм и заставить их вернуться к своей первой простоте. Вторая тема, откуда Гельмонт черпает свои аргументы, чтобы доказать, что вода является материальной причиной смешанных тел, я сказал вам, была такова, что другие предполагаемые элементы могут быть превращены друг в друга. Но эксперименты, приводимые им здесь и там по этому случаю, настолько трудны для выполнения и оценки, что я не буду настаивать на них; не говоря уже о том, что если бы они были признаны верными, его вывод из них несколько спорен; и поэтому я перейду к тому, чтобы сказать вам, что как в своем первом аргументе наш парадоксальный автор пытается доказать, что вода является единственным элементом смешанных тел, путем их окончательного разрешения, когда с помощью его алкагеста или какого-либо другого побеждающего агента семена были уничтожены, которые маскировали их, или когда со временем эти семена устали или истощились или не способны больше действовать своими частями на сцене Вселенной: так и в своем третьем аргументе он пытается доказать тот же вывод устройством тел, которые, как он утверждает, являются ничем иным, как водой, покоренной семенными добродетелями. Об этом он приводит здесь и там в своих сочинениях несколько примеров, что касается растений и животных; но поскольку многие из них трудны либо для проверки, либо для понимания, а другие не совсем свободны от возражений, я думаю, вы выделили главный и менее сомнительный эксперимент, когда недавно упомянули тот, что с ивой. И, таким образом, продолжает Элевтерий, ответив на ваш вопрос, дав вам краткий отчет о том, что, я уверен, вы знаете лучше меня, я буду очень рад получить ваше мнение об этом, если его изложение не слишком отвлечет вас от продолжения вашего рассуждения.

Это «если» (отвечает Карнеад) было добавлено не без нужды: ибо тщательно исследовать такую гипотезу и такие аргументы потребовало бы так много соображений, а следовательно, так много времени, что у меня сейчас не было бы досуга завершить такое отступление, и тем более закончить мое главное рассуждение. И все же вот что я скажу вам в настоящее время: вам не нужно бояться, что я отвергну это мнение из-за его новизны; поскольку, как бы гельмонтианцы ни пытались в угоду своему учителю притвориться, что это новое открытие, все же, хотя аргументы по большей части принадлежат ему, само мнение очень древнее: ибо Диоген Лаэртский и многие другие авторы говорят о Фалесе как о первом среди греков, кто занимался исследованиями природы. И об этом Фалесе, я помню, Туллий в «De Natura Deorum» сообщает нам, что он учил, что все вещи были сначала сделаны из воды. И, по-видимому, из Плутарха и Иустина Мученика, это мнение было древнее его: ибо они говорят нам, что он привык защищать свой тезис свидетельством Гомера. И греческий автор (схолиаст Аполлония) на эти слова

Εξ ιλιου εβλαϛησε χθων αυτη, Argonaut. 4.

Земля из ила была сделана,

Утверждает (из Зенона), что хаос, из которого были сделаны все вещи, был, согласно Гесиоду, водой, которая, оседая сначала, стала илом, а затем конденсировалась в твердую землю. И то же мнение о порождении ила, по-видимому, разделял Орфей, из которого один из древних, Афинагор, цитирует это свидетельство,

Εκ του ὑδατος ιλυι κατιϛη.

Из воды ил был сделан.

Также, по-видимому, из того, что изложено у Страбона (Universarum rerum primordia diverta esse, faciendi autem mundi initium aquam. Strabo. Geograp. lib. 15. circa medium.) из другого автора, касательно индийцев, что они также придерживались того, что все вещи имели различные начала, но то, из чего был сделан мир, была вода. И подобное мнение некоторыми из древних приписывалось финикийцам, у которых сам Фалес, как полагают, заимствовал его; как, вероятно, греки заимствовали многое из своей теологии, и, как я склонен думать, из своей философии тоже; поскольку изобретение атомистической гипотезы, обычно приписываемой Левкиппу и его ученику Демокриту, учеными людьми приписывается некоему Мосху, финикийцу. И, возможно, мнение еще древнее; ибо известно, что финикийцы заимствовали большую часть своего обучения у евреев. И среди тех, кто признает книги Моисея, многие были склонны думать, что вода была первобытной и универсальной материей, изучая начало Книги Бытия, где воды, по-видимому, упоминаются как материальная причина не только подлунных сложных тел, но и всех тех, что составляют Вселенную; чьи составные части упорядоченно, так сказать, вышли из этой огромной бездны под действием Духа Божьего, о котором говорится, что он двигался, как высиживающие самки (как, говорят, означает оригинал םרחפת, Meracephet Deuter. 32. 11., и как, по-видимому, это означает в одном из двух других мест, где я встречал его в еврейской Библии, Jerem. 23. 9.) над лицом вод; которые, как можно предположить, были божественно пропитаны семенами всех вещей и были той продуктивной инкубацией квалифицированы производить их. Но вы, я полагаю, ожидаете, что я буду рассуждать об этом предмете как натуралист, а не как филолог. Поэтому я добавлю, чтобы поддержать мнение Гельмонта, что, тогда как он не приводит, насколько я помню, ни одного примера какого-либо минерального тела, и едва ли какого-либо животного, порожденного из воды, французский химик, месье де Роша, представил своим читателям эксперимент, который, если бы он был точно таким, как он его изложил, очень примечателен. Он тогда, рассуждая о порождении вещей согласно определенным химическим и метафорическим понятиям (которые, признаюсь, мне не понятны), излагает среди различных спекуляций, не относящихся к нашему предмету, следующее повествование, смысл которого я повторю вам по-английски с как можно меньшим отклонением от буквального смысла французских слов, насколько мне позволит память. «Имея (говорит он), узрев такие великие чудеса благодаря естественному действию воды, я хотел знать, что может быть сделано с ней искусством, подражающим природе. Поэтому я взял воду, о которой хорошо знал, что она не является сложной и не смешана ни с чем другим, кроме того духа жизни (о котором он говорил ранее); и с помощью тепла, искусственного, постоянного и соразмерного, я подготовил и расположил ее вышеупомянутыми градациями коагуляции, конгеляции и фиксации, пока она не превратилась в землю, которая произвела животных, овощные растения и минералы. Я не говорю, какие животные, овощные растения и минералы, ибо это оставлено для другого случая: но животные двигались сами по себе, ели и т. д. — и благодаря истинной анатомии, которую я сделал из них, я обнаружил, что они состояли из большого количества серы, малого количества ртути и еще меньшего соли. — Минералы начали расти и увеличиваться, превращая в свою собственную природу одну часть земли, расположенную к тому; они были твердыми и тяжелыми. И благодаря этой поистине демонстративной науке, а именно химии, я обнаружил, что они состояли из большого количества соли, малого количества серы и еще меньшего ртути».

Но (говорит Карнеад) у меня есть некоторые подозрения относительно этого странного рассказа, которые заставляют меня не желать высказывать о нем мнение, если бы я не был удовлетворен относительно различных материальных обстоятельств, которые наш автор оставил не упомянутыми; хотя что касается порождения живых существ, как овощных, так и чувствительных, это не должно казаться невероятным, поскольку мы обнаруживаем, что наша обычная вода (которая, действительно, часто пропитана разнообразием семенных начал и зачатков), будучи долго сохраняемой в тихом месте, будет гнить и вонять, а затем, возможно, также производить мох и маленьких червей или других насекомых, в соответствии с природой семян, которые скрывались в ней. Я должен также попросить вас заметить, что, поскольку Гельмонт не дает нам примера производства минералов из воды, основной аргумент, который он использует, чтобы доказать, что они и другие тела могут быть разрешены в воду, извлечен из операций его алкагеста и, следовательно, не может быть удовлетворительно исследован вами и мной.

И все же, конечно (говорит Элевтерий), вы не можете не удивляться, как и я, наблюдая, какая большая доля воды идет на создание различных тел, чьи маскировки не обещают ничего подобного. Дистилляция угрей, хотя она дала мне немного масла, спирта и летучей соли, помимо caput mortuum, все же все они были настолько несоразмерны флегме, которая вышла из них (и в которой сначала они варились, как в горшке с водой), что они казались ничем иным, как коагулированной флегмой, которая также странным образом изобилует в гадюках, хотя они считаются очень горячими в действии и в подходящем воздухе переживут несколько дней потерю своих голов и сердец, настолько энергична их живость. Человеческая кровь сама по себе, как спиртовая и столь же сложная жидкость, как считается, настолько изобилует флегмой, что на днях, перегоняя немного ее специально, чтобы попробовать эксперимент (как я ранее делал с оленьей кровью), из примерно семи с половиной унций чистой крови мы извлекли почти шесть унций флегмы, прежде чем какие-либо из более действенных начал начали подниматься и приглашать нас сменить приемник. И чтобы удовлетворить себя, что некоторые из этих животных флегм были достаточно лишены спирта, чтобы заслужить это название, я не хотел довольствоваться только тем, чтобы попробовать их на вкус, но безуспешно лил на них кислотные жидкости, чтобы попробовать, содержат ли они какую-либо летучую соль или спирт, которые (если бы они там были) вероятно, обнаружили бы себя, вызвав бурление с налитой жидкостью. И теперь, когда я упоминаю коррозионные спирты, я намерен сообщить вам, что, хотя они кажутся ничем иным, как жидкими солями, они изобилуют водой, как вы можете заметить, если либо вы запутаете и тем самым зафиксируете их соленую часть, заставив их разъедать какое-либо подходящее тело, либо если вы умертвите ее противоположной солью; как я очень явно наблюдал при изготовлении лекарства, несколько похожего на Balsamus Samech Гельмонта, с дистиллированным уксусом вместо спирта вина, с которым он готовит его: ибо вы едва ли поверили бы (что я недавно наблюдал), что из этого кислотного спирта соль тартара, из которой он дистиллируется, путем умерщвления и удержания кислотной соли превратится в бесполезную флегму почти в двадцать раз больше своего веса, прежде чем она будет настолько полностью пропитана, чтобы больше не красть соль у дистиллированного уксуса. И хотя спирт вина, изысканно ректифицированный, кажется из всех жидкостей наиболее свободным от воды, будучи настолько огненным, что он сгорит весь, не оставив ни капли позади, все же даже эта огненная жидкость, по Гельмонту, не без оснований утверждается, в случае если то, что он рассказывает, верно, материально быть водой под серной маскировкой: ибо, согласно ему, при изготовлении того превосходного лекарства, Balsamus Samech Парацельса (который есть ни что иное, как Sal Tartari, подслащенный дистилляцией из него спирта вина, пока соль не будет достаточно насыщена его серой и позволит жидкости быть отогнанной, такой же крепкой, как она была налита), когда соль тартара, из которой он дистиллируется, удержала или лишила его серных частей спирта вина, остальное, что несравненно является большей частью жидкости, вернется в флегму. Я добавил эту оговорку [В случае если то, что он рассказывает, верно], потому что я еще не достаточно испытал это сам. Но не только нечто из эксперимента удерживает меня от того, чтобы думать, как многие химики, что это абсурдно (хотя я, как и они, тщетно пробовал это с обычной солью тартара); но помимо того, что Гельмонт часто рассказывает это и делает из этого выводы; человек, известный своей трезвостью и мастерством в спагирических препаратах, будучи спрошен мной, может ли эксперимент быть сделан успешным, если соль и спирт приготовлены способом, подходящим к моим принципам, он подтвердил мне, что он тем способом, который я предложил, сделал эксперимент Гельмонта очень успешным, не добавляя ничего к соли и спирту. Но наш путь ни короток, ни легок.

Я действительно (говорит Карнеад) иногда удивлялся, видя, сколько флегмы можно получить из тел с помощью огня. Но относительно этой флегмы я, возможно, вскоре буду иметь случай отметить нечто, что поэтому я не буду сейчас предвосхищать. Но возвращаясь к мнению Фалеса и Гельмонта, я считаю, что, предполагая, что алкагест мог бы свести все тела в воду, все же сомнительно, должна ли эта вода, будучи безвкусной, быть элементарной; ибо я помню, что откровенный и красноречивый Петр Лаурембергий в своих примечаниях к афоризмам Салы утверждает, что он видел безвкусный растворитель, который был мощным растворителем и (если память мне не изменяет) мог растворять золото. И вода, которую можно извлечь из ртути без добавления, хотя она почти безвкусна, вы, я полагаю, сочтете отличающейся по природе от простой воды, особенно если вы будете переваривать в ней соответствующие минералы. К чему я добавлю лишь то, что это соображение может быть далее расширено. Ибо я не вижу необходимости полагать, что вода, упомянутая в начале Книги Бытия как универсальная материя, была простой и элементарной водой; поскольку, даже если бы мы предположили, что это был взволнованный конгломерат или куча, состоящая из большого разнообразия семенных начал и зачатков и других корпускул, пригодных для того, чтобы быть покоренными и сформированными ими, это все же могло бы быть телом, текучим, как вода, в случае, если корпускулы, из которых оно состояло, были их Творцом сделаны достаточно малыми и приведены в такое актуальное движение, которое могло бы заставить их скользить друг мимо друга. И как мы сейчас говорим, море состоит из воды, несмотря на соленые, земные и другие тела, смешанные с ним, такая жидкость вполне может быть названа водой, потому что это было самое большое из известных тел, на которое она была похожа; хотя, что тело может быть достаточно текучим, чтобы казаться жидкостью, и все же содержать корпускулы очень отличающейся природы, вы легко поверите, если только выставите большое количество купороса в прочном сосуде на сильный огонь. Ибо хотя он содержит как водные, земные, соленые, серные, так и металлические корпускулы, все же вся масса сначала будет текучей, как вода, и кипеть, как кипящий горшок.

Я мог бы легко (продолжает Карнеад) распространяться о таких соображениях, если бы я был сейчас обязан дать вам мое суждение о фалесовской и гельмонтовской гипотезе. Но независимо от того, заключим ли мы, что все вещи были сначала порождены из воды, я могу вывести из того, что я испытал относительно роста овощных растений, питаемых водой, все, что я сейчас предложил себе или должен в настоящее время доказать, а именно, что соль, спирт, земля и даже масло (хотя это считается из всех тел наиболее противоположным воде) могут быть произведены из воды; и, следовательно, что химическое начало, так же как и перипатетический элемент, может (в некоторых случаях) быть порождено заново или получено из такой части материи, которая не была наделена формой такого начала или элемента ранее.

И, таким образом, Элевтерий, доказав, что возможно, чтобы такие вещества, которые химики привыкли называть своими Tria Prima, могли быть порождены заново: я должен далее постараться сделать вероятным, что действие огня фактически (иногда) не только разделяет сложные тела на малые части, но соединяет эти части новым образом; откуда, следовательно, насколько мы знаем, могут возникнуть как соленые и серные вещества, так и тела других текстур. И, возможно, это поможет нам в нашем исследовании последствий действий огня на другие тела, рассмотреть немного, что он делает с теми смесями, которые, будучи продуктами искусства человека, мы лучше всего знаем состав. Вы можете тогда соблаговолить заметить, что, хотя мыло делается мыловарами из масла или жира, соли и воды, старательно включенных вместе, все же если вы подвергнете массу, которую они составляют, постепенному огню в реторте, вы тогда действительно произведете разделение, но не тех же веществ, которые были объединены в мыло, а других, отдаленной и все же не элементарной природы, и особенно масла, очень острого и зловонного, и очень отличающегося качества от того, которое было использовано для изготовления мыла: ибо если вы смешаете в должной пропорции нашатырь с негашеной известью и перегоните их степенями огня, вы не разделите нашатырь от негашеной извести, хотя одно является летучим, а другое фиксированным веществом, но то, что поднимется, будет спиртом, гораздо более летучим, проникающим и вонючим, чем нашатырь; и останется с негашеной известью вся или почти вся морская соль, которая участвовала в создании нашатыря; относительно которой морской соли я, чтобы удовлетворить вас, насколько хорошо она была соединена с известью, сообщу вам, что я, сделав огонь в конце очень сильным, заставил оба ингредиента расплавиться в самой реторте в одну массу, и такие массы склонны размягчаться во влажном воздухе. Если здесь возразить, что эти примеры взяты из искусственных конкретов, которые более сложны, чем те, которые производит природа; я отвечу, что помимо того, что я упомянул их столько же для иллюстрации того, что я предложил, сколько для доказательства этого, будет трудно доказать, что сама природа не делает декомпозитных тел, я имею в виду, смешивает вместе такие смешанные тела, которые уже составлены из элементарных, или, скорее, из более простых. Ибо купорос (например), хотя я иногда брал его из минеральных земель, где природа без какой-либо помощи искусства подготовила его для меня, на самом деле, хотя химики склонны относить его к солям, декомпозитное тело, состоящее (как я буду иметь случай объявить вскоре) из земного вещества, металла, а также по крайней мере одного соленого тела, особой и не элементарной природы. И мы видим также у животных, что их кровь может быть составлена из различных очень отличающихся смешанных тел, поскольку мы находим, что замечено, что различные морские птицы имеют привкус рыбы, на которой они обычно питаются; и сам Гиппократ замечает, что ребенок может быть очищен молоком кормилицы, если она приняла элатерий; что аргументирует, что очищающие корпускулы медикамента участвуют в создании молока кормилицы; и эта белая жидкость обычно врачами предполагается лишь побелевшей и измененной кровью. И я помню, что наблюдал недалеко от Альп, что в определенное время года масло той страны было очень оскорбительным для чужестранцев из-за резкого вкуса определенной травы, на которой коровы тогда обычно обильно питались. Но (продолжает Карнеад), чтобы дать вам примеры другого рода, чтобы показать, что вещи могут быть получены с помощью огня из смешанного тела, которые не существовали в нем заранее, позвольте мне напомнить вам, что из многих овощных растений можно без какого-либо добавления получить стекло, тело, которое, я полагаю, вы не скажете, существовало в нем заранее, но произведено огнем. К чему я добавлю лишь этот один пример, а именно, что с помощью определенного искусственного способа обращения с ртутью вы можете без добавления отделить от нее по крайней мере 5-ю или 4-ю часть прозрачной жидкости, которая у обычного перипатетика сошла бы за воду, и которую вульгарный химик не постеснялся бы назвать флегмой, и которая, насколько я видел или слышал, не сводима в ртуть снова, и, следовательно, является чем-то большим, чем маскировка ее. Теперь, помимо того, что различные химики не допустят, чтобы ртуть имела какое-либо или по крайней мере какое-либо значительное количество любого из неблагородных ингредиентов, земли и воды; помимо этого, я говорю, большой вес ртути делает очень маловероятным, что она может иметь так много воды в себе, как может быть таким образом получено из нее, поскольку ртуть весит в 12 или 14 раз больше, чем вода того же объема. Более того, для дальнейшего подтверждения этого аргумента я добавлю этот странный рассказ, что двое моих друзей, один врач, а другой математик, и оба они люди несомненного доверия, торжественно заверили меня, что после многих испытаний, которые они сделали, чтобы свести ртуть в воду, в порядке философской работы, над золотом (которая, впрочем, кстати, я знаю, оказалась безуспешной), они однажды путем различных когобаций свели фунт ртути почти в фунт воды, и это без добавления какого-либо другого вещества, а только путем прессования ртути искусно управляемым огнем в специально придуманных сосудах. Но об этих экспериментах наш друг (говорит Карнеад, указывая на регистратора этого диалога) возможно, даст вам более подробный отчет, чем это необходимо для меня: поскольку то, что я сейчас сказал, может достаточно доказать, что огонь может иногда как изменять тела, так и разделять их, и с его помощью мы можем получить из смешанного тела то, что не существовало в нем заранее. И как мы уверены, что ни в каком другом теле то, что мы называем флегмой, просто отделяется, а не производится действием огня: поскольку так много других смешанных тел имеют гораздо менее постоянную и более изменяемую природу, чем ртуть, многими трюками, которые она привыкла проделывать с химиками, и экспериментами, о которых я рассказывал вам около часа назад, оказывается. Но поскольку у меня скоро будет случай возобновить рассмотрение силы огня производить новые конкреты, я не буду больше настаивать на этом аргументе в настоящее время; только я должен напомнить вам, что если вы не будете не верить рассказам Гельмонта, вы должны признать, что Tria Prima не являются ни нерождаемыми, ни неразрушимыми веществами; поскольку с помощью его алкагеста некоторые из них могут быть произведены из тел, которые были раньше другого наименования; и с помощью того же мощного растворителя все они могут быть сведены в безвкусную воду.

Карнеад уже собирался перейти к своему третьему соображению, когда Элевтерий, желая услышать, что тот может сказать в оправдание своего второго общего соображения, чтобы оно не казалось противоречащим тому, что, по-видимому, считалось истинной теорией смешения, опередил его, сказав: «Меня несколько удивляет, Карнеад, что Вы, будучи столь во многих пунктах не удовлетворенным перипатетическим мнением относительно элементов и смешанных тел, также, по-видимому, питаете неприязнь к тому представлению о способе смешения, в котором химики (хотя, возможно, и не осознавая этого) соглашаются с большинством древних философов, предшествовавших Аристотелю, причем по причинам столь веским, что многие современные естествоиспытатели и врачи, в остальном достаточно неблагосклонные к спагирикам, в данном случае встают на их сторону против общего мнения схоластов. Если бы Вы спросили меня (продолжает Элевтерий), какие причины я имею в виду, то я, отчасти благодаря сочинениям Даниэля Сеннерта и других ученых мужей, а отчасти благодаря собственным размышлениям, мог бы привести их больше, чем уместно было бы сейчас подробно излагать. А потому я упомяну лишь три или четыре, причем кратко. Первую из них я возьму из самого состояния спора и подлинного понятия смешения, которое, хотя и сильно запутанное схоластами, я вкратце понимаю так: Аристотель, по крайней мере, как его толкуют многие его интерпретаторы, и как он действительно учит в некоторых местах, где он открыто расходится с древними, объявляет смешение таким взаимным проникновением и совершенным соединением смешанных элементов, что нет ни одной частицы смешанного тела, как бы мала она ни была, которая не содержала бы все и каждую из четырех стихий, или, если угодно, в которой не присутствовали бы все элементы. И я помню, что он порицает смешение, которому учили древние, как слишком поверхностное или грубое, по той причине, что тела, смешанные согласно их гипотезе, хотя и кажутся таковыми человеческим глазам, не показались бы таковыми острым глазам рыси, чье более совершенное зрение различило бы элементы, если бы они были смешаны не иначе, как хотели его предшественники, то есть лишь слиты, а не объединены; тогда как древние, хотя и не были все согласны в том, какие именно тела являются смешанными, почти единодушно придерживались мнения, что в сложном теле, хотя составляющие его части — будь то элементы, начала или как бы они их ни называли — были объединены в столь малых долях и с такой точностью, что не было ни одной ощутимой части массы, которая не казалась бы той же природы, что и остальные, и целое; однако что касается атомов или других неощутимых частиц материи, из которых состояло каждое из составляющих, то каждое из них сохраняло свою собственную природу, будучи лишь путем прибавления или соположения объединенным с остальными в одно тело. Таким образом, хотя благодаря этому составу смешанное тело, возможно, и приобретало различные новые качества, все же ингредиенты, составлявшие его, сохраняя свою собственную природу, были при разрушении сложного тела отделимы друг от друга, а мельчайшие части, высвобожденные из тех, что имели иную природу, и соединившиеся с подобными себе, возвращались к тому, чтобы снова стать огнем, землей или водой, какими они были до того, как случайно стали ингредиентами этого сложного тела. Это можно объяснить (продолжает Элевтерий) на примере куска ткани, сотканного из переплетенных белых и черных нитей, где, хотя весь кусок кажется ни белым, ни черным, а результирующего цвета, то есть серого, все же каждая из белых и черных нитей, составляющих его, остается тем, чем была прежде, что стало бы очевидно, если бы нити были расплетены и рассортированы по цветам. Поскольку это (продолжает Элевтерий), как я понимаю, есть состояние спора, а аристотелики вслед за своим учителем обычно определяют, что смешение есть союз измененных составляющих, то это, по-видимому, гораздо лучше согласуется с мнением химиков, чем с мнением их противников, так как согласно этому, как показывает только что упомянутый пример, существует лишь соположение отделимых корпускул, каждая из которых сохраняет свою природу, тогда как согласно аристотеликам, когда то, что им угодно называть смешанным телом, возникает из стечения элементов, составляющие нельзя назвать измененными, скорее уничтоженными, поскольку в смешанном теле нет ни одной части, как бы мала она ни была, которую можно было бы назвать огнем, или воздухом, или водой, или землей.

И действительно, я не могу хорошо понять, как тела могут быть смешаны иным способом, нежели я объявил, или, по крайней мере, как они могут быть смешаны так, как хотели бы наши перипатетики. Ибо, хотя Аристотель говорит нам, что если каплю вина поместить в десять тысяч мер воды, то вино, будучи подавленным столь огромным количеством воды, превратится в нее, он говорит, на мой взгляд, весьма невероятные вещи; ибо даже если бы кто-то добавил к этому количеству воды столько капель вина, что они в тысячу раз превысили бы ее всю, все же по его правилу вся жидкость была бы не смесью вина и воды, где вино преобладало бы, а только водой; поскольку вино, добавляемое по одной капле за раз, всегда попадало бы только в воду и, следовательно, превращалось бы в нее. И если бы это было справедливо и для металлов, то это был бы редкий секрет для ювелиров и аффинеров; ибо, расплавив массу золота или серебра и бросая в нее свинец или сурьму, зерно за зерном, они могли бы по желанию, в разумные сроки, превратить любое желаемое количество неблагородных металлов в благородные. И действительно, поскольку пинта вина и пинта воды составляют около кварты жидкости, для чувств очевидно, что эти тела не проникают друг в друга полностью, как того хотелось бы Аристотелю; но что каждое сохраняет свои размеры; и, следовательно, что они при смешивании лишь разделяются на мельчайшие тела, которые лишь касаются друг друга своими поверхностями, как зерна пшеницы, ржи, ячменя и т. д. в куче различных видов зерна; и если мы не скажем, что, как, например, когда одна мера пшеницы смешивается со ста мерами ячменя, происходит только соположение и поверхностный контакт между зернами пшеницы и столькими же или около того зернами ячменя, так и когда капля вина смешивается с большим количеством воды, происходит лишь прибавление стольких же винных корпускул к соответствующему числу водных; если, говорю я, этого не сказать, то я не вижу, как избежать того абсурда, которому было подвержено стоическое понятие смешения (а именно через смешение или путаницу), согласно которому наименьшее тело может быть соразмерно величайшему: поскольку в смешанном теле, в котором до смешивания элементов был, например, только один фунт воды на десять тысяч фунтов земли, согласно им не должно быть ни одной мельчайшей части этого соединения, которая не состояла бы как из земли, так и из воды. Но я, возможно, слишком долго настаиваю (говорит Элевтерий) на доказательствах, предоставляемых природой смешения: поэтому я лишь назову два или три других аргумента; из которых первый будет заключаться в том, что согласно самому Аристотелю движение смешанного тела следует природе преобладающего элемента, как те, в которых преобладает земля, стремятся к центру тяжелых тел. И поскольку многое делает очевидным, что в различных смешанных телах элементарные качества являются столь же активными, хотя и не совсем в такой степени, как в самих элементах, кажется неразумным отрицать фактическое существование элементов в тех телах, в которых они действуют.

К этому я добавлю убедительный аргумент, что опыт показывает, и Аристотель признает это, что составляющие могут быть снова отделены от смешанного тела, что очевидно при химическом разложении растений и животных, чего не могло бы быть, если бы они действительно не сохраняли в нем свои формы: ибо поскольку, согласно Аристотелю, и, я думаю, согласно истине, существует лишь одна общая масса всех вещей, которую он изволил назвать первоматерией; и поскольку поэтому не материя, а форма составляет и различает вещи, сказать, что элементы остаются в смешанном теле не согласно своим формам, а согласно своей материи, значит не сказать, что они остаются там вообще; поскольку, хотя эти части материи были землей, водой и т. д. до того, как они соединились, результирующее тело, будучи однажды созданным, может с таким же успехом считаться простым, как и любой из элементов, так как материя, как признано, одной и той же природы во всех телах, а элементарные формы согласно этой гипотезе погибли и упразднены.

И наконец, если мы обратимся к химическим экспериментам, мы обнаружим, что преимущества химического учения перед перипатетическим едва ли не осязаемы. Ибо в той операции, которую аффинеры называют квартованием и которую они используют для очистки золота, хотя три части серебра так искусно смешиваются путем плавления с одной четвертой частью золота (откуда и происходит название операции), что результирующая масса приобретает несколько новых качеств благодаря составу, и едва ли найдется какая-либо ощутимая часть ее, которая не состояла бы из обоих металлов; все же если вы бросите эту смесь в крепкую водку, серебро растворится в растворителе, а золото, подобно темному или черному порошку, осядет на дно, и каждое тело может быть снова приведено в такой металл, каким оно было прежде, что показывает: оно сохранило свою природу, несмотря на то, что было смешано по мельчайшим частицам с другим: мы также видим, что хотя одна часть чистого серебра смешана с восемью или десятью частями или более свинца, огонь на купели легко и совершенно разделит их снова. И то, что я хотел бы, чтобы вы особо рассмотрели по этому случаю, это то, что не только при химических анатомиях происходит разделение элементарных ингредиентов, но и некоторые смешанные тела дают гораздо большее количество того или иного элемента или начала, чем другого; как мы видим, что скипидар и янтарь дают гораздо больше масла и серы, чем воды, тогда как вино, которое признано совершенно смешанным телом, дает лишь немного воспламеняющегося спирта или серы и не намного больше земли; но дает огромное количество флегмы или воды: чего не могло бы быть, если бы, как предполагают перипатетики, каждая, даже мельчайшая частица, была той же природы, что и целое, и, следовательно, содержала бы и землю, и воду, и воздух, и огонь; поэтому, что касается того, на что Аристотель главным образом, и почти только, возражает, что если не принять его мнение, то не будет истинного и совершенного смешения, а только агрегаты или кучи смежных корпускул, которые, хотя глаз человека не может различить, глаз рыси мог бы заметить как не являющиеся той же природы друг с другом и со своим целым, как того требует природа смешения, если он не предрешает вопрос и не делает смешение состоящим в том, что другие естествоиспытатели отрицают как необходимое для него, то он, по крайней мере, возражает против этого как против большого неудобства, которое я не могу принять за таковое, пока он не приведет столь же значительные аргументы, как те, что я предложил для доказательства обратного, чтобы доказать, что природа делает иные смешения, нежели те, которые я допустил, в которых составляющие сведены к мельчайшим частям и объединены настолько, насколько может различить чувство: если вы не признаете это достаточным для истинного смешения, то он должен иметь ту же ссору с самой природой, что и со своими противниками.

Поэтому (продолжает Элевтерий) я не могу не удивляться тому, что Карнеад должен противостоять учению химика в частности, в которой они столь же согласны с его старой госпожой, Природой, сколь и расходятся с его старым противником, Аристотелем.

Я не должен (отвечает Карнеад) брать на себя в настоящее время обязательство тщательно исследовать споры относительно смешения: и если бы не было третьего пути, а я был бы вынужден абсолютно и безоговорочно принять либо мнение Аристотеля, либо мнение философов, которые были до него, я бы счел последнее, которое приняли химики, более защитимым мнением: но поскольку я расхожусь во мнениях об элементах с обеими сторонами, я думаю, что могу выбрать средний путь и рассуждать с вами о смешении таким образом, который не согласуется и не расходится полностью ни с одним из них, и, поскольку я не буду категорически определять, нет ли случаев, когда некоторые явления смешения, по-видимому, благоприятствуют мнению, которое покровители химиков заимствовали у древних, я лишь постараюсь показать вам, что существуют некоторые случаи, которые могут удержать сомнение, составляющее мое второе общее соображение, от того, чтобы быть неразумным.

Тогда я свободно признаюсь вам (говорит Карнеад), что я не слишком удовлетворен учением, которое приписывается Аристотелю относительно смешения, особенно потому, что оно учит, что четыре элемента могут быть снова отделены от смешанного тела; тогда как если бы они не продолжали существовать в нем, это было бы не столько разделение, сколько производство. И я думаю, что древние философы, предшествовавшие Аристотелю, и химики, которые с тех пор приняли то же мнение, говорят об этом предмете более понятно, если не более вероятно, чем перипатетики: но хотя они говорят достаточно согласно с тем, что верят в существование определенного числа первородных тел, при стечении которых порождаются все те, что мы называем смешанными, и которые при разрушении смешанных тел просто расходятся и отступают друг от друга, оставаясь такими же, какими они были, когда соединились; все же я, который встречаю очень мало мнений, с которыми могу полностью согласиться, должен признаться вам, что я склонен расходиться не только с аристотеликами, но и со старыми философами и химиками относительно природы смешения: и если вы позволите мне, я кратко предложу вам мое нынешнее понятие о нем, при условии, что вы будете рассматривать его не столько как утверждение, сколько как гипотезу; говоря о которой, я сейчас не претендую на то, чтобы предложить и обсудить все учение о смешении, а показать, что не невероятно, что иногда смешанные вещества могут быть столь строго объединены, что обычными действиями огня, посредством которых химики привыкли предполагать, что они произвели анализ смешанных тел, недостаточно ясно, что в таких телах составляющие, которые сошлись, чтобы составить их, каждое сохраняет свою собственную природу: и посредством огней спагириков могут быть легче извлечены и восстановлены, чем изменены, либо путем изменения текстуры в частях того же ингредиента, либо путем ассоциации с некоторыми частями другого ингредиента, более строгой, чем та, что была у частей того или иного составляющего между собой. При этих словах Элевтерий, настояв на том, чтобы он сделал то, что предложил, и пообещав сделать то, что он желал;

Я считаю тогда (возобновляет Карнеад), что, не говоря уже о тех ненадлежащих видах смешения, в которых однородные тела соединяются, как когда вода смешивается с водой или два сосуда, полные одного и того же вида вина, друг с другом, смешение, о котором я сейчас буду рассуждать, кажется, в общем говоря, лишь союзом по мельчайшим частицам любых двух или более тел различных наименований; как когда зола и песок сплавляются в стекло или сурьма и железо в регул Марса, или вино и вода смешиваются, и сахар растворяется в смеси. Теперь в этом общем понятии смешения не кажется ясно понятым, что составляющие или ингредиенты в своих малых частях настолько сохраняют свою природу и остаются отличными в соединении, что они могут быть оттуда снова разделены огнем: ибо хотя я не отрицаю, что в некоторых смешениях определенных постоянных тел это восстановление тех же ингредиентов может быть сделано, все же я не убежден, что это будет справедливо для всех или даже для большинства, или что это обязательно выводимо из химических экспериментов и истинного понятия смешения. Чтобы объяснить это немного, я предполагаю, что тела могут быть смешаны, и притом весьма прочно, которые не являются элементарными или не разложены на элементы, чтобы они могли быть смешаны; как это очевидно в регуле сплавленной сурьмы и железа, только что упомянутом; и в золотой монете, которая длится столько веков; в которой обычно золото легируется смесью количества, большего или меньшего (в наших монетных дворах используют около 12-й части), либо серебра, либо меди, либо того и другого. Далее, я считаю, что, поскольку существует только одна универсальная материя вещей, как известно, сами аристотелики признают, называя ее первоматерией (о которой, тем не менее, мне не нравятся все их мнения), части этой материи, по-видимому, отличаются друг от друга лишь определенными качествами или акциденциями, меньшими или большими; на основании которых телесная субстанция, к которой они принадлежат, получает свое наименование и относится к тому или иному особому сорту тел; так что если она теряет или лишается этих качеств, хотя она не перестает быть телом, она перестает быть тем видом тела, как растение или животное; или красным, зеленым, сладким, кислым или тому подобным. Я считаю, что очень часто случается, что малые части тел сцепляются вместе лишь путем непосредственного контакта и покоя; и что, как бы то ни было, существует мало тел, чьи мельчайшие части сцепляются так тесно, к какой бы причине ни приписывалось их соединение, но что возможно встретить какое-то другое тело, чьи малые части могут попасть между ними и, таким образом, разъединить их; или могут быть приспособлены к более сильному сцеплению с некоторыми из них, чем те некоторые с остальными; или, по крайней мере, могут быть соединены с ними настолько тесно, что ни огонь, ни другие обычные инструменты химических анатомий не разделят их. Эти вещи будучи обещаны, я не буду категорически отрицать, что могут быть некоторые скопления частиц, в которых частицы столь мельчайшие, а сцепление столь строгое, или и то и другое, что когда тела различных наименований и состоящие из таких прочных скоплений случается смешать, хотя составное тело, сделанное из них, может быть весьма отличным от любого из ингредиентов, все же каждая из малых масс или скоплений может настолько сохранять свою собственную природу, чтобы быть снова отделимой, такой, какой она была прежде. Как когда золото и серебро, будучи расплавлены вместе в надлежащей пропорции (ибо в каждой пропорции, аффинеры скажут вам, что эксперимент не удастся), крепкая водка растворит серебро и оставит золото нетронутым; посредством чего, как вы недавно отметили, оба металла могут быть восстановлены из смешанной массы. Но (продолжает Карнеад) есть другие скопления, в которых частицы сцепляются не так тесно, но что они могут встретить корпускулы другого наименования, которые расположены быть более тесно объединенными с некоторыми из них, чем они были между собой. И в таком случае, две таким образом объединяющиеся корпускулы, теряя ту форму, или размер, или движение, или другую акциденцию, на основании которой они были наделены таким определенным качеством или природой, каждая из них действительно перестает быть корпускулой того же наименования, что была прежде; и из коалиции этих может возникнуть новое тело, столь же действительно единое, как любая из корпускул была до того, как они были смешаны, или, если угодно, спутаны: поскольку эта конкреция действительно наделена своими собственными отчетливыми качествами и не может больше огнем или любым другим известным способом анализа быть разделена снова на корпускулы, которые сначала сошлись, чтобы составить ее, чем любая из них могла бы тем же способом быть подразделена на другие частицы. Но (говорит Элевтерий), чтобы сделать это более понятным на частных примерах; если вы растворите медь в крепкой водке или спирте селитры (ибо я не помню, какой я использовал, и не думаю, что это очень существенно), вы можете путем кристаллизации раствора получить прекрасный купорос; который, хотя в силу состава он имеет явно различные качества, не встречающиеся ни в одном из ингредиентов, все же кажется, что селитряные спирты, или, по крайней мере, многие из них, могут в этой составной массе сохранять свою прежнюю природу; ибо, перегнав ради пробы этот купоросный спирт, вышло множество красных паров, которые по этому цвету, по их особому зловонию и по их кислоте проявили себя как селитряные спирты; и что оставшаяся известь продолжала быть медью, я полагаю, вы легко поверите. Но если вы растворите сурик, который есть лишь свинец, измельченный огнем, в хорошем спирте уксуса и кристаллизуете раствор, вы получите не только сахаристую соль, чрезвычайно отличающуюся от обоих своих ингредиентов; но союз некоторых частей растворителя с некоторыми частями металла настолько строг, что спирт уксуса кажется, как таковой, уничтоженным, поскольку соляные корпускулы полностью потеряли ту кислоту, на основании которой жидкость называлась спиртом уксуса; и никакие такие кислые части, которые были добавлены к сурику, не могут быть отделены никаким известным способом от сахара Сатурна, возникающего из них обоих; ибо не только нет никакой кислоты вообще, но и удивительная сладость ощущается в конкреции; и не только я не обнаружил, что спирт вина, который иначе будет немедленно шипеть при смешивании с крепким спиртом уксуса, будет шипеть, будучи налитым на сахар Сатурна, в котором все же кислая соль уксуса, если бы она выжила, могла бы казаться концентрированной; но при перегонке сахара Сатурна самого по себе я обнаружил действительно жидкость очень проникающую, но совсем не кислую и отличающуюся как по запаху и другим качествам, так и по вкусу от спирта уксуса; который также, по-видимому, оставил некоторые из своих частей очень прочно соединенными с мертвой головой, которая, хотя и была свинцовой природы, по запаху, цвету и т. д. отличалась от сурика; что приводит мне на ум, что хотя два порошка, один синий, а другой желтый, могут казаться зеленой смесью, без того, чтобы любой из них терял свой собственный цвет, как хороший микроскоп иногда информировал меня; все же, смешав сурик и нашатырь в необходимой пропорции и подвергнув их в стеклянном сосуде огню, вся масса стала белой, и красные корпускулы были уничтожены; ибо хотя прокаленный свинец был отделим от соли, вы легко поверите, что он не отделился от нее в форме красного порошка, таким, каким был сурик, когда его добавили к нашатырю. Я оставляю также на рассмотрение, вероятно ли в крови и различных других телах, что каждая из корпускул, которые сходятся, чтобы составить составное тело, хотя некоторые из них в некоторых случаях могут, сохраняет свою собственную природу в нем, так что химики могут извлечь каждый сорт их из всех остальных, с которыми он сошелся, чтобы составить тело одного наименования.

Я знаю, что может быть различие между материей имманентной, когда материальные части остаются и сохраняют свою собственную природу в материированных вещах, как говорят некоторые схоласты (в каком смысле дерево, камни и известь являются материей дома), и транзитной, которая в материированной вещи настолько изменена, что получает новую форму, не будучи способной снова принять старую. В каком смысле друзья этого различия говорят, что хилус является материей крови, а кровь — человеческого тела, чьей частью, как предполагается, она является. Я знаю также, что можно сказать, что из материальных начал одни являются общими для всех смешанных тел, как четыре элемента Аристотеля или три первоначала химиков; другие — особенными, которые принадлежат тому или иному сорту тел; как масло и своего рода сыворотка могут быть названы собственными началами сливок: и я не отрицаю, что эти различия могут в некоторых случаях быть полезны; но отчасти благодаря тому, что я сказал уже, а отчасти благодаря тому, что я должен сказать, вы можете достаточно легко догадаться, в каком смысле я допускаю их, и различить, что в таком смысле они либо проиллюстрируют некоторые из моих мнений, либо, по крайней мере, не опровергнут ни одного из них.

Чтобы продолжить тогда то, что я говорил прежде, я добавлю к этой цели, что, поскольку большая часть химиков верит в то, что те, кого они называют философами, утверждают о своем камне, я могу представить им, что хотя, когда обычное золото и свинец смешаны вместе, свинец может быть отделен почти неизмененным от золота; все же если вместо золота немного красного эликсира смешать с Сатурном, их союз будет столь нерасторжим в совершенном золоте, которое будет произведено им, что нет никакого известного, а возможно, и никакого возможного способа отделения диффузного эликсира от фиксированного свинца, но они оба составляют наиболее постоянное тело, в котором Сатурн, по-видимому, полностью потерял свои свойства, которые заставляли его называться свинцом, и был скорее трансмутирован эликсиром, чем просто ассоциирован с ним. Так что кажется не всегда необходимым, чтобы тела, которые сложены вместе по мельчайшим частицам, каждое сохраняло свою собственную природу; так что когда сама масса рассеивается огнем, она более расположена появиться снова в своей первоначальной форме, чем в какой-либо новой, которую путем более строгой ассоциации своих частей с частями некоторых других ингредиентов сложного тела, чем друг с другом, она могла приобрести.

И если будет возражено, что если гипотеза, которой я противостою, не будет допущена, в таких случаях, как я предложил, не было бы союза, а было бы уничтожение смешанных тел, что кажется тем же самым, что сказать, что таких тел нет смешения вообще; я отвечаю, что хотя вещества, которые смешаны, остаются, только их акциденции уничтожены, и хотя мы можем с терпимым соответствием называть их составляющими, потому что они являются отдельными телами до того, как их сложили вместе, однако впоследствии они настолько спутаны, что я скорее назвал бы их конкрециями или результирующими телами, чем смешанными; и хотя, возможно, какой-то другой и лучший отчет может быть предложен, на основании которого имя смешения может остаться; все же если то, что я сказал, будет сочтено разумным, я не буду спорить о словах, хотя я думаю, что лучше изменить термин искусства, чем отвергнуть новую истину, потому что она не подходит к нему. Если будет также возражено, что это мое понятие относительно смешения, хотя оно может быть допущено, когда тела, уже составленные, добавлены, чтобы быть смешанными, все же оно не применимо к тем смешениям, которые непосредственно сделаны из элементов или самих начал; я отвечаю в первую очередь, что я здесь рассматриваю природу смешения несколько более общо, чем химики, которые все же не могут отрицать, что существуют часто смеси, и притом весьма прочные, сделанные из тел, которые не являются элементарными. И во вторую очередь, что хотя может быть вероятно притворено, что в тех смесях, которые сделаны непосредственно из тел, которые называются началами или элементами, смешанные ингредиенты могут лучше сохранять свою собственную природу в составной массе и быть легче отделены оттуда; все же, помимо того, что может быть сомневаемо, существуют ли какие-либо такие первичные тела, я не вижу, почему причина, которую я привел, о разрушимости ингредиентов тел в общем, не может быть иногда применима к соли, сере или ртути; пока не будет показано, на каком основании мы должны верить, что они привилегированы. И как бы то ни было (если вы изволите лишь вспомнить, с какой целью я сказал вам сначала, что намеревался говорить о смешении в это время), вы, возможно, допустите, что то, о чем я до сих пор рассуждал по этому поводу, может не только дать некоторый свет природе его в общем (особенно когда у меня будет возможность объявить вам мои мысли по этому предмету более полно), но может в некоторых случаях также быть полезным мне в последующей части этого дискурса.

Но, чтобы оглянуться теперь на ту часть нашего дискурса, откуда этот экскурс относительно смешения так долго отвлекал нас, хотя мы там вывели из различных веществ, полученных из растения, питаемого только водой, и из некоторых других вещей, что не было необходимо, чтобы природа всегда составляла тело сначала из всех таких различных тел, которые огонь мог впоследствии заставить его дать; все же это не все, что может быть собрано из этих экспериментов. Ибо из них, по-видимому, также выводимо нечто, что подрывает другое основание химического учения. Ибо поскольку (как мы видели) из чистой воды одной, не только спирт, но масло, и соль, и земля могут быть произведены; из этого последует, что соль и сера не являются первородными телами и началами, поскольку они каждый день делаются из простой воды путем текстуры, которую семя или семенное начало растений придает ей. И это не казалось бы, возможно, столь странным, если бы из гордости или небрежности мы не привыкли упускать из виду очевидные и знакомые работы природы; ибо если мы рассмотрим, какие слабые качества служат для наименования одного из трех первоначал, мы обнаружим, что природа достаточно часто производит столь же великие изменения в различных участках материи: ибо быть легко растворимым в воде достаточно, чтобы заставить тело, которое таково, сойти за соль. И все же я не вижу, почему от нового перемешивания и расположения составляющих частиц тела должно быть гораздо труднее для природы составить тело, растворимое в воде, из порции воды, которая не была таковой прежде, чем из жидкой субстанции яйца, которая легко смешается с водой, чтобы произвести путем голого тепла высиживающей курицы мембраны, перья, сухожилия и другие части, которые не растворимы в воде, как та жидкая субстанция была: ни твердость и хрупкость соли не труднее для природы ввести в такое податливое тело, как вода, чем для нее сделать кости цыпленка из нежной субстанции жидкостей яйца. Но вместо того, чтобы продолжать это соображение, как я легко мог бы, я продолжу, как только замечу возражение, которое лежит на моем пути. Ибо я легко предвижу, что будет заявлено, что вышеупомянутые примеры все взяты из растений и животных, в которых материя сформирована пластической силой семени или чем-то аналогичным тому. Тогда как огонь не действует как любое из семенных начал, но уничтожает их все, когда они попадают в его пределы. Но на это мне нужно будет в настоящее время сделать лишь этот легкий ответ, что будь то семенное начало или любое другое, которое формирует ту материю после тех различных манер, которые я упомянул вам, все же очевидно, что либо пластическим началом одним, либо тем и теплом вместе, или какой-то другой причиной, способной сплести материю, все же возможно, что материя может быть заново устроена в такие тела. И только за возможность этого я сейчас борюсь.

СКЕПТИЧЕСКИЙ ХИМИК.

Часть третья.

То, о чем я до сих пор рассуждал, Элевтерий (говорит его друг ему), я полагаю, показало вам, что размышляющий человек может очень хорошо подвергнуть сомнению истинность тех самых предположений, которые химики, так же как и перипатетики, не доказывая, принимают как должное; и на которых зависит обоснованность выводов, которые они делают из своих экспериментов. Поэтому, закончив с тем, что, хотя химик, возможно, не будет, но я считаю самой важной, а также трудной частью моей задачи, теперь будет своевременно для меня перейти к рассмотрению самих экспериментов, в которых они привыкли так сильно торжествовать и гордиться. И они тем более заслуживают серьезного рассмотрения, потому что те, кто ссылается на них, привыкли делать это с такой уверенностью и показной важностью, что они до сих пор навязывали почти всем лицам, не исключая самих философов и врачей, которые читали их книги или слышали, как они говорят. Ибо некоторые ученые мужи были довольны скорее верить в то, что они так смело утверждают, чем быть в хлопотах и расходах, чтобы попробовать, верно это или нет. Другие опять, у которых достаточно любопытства, чтобы исследовать истинность того, что утверждается, не имеют навыка и возможности сделать то, что они желают. И большинство даже ученых мужей, видя, что химики (не довольствуясь школами, чтобы забавлять мир пустыми словами) действительно выполняли различные странные вещи, и, среди них, разлагали составные тела на различные вещества, не известные прежним философам как содержащиеся в них: люди, я говорю, видя эти вещи и слыша, с какой уверенностью химики утверждают, что вещества, полученные из составных тел огнем, являются истинными элементами, или (как они говорят) гипостатическими началами их, готовы думать, что это справедливо, так же как и скромно, что согласно правилу логиков, искусным художникам следует верить в их собственном искусстве; особенно когда те вещи, чью природу они так уверенно берутся учить других, являются не только продуктами их собственного искусства, но такими, о которых другие не знают, что еще сделать.

Но хотя (продолжает Карнеад) химики были способны по той или иной из упомянутых причин не только радовать, но изумлять и почти околдовывать даже ученых мужей; все же такие, как вы и я, кто не непрактикован в торговле, не должны позволять себе быть обманутыми трудными именами или смелыми утверждениями; ни быть ослепленными тем светом, который должен лишь помогать нам различать вещи более ясно. Одно дело быть способным помочь природе производить вещи, и другое дело хорошо понимать природу произведенных вещей. Как мы видим, что многие лица, которые могут зачать детей, несмотря на это, столь же невежественны в числе и природе частей, особенно внутренних, которые составляют тело ребенка, как те, кто никогда не были родителями. И я не сомневаюсь, что вы извините меня, если, как я благодарю химиков за вещи, которые показывает мне их анализ, так я беру свободу рассмотреть, сколько их и какие они, не будучи изумленным ими; как если бы всякий, кто имеет достаточно навыка, чтобы показать людям какую-то новую вещь своего собственного изготовления, имел право заставить их верить во все, что ему угодно рассказать им относительно нее.

Поэтому я теперь перейду к моему третьему общему соображению, которое заключается в том, что не кажется, что три — это точно и универсально число различных веществ или элементов, на которые смешанные тела разложимы огнем; я имею в виду, что химиками не доказано, что все составные тела, которые признаны совершенно смешанными, при их химическом анализе делимы каждое из них на ровно три различных вещества, ни больше, ни меньше, которые привыкли рассматриваться как элементарные, или могут с таким же успехом считаться таковыми, как те, что так считаются. Каковой последний пункт я добавляю, чтобы предотвратить ваше возражение, что некоторые из веществ, которые я могу иметь случай упомянуть вскоре, не являются совершенно однородными, ни, следовательно, достойными имени начал. Ибо то, что я теперь должен рассмотреть, это на сколько различных веществ, которые могут правдоподобно сойти за элементарные ингредиенты смешанного тела, оно может быть проанализировано огнем; но является ли каждое из них несоставным, я оставляю исследовать, когда я приду к следующему общему соображению; где я надеюсь доказать, что вещества, которые химики не только допускают, но утверждают быть составляющими началами тела, разложенного на них, не привыкли быть несоставными.

Теперь есть два рода аргументов (продолжает Карнеад), которые могут быть приведены, чтобы сделать мое третье предложение вероятным; один сорт их будучи более умозрительной природы, а другой почерпнут из опыта. Чтобы начать тогда с первого из них.

Но как Карнеад собирался сделать, как он сказал, Элевтерий прервал его, сказав с несколько улыбающимся лицом;

Если вы не хотите, чтобы я думал, что пословица, что у хороших умов плохая память, рациональна и применима к вам, вы не должны забывать теперь, когда вы на умозрительных соображениях, которые могут относиться к числу элементов; что вы сами не так давно высказали и уступили некоторые предложения в пользу химического учения, на которые я могу без пренебрежения к вам думать, что трудно даже Карнеаду ответить.

Я не забыл уступки, которые вы имеете в виду, отвечает он; но я надеюсь также, что вы не забыли ни с какими предосторожностями они были сделаны, когда я еще не принял лицо, которое я сейчас поддерживаю. Но как бы то ни было, я буду, чтобы удовлетворить вас, так рассуждать о моем третьем общем соображении, чтобы дать вам увидеть, что я не забывчив о вещах, которые вы хотели бы, чтобы я помнил.

Чтобы говорить тогда снова согласно таким началам, которые я тогда использовал, я представлю, что если будет признано рациональным предполагать, как я тогда сделал, что элементы состояли сначала из определенных малых и первичных коалиций мельчайших частиц материи в корпускулы очень многочисленные и очень похожие друг на друга, не будет абсурдным представить, что такие первичные скопления могут быть гораздо большего числа сортов, чем три или пять; и, следовательно, что нам не нужно предполагать, что в каждом из составных тел, о которых мы рассуждаем, должно быть найдено ровно три сорта таких примитивных коалиций, о которых мы говорим.

И если согласно этому понятию мы допустим значительное число различных элементов, я могу добавить, что кажется весьма возможным, что для конституции одного сорта смешанных тел двух видов элементарных может быть достаточно (как я недавно проиллюстрировал вам, в том наиболее прочном конкрете, стекле), другой сорт смесей может быть составлен из трех элементов, другой из четырех, другой из пяти, и другой, возможно, из многих более. Так что согласно этому понятию не может быть определенного числа назначено, как число элементов; всех сортов составных тел вообще, будучи весьма вероятным, что некоторые конкреты состоят из меньшего, некоторые из большего числа элементов. Более того, не кажется невозможным, согласно этим началам, но что могут быть два сорта смесей, из которых одна может не иметь ни одного из всех тех же элементов, из которых состоит другая; как мы часто видим два слова, из которых одно не имеет ни одной из букв, встречающихся в другом; или как мы часто встречаем различные электроарии, в которых ни один ингредиент (кроме сахара) не является общим ни для одного из них. Я не буду здесь обсуждать, не может ли быть множества этих корпускул, которые по причине того, что они первичны и просты, могли бы быть названы элементарными, если несколько сортов их должны сойтись, чтобы составить любое тело, которые пока свободны и еще не сплетены и не запутаны с первичными корпускулами других видов, но остаются подверженными быть покоренными и сформированными семенными началами или тому подобным мощным и трансмутирующим агентом, кем они могут быть так соединены между собой или с частями одного из тел, чтобы сделать составные тела, чьими ингредиентами они являются, разложимыми на более, или другие элементы, чем те, которые химики до сих пор принимали к сведению.

Ко всему этому я могу добавить, что поскольку кажется, по тому, что я заметил вам о постоянстве золота и серебра, что даже корпускулы, которые не являются элементарной, а составной природы, могут быть столь прочной текстуры, чтобы оставаться нерастворимыми в обычном анализе, который химики делают из тел огнем; не невозможно, что, хотя было бы только три элемента, все же может быть большее число тел, которые обычные способы анатомии не обнаружат как не являющиеся элементарными телами.

Но, говорит Карнеад, до сих пор, в соответствии с вами, поговорив предположительно о числе элементов, теперь время рассмотреть не о скольких элементах возможно, что природа может составить смешанные тела, но (по крайней мере, насколько обычные эксперименты химиков проинформируют нас) из скольких она их составляет.

Я говорю тогда, что из них не кажется достаточно очевидным мне, что есть какое-либо одно определенное число элементов, равномерно встречающееся во всех различных сортах тел, допущенных быть совершенно смешанными.

И для более отчетливого доказательства этого предложения я буду в первую очередь представлять, что есть различные тела, которые я никогда не мог видеть огнем разделенными на столько, сколько три элементарных вещества. Я хотел бы (как я сказал недавно Филопону) увидеть тот фиксированный и благородный металл, который мы называем золотом, разделенным на соль, серу и ртуть: и если какой-либо человек подчинится компетентной конфискации в случае неудачи, я буду охотно в случае успешного успеха заплатить как за материалы, так и за расходы такого эксперимента. Не то, чтобы после того, что я попробовал сам, я осмелился категорически отрицать, что может быть из золота извлечено определенное вещество, которое я не могу помешать химикам называть его настойкой или серой; и которое оставляет оставшееся тело лишенным его привычного цвета. Ни я не уверен, что не может быть извлечена из того же металла реальная быстрая и бегущая ртуть. Но для соли золота, я никогда не мог ни видеть ее, ни быть удовлетворенным, что была когда-либо такая вещь отделена, в природе вещей, по свидетельству любого заслуживающего доверия очевидца. И для различных процессов, которые обещают этот эффект, материалы, которые должны быть обработаны, несколько слишком драгоценны и дороги, чтобы быть потраченными на столь беспочвенные приключения, из которых не только успех сомнителен, но сама возможность еще не продемонстрирована. Все же то, что больше всего удерживает меня от таких проб, это не их дороговизна, а их неудовлетворительность, даже если бы они удались. Ибо извлечение этой золотой соли, будучи в химических процессах предписанным быть осуществленным коррозийными растворителями или вмешательством других соляных тел, останется сомнительным для осторожного человека, является ли возникающая соль солью самого золота; или соляных тел или спиртов, используемых для подготовки ее; ибо что такие маскировки металлов часто навязывают художникам, я уверен, Элевтерий не настолько чужд химии, чтобы игнорировать. Я хотел бы также охотно увидеть три начала, отделенные от чистого сорта девственного песка, от остеоколлы, от рафинированного серебра, от ртути, освобожденной от ее адвентициальной серы, от венецианского талька, который путем долгого задержания в экстремальном ревербераторе я мог лишь разделить на меньшие частицы (не составляющие начала), более того, который, когда я заставил его быть сохраненным, я не знаю как долго, в огне стекольного завода, вышел в фигуре, которую его комки имели, когда их положили, хотя измененным в почти аметистовый цвет; и от различных других тел, которые было бы сейчас ненужно перечислять. Ибо хотя я не осмеливаюсь абсолютно утверждать, что невозможно проанализировать эти тела на их три первоначала; все же потому, что ни мои собственные эксперименты, ни какое-либо компетентное свидетельство до сих пор не научило меня, как такой анализ может быть сделан, или удовлетворило меня, что он был таковым, я должен взять свободу воздержаться от веры в это, пока химики не докажут это или не дадут нам понятные и практические процессы, чтобы выполнить то, что они претендуют. Ибо пока они притворяются той энигматической неясностью, с которой они привыкли озадачивать читателей своих обнародованных процессов относительно аналитической подготовки золота или ртути, они оставляют осторожных лиц весьма неудовлетворенными, являются ли различные вещества, которые они обещают произвести, истинно гипостатическими началами, или только некоторыми примесями разделенных тел с теми, что используются для работы над ними, как очевидно в кажущихся кристаллах серебра и тех ртути; которые, хотя некоторыми необдуманно предполагаются быть солями тех металлов, являются явно лишь смесями металлических тел с соляными частями крепкой водки или других коррозийных жидкостей; как очевидно по их способности быть восстановленными в серебро или ртуть, какими они были прежде.

«Не могу не признаться, — говорит Элевтерий, — что, хотя химики, возможно, и имеют веские основания утверждать, будто способны извлекать свои три первоначала из животных и растительных веществ, я часто удивлялся, с какой уверенностью они претендуют на то, чтобы разлагать на соль, серу и ртуть все металлические и прочие минеральные тела. Ибо среди самих химиков, считающихся философами, бытует почти пословица, которую особенно охотно повторял наш знаменитый соотечественник Роджер Бэкон: Facilius est aurum facere quam destruere. И я опасаюсь, вместе с вами, что золото — не единственный минерал, из которого химики тщетно пытаются извлечь свои три первоначала. Я, конечно, знаю, — продолжает Элевтерий, — что ученый Даниэль Сеннерт (Sennert. lib. de cons. & dissens. pag. 147) даже в той книге, где он берет на себя роль не защитника химиков, а третейского судьи между ними и перипатетиками, прямо выражается так: Salem omnibus inesse (mixtis scilicet) & ex iis fieri posse omnibus in resolutionibus Chymicis versatis notissimum est. А на следующей странице он говорит: Quod de sale dixi, Idem de Sulphure dici potest. Но с его позволения, прежде чем поверить в столь смелые общие утверждения, я должен увидеть весьма убедительные доказательства; и тот, кто хочет убедить меня в их истинности, должен сначала показать мне какой-либо верный и осуществимый способ отделения соли и серы от золота, серебра и тех многочисленных видов камней, которые сильный огонь не превращает в известь, а лишь расплавляет. И не только я лично никогда не видел, чтобы тела, которые вы только что назвали, подвергались такому разложению, но и Ян Баптиста ван Гельмонт (Helmon. pag. 409), который был гораздо лучше сведущ в химическом анатомировании тел, чем Сеннерт или я, где-то приводит это решительное суждение: Scio (говорит он) ex arena, silicibus & saxis, non Calcariis, nunquam Sulphur aut Mercurium trahi posse. Более того, сам Кверцетан (Quercet. apud Billich. in Thessalo redivivo. pag. 99), хотя и был главным поборником трех первоначал, признает неразложимость алмазов: Adamas (говорит он) omnium factus Lapidum solidissimus ac durissimus ex arctissima videlicet trium principiorum unione ac Cohærentia, quæ nulla arte separationis in solutionem principiorum suorum spiritualium disjungi potest. И действительно, — продолжает Элевтерий, — я был не только рад, но и несколько удивлен, обнаружив, что вы склонны допустить возможность извлечения серы и подвижной ртути из золота; ибо если только вы (как, казалось, подразумевало ваше выражение) не употребляете слово «сера» в очень вольном смысле, я должен сомневаться, могут ли наши химики отделить серу от золота. Ибо, когда я видел, как вы проводите опыт, который, полагаю, побудил вас говорить так, как вы говорили, я не счел золотую тинктуру истинным принципом серы, извлеченным из тела, но лишь совокупностью таких высокоокрашенных частей золота, которые химик назвал бы «несгораемой серой», что на простом языке означает не что иное, как назвать ее серой, которая не является серой. Что же касается металлических ртутей, то я бы не удивился, даже если бы вы отозвались о них гораздо более сурово. Ибо я помню, как однажды встретил старого и знаменитого мастера, который долгое время был (и до сих пор является) химиком у великого монарха; репутация очень честного человека побудила меня попросить его откровенно сказать, действительно ли он когда-либо среди своих многочисленных трудов извлекал настоящую подвижную ртуть из металлов. На этот вопрос он прямо ответил, что никогда не отделял настоящую ртуть ни от какого металла и никогда не видел, чтобы это действительно делал кто-либо другой. И хотя золото — это тот металл из всех, ртуть которого химики больше всего стремились извлечь и в извлечении которого они больше всего хвастаются, все же опытный Ангелус Сала в своем спагирическом описании семи земных планет (то есть семи металлов) дает нам это памятное свидетельство для нашей цели: Quanquam (говорит он) &c. experientia tamen (quam stultorum Magistrum vocamus) certe Comprobavit, Mercurium auri adeo fixum, maturum, & arcte cum reliquis ejusdem corporis substantiis conjungi, ut nullo modo retrogredi possit. К чему он добавляет, что сам видел много труда, затраченного на эту затею, но никогда не видел, чтобы при этом была получена такая ртуть. И я легко верю тому, что он добавляет: что он часто разоблачал многие уловки и обманы мошенников-алхимиков. Ибо, поскольку большинство тех, кто увлекается такими шарлатанами, являются либо неумелыми, либо доверчивыми, либо и тем и другим, таким людям, обладающим некоторым мастерством, большой хитростью, еще большей дерзостью и отсутствием совести, очень легко обмануть их; и поэтому, хотя многие профессиональные алхимики и различные знатные особы говорили мне, что они сделали или видели ртуть из золота или из того или иного металла, я все же склонен опасаться, что либо эти люди имели умысел обмануть других, либо не обладали достаточным мастерством и осмотрительностью, чтобы самим не быть обманутыми».

«Вы напоминаете мне, — говорит Карнеад, — об одном опыте, который я когда-то придумал, чтобы невинно обмануть некоторых людей и показать им и другим, как мало можно полагаться на утверждения тех, кто либо неумел, либо неосторожен, когда они говорят нам, что видели, как алхимики делают ртуть из того или иного металла. И чтобы сделать это более очевидным, я провел свой опыт гораздо проще, короче и легче, чем обычные процессы химиков по извлечению металлических ртутей; поскольку эти операции обычно более сложны и запутанны и требуют гораздо больше времени, они дают алхимикам большую возможность для обмана и, следовательно, вызывают больше подозрений у наблюдателей. А то, с помощью чего я старался придать своему опыту вид истинного анализа, заключалось в том, что я не только претендовал, подобно другим, на извлечение ртути из металла, над которым работал, но также на отделение большой доли явной и горючей серы. Я беру тогда около драхмы или двух медных опилок, столько же по весу порошкообразного сулемы и почти столько же нашатыря; хорошо смешав эти три вещества, я помещаю их в небольшую склянку с длинным горлышком или, что я нахожу лучше, в стеклянный мочеприемник, который (предварительно заткнув его ватой), чтобы избежать вредных испарений, я постепенно приближаю к хорошему огню из разгоревшихся углей или (что выглядит лучше, но более опасно для стекла) к пламени свечи. И через некоторое время, когда дно стекла оказывается прямо над горящими углями или в пламени, вы можете примерно через четверть часа, а может и вдвое быстрее, заметить на дне стекла немного подвижной ртути. И если вы затем уберете стекло и разобьете его, вы найдете порцию ртути, возможно, целиком, а возможно, часть ее в порах твердой массы. Вы также обнаружите, что оставшийся комок, если его поднести к пламени свечи, будет легко гореть зеленоватым пламенем, а через некоторое время (возможно, сразу) приобретет на воздухе зеленовато-синий оттенок, который, будучи цветом, приписываемым меди, когда ее тело раскрыто, легко убеждает людей, что это истинная сера Венеры, особенно потому, что можно предположить, что соли отчасти улетучились, а отчасти возгнались в верхнюю часть стекла (внутренняя сторона которого обычно кажется побелевшей от них), но металл, по-видимому, полностью разрушен, медь больше не появляется в металлической форме, а почти в виде смолистого комка. Тогда как на самом деле дело лишь в том, что соляные части сулемы вместе с нашатырем, будучи возбуждены и приведены в действие сильным жаром, нападают на медь (которую они могут корродировать легче, чем серебро), благодаря чему малые части ртути, освободившись от солей, которые удерживали их порознь, и будучи от жара перемешаны после многих столкновений, соединяются в заметную массу жидкости. Что же касается солей, то некоторые из более летучих возгоняются в верхнюю часть стекла, другие же корродируют медь и, соединяясь с ней, странным образом изменяют и маскируют ее металлическую форму, образуя с ней новый вид горючего конкрета, подобного сере; о чем я сейчас не буду ничего говорить, поскольку могу отослать вас к тщательным наблюдениям, которые, как я помню, сделал мистер Бойль относительно этого странного вида ярь-медянки». Но, продолжает Карнеад, улыбаясь: «Вы знаете, я не был создан для роли шарлатана, и поэтому я поспешу вернуться к роли скептика и продолжу свое рассуждение там, где вы отвлекли меня от него».

«Далее, — говорит Карнеад, — я полагаю, что, как существуют некоторые тела, которые дают не так много, как три первоначала, так есть и многие другие, которые при своем разложении обнаруживают более трех первоначал, и что, следовательно, троичное число не является числом универсальных и адекватных первоначал тел. Если вы согласитесь с тем рассуждением, которое я недавно изложил вам относительно первичных ассоциаций малых частиц материи, вы вряд ли сочтете невероятным, что таких элементарных корпускул может быть больше, чем три, четыре или пять. И если вы допустите то, что вряд ли будет отрицаться, а именно, что корпускулы сложной природы могут во всех обычных примерах химиков сойти за элементарные, я не вижу, почему вы должны считать невозможным, что, подобно тому как крепкая водка или царская водка производят разделение сплавленных серебра и золота, хотя огонь не может этого сделать, так может быть найден некий агент, столь тонкий и столь мощный, по крайней мере в отношении этих конкретных сложных корпускул, чтобы быть способным разложить их на те более простые, из которых они состоят, и, следовательно, увеличить число различных веществ, на которые, как до сих пор считалось, разложимо смешанное тело. И если верно то, что я процитировал вам некоторое время назад из Гельмонта относительно действий алкагеста, который разделяет тела на иные различные вещества, как по числу, так и по природе, чем огонь, то это немало поддержит мое предположение. Но ограничиваясь такими способами анализа смешанных тел, которые уже известны химикам, можно без абсурда задаться вопросом, не могут ли, помимо тех более грубых элементов тел, которые они называют солью, серой и ртутью, существовать ингредиенты более тонкой природы, которые, будучи чрезвычайно малыми и не будучи сами по себе видимыми, могут незамеченными ускользать через стыки перегонных сосудов, как бы тщательно они ни были замазаны. Ибо позвольте мне заметить вам одну вещь, которая, хотя и не принята во внимание химиками, может быть понятием, полезным во многих случаях для натуралиста: мы вполне можем подозревать, что могут существовать различные виды тел, которые не являются непосредственными объектами ни одного из наших чувств; поскольку мы видим, что не только те маленькие корпускулы, которые исходят из магнита и совершают чудеса, за которые им справедливо восхищаются, но и эффлювии янтаря, гагата и других электрических конкретов, хотя благодаря своему воздействию на конкретные тела, расположенные для восприятия их действия, они, кажется, подпадают под познание нашего зрения, однако как электрические они не воздействуют непосредственно ни на одно из наших чувств, как это делают тела, будь то малые или большие, которые мы видим, осязаем, пробуем на вкус и т. д. Но, — продолжает Карнеад, — поскольку вы можете ожидать, что я, подобно химикам, буду рассматривать только чувственно воспринимаемые ингредиенты смешанных тел, давайте теперь посмотрим, что опыт подскажет нам даже в отношении них».

«Представляется, таким образом, вполне спорным, нельзя ли из винограда, обработанного различными способами, извлечь с помощью огня больше различных веществ, чем из большинства других смешанных тел. Ибо сам виноград, высушенный в изюм и перегнанный, даст (помимо щелочи, флегмы и земли) значительное количество эмпиреуматического масла и спирт, весьма отличный по природе от винного. Также неферментированный сок винограда дает иные перегнанные жидкости, нежели вино. Сок винограда после ферментации дает жгучий спирт (Spiritus Ardens), который, если его достаточно ректифицировать, весь сгорит, не оставив ничего. Тот же ферментированный сок, превращаясь в уксус, дает кислый и корродирующий спирт. Тот же сок, перебродив, вооружается винным камнем, из которого могут быть отделены, как и из других тел, флегма, спирт, масло, соль и земля: не говоря уже о том, какие вещества могут быть извлечены из самой лозы, вероятно, отличающиеся от тех, что отделяются из винного камня, который является телом само по себе, имеющим мало аналогов в мире. И я далее рассмотрю, что, какую бы силу вы ни приписали этому примеру для доказательства того, что существуют некоторые тела, дающие больше элементов, чем другие, вряд ли можно отрицать, что большая часть тел, делимых на элементы, дает их более трех. Ибо, помимо тех, которые химикам угодно называть гипостатическими, большинство тел содержат два других — флегму и землю, которые, участвуя наравне с остальными в составе смешанных тел и будучи столь же повсеместно, если не более, обнаруживаемы при их анализе, я не вижу достаточной причины, почему они должны быть исключены из числа элементов. И не будет достаточно возразить, как это обычно делают парацельсисты, что три первоначала являются наиболее полезными элементами, а земля и вода — лишь бесполезными и неактивными; ибо поскольку элементы называются так в отношении составления смешанных тел, то именно на основании их участия, а не пользы, следует утверждать или отрицать, является ли что-либо элементом. А что касается мнимой бесполезности земли и воды, то следует учесть, что полезность или ее отсутствие обозначает лишь отношение к нам; и поэтому присутствие или отсутствие ее не изменяет внутреннюю природу вещи. Вредные зубы гадюк, насколько мне известно, бесполезны для нас, и все же нельзя отрицать, что они являются частями их тел; и трудно было бы показать, какая большая польза для нас, чем флегма и земля, от тех неразличимых звезд, которые наши новые телескопы открывают нам во многих белесых местах неба; и все же мы не можем не признать их составными и значительно большими частями Вселенной. Кроме того, являются ли флегма и земля непосредственно полезными или нет, они необходимы для составления тела, из которого они отделены; и, следовательно, если смешанное тело не бесполезно для нас, те составные части, без которых оно не могло бы быть этим смешанным телом, можно сказать, не являются бесполезными для нас. И хотя земля и вода не столь заметно действенны (после разделения), как три других, более активных первоначала, в этом случае нелишне будет вспомнить удачную басню Менения Агриппы об опасном мятеже рук, ног и других более занятых частей тела против кажущегося неактивным желудка. И к этому случаю мы можем не без основания применить то рассуждение апостола, сказанное по другому поводу: «Если ухо скажет: «поскольку я не глаз, я не от тела», то неужели оно поэтому не от тела? Если бы все тело было глазом, где был бы слух? Если бы все было слухом, где обоняние?» Одним словом, поскольку земля и вода при разложении тел проявляются так же ясно и так же повсеместно, как и другие первоначала, будучи ингредиентами, из которых они составлены; и поскольку они полезны, если не непосредственно нам, или, скорее, врачам, то телам, которые они составляют, и таким образом, хотя и несколько более отдаленным образом, служат нам; исключать их из числа элементов — значит не подражать природе».

Примечание транскрибатора: См. примечание печатника относительно материала, который печатник непреднамеренно пропустил на этой странице.

«Но, — продолжает Карнеад, — хотя я считаю очевидным, что землю и флегму следует причислять к элементам большинства животных и растительных тел, однако не только по этой причине я считаю различные тела разложимыми на более чем три вещества. Ибо есть два опыта, которые я иногда проводил, чтобы показать, что по крайней мере некоторые смеси делимы на более чем пять различных веществ. Один из этих опытов, хотя мне будет уместнее упомянуть его полностью позже, я все же расскажу вам сейчас настолько, что из двух перегнанных жидкостей, которые считаются элементами тел, из которых они извлечены, я могу без добавок сделать истинную желтую и горючую серу, несмотря на то, что две жидкости впоследствии остаются различными. О другом опыте, который, возможно, будет не совсем недостоин вашего внимания, я должен сейчас дать вам этот особый отчет. Я долго наблюдал, что при перегонке различных пород дерева, как в обычных, так и в некоторых необычных видах сосудов, обильный спирт, который переходил, имел, помимо сильного вкуса, встречающегося в эмпиреуматических спиртах многих других тел, кислотность почти как у уксуса. Поэтому я заподозрил, что, хотя кисловатая жидкость, перегнанная, например, из самшита, рассматривается химиками просто как его спирт и, следовательно, как один единственный элемент или первоначало, она действительно состоит из двух различающихся веществ и может быть делима на них; и, следовательно, такие породы дерева и другие смеси, которые изобилуют таким уксусом, можно сказать, состоят из одного элемента или первоначала больше, чем химики пока подозревают. Поэтому, обдумывая, как можно произвести разделение этих двух спиртов, я быстро обнаружил, что существует несколько способов достижения этого. Но тот из них, который я упомяну в настоящее время, был таков: перегнав количество самшита per se и медленно ректифицировав кисловатый спирт, чтобы лучше освободить его как от масла, так и от флегмы, я бросил в эту ректифицированную жидкость подходящее количество порошкообразного коралла, ожидая, что кислая часть жидкости будет корродировать коралл и, будучи связана с ним, будет удерживаться им так, что другая часть жидкости, которая не была кислой природы и не была способна закрепиться на кораллах, будет позволена подняться в одиночку. И я не был обманут в своем ожидании; ибо, осторожно отогнав жидкость от кораллов, перешел спирт с сильным запахом и очень пронзительным вкусом, но без какой-либо кислотности; и который был по разным качествам явно отличен не только от спирта уксуса, но и от некоторого спирта того же дерева, который я намеренно хранил у себя, не лишая его кислого ингредиента. И чтобы удовлетворить вас, что эти два вещества были весьма различной природы, я мог бы сообщить вам о нескольких пробах, которые я сделал, но не должен называть некоторые из них, потому что не могу сделать это, не совершив некоторых несвоевременных открытий. Однако скажу вам сейчас, что кислый спирт самшита не только, как я только что рассказал, растворял кораллы, на которых другой не закрепился бы, но при выливании на соль винного камня немедленно закипал и шипел, тогда как другой лежал бы на ней спокойно. Кислый спирт, вылитый на сурик, сделал сахар свинца, чего я не обнаружил у другого; несколько капель этого проникающего спирта, смешанные с несколькими каплями синего сиропа фиалок, скорее разбавляли, чем иначе изменяли цвет; тогда как кислый спирт превращал сироп в красноватый цвет и, вероятно, сделал бы его таким же чистым красным, как обычно делают кислые соли, если бы его действие не было затруднено смесью другого спирта. Несколько капель сложного спирта, взболтанные в изрядном количестве настоя Lignum Nephriticum, немедленно уничтожили весь голубоватый цвет, тогда как другой спирт не убрал бы его. Ко всему этому можно добавить, что, ради пробы вылив чистую воду на кораллы, оставшиеся на дне стекла, в котором я ректифицировал двойной спирт (если я могу так его назвать), который был сначала извлечен из самшита, я обнаружил, согласно моему ожиданию, что кислый спирт действительно растворил кораллы и коагулировал с ними. Ибо путем прибавления чистой воды я получил раствор, который (отмечу эту особенность мимоходом) был красным, откуда, после испарения воды, осталось растворимое вещество, очень похожее на обычную соль коралла, как химикам угодно называть тот магистерий кораллов, который они делают, растворяя их в обычном спирте уксуса и отгоняя растворитель до сухости. Не знаю, должен ли я добавить по этому случаю, что простой спирт самшита, если химики захотят считать его поэтому соляным, потому что он имеет сильный вкус, снабдит нас новым видом соляных тел, отличающихся от тех, что до сих пор принимались во внимание. Ибо тогда как из трех главных видов солей — кислой, щелочной и сернистой — нет ни одной, которая казалась бы дружественной с двумя другими, как я, возможно, до того, как пройдет много времени, буду иметь случай показать; я не обнаружил, чтобы простой спирт самшита не ладил очень хорошо (по крайней мере, насколько я имел случай пробовать это) как с кислой, так и с другими солями. Ибо хотя он лежал бы очень тихо с солью винного камня, спиртом мочи или другими телами, чьи соли были либо щелочной, либо летучей природы; однако смешивание самого масла купороса не производило никакого шипения или вскипания, которое, как вы знаете, обычно следует за прибавлением этой высококислой жидкости к любому из упомянутых тел».

«Я считаю себя, — говорит Элевтерий, — обязанным вам за этот опыт; не только потому, что предвижу, что вы сделаете его полезным для себя в исследовании, которым вы сейчас заняты, но и потому, что он учит нас методу, с помощью которого мы можем подготовить многочисленный вид новых спиртов, которые, хотя и более просты, чем любые, считающиеся элементарными, явно наделены особыми и мощными качествами, некоторые из которых могут, вероятно, быть значительного использования в медицине, как в одиночку, так и в сочетании с другими вещами; как можно с надеждой угадать по красноте того раствора, который ваш кислый спирт сделал из кораллов, и по некоторым другим обстоятельствам вашего рассказа. И предположим, — продолжает Элевтерий, — что вы не столь ограничены для отделения кислых частей этих сложных спиртов от других, чтобы использовать кораллы; но что вы можете так же хорошо использовать любую щелочную соль, или жемчуг, или крабьи глаза, или любое другое тело, на которое обычный спирт уксуса будет легко работать, и, говоря гельмонтовской фразой, исчерпать себя».

«Я еще не пробовал, — говорит Карнеад, — какого использования могут быть упомянутые жидкости в медицине, либо как лекарства, либо как растворители: Но я мог бы упомянуть сейчас (и могу в другой раз) различные пробы, которые я сделал, чтобы удовлетворить себя в различии этих двух жидкостей. Но это, поскольку я допускаю ваше мышление о том, что вы недавно сказали мне о кораллах, я полагаю, вы позволите мне, из того, что я уже сказал, вывести это следствие: что существуют различные сложные тела, которые могут быть разложены на четыре таких различающихся вещества, которые могут так же заслужить название первоначал, как те, которым химики свободно дают его. Ибо поскольку они не колеблются считать то, что я называю сложным спиртом самшита, за спирт, или, как другие хотели бы, за ртуть этого дерева, я не вижу, почему кислая жидкость и другая не должны каждая из них, особенно та, что названа последней, рассматриваться как более достойная называться элементарным первоначалом; поскольку она неизбежно должна быть более простой природы, чем жидкость, которая оказалась делимой на нее и кислый спирт. И это дальнейшее использование, — продолжает Карнеад, — может быть сделано из нашего опыта для моей настоящей цели, что он может дать нам повод подозревать, что, поскольку жидкость, считающаяся химиками без спора гомогенной, столь легким способом делима на два различных и более простых ингредиента, кто-то более искусный или более удачливый экспериментатор, чем я, может найти способ либо далее разделить один из этих спиртов, либо разложить некоторые или другие, если не все, из тех других ингредиентов смешанных тел, которые до сих пор проходили среди химиков за их элементы или первоначала».

СКЕПТИЧЕСКИЙ ХИМИК.

Часть четвертая.

«И этого, — говорит Карнеад, — может быть достаточно, чтобы сказать о числе различных веществ, отделяемых из смешанных тел огнем: поэтому я теперь перехожу к рассмотрению их природы и покажу вам, что, хотя они кажутся гомогенными телами, все же они не обладают той чистотой и простотой, которые требуются для элементов. И я должен был бы немедленно перейти к доказательству моего утверждения, если бы не уверенность, с которой химики обычно называют каждое из веществ, о которых мы говорим, именем серы или ртути, или другое из гипостатических первоначал, и невыносимая двусмысленность, которую они позволяют себе в своих писаниях и выражениях, делает необходимым для меня, чтобы удержать вас либо от неправильного понимания меня, либо от мысли, что я неправильно понимаю спор, обратить ваше внимание и пожаловаться на необоснованную свободу, которую они дают себе играть с именами по своему усмотрению. И действительно, если бы я был обязан в этом споре иметь такое уважение к фразеологии каждого конкретного химика, чтобы не писать ничего, что тот или иной автор не мог бы претендовать не противоречить тому или иному смыслу, который он может дать по мере необходимости своим двусмысленным выражениям, я едва ли знал бы, как спорить, ни в какую сторону повернуться. Ибо я обнаруживаю, что даже выдающиеся писатели (такие как Раймунд Луллий, Парацельс и другие) так злоупотребляют терминами, которые они используют, что, как они время от времени дают различным вещам одно имя, так они часто дают одной вещи много имен; и некоторые из них (возможно) такие, которые гораздо более правильно означают какое-то отличное тело другого рода; более того, даже в технических словах или терминах искусства они не воздерживаются от этой сбивающей с толку свободы; но будут, как я заметил, называть одно и то же вещество иногда серой, а иногда ртутью тела. И теперь, когда я говорю о ртути, я не могу не заметить, что описания, которые они дают нам этого первоначала или ингредиента смешанных тел, настолько запутанны, что даже те, кто пытался отполировать и проиллюстрировать понятия химиков, вынуждены признаться, что они не знают, что с ним делать, либо через чистосердечные признания, либо через описания, которые не являются понятными».

«Должен признаться, — говорит Элевтерий, — я, при чтении Парацельса и других химических авторов, был обеспокоен тем, что такие трудные слова и двусмысленные выражения, на которые вы справедливо жалуетесь, кажутся даже тогда, когда они трактуют о первоначалах, старательно аффектированными этими писателями; то ли чтобы заставить себя быть восхищенными своими читателями, и их искусство казалось более почтенным и таинственным, или (как они хотели бы, чтобы мы думали), чтобы скрыть от них знание, которое они сами считают бесценным».

«Но что бы, — говорит Карнеад, — эти люди ни обещали себе от напыщенного способа изложения первоначал природы, они обнаружат большую часть знающих людей столь тщеславными, что, когда они не понимают того, что читают, они заключают, что это скорее вина писателя, чем их собственная. А те, кто столь амбициозен, чтобы быть восхищенными вульгарными, что скорее, чем остаться без восхищения невежд, они подвергнут себя презрению ученых, те, с моего согласия, будут свободно наслаждаться своим выбором. Что касается мистических писателей, колеблющихся сообщать свои знания, они могли бы меньше к своему собственному пренебрежению и к беспокойству своих читателей скрыть это, не написав никаких книг, чем написав плохие. Если бы Фемистий был здесь, он не преминул бы сказать, что химики пишут так темно не потому, что они думают, что их понятия слишком драгоценны, чтобы быть объясненными, а потому, что они боятся, что если бы они были объяснены, люди бы разглядели, что они далеки от того, чтобы быть драгоценными. И действительно, я боюсь, что главная причина, почему химики писали так неясно о своих трех первоначалах, может быть в том, что, не имея ясных и отчетливых понятий о них самих, они не могут писать иначе, чем запутанно о том, что они лишь запутанно постигают: не говоря уже о том, что многие из них, осознавая недействительность своего учения, могли бы вполне хорошо разглядеть, что они едва ли могли удержаться от того, чтобы быть опровергнутыми, кроме как удерживаясь от того, чтобы быть ясно понятыми. Но хотя многое можно сказать в оправдание химиков, когда они пишут темно и энигматично о приготовлении своего эликсира и некоторых других великих арканах, разглашение которых они могут на основаниях, достаточно правдоподобных, считать неуместным; однако когда они претендуют учить общим первоначалам естественных философов, этот двусмысленный способ письма не должен быть терпим. Ибо в таких спекулятивных исследованиях, где голое знание истины является вещью, главным образом преследуемой, чему он учит меня, достойному благодарности, кто не делает, если может, свое понятие понятным мне, но мистическими терминами и двусмысленными фразами затемняет то, что он должен прояснить; и заставляет меня добавить беспокойство угадывания смысла того, что он двусмысленно выражает, к тому исследования истины того, что он, кажется, излагает. И если материя философского камня и способ его приготовления являются такими тайнами, как они хотели бы, чтобы мир верил в них, они могут писать понятно и ясно о первоначалах смешанных тел в целом, не раскрывая того, что они называют великим деланием. Но что касается меня, — продолжает Карнеад, — то, что мое негодование по поводу этого нефилософского способа обучения первоначалам теперь исторгло из меня, предназначено главным образом для оправдания себя, если я буду впредь противостоять какому-либо частному мнению или утверждению, которое какой-то последователь Парацельса или какой-либо выдающийся мастер может претендовать не быть мнением его учителя. Ибо, как я сказал вам давно, я не обязан исследовать писания частных людей (что было бы трудом столь же бесконечным, сколь и бесполезным), будучи вовлеченным только в исследование тех мнений о трех первоначалах, в которых, как я нахожу, те химики, которых я встречал, согласны больше всего: и я не сомневаюсь, что мои аргументы против их учения будут в значительной части достаточно легко применимы даже к тем частным мнениям, которым они не столь прямо и выраженно противостоят. И действительно, то, к чему я теперь приступаю, будучи рассмотрением самих вещей, на которые спагирики разлагают смешанные тела огнем, если я могу показать, что они не являются элементарной природы, не будет иметь большого значения, какие имена этим или тем химикам было угодно дать им. И я не сомневаюсь, что для мудрого человека, и, следовательно, для Элевтерия, будет менее значительным знать, что люди думали о вещах, чем то, что они должны были бы думать».

«В четвертом и последнем месте, тогда, я рассматриваю, что, как бы повсеместно химики ни привыкли апеллировать к опыту, и как бы уверенно они ни привыкли приводить в пример различные вещества, отделенные огнем от смешанного тела, как достаточное доказательство их бытия его составными элементами: все же те различающиеся вещества многие из них далеки от элементарной простоты и могут быть еще рассматриваемы как смешанные тела, большинство из них также сохраняя, несколько по крайней мере, если не очень много, природы тех конкретов, откуда они были вытеснены».

«Я рад, — говорит Элевтерий, — видеть тщеславие или зависть напыщенных химиков таким образом обнаруженными и наказанными; и я мог бы пожелать, чтобы ученые люди сговорились вместе, чтобы сделать этих вводящих в заблуждение писателей чувствительными к тому, что они больше не должны надеяться безнаказанно злоупотреблять миром. Ибо пока таким людям спокойно разрешается публиковать книги с многообещающими названиями и в них утверждать, что им угодно, и противоречить другим, и даже самим себе, как им угодно, с такой же малой опасностью быть опровергнутыми, как и быть понятыми, они поощряются получить себе имя за счет читателей, обнаруживая, что интеллигентные люди привыкли по причине, недавно упомянутой, оставлять их книги и их самих в покое: а невежественные и доверчивые (число которых все еще гораздо больше, чем число других) готовы восхищаться больше всего тем, что они меньше всего понимают. Но если рассудительные люди, сведущие в химических делах, однажды согласятся писать ясно и просто о них и тем самым удержат людей от того, чтобы быть ошеломленными, как бы, или обманутыми темными или пустыми словами; есть надежда, что эти люди, обнаружив, что они больше не могут писать неуместно и абсурдно, не будучи высмеянными за это, будут сведены либо к тому, чтобы не писать ничего, либо к книгам, которые могут научить нас чему-то, а не грабить людей, как прежде, бесценного времени; и так, перестав беспокоить мир загадками или неуместностями, мы либо получим преимущество от их книг, либо их молчанием избежим неудобства».

«Но после того, как все это сказано, — продолжает Элевтерий, — может быть представлено в пользу химиков, что в одном отношении свобода, которую они берут в использовании имен, если она извинительна в любое время, может быть более таковой, когда они говорят о веществах, на которые их анализ разлагает смешанные тела: поскольку, как родители имеют право называть своих собственных детей, всегда было позволено авторам новых изобретений налагать имена на них. И поэтому предметы, о которых мы говорим, будучи продуктами искусства химика, так что не иначе, как им, достижимы; кажется лишь справедливым дать художникам позволение называть их, как им угодно: учитывая также, что никто не является столь подходящим и вероятным научить нас, что это за тела, как те, кому мы обязаны ими».

«Я сказал вам уже, — говорит Карнеад, — что есть большая разница между способностью проводить опыты и способностью дать философский отчет о них. И я не буду теперь добавлять, что многие копатели шахт могут встретить, пока они следуют своей работе, драгоценный камень или минерал, о котором они не знают, что с ним делать, пока не покажут его ювелиру или минералогу, чтобы быть информированными, что это такое. Но то, что я хотел бы здесь заметить, — это то, что химики, с которыми я сейчас в споре, отказались от свободы, которую вы оспаривали для них, использования имен по своему усмотрению, и ограничили себя своими описаниями, хотя бы такими, какие они есть, своих первоначал; так что хотя они могли бы свободно называть все, что их анализ представляет им, либо серой, либо ртутью, либо газом, либо бласом, или чем им угодно; однако когда они сказали мне, что сера (например) является первородным и простым телом, горючим, пахучим и т. д., они должны дать мне позволение не верить им, если они говорят мне, что тело, которое является либо сложным, либо негорючим, является такой серой; и думать, что они играют словами, когда они учат, что золото и некоторые другие минералы изобилуют несгораемой серой, что является столь же правильным выражением, как солнечно-сияющая ночь или жидкий лед».

«Но прежде чем я спущусь к упоминанию частностей, относящихся к моему четвертому рассмотрению, я считаю удобным предпослать несколько общих положений; некоторые из которых мне тем менее нужно будет настаивать в настоящее время, потому что я уже коснулся их».

«И во-первых, я должен пригласить вас обратить внимание на определенный отрывок у Гельмонта: Illud notabile, in vino esse Spiritum quendam mitiorem ulterioris & nobilioris qualitatis participem quā qui immediatè per distillationem elicitur diciturque aqua vitæ dephlegmata, quod facilius in simplici Olivarum oleo ad oculum spectatur. Quippe distillatum oleum absque laterum aut tigularum additamento, quodque oleum Philosophorum dicitur, multum dissert ab ejus oleitate; quæ elicitur prius reducto oleo simplici in partes dissimilares sola digestione & Salis circulati Paracelsici appositione; siquidem sal circulatum idem in pondere & quantitatibus pristinis ab oleo segregatur postquam oleum olivarum in sui heterogeneitates est dispositum. Dulce enim tunc Oleum Olivarum ex oleo, prout & suavissimus vini spiritus a vino hoc pacto separantur, longéque ab aquæ vitæ acrimoniâ distinctus. — Helmont. Aura vitalis, pag. 725. который, хотя я не нашел, чтобы он был сильно принят во внимание его читателями, он сам упоминает как примечательную вещь, и я считаю его очень значительным; ибо тогда как перегнанное масло оливкового масла, хотя извлеченное per se, является (как я пробовал) очень острой и разъедающей природы и отвратительного вкуса, он говорит нам, что простое масло, будучи только переваренным с sal circulatum Парацельса, сводится к различным частям и дает сладкое масло, очень отличающееся от масла, перегнанного из салатного масла; как также то, что тем же способом можно отделить от вина очень сладкий и нежный спирт, участвующий в гораздо иной и более благородной природе, чем тот, который немедленно извлекается путем перегонки и называется дефлегмированной aqua vitæ, от чьей остроты этот другой спирт чрезвычайно далек, хотя sal circulatum, который делает эти анатомии, отделяется от анализируемых тел в том же весе и с теми же качествами, которые он имел прежде; которое утверждение Гельмонта, если мы допустим его истинным, мы должны признать, что может быть очень большое различие между телами одного и того же наименования (как несколько масел или несколько спиртов), отделяемых из сложных тел: ибо, помимо различий, которые я вскоре замечу между теми перегнанными маслами, которые обычно известны химикам, из этого следует, что посредством sal Circulatum может быть получен совсем другой вид масел из того же тела; и кто знает, не могут ли быть найдены еще другие агенты в природе, с чьей помощью могут, будь то путем трансмутации или иначе, быть получены из тел, вульгарно называемых смешанными, масла или другие вещества, отличающиеся от тех же наименований, известных либо вульгарным химикам, либо даже самому Гельмонту: но из страха, что вы скажете мне, что это лишь предположение, основанное на рассказе другого человека, чью истину мы не имеем средств проверить, я не буду настаивать на нем; но оставляя вас размышлять об этом на досуге, я перейду к тому, что следует далее».

«Во-вторых, тогда, если верно то, что было мнением Левкиппа, Демокрита и других главных анатомов древности и в наши дни возрождено не последними философами; а именно, что наш кулинарный огонь, такой, как используют химики, состоит из роев маленьких тел, быстро движущихся, которые благодаря своей малости и движению способны проникать в самые твердые и компактные тела, и даже в само стекло; если это (я говорю) верно, поскольку мы видим, что в кремнях и других конкретах огненная часть включена в более грубую, не будет иррациональным предположить, что множества этих огненных корпускул, проникая в поры стекла, могут ассоциировать себя с частями смешанного тела, над которым они работают, и с ними составлять новые виды сложных тел, согласно тому, как форма, размер и другие аффекты частей рассеянного тела случаются располагать их в отношении к таким комбинациям; которых также может быть большее число; если также допущено, что корпускулы огня, хотя все чрезвычайно минутные и очень быстро движущиеся, не все одного размера, ни фигуры. И если бы у меня не было более весомых соображений, чтобы рассуждать с вами, я мог бы назвать вам, чтобы поддержать то, что я только что сказал, некоторые частные опыты, с помощью которых я был приведен к мысли, что частицы открытого огня, работающие над некоторыми телами, могут действительно ассоциировать себя с ними и добавить к количеству. Но потому что я не столь уверен, что когда огонь работает над телами, включенными в стекла, он делает это путем реального прохождения огненных корпускул самих через субстанцию стекла, я перейду к тому, что следует далее упомянуть».

«Я мог бы, — говорит Элевтерий, — помочь вам некоторыми доказательствами, с помощью которых, я думаю, может быть сделано очень вероятным, что когда огонь действует немедленно на тело, некоторые из его корпускул могут прилипнуть к тем из сожженного тела, как они, кажется, делают в негашеной извести, но в больших числах и более постоянно. Но из страха замедлить ваш прогресс, я пожелаю вам отложить это исследование до другого времени и продолжить, как вы намеревались».

Затем (продолжает Карнеад) вы можете заметить вместе со мной, что не только существуют некоторые тела, такие как золото и серебро, которые при обычных испытаниях огнем не обнаруживают своей смешанной природы; но если (как вы, возможно, помните, я говорил вам ранее) это сложное тело, которое может быть разложено на несколько веществ, то при воздействии огня оно может быть расщеплено на такие, которые не являются ни элементарными, ни теми, из которых оно было составлено при последнем смешении, а на новые виды смешанных тел. Об этом я уже приводил вам примеры на мыле, свинцовом сахаре и купоросе. Теперь, если мы примем во внимание, что существуют некоторые тела, как природные (подобные тем, что я только что назвал), так и искусственные, явно сложные; что в недрах земли природа может, как мы видим, иногда создавать странные смеси; что животные питаются другими животными и растениями; и что сами они почти все получают питание и рост либо из некоего азотистого сока, скрытого в порах земли, либо из экскрементов животных, либо из разложившихся тел живых существ или растений, либо из других веществ сложной природы; если, говорю я, мы учтем это, то может показаться вероятным, что среди творений природы (не говоря уже о произведениях искусства) существует большее число сложных тел, чем люди замечают. И действительно, как я уже отмечал ранее, вовсе не очевидно, что все смеси должны состоять из элементарных тел; напротив, кажется гораздо более вероятным, что существуют различные виды сложных тел, даже в отношении всех или некоторых их ингредиентов, рассматриваемых до их смешения. Ибо, хотя некоторые из них, по-видимому, образованы непосредственным соединением самих элементов или начал, и поэтому могут быть названы первичными смесями (Prima Mista или Mista Primaria), все же кажется, что многие другие тела смешаны (если можно так выразиться) вторично, поскольку их непосредственные ингредиенты не являются элементарными, а представляют собой те самые первичные смеси, о которых только что шла речь; и из различных смесей этого вторичного рода может в результате дальнейшего соединения возникнуть третий род, и так далее. Также не является невероятным, что некоторые тела состоят из смешанных тел не одного и того же порядка, а разных; как, например, конкрет может состоять из ингредиентов, один из которых был первичным, а другой — вторичным смешанным телом (как я обнаружил в самородной киновари, применив свой способ ее разложения, как ту более грубую часть, которая, по-видимому, является рудой, так и горючую серу и подвижную ртуть); или, возможно, без какого-либо ингредиента этого последнего рода, он может быть составлен из смешанных тел, некоторые из которых относятся к первому, а некоторые — к третьему виду. И это, возможно, может быть несколько прояснено размышлением о том, что происходит при некоторых химических приготовлениях тех лекарств, которые они называют своими безоарами. Ибо сначала они берут сурьму и железо, которые можно рассматривать как первичные смеси; из них они составляют звездчатый регул, и к нему они добавляют, в зависимости от своего намерения, золото или серебро, что образует с ним новое и дальнейшее соединение. К этому они добавляют сулему, которая сама по себе является сложным телом (состоящим из обычной ртути и различных солей, объединенных путем сублимации в кристаллическое вещество), и из этой сулемы и других металлических смесей они извлекают жидкость, которую можно признать еще более сложной по своей природе. Если верно, как утверждают химики, что с помощью этого искусства часть золота или серебра, смешанная с регулом, может быть перенесена через шлем вместе с ним с помощью сулемы, как, собственно, и жаловался мне недавно один искусный и искренний человек, что его и мой опытный друг, применив такой способ, перегнал большое количество золота в надежде сделать с ним что-то еще, что могло бы принести ему прибыль, не только не достиг своей цели, но и не в состоянии извлечь свое волатилизированное золото из сурьмяного масла, с которым оно прочно соединилось.

Теперь (продолжает Карнеад), если сложное тело состоит из ингредиентов, которые не являются просто элементарными, нетрудно представить, что вещества, на которые огонь разлагает его, хотя и кажутся достаточно однородными, могут быть сложной природы, поскольку части каждого тела, которые наиболее близки друг другу, объединяются в соединение нового вида. Как когда (ради примера) я приказал смешать и перегнать вместе купорос, нашатырь и селитру, полученная жидкость проявила себя не как спирт селитры, не как нашатырь и не как купорос. Ибо ни один из них не растворил бы сырое золото, что, однако, моя жидкость легко сделала; и тем самым проявила себя как новое соединение, состоящее по крайней мере из спирта селитры и нашатыря (ибо последний, растворенный в первом, воздействует на золото), которые, тем не менее, не могут быть разделены никаким известным способом и, следовательно, не сошли бы за смешанное тело, если бы мы сами, чтобы получить его, не помещали и не перегоняли вместе различные конкреты, чьи отдельные действия были известны заранее. И, чтобы добавить по этому случаю эксперимент, который я недавно обещал вам, поскольку он применим к нашей нынешней цели, я сообщу вам, что, подозревая, что обычное купоросное масло не является такой простой жидкостью, как полагают химики, я смешал его с равным или двойным количеством (ибо я проводил эксперимент более одного раза) обычного скипидарного масла, такого, которое вместе с другой жидкостью я купил у аптекаря. И, тщательно (ибо эксперимент тонкий и несколько опасный) перегнав смесь в небольшой стеклянной реторте, я получил, согласно своему желанию (помимо двух жидкостей, которые я влил), изрядное количество некоего вещества, которое, прилипнув ко всей шейке реторты, обнаружило себя как сера не только по очень сильному серному запаху и цвету серы, но также и по тому, что, будучи положенным на уголь, оно немедленно воспламенилось и горело как обычная сера. И у меня до сих пор есть некоторые небольшие части этого вещества, которыми вы можете распоряжаться и исследовать, когда пожелаете. Таким образом, из этого эксперимента я могу вывести одно или оба этих положения: что настоящая сера может быть получена путем соединения двух таких веществ, которые химики принимают за элементарные, и которые ни одно из них по отдельности не казалось содержащим в себе такое тело; или что купоросное масло, хотя и является перегнанной жидкостью и принимается за часть соленого начала конкрета, который его дает, может быть настолько сложным телом, что содержит, помимо своей соленой части, серу, подобную обычной, которая вряд ли сама по себе была бы простым или несложным телом.

Я мог бы (продолжает Карнеад) напомнить вам, что ранее я представлял возможным, что, подобно тому как элементов может быть больше пяти или шести, так и элементы одного тела могут отличаться от элементов другого; откуда следовало бы, что при разложении сложного тела могут возникать смеси совершенно нового вида вследствие соединения элементов, которые, возможно, никогда прежде не встречались. Я мог бы, говорю я, напомнить вам об этом и добавить многое к этому второму соображению; но из опасения нехватки времени я охотно опускаю их, чтобы перейти к третьему, которое заключается в том, что огонь не всегда просто разлагает или разъединяет, но может также новым способом смешивать и соединять части (элементарные или нет) тела, рассеянного им.

Это настолько очевидно, говорит Карнеад, в некоторых наглядных примерах, что я не могу не удивляться беспечности тех, кто не обратил на это внимания. Ибо когда дерево, сгорая в камине, рассеивается огнем на дым и золу, этот дым образует сажу, которая настолько далека от того, чтобы быть одним из начал дерева, что (как я отметил выше) вы можете путем дальнейшего анализа отделить от нее пять или шесть различных веществ. А что касается оставшейся золы, то сами химики учат нас, что при дальнейшей степени нагревания она может быть неразрывно соединена в стекло. Правда, анализ, на котором главным образом строят химики, производится не на открытом воздухе, а в закрытых сосудах; но как бы то ни было, недавно приведенные примеры могут побудить вас серьезно заподозрить, что тепло может так же хорошо соединять, как и рассеивать части смешанных тел: и, не говоря уже о том, что я знал о витрификации, произведенной даже в закрытых сосудах, я должен напомнить вам, что цветы сурьмы и цветы серы являются весьма смешанными телами, хотя они и возгоняются в закрытых сосудах; и что именно в закупоренных стеклах я возгонял все тело камфоры. А поскольку можно возразить, что все эти примеры касаются тел, переведенных в сухую, а не в жидкую форму, как жидкости, обычно получаемые путем дистилляции, я отвечу, что, помимо того, что возможно, чтобы тело было изменено из твердого в жидкое или из жидкого в твердое, не будучи при этом сильно измененным, как это видно по легкости, с которой зимой, без какого-либо добавления или отделения видимых ингредиентов, то же самое вещество может быть быстро затвердено в хрупкий лед и снова оттаять в жидкую воду; помимо этого, говорю я, следует учесть, что обычная ртуть, которую самые выдающиеся химики признают смешанным телом, может быть перегнана через шлем в своем первоначальном виде ртути и, следовательно, в виде жидкости. И, безусловно, возможно, что очень сложные тела могут участвовать в образовании жидкостей; поскольку, не говоря уже о том, что я нашел возможным с помощью определенного растворителя перегнать само золото через реторту даже при умеренном огне: давайте только рассмотрим, что происходит с сурьмяным маслом. Ибо если его тщательно ректифицировать, оно может быть превращено в очень прозрачную жидкость; и все же, если вы плеснете на него некоторое количество чистой воды, быстро выпадет тяжелый и вызывающий рвоту калькс, который до этого составлял значительную часть жидкости, и все же является (хотя некоторые выдающиеся химики хотели бы видеть в нем ртутное начало) сурьмяным телом, перенесенным и удерживаемым в растворенном состоянии солями сулемы, и, следовательно, сложным телом; как вы можете обнаружить, если у вас будет любопытство исследовать этот белый порошок путем искусного восстановления. И чтобы вы не подумали, что тела, столь же сложные, как цветы серы, не могут способствовать образованию перегнанных жидкостей; а также чтобы вы не вообразили, подобно многим ученым мужам, претендующим на немалое мастерство в химии, что, по крайней мере, никакое смешанное тело не может быть перенесено через шлем иначе как с помощью коррозийных солей, я готов показать вам, когда пожелаете, среди других способов переноса цветов серы (возможно, я мог бы добавить даже минеральных сер), некоторые, в которых я не использую ничего, кроме маслянистых тел для получения летучих жидкостей, в которых не только цвет, но (что является гораздо более верным признаком) запах и некоторые действия показывают, что перенесена сера, составляющая часть жидкости.

Есть еще одна вещь, Элевтерий, говорит Карнеад, которая настолько уместна для моей нынешней цели, что, хотя я уже касался ее ранее, я не могу не отметить ее по этому случаю. А именно то, что качества или акциденции, из-за которых химики обычно называют часть материи именем ртути или какого-либо другого из своих начал, не таковы, чтобы было невозможно, чтобы столь же великие (а значит, почему бы и не подобные?) были произведены такими изменениями текстуры и другими переменами, которые огонь может произвести в малых частях тела. Я уже доказал, когда рассуждал о втором общем соображении, на примере того, что происходит с растениями, питающимися только чистой водой, и яйцами, высиживаемыми в цыплят, что, изменяя расположение составных частей тела, природа способна произвести в части материи, считающейся однородной, такие же великие изменения, как те, что необходимы для обозначения одного из трех первоначал. И хотя Ян Баптиста ван Гельмонт где-то остроумно называет огонь разрушителем и искусственной смертью вещей; и хотя другой выдающийся химик и врач склонен строить на этом то, что огонь никогда не может породить ничего, кроме огня; все же вы, я не сомневаюсь, будете иного мнения, если рассмотрите, сколько новых видов смешанных тел сами химики произвели с помощью огня; и в особенности, если вы рассмотрите, как это благородное и постоянное тело, стекло, не только явно производится насильственным действием огня, но, насколько нам известно, никогда не производилось иным способом. И действительно, кажется лишь необдуманным утверждением некоторых гельмонтианцев, что каждый вид тела с особым наименованием должен быть произведен некой семенной силой; как я думаю, мог бы доказать, если бы считал это столь же необходимым, как мне — спешить к тому, о чем я должен рассуждать далее. Также нас не должно сильно волновать, что есть некоторые, кто смотрит на все, что огонь используется для производства, не как на природные, а как на искусственные тела. Ибо между одними и другими не всегда существует такая разница, как многие воображают; и не так легко, как они думают, ясно определить то, что правильно, постоянно и достаточно их различает. Но чтобы не ввязываться в столь тонкое исследование, теперь достаточно заметить, что вещь обычно называется искусственной, когда часть материи рукой мастера, или инструментами, или и тем и другим приводится к такой форме или виду, как он заранее задумал в своем уме: тогда как во многих химических произведениях эффект был бы произведен, независимо от того, намеревался ли мастер этого или нет; и зачастую он очень сильно отличается от того, что он намеревался или ожидал; и используемые инструменты — это не инструменты, искусственно созданные и сформированные, как у ремесленников, для той или иной конкретной работы; но, по большей части, агенты, предоставленные самой природой, и чьи главные силы действия они получают от своей собственной природы или текстуры, а не от мастера. И действительно, огонь — такой же природный агент, как и семя; и химик, который его использует, лишь применяет природные агенты и пациенты, которые, будучи таким образом сведены вместе и действуя в соответствии со своими соответствующими природами, выполняют работу сами; как яблоки, сливы или другие фрукты являются природными произведениями, хотя садовник приносит и соединяет привой с подвоем, и оба поливают, и, возможно, разными другими способами способствуют плодоношению. Но, переходя к тому, что я собирался сказать, вы можете заметить вместе со мной, Элевтерий, что, как я говорил вам однажды ранее, достаточно незначительных качеств, чтобы обозначить химическое начало. Ибо, когда они анатомируют сложное тело с помощью огня, если они получают воспламеняющееся вещество, которое не смешивается с водой, они сразу называют его серой; что вкусно и растворимо в воде, то должно сойти за соль; все, что фиксировано и нерастворимо в воде, они называют землей. И я собирался добавить, что любое летучее вещество, с которым они не знают, что делать, не говоря уже о том, что угодно, они называют ртутью. Но что эти качества могут быть произведены иначе, чем теми, кого они называют семенными агентами, или могут принадлежать телам сложной природы, можно показать, среди прочих примеров, на стекле, сделанном из золы, где чрезвычайно сильно выраженная щелочная соль, соединяясь с землей, становится безвкусной и вместе с ней образует тело, которое, хотя также сухое, фиксированное и нерастворимое в воде, все же является явно смешанным телом; и сделанным таковым самим огнем.

И я помню, к нашей нынешней цели, что Ян Баптиста ван Гельмонт (Гельмонт, стр. 412) среди других лекарств, которые он рекомендует, имеет краткий процесс, в котором, хотя указания для практики лишь неясно намечены, у меня есть некоторые основания не не верить в этот процесс, не утверждая и не отрицая ничего о достоинствах лекарства, которое должно быть сделано с его помощью. Quando (говорит он) oleum cinnamomi &c. suo sali alkali miscetur absque omni aqua, trium mensium artificiosa occultaque circulatione, totum in salem volatilem commutatum est, vere essentiam sui simplicis in nobis exprimit, & usque in prima nostri constitutivasese ingerit. Непохожий процесс он излагает в другом месте; откуда, если мы предположим, что он говорит правду, я могу аргументировать, что, поскольку с помощью огня может быть произведено вещество, которое является столь же соленым и летучим, как соль оленьего рога, крови и т. д., которые проходят за элементарные; и поскольку эта летучая соль действительно состоит из химического масла и фиксированной соли, одна из которых сделана летучей другой, и обе объединены огнем, можно вполне подозревать, что другие вещества, возникающие при рассеивании тел огнем, могут быть новыми видами смесей и состоять из веществ различной природы; и, в частности, я иногда подозревал, что, поскольку летучие соли крови, оленьего рога и т. д. летучи и наделены чрезвычайно сильным запахом, либо химики ошибочно приписывают все запахи серам, либо такие соли состоят из некоторых маслянистых частей, хорошо включенных в соленые. И подобное предположение я также сделал относительно спирта уксуса, который, хотя химики считают его одним из начал этого тела, и хотя, будучи кислым спиртом, он кажется гораздо менее родственным, чем летучие соли, серам; все же, не говоря уже о его пронзительном запахе, который, я не знаю, с какой логикой химик выведет из соли, я удивляюсь, что они не обратили внимания на то, чему их собственный Tyrocinium Chymicum (Tyroc. Chym. L. 1. C. 4.) учит нас относительно дистилляции свинцового сахара; из которого Бегуин уверяет нас, что он перегнал, помимо очень тонкого спирта, не менее двух масел, одно кроваво-красное и тяжелое, а другое плавающее на поверхности спирта и желтого цвета; о которых он говорит, что хранил их у себя, чтобы подтвердить то, что он излагает. И хотя я не помню, чтобы у меня было два отдельных масла из свинцового сахара, все же то, что он, будучи перегнанным без добавления, дает некоторое масло, не противоречит моему опыту. Я знаю, что химики будут склонны утверждать, что эти масла — лишь волатилизированная сера свинца; и, возможно, будут аргументировать это тем, что Бегуин рассказывает, что когда дистилляция закончена, вы найдете мертвую голову чрезвычайно черной и (как он говорит) nullius momenti, как если бы тело, или, по крайней мере, главная часть самого металла, была перенесена дистилляцией через шлем. Но поскольку вы знаете так же хорошо, как и я, что свинцовый сахар — это своего рода магистерий, сделанный только путем кальцинации свинца per se, растворения его в перегнанном уксусе и кристаллизации раствора; если бы у меня было время рассказать вам, насколько отличающейся вещью я при исследовании нашел мертвую голову, так пренебрегаемую Бегуином, от того, что он представляет, я полагаю, вы сочли бы предложенное предположение менее вероятным, чем одно или другое из этих трех: либо что это масло ранее способствовало образованию спирта уксуса, и поэтому то, что проходит за химическое начало, может быть еще далее разложимо на отдельные вещества; либо что некоторые части спирта вместе с некоторыми частями свинца могут составлять химическое масло, которое поэтому, хотя и проходит за однородное, может быть очень сложным телом; или, по крайней мере, что под действием перегнанного уксуса и свинцового калькса друг на друга часть жидкости может быть настолько изменена, что превратится из кислого спирта в масло. И хотя истинность любого из двух первых предположений сделала бы пример, над которым я размышлял, более уместным для моего нынешнего аргумента; все же вы легко поймете, что третье и последнее предположение не может быть бесполезным для подтверждения некоторых других мест моего рассуждения.

Возвращаясь к тому, что я говорил непосредственно перед упоминанием эксперимента Гельмонта, я добавлю, что химики должны также признать, что в полностью обезвоженном спирте вина или других ферментированных жидкостей то, что они называют серой конкрета, теряет в результате ферментации свойство масла (которое химики также принимают за истинную серу смешанного тела) быть несмешиваемым с водой. И если вы поверите Гельмонту (Ostendi alias, quomodo lib. una aquæ vitæ combibita in sale Tartari siccato, vix fiat semuncia salis, cæterum totum corpus fiat aqua Elementalis. Helmont. in Aura vitali.), весь чистейший винный спирт может быть просто с помощью чистой соли винного камня (которая является лишь фиксированной солью вина) разложен или трансмутирован в едва ли пол-унции соли и столько же элементарной воды, сколько составляет оставшаяся часть упомянутого веса. И можно (как я думаю, я отмечал ранее) усомниться, не является ли та фиксированная и щелочная соль, которая так единодушно признается соленым началом сожженных тел, как таковая щелочная, продуктом огня? Ибо хотя вкус винного камня, например, кажется аргументом в пользу того, что он содержит соль до того, как его сожгли, все же эта соль, будучи очень кислой, имеет совершенно иной вкус, чем щелочная соль кальцинированного винного камня. И хотя не является истинным возражением против химиков, что они получают все соли, которые делают, путем восстановления тела, с которым работают, в золу с помощью сильного огня (поскольку олений рог, янтарь, кровь и различные другие смеси дают обильную соль до того, как они будут сожжены в золу), все же эта летучая соль сильно отличается, как мы увидим вскоре, от фиксированной щелочной соли, о которой я говорю; которая, насколько я помню, не может быть получена никаким известным способом без кальцинации. Химикам небезызвестно, что ртуть может быть осаждена без добавления в сухой порошок, который остается таковым в воде. И некоторые выдающиеся спагирики, и даже сам Раймунд Луллий, учат, что просто с помощью огня ртуть может быть в подходящих сосудах восстановлена (по крайней мере, в значительной части) в тонкую жидкость, подобную воде, и смешиваемую с ней. Так что под воздействием одного лишь огня возможно, чтобы части смешанного тела были расположены новыми и различными способами, так что оно может быть иногда одной консистенции, иногда другой; и может в одном состоянии быть склонным к смешиванию с водой, а в другом — нет. Я мог бы также показать вам, что тела, из которых по отдельности химики не могут получить ничего горючего, могут при соединении друг с другом и с помощью огня дать воспламеняющееся вещество. И что, с другой стороны, возможно, чтобы тело было воспламеняющимся, из которого было бы очень трудно любому обычному химику, а возможно, и любому другому, выделить воспламеняющееся начало или ингредиент. Поэтому, поскольку начала химиков могут получать свои названия от качеств, которые часто не превышает сила искусства, а иногда и сила огня производить; и поскольку такие качества могут быть найдены в телах, которые так сильно отличаются друг от друга в других качествах, что их не нужно признавать согласными в той чистой и простой природе, которую начала, чтобы быть таковыми на самом деле, должны иметь; можно справедливо подозревать, что многие продукты огня, которые показывают нам химики как начала конкрета, который их дал, могут быть лишь новым видом смесей. И чтобы присоединить по этому случаю к этим аргументам, взятым из природы вещей, один из тех, которые логики называют ad Hominem, я попрошу вас заметить, что хотя сам Парацельс и некоторые, кто настолько ошибается, что думает, будто он не мог быть таковым, осмелились учить, что не только тела здесь внизу, но и сами элементы, и все другие части Вселенной состоят из соли, серы и ртути; все же ученый Даниэль Сеннерт и все более осторожные химики отвергли это мнение, и многие из них признают, что три первоначала каждое из них состоит из четырех элементов; а другие из них заставляют землю и воду участвовать вместе с солью, серой и ртутью в образовании смешанных тел. Так что один сорт этих спагириков, несмотря на громкие названия, которые они дают продуктам огня, фактически признают то, за что я ратую. А от другого сорта я могу вполне потребовать, к какому виду тел следует отнести флегму и мертвую землю, встречающиеся при химических разложениях? Ибо либо они должны сказать, вместе с Парацельсом, но вопреки своим собственным уступкам, а также вопреки опыту, что они также состоят из трех первоначал, из которых они не могут отделить ни одного ни от того, ни от другого; либо они должны признать, что два из самых обширных тел здесь внизу, земля и вода, ни одно из них не состоит из трех первоначал; и что, следовательно, эти три не являются универсальными и адекватными ингредиентами ни всех подлунных тел, ни даже всех смешанных тел.

Я знаю, что главные из этих химиков представляют, что хотя отдельные вещества, на которые они делят смешанные тела с помощью огня, не являются чистыми и однородными; все же, поскольку четыре элемента, на которые аристотелики претендуют разлагать подобные тела с помощью того же агента, также не являются простыми, как они сами признают, химикам так же позволительно называть одни началами, как перипатетикам — другие элементами; поскольку в обоих случаях наложение имени основано только на преобладании того элемента, чье имя ему приписывается. И я не буду отрицать, что этот аргумент химиков — неплохой против аристотеликов. Но какой ответ может он дать мне, который, как вы знаете, спорит против аристотелевских элементов как химических начал и не должен рассматривать ни одно тело как истинное начало или элемент, а как все еще сложное, которое не является совершенно однородным, но далее разложимо на любое число отдельных веществ, как бы мало оно ни было. А что касается того, что химики называют тело солью, или серой, или ртутью под предлогом, что начало с тем же именем преобладает в нем, — это само по себе является признанием того, за что я ратую; а именно, что эти продукты огня являются все еще сложными телами. И все же, пока это признается, утверждается, но не доказывается, что предполагаемая соль, или сера, или ртуть состоит главным образом из одного тела, которое заслуживает имени начала того же наименования. Ибо как химики показывают, что в тех, о которых мы говорим, есть какие-либо такие примитивные и простые тела; поскольку по существу признается сделанным недавно ответом, что они таковыми не являются? И если они претендуют с помощью разума доказать то, что утверждают, что становится с их уверенными хвастовствами, что химики (которых они поэтому, вслед за Бегуином, называют Philosophus или Opifex Sensatus) могут убедить наши глаза, явно показывая в любом смешанном теле те простые вещества, из которых, как он учит, оно состоит? И действительно, для химиков прибегать в этом случае к другим доказательствам, кроме экспериментов, — это значит отказываться от главного аргумента, который все это время выдавался за демонстративный; так что это освобождает меня от обязанности продолжать спор, в котором я не обязан исследовать никакие доказательства, кроме экспериментальных. Я знаю, что в пользу химиков можно достаточно правдоподобно представить, что, поскольку очевидно, что большая часть всего, что они называют солью, или серой, или ртутью, действительно является таковой; было бы очень жестко отказывать этим веществам в приписанных им именах только из-за некоторой незначительной примеси другого тела; поскольку не только перипатетики называют отдельные части материи элементарными, хотя они признают, что элементы нигде не могут быть найдены чистыми, по крайней мере здесь внизу; и поскольку особенно существует явная аналогия и сходство между телами, получаемыми путем химических анатомий, и началами, чьи имена им даны; я, говорю я, учел, что эти вещи могут быть представлены: но что касается того, что взято из обычая перипатетиков, я уже говорил вам, что хотя это может быть использовано против них, все же это не применимо против меня, который не допускает ничего в качестве элемента, что не является совершенно однородным. А поскольку утверждается, что преобладающее начало должно давать имя веществу, в котором оно изобилует; я отвечаю, что это можно было бы гораздо более разумно сказать, если бы мы или химики видели, как природа берет чистую соль, чистую серу и чистую ртуть и составляет из них каждый вид смешанных тел. Но, поскольку именно к опыту они апеллируют, мы не должны принимать как должное, что перегнанное масло (например) растения главным образом состоит из чистого начала, называемого серой, пока они не дадут нам наглядного доказательства, что в этом виде растений есть такая однородная сера. Ибо что касается красивого аргумента, который выведен из сходства между продуктами огня и соответствующими либо аристотелевскими элементами, либо химическими началами, чьими именами они называются; он покажется более правдоподобным, чем убедительным, если вы только вспомните состояние спора; которое заключается не в том, получают ли из смешанных тел некоторые вещества, которые согласуются по внешнему виду или по некоторым качествам с ртутью или серой, или каким-либо таким очевидным или обильным телом; а в том, состоят ли все тела, признанные совершенно смешанными, из определенного числа первичных несмешанных тел и разложимы ли они на них. Ибо, если вы будете держать состояние вопроса в поле зрения, вы легко поймете, что многое из того, что должно быть продемонстрировано, остается недоказанным теми химическими экспериментами, которые мы исследуем. Но (не повторяя того, что я уже раскрыл более подробно), я теперь замечу, что не следует сразу, что, поскольку продукт огня имеет некоторое сходство с некоторыми из больших масс материи здесь внизу, поэтому они оба одной природы и заслуживают одного имени; ибо химики не довольствуются тем, чтобы пламя рассматривалось как часть элемента огня, хотя оно горячее, сухое и активное, потому что ему не хватает некоторых других качеств, принадлежащих природе элементарного огня. Также они не позволят перипатетикам называть золу или негашеную известь землей, несмотря на многие сходства между ними; потому что они не безвкусны, как должна быть элементарная земля: но если вы спросите меня, что же тогда доказывают все химические анатомии тел, если они не доказывают, что они состоят из трех начал, на которые огонь их разлагает? Я отвечаю, что их рассечения можно признать доказывающими, что некоторые смешанные тела (ибо во многих это не подтверждается) огнем, когда они заключены в закрытые сосуды (ибо это условие также часто необходимо), разложимы на несколько веществ, различающихся некоторыми качествами, но главным образом консистенцией. Так что из большинства из них может быть получено фиксированное вещество, частично соленое и частично безвкусное, маслянистая жидкость и другая жидкость или более, которые, не будучи маслянистыми, имеют явный вкус. Теперь, если химики согласятся называть сухое и вкусное вещество солью, маслянистую жидкость — серой, а другую — ртутью, я не буду сильно ссориться с ними из-за этого: но если они скажут мне, что соль, сера и ртуть — это простые и первичные тела, из которых каждое смешанное тело было фактически составлено и которые действительно были в нем до действия огня, они должны позволить мне усомниться, доказывают ли их эксперименты все это (какими бы ни были их другие аргументы). И если они также скажут мне, что вещества, которые обычно дают им их анатомии, чисты и подобны, как должны быть начала, они должны позволить мне верить моим собственным чувствам и их собственным признаниям, прежде чем их голым утверждениям. И чтобы вы (Элевтерий) не подумали, что я так жестко обхожусь с ними, потому что я скрупулезен принимать эти продукты огня за таковые, за которые химики хотели бы их выдать, из-за того, что они имеют с ними некоторое сходство; рассмотрите немного вместе со мной, что, поскольку элемент или начало должно быть совершенно подобным и однородным, нет справедливой причины, почему я должен скорее дать предложенному телу имя этого или того элемента или начала, потому что оно имеет сходство с ним в некотором очевидном качестве, нежели отказывать ему в этом имени из-за различных других качеств, в которых предложенные тела не похожи; и если вы только рассмотрите, какие незначительные и легко производимые качества достаточны, как я уже не раз отмечал, чтобы обозначить химическое начало или элемент, вы, я надеюсь, не подумаете, что моя осторожность лишена примера или разума. Ибо мы видим, что химики не позволят аристотеликам, чтобы соль в золе называлась землей, хотя соленая и земная части символизируют по весу, по сухости, по фиксированности и плавкости, только потому, что одна вкусна и растворима в воде, а другая нет: кроме того, мы видим, что вкусность и летучесть обычно обозначают химическую ртуть или спирт; и все же сколько тел, как вы думаете, могут соглашаться в этих качествах, которые все же могут быть очень разной природы и не соглашаться в качествах, либо более многочисленных, либо более значительных, либо и тех и других. Ибо не только спирт селитры, крепкая водка, спирт соли, спирт купоросного масла, спирт квасцов, спирт уксуса и все соленые жидкости, перегнанные из животных тел, но все ацетозные спирты деревьев, освобожденные от их уксуса; все это, говорю я, и многие другие должны принадлежать к химической ртути, хотя неясно, почему некоторые из них должны быть более включены под одно наименование, чем химическая сера, или масло также должно быть; ибо их перегнанные масла также жидкие, летучие и вкусные, как и их ртуть; также не является необходимым, чтобы их сера была маслянистой или растворимой в воде, поскольку они обычно относят винный спирт к серам, хотя этот спирт не маслянист и будет свободно смешиваться с водой. Так что голая воспламеняемость должна составлять сущность химической серы; как невоспламеняемость, соединенная с любым вкусом, достаточна, чтобы дать право перегнанной жидкости быть их ртутью. Теперь, поскольку я могу далее заметить вам, что спирт селитры и спирт оленьего рога, будучи слиты вместе, будут кипеть и шипеть и подбрасывать друг друга в воздух, что химики делают признаками великой антипатии в природах тел (как, собственно, эти спирты сильно различаются и по вкусу, и по запаху, и по действиям); поскольку я в другом месте рассказываю вам о том, что я сделал два вида масла из крови одного и того же человека, которые не смешивались друг с другом; и поскольку я мог бы рассказать вам различные примеры, с которыми я сталкивался, противоположности тел, которые согласно химикам должны быть свалены вместе под одним наименованием; я оставляю вам судить, достойно ли такое множество веществ, которые могут соглашаться в этих незначительных качествах, и все же не соглашаться в других, более значительных, называться именем начала (которое должно быть чистым и однородным), чем иметь данные им названия, которые могут заставить их отличаться, в имени тоже, от тел, от которых они так дико отличаются по природе. И отсюда также, между прочим, вы можете заметить, что не является неразумным не доверять способу аргументации химиков, когда, будучи не в состоянии показать нам, что такая жидкость (например) чисто соленая, они доказывают, что по крайней мере соль является очень преобладающим началом, потому что предложенное вещество сильно на вкус, а весь вкус происходит от соли; тогда как те спирты, такие как спирт винного камня, спирт оленьего рога и тому подобные, которые считаются ртутями тел, которые их дают, явно имеют сильный и пронзительный вкус, и так имеет (согласно тому, что я ранее отметил) спирт самшита и т. д. даже после того, как кислая жидкость, которая участвовала в его составе, была отделена от него. И действительно, если вкусность не принадлежит спирту или ртутному началу растений и животных: я едва ли знаю, как он будет отличен от их флегмы, поскольку из-за отсутствия воспламеняемости он должен быть отличен от их серы, что дает мне другой пример, чтобы доказать, насколько неточной является химическая доктрина в нашем нынешнем случае; поскольку не только спирты растений и животных, но и их масла очень сильно на вкус, как тот, кто только намочит свой язык химическим маслом корицы, или гвоздики, или даже скипидара, может быстро обнаружить, к своей боли. И не только я никогда не пробовал никаких химических масел, чей вкус не был бы очень явным и сильным; но искусный и любознательный человек, который сделал своим делом с помощью тщательных операций очищать химические масла и сводить их к элементарной простоте, информирует нас, что он никогда не был способен сделать их совсем безвкусными; откуда я мог бы вывести, что доказательство, которое химики уверенно дают нам о том, что тело является соленым, настолько далеко от демонстрации преобладания, что оно не ясно доказывает даже присутствие соленого начала в нем. Но я не буду (продолжает Карнеад) напоминать вам, что летучая соль оленьего рога, янтаря, крови и т. д. чрезвычайно сильно пахнет, несмотря на то, что большинство химиков выводят запахи из серы и из них аргументируют преобладание этого начала в пахучем теле, потому что я не должен даже добавлять никаких новых примеров некомпетентности этого рода химических аргументов; поскольку, уже задержав вас слишком долго на тех общих положениях, которые относятся к моему четвертому соображению, пора мне перейти к самим частностям, к которым я счел уместным, чтобы они были предварительными:

Эти общие положения (продолжает Карнеад), будучи таким образом изложены, мы могли бы лучше рассмотреть несходство, которое внимательный и непредубежденный наблюдатель может заметить в каждом сорте тел, которые химики обычно называют солями, или серами, или ртутями конкретов, которые их дают, как если бы они все имели простоту и идентичность природы: тогда как соли, если бы они все были элементарными, так же мало отличались бы, как капли чистой и простой воды. Известно, что как химики, так и врачи приписывают фиксированным солям кальцинированных тел достоинства их конкретов; и, следовательно, очень различающиеся действия. Так мы находим щелочь полыни, очень рекомендуемую при расстройствах желудка; щелочь очанки — для тех, у кого слабое зрение; а щелочь гваякового дерева (из которого большое количество дает лишь очень мало соли) не только очень рекомендуется при венерических болезнях, но и считается обладающей особой очищающей силой, которую, однако, у меня не было случая испытать. И хотя, признаюсь, я долго думал, что эти щелочные соли, по большей части, очень близки друг другу и сохраняют очень мало свойств конкретов, откуда они были отделены; все же, будучи намеренным наблюдать бдительно, могу ли я встретить какие-либо исключения из этого общего наблюдения, я заметил на стекольном заводе, что иногда металл (как называют его рабочие) или масса сплавленных ингредиентов, которую путем выдувания они формируют в сосуды разных форм, иногда оказывалась очень отличающегося цвета и несколько отличающейся текстуры, чем обычно. И, поинтересовавшись, не может ли причина таких случайностей быть выведена из особой природы фиксированной соли, используемой для приведения песка к плавлению, я обнаружил, что самые знающие рабочие приписывали эти неудачи золе некоторых определенных видов дерева, так как заметили, что более низкий сорт стекла, который я недавно упомянул, часто производился, когда они использовали такие виды золы, которые поэтому они опасаются использовать, если замечали их заранее. Я помню также, что один трудолюбивый человек из моих знакомых, купив огромное количество стеблей табака, чтобы сделать фиксированную соль, я имел любопытство пойти посмотреть, даст ли это экзотическое растение, которое так изобилует летучей солью, особый вид щелочи; и я был рад обнаружить, что в его щелоке не было необходимости, как обычно, выпаривать всю жидкость, чтобы можно было получить соленый калькс, состоящий, подобно извести, погашенной на воздухе, из кучи маленьких корпускул небрежных форм; но фиксированная соль выстрелила в фигурный кристалл, почти как селитра или нашатырь и другие не-кальцинированные соли обычно делают; и я далее помню, что я заметил в фиксированной соли мочи, доведенной очисткой до очень белого цвета, вкус, не столь непохожий на вкус обычной соли, и очень отличающийся от привычного едкого щелочного вкуса других солей, сделанных путем кальцинации. Но поскольку примеры, которые я привел о различии щелочной соли, лишь немногие, и поэтому я все еще склонен думать, что большинство химиков и многие врачи, достаточно необдуманно и без гарантии от опыта, приписывают достоинства конкретов, подвергнутых кальцинации, солям, полученным из нее; я скорее, чтобы показать различие солей, упомяну в первом месте очевидную разницу между растительными фиксированными солями и животными летучими: как (например) между солью винного камня и солью оленьего рога; из которых первая настолько фиксирована, что выдержит натиск сильного огня и будет стоять в плавлении как металл; тогда как другая (помимо того, что она имеет отличающийся вкус и очень отличающийся запах) настолько далека от того, чтобы быть фиксированной, что улетит при мягком нагревании так же легко, как сам винный спирт. И к этому я добавлю, во-вторых, что даже среди самих летучих солей существует значительная разница, как видно из отдельных свойств (например) соли янтаря, соли мочи, соли человеческого черепа (так восхваляемой против падучей болезни) и различных других, которые не могут ускользнуть от обычного наблюдателя. И это разнообразие летучих солей я замечал иногда различимым даже для глаза, в их фигурах. Ибо соль оленьего рога я замечал прилипающей к приемнику в форме почти параллелепипеда; и из летучей соли человеческой крови (долго перевариваемой перед дистилляцией, со спиртом вина) я могу показать вам множество зерен той фигуры, которую геометры называют ромбом; хотя я не осмеливаюсь взять на себя, что фигуры этих или других соленых кристаллов (если я могу так их назвать) будут всегда одни и те же, какая бы степень огня ни была использована, чтобы выгнать их, или как бы поспешно они ни были заставлены собраться в спиртах или жидкостях, в нижней части которых я обычно замечал их через некоторое время после того, как они выпадали. И хотя, как я недавно говорил вам, я редко находил какую-либо разницу, касающуюся медицинских достоинств, в фиксированных солях различных растений; и соответственно я подозревал, что большинство этих летучих солей, имея такое большое сходство в запахе, во вкусе и летучести, различаются лишь мало, если вообще различаются, в своих медицинских свойствах: как действительно я обнаружил, что они в целом согласуются в различных из них (как в том, что они несколько потогонные и очень деопилятивные; все же я помню, Гельмонт (Error vero per distillationem nobis monstrat etiam Spiritum salinum plane volatilem odore nequicquam ut nec gustu distinguibilem a spiritu Urinæ; In eo tamen essentialiter diversum, quod spiritus talis cruoris curat Epilepsiam, non autem Spiritus salis lotii. Helmont. Aura Vitalis.) где-то информирует нас, что есть эта разница между соленым спиртом мочи и спиртом человеческой крови, что первый не вылечит эпилепсию, но последний вылечит. Об эффективности также соли обычного янтаря против той же болезни у детей (ибо у взрослых людей это не специфическое средство) я могу в другом месте иметь случай развлечь вас. И когда я рассматриваю, что для получения этих летучих солей (особенно соли мочи) не требуется такой разрушительной силы огня, как для получения тех солей, которые должны быть сделаны путем кальцинации, я тем более приглашен заключить, что они могут отличаться друг от друга и, следовательно, отступать от элементарной простоты. И, если бы я мог здесь показать вам, что мистер Бойль заметил, касаясь различных химических различий солей; вы бы быстро поняли, не только что химики дают себе странную свободу называть конкреты солями, которые согласно их собственным правилам должны рассматриваться как очень сложные тела; но что среди тех самых солей, которые кажутся элементарными, потому что произведены при анатомии тел, которые их дают, существует не только видимое различие, но, чтобы говорить на обычном языке, явная антипатия или противоположность: как очевидно в кипении и шипении, которое обычно следует, когда кислый спирт купороса, например, наливается на поташ или соль винного камня. И я попрошу позволения у этого джентльмена, говорит Карнеад, бросая глаза на меня, позволить мне заметить вам из некоторых его бумаг, особенно тех, где он трактует о некоторых приготовлениях мочи, что не только одно и то же тело может иметь две соли противоположной природы, как он приводит в пример в спирте и щелочи селитры; но что из того же тела можно без добавления получить три отличающиеся и видимые соли. Ибо он рассказывает, что он заметил в моче не только летучую и кристаллическую соль, и фиксированную соль, но также своего рода нашатырь, или такую соль, которая сублимировалась бы в форме соли, и поэтому не была фиксированной, и все же была далека от того, чтобы быть такой летучей, как летучая соль; от которой она казалась также иначе отличающейся. Я действительно подозревал, что это может быть нашатырь, достаточно правильно так называемый, как составленный из летучей соли мочи и фиксированной той же жидкости, которая, как я отметил, не непохожа на морскую соль; но это само по себе аргументирует явное различие между солями, поскольку такая летучая соль не обычно соединяется так с обычной щелочью, но улетает от нее в тепле. И по этому случаю я помню, что, чтобы дать некоторым из моих друзей наглядное доказательство разницы между фиксированной и летучей солью (того же конкрета) дерева, я придумал следующий эксперимент. Я взял обычную венецианскую сулему и растворил столько ее, сколько мог, в чистой воде: затем я взял древесную золу и, налив на нее теплую воду, растворил их соль; и фильтруя воду, как только я обнаружил, что щелок достаточно острый на языке, я приберег его для использования: затем на часть прежнего раствора сулемы, капая немного этой растворенной фиксированной соли дерева, жидкости немедленно стали оранжевого цвета; но на другую часть прозрачного раствора сулемы, помещая немного летучей соли дерева (которая изобилует в спирте сажи), жидкость немедленно стала белой, почти как молоко, и через некоторое время дала белый осадок, как другая жидкость дала желтый. Ко всему этому, что я сказал касательно различия солей, я мог бы добавить то, что я ранее говорил вам касательно простого спирта самшита и таких подобных деревьев, которые сильно отличаются от других солей, до сих пор упомянутых, и все же принадлежали бы к соленому началу, если бы химики истинно учили, что все вкусы происходят от него. И я мог бы также присоединить, что я отметил вам из Гельмонта (Aliquando oleum Cinnamomi, &c. suo sali Alcali miscetur absque omni aqua, trium mensium Artificiosa occultaque circulatione, totum in salem volatilem commutatum est. Helmont. Tria Prima Chymicorum, &c. pag. 412.) касательно тел, которые, хотя они состоят в большой части из химических масел, все же кажутся лишь летучими солями; но настаивать на этих вещах — значило бы повторяться; и поэтому я продолжу.

Это различие также весьма заметно в выделенных серах или химических маслах веществ. Ибо они содержат столько запаха, вкуса и свойств тех тел, из которых были извлечены, что кажутся лишь материальным кразисом (если можно так выразиться) своих конкретов. Так, масла корицы, гвоздики, мускатного ореха и других пряностей кажутся лишь соединенными ароматическими частями, которые облагораживали эти тела. И общеизвестно, что масло корицы и масло гвоздики (что я также наблюдал в маслах различных деревьев) будут опускаться на дно воды, тогда как масла мускатного ореха и многих других растений будут плавать на ее поверхности. Масло (ошибочно называемое спиртом) роз плавает на поверхности воды в виде белого масла, чего, как я помню, не наблюдал ни в одном другом масле, полученном в каком-либо перегонном кубе; однако существует способ (здесь не описываемый), при помощи которого я видел, как оно переходит в виде других ароматических масел, к восторгу и удивлению тех, кто это наблюдал. В масле аниса, которое я получал как с ферментацией, так и без нее, я наблюдал, как вся масса масла в прохладном месте густеет до консистенции и вида белого масла, которое при малейшем нагревании возвращало свою прежнюю жидкость. В оливковом масле, перегнанном в реторте, я также не раз видел самопроизвольную коагуляцию в приемнике: и у меня есть оно, таким образом застывшее; оно обладает столь странно проникающим запахом, словно готово пронзить носы тех, кто к нему приближается. Подобный резкий запах я также наблюдал в дистиллированном ликере обычного мыла, который, будучи вытеснен из сурика, недавно дал масло с удивительной проникающей способностью; и нужно быть большим невеждой как в трудах, так и в препаратах химиков, чтобы не видеть в маслах, которые они дистиллируют из растений и животных, значительного и очевидного различия. Более того, я рискну добавить, Элевтерий (что, возможно, вы сочтете сродни парадоксу), что зачастую из одного и того же животного или растения можно извлечь масла, очевидно различающиеся по своей природе. В связи с этим я не буду настаивать на плавающих и тонущих маслах, которые я иногда наблюдал плавающими на поверхности и оседающими под спиртом гваякового дерева и спиртом других растений, дистиллированных на сильном и продолжительном огне; не буду я настаивать и на упомянутом в другом месте наблюдении о различных и несмешивающихся маслах, получаемых нами из человеческой крови, долго ферментированной и переваренной со спиртом вина, поскольку эти виды масел могут казаться различающимися главным образом по консистенции и весу, будучи все они сильно окрашенными и пережженными. Но эксперимент, который я придумал, чтобы показать это различие масел одного и того же растения ad oculum (как говорят), был следующим. Я взял фунт аниса и, грубо растолчив его, велел поместить в очень большую стеклянную реторту, почти наполненную чистой водой; и, поместив эту реторту в песчаную печь, я обеспечил очень мягкий нагрев в течение первого дня и большей части второго, пока вода по большей части не была отогнана и не унесла с собой по крайней мере большую часть летучего и ароматического масла семян. А затем, увеличив огонь и сменив приемник, я получил, помимо эмпиреуматического спирта, некоторое количество пережженного масла; из которого немного плавало на поверхности спирта, а остальное было более тяжелым и нелегко отделимым от него. И хотя эти масла были очень темными и пахли (как говорят химики) так сильно огнем, что их запах не выдавал, из каких растений они были получены, другое ароматическое масло было обогащено подлинным запахом и вкусом конкрета; и, самопроизвольно коагулируясь в белое масло, оно проявило себя как истинное масло аниса; этот конкрет я поэтому решил использовать в этом эксперименте, чтобы различие этих масел было более заметным, чем оно было бы, если бы я вместо него дистиллировал другое растение.

Я почти забыл заметить, что существует другой род тел, которые, хотя и не получаются из конкретов путем дистилляции, многие химики привыкли называть своей серой; не только потому, что такие вещества по большей части сильно окрашены (почему их также, и более правильно, называют тинктурами), как обычно бывают растворенные серы; но особенно потому, что они по большей части извлекаются и отделяются от остальной массы спиртом вина: поскольку те люди полагают его сернистым, они заключают, что то, на что он воздействует и что извлекает, также должно быть серой. И на этом основании они предполагают, что могут выделить серу даже из минералов и металлов; из которых, как известно, они не могут отделить ее одним лишь огнем. На все это я отвечу: если бы эти выделенные вещества действительно были серами тел, из которых они извлечены, то существовало бы такое же большое различие между химическими серами, полученными спиртом вина, как я уже показал, что оно существует между теми, что получены дистилляцией в виде масел: что будет очевидно из того, что, не говоря уже о том, что они сами приписывают различные свойства минеральным тинктурам, превознося тинктуру золота против таких-то и таких-то болезней; тинктуру сурьмы, или ее стекла, против других; и тинктуру изумруда против третьих; ясно, что в тинктурах, извлеченных из растений, если излишний спирт вина отогнать, на дне остается то более густое вещество, которое химики привыкли называть экстрактом растения. И то, что эти экстракты наделены весьма различающимися качествами в зависимости от природы конкретных тел, которые их дали (хотя я боюсь, что редко с таким количеством специфических свойств, как принято воображать), свободно признается как врачами, так и химиками. Но, Элевтерий (говорит Карнеад), мы можем здесь заметить, что химики позволяют себе в этом случае, как и во многих других, злоупотреблять словами: ибо, не споря снова о различающихся свойствах тинктур, что они не являются в точности чистыми и элементарными серами; они легко оказались бы даже не серами, если бы мы допустили, что химические масла заслуживают этого названия. Ибо, как бы в некоторых минеральных тинктурах естественная фиксированность извлеченного тела не всегда позволяла легко разложить его далее на различающиеся вещества; все же во многих экстрактах, извлеченных из растений, можно очень легко показать, что спирт вина не выделил серный ингредиент из соленого и меркуриального; но растворил (ибо я считаю это растворением) более тонкие части конкрета (не делая никакого тонкого различия в том, являются ли они совершенно серными или нет) и соединил себя с ними в своего рода магистерий; который, следовательно, должен содержать ингредиенты или части нескольких видов. Ибо мы видим, что камни, богатые витриолом, будучи часто смочены дождевой водой, ликер затем извлекает тонкое и прозрачное вещество, коагулируемое в витриол; и все же, хотя этот витриол легко растворим в воде, он не является истинной элементарной солью, но, как вы знаете, телом, разложимым на весьма различающиеся части, одна из которых (как я буду иметь случай сказать вам вскоре) все еще является металлической и, следовательно, не элементарной природы. Вы можете также рассмотреть, что обычная сера легко растворима в масле скипидара, хотя, несмотря на свое название, она изобилует солью не меньше, если не больше, чем истинной серой; свидетельством тому служит большое количество соленого ликера, которое она дает, будучи подожженной под стеклянным колпаком. Более того, я, что, возможно, покажется вам странным, тем же маслом скипидара в одиночку довольно легко растворил сырую сурьму, мелко растертую, в кроваво-красный бальзам, с помощью которого, возможно, можно совершить значительные вещи в хирургии. И если бы это было сейчас необходимо, я мог бы рассказать вам о некоторых других телах (таких, возможно, которые вы бы не заподозрили), на которые я смог воздействовать определенными химическими маслами. Но вместо того, чтобы отвлекаться дальше, я воспользуюсь примером, который назвал. Что не исключено, что спирт вина, который своим резким вкусом и некоторыми другими качествами, доказывающими его лучше (особенно его сводимость, согласно Гельмонту, к щелочи и воде), кажется, является как соленой, так и серной природы, может быть вполне признан способным растворять вещества, которые не являются просто элементарными серами, хотя, возможно, они могут изобиловать частями, которые сродни им. Ибо я обнаружил, что спирт вина растворяет гумми-лак, бензойную смолу и смолистые части ялапа, и даже гваякового дерева; откуда мы можем вполне подозревать, что он может извлекать из пряностей, трав и других менее плотных растений вещества, которые не являются совершенными серами, а смешанными телами. И чтобы положить конец спору, существует немало вульгарных экстрактов, извлеченных спиртом вина, которые при дистилляции дадут такие различающиеся вещества, которые громко провозгласят, что это было очень сложное тело. Так что мы можем справедливо подозревать, что даже в минеральных тинктурах не всегда будет следовать, что, поскольку красное вещество извлекается из конкрета спиртом вина, это вещество является его истинной и элементарной серой. И хотя некоторые из этих экстрактов могут, возможно, быть воспламеняемыми; все же, помимо того, что другие таковыми не являются, и помимо того, что их сведение к такой мелкости частей может сильно облегчить их возгорание; помимо этого, я говорю, мы видим, что обычная сера, обычное масло, гумми-лак и многие маслянистые и смолистые тела будут гореть достаточно хорошо, хотя они и очень сложной природы: более того, путешественники, заслуживающие доверия, уверяют нас, как общеизвестную вещь, что в некоторых северных странах, где изобилуют ели и сосны, более бедные слои жителей используют длинные щепки этих смолистых деревьев для освещения вместо свечей. А что касается красноты, обычно встречающейся в таких растворах, я мог бы легко показать, что она не обязательно должна происходить от серы конкрета, растворенной спиртом вина; если бы у меня было время показать, как сильно химики привыкли обманывать себя и других незнанием тех других причин, по которым спирт вина и другие растворители могут приобретать красный или какой-либо другой интенсивный цвет. Но возвращаясь к нашим химическим маслам, предположим, что они были в точности чистыми; все же я надеюсь, что они были бы, как и лучший спирт вина, лишь более воспламеняемыми и сгораемыми. И поэтому, поскольку масло может быть одним лишь огнем немедленно превращено в пламя, которое есть нечто весьма различающейся природы от него: я спрошу, как это масло может быть первородным и нетленным телом, как большинство химиков хотели бы видеть свои принципы; поскольку оно далее разложимо на пламя, которое, является ли оно частью элемента огня, как заключил бы аристотелик, или нет, безусловно, является чем-то весьма различающейся природы от химического масла, поскольку оно горит, светит и стремительно поднимается вверх; ничего из чего химическое масло не делает, пока оно остается таковым. И если бы было возражено, что рассеянные части этого горящего масла могут быть пойманы и собраны снова в масло или серу; я спрошу, какой химик когда-либо это делал; и, не исследуя, нельзя ли отсюда так же сказать, что сера — это лишь сгущенный огонь, как и то, что огонь — это лишь рассеянная сера, я оставлю вас размышлять, нельзя ли отсюда аргументировать, что ни огонь, ни сера не являются примитивными и неразрушимыми телами; и я далее замечу, что, по крайней мере, отсюда будет видно, что часть материи может, не будучи соединена с новыми ингредиентами, путем изменения текстуры и движения своих малых частей, быть легко, посредством огня, наделена новыми качествами, более различающимися от тех, что она имела прежде, чем те, которые достаточны, чтобы отличить принципы химиков друг от друга.

Далее нам предстоит рассмотреть, является ли при анатомии смешанных тел то, что химики называют их меркуриальной частью, несложным или нет. Но, по правде говоря, хотя химики единодушно утверждают, что их разложения обнаруживают принцип, который они называют ртутью, я нахожу, что они дают о нем описания столь различающиеся и столь энигматичные, что я, не стыдящийся признаться, что не могу понять того, что не имеет смысла, должен признаться вам, что не знаю, что с ними делать. Сам Парацельс, и поэтому, как вы легко поверите, многие из его последователей, где-то называет ртутью то, что поднимается при горении дерева, как перипатетики привыкли принимать тот же дым за воздух; и так, кажется, определяет ртуть через летучесть, или (если я могу придумать такое слово) испаряемость. Но поскольку в этом примере как летучая соль, так и сера составляют часть дыма, который действительно состоит также как из флегматических, так и из земных корпускул, это понятие не должно быть принято; и я нахожу, что даже более трезвые химики сами его отвергают. Однако, чтобы показать вам, как мало ясности нам следует ожидать в отчетах даже поздних спагириков, будьте любезны заметить, что Бегин, даже в своем «Tyrocinium Chymicum», написанном для обучения новичков, когда он доходит до того, чтобы сказать нам, что подразумевается под тремя первоначалами, которые в силу того, что они являются принципами, должны быть определены более точно и ясно, дает нам такое описание ртути: Mercurius (говорит он) est liquor ille acidus, permeabilis, penetrabilis, æthereus, ac purissimus, a quo omnis Nutricatio, Sensus, Motus, Vires, Colores, Senectutisque Præproperæ retardatio. Что эти слова являются не столько определением ее, сколько энкомием: и все же Кверцетан в своем описании того же принципа добавляет к этим различные другие эпитеты. Но оба они, пропуская очень многие другие ошибки, которые можно найти в их метафорических описаниях, говорят несообразно собственным принципам химиков. Ибо если ртуть — это кислый ликер, то либо герметическая философия должна ошибаться, приписывая все вкусы соли, либо ртуть не должна быть принципом, а состоять из соленого ингредиента и чего-то еще. Либавий, хотя и находит большую вину в неясности того, что химики пишут о своем меркуриальном принципе, все же дает нам лишь такое отрицательное описание его, которым Сеннерт, как бы благоприятно он ни относился к трем первоначалам, не удовлетворен. И этот сам Сеннерт, хотя и самый ученый поборник гипостатических начал, почти так же часто, как и справедливо, жалуется на неудовлетворительность того, что химики учат о своей ртути; и все же он сам (но со своей обычной скромностью) подставляет вместо описания Либавия другое, о котором многие читатели, особенно если они не перипатетики, не будут знать, что и думать. Ибо едва ли говоря нам что-то большее, чем то, что во всех телах то, что находится помимо соли и серы, и элементов, или, как они их называют, флегмы и мертвой головы, есть тот дух, который на языке Аристотеля может быть назван ουσιαν αναλογον τω των αϛρων ϛοιχαιω. Он говорит то, что, признаюсь, совсем не удовлетворяет меня, который не любит казаться соглашающимся с чьими-либо мистическими доктринами, чтобы обо мне могли подумать, что я их понимаю.

Если (говорит Элевтерий), я осмелился бы предположить, что одно и то же будет сочтено ясным мною и теми, кто любит такие туманные выражения, за которые вы справедливо критикуете химиков, я рискнул бы предложить на рассмотрение, не является ли то, что, поскольку меркуриальный принцип, возникающий при дистилляции, единодушно утверждается как отличный от соли и серы того же конкрета, не может быть названо ртутью тела, которая, хотя и поднимается при дистилляции, как флегма и сера, не является ни безвкусной, как первая, ни воспламеняемой, как вторая. И поэтому я заменил бы слишком злоупотребляемое имя ртути более ясным и привычным названием духа, которое также сейчас очень широко используется даже самими химиками нашего времени, хотя они и не дали нам столь отчетливого объяснения, как следовало бы, того, что может быть названо духом смешанного тела.

Я бы, возможно (говорит Карнеад), не стал бы сильно спорить с вашим понятием ртути. Но что касается химиков, то что они могут подразумевать, в согласии со своими собственными принципами, под ртутью животных и растений, будет не так легко выяснить; ибо они приписывают вкусы только соленому принципу, и, следовательно, им было бы очень трудно показать, какой это ликер при разложении тел, который, не будучи безвкусным, ибо это они называют флегмой, не является ни воспламеняемым, как масло или сера, ни имеет какого-либо вкуса; который, согласно им, должен происходить от смеси, по крайней мере, соли. И если бы мы взяли дух в смысле слова, принятом среди современных химиков и врачей, для любого дистиллированного ликера, который не является ни флегмой, ни маслом, название все равно казалось бы достаточно двусмысленным. Ибо, очевидно, то, что первым поднимается при дистилляции вина и ферментированных ликеров, вообще считается как химиками, так и другими духом. И все же чистый спирт вина, будучи полностью воспламеняемым, должен, согласно им, быть отнесен к серному, а не к меркуриальному принципу. И среди других ликеров, которые идут под названием спиртов, есть различные, которые, кажется, принадлежат к семейству солей, такие как спирты селитры, витриола, морской соли и другие, и даже спирт оленьего рога, будучи, как я пробовал, в значительной части, если не полностью, сводимым к соли и флегме, может быть заподозрен в том, что является лишь летучей солью, замаскированной флегмой, смешанной с ним в форму ликера. Однако, если это дух, он явно очень сильно отличается от духа уксуса, вкус одного — кислый, а другого — соленый, и их смесь, в случае если они очень чисты, иногда вызывает вскипание, подобное тому, как у тех ликеров, которые химики считают наиболее противоположными друг другу. И даже среди тех ликеров, которые, кажется, имеют лучшее право, чем те, что были упомянуты до сих пор, на название спиртов, обнаруживается заметное разнообразие; ибо спирт дуба, например, отличается от спирта винного камня, а этот — от спирта самшита или гваякового дерева. И, короче говоря, даже эти спирты, как и другие дистиллированные ликеры, обнаруживают большое различие между собой, либо в их воздействии на наши чувства, либо в их других операциях.

И (продолжает Карнеад), помимо этого различия, которое встречается среди тех ликеров, которые современные ученые называют спиртами и принимают за подобные тела, то, что я ранее говорил вам о спирте самшита, может позволить вам увидеть, что некоторые из этих ликеров не только имеют качества, очень отличающиеся от других, но могут быть далее разложены на вещества, отличающиеся друг от друга.

И поскольку многим современным химикам и другим натуралистам угодно принимать меркуриальный дух тел за один и тот же принцип под разными названиями, я должен пригласить вас заметить вместе со мной большое различие, которое заметно между всеми растительными и животными спиртами, которые я упомянул, и текучей ртутью. Я говорю не о той, что обычно продается в лавках, которую многие из них сами признают смешанным телом; а о той, что отделена от металлов, которая некоторыми химиками, кажущимися более философами, чем остальные, и особенно вышеупомянутым Клавеем, называется (для различия) Mercurius Corporum. Теперь, поскольку этот металлический ликер является одним из тех трех принципов, из которых, как утверждают спагирики, состоят минеральные тела и на которые они разложимы, многие общеизвестные различия между ними и ртутями, как они их называют, растений и животных позволят мне сделать вывод либо о том, что минералы и два других рода смешанных тел состоят не из одних и тех же элементов, либо о том, что те принципы, на которые минералы непосредственно разлагаются, которые химики с большим хвастовством показывают нам как истинные принципы их, являются лишь вторичными принципами, или смесями особого рода, которые должны быть сами сведены к очень различающейся форме, чтобы быть того же рода, что и растительные и животные ликеры.

Но это еще не все; ибо хотя я ранее говорил вам, как мало доверия следует оказывать химическим процессам, обычно встречающимся, извлечения ртутей металлов, все же я теперь добавлю, что, предполагая, что более рассудительные из них не ложно утверждают, что они действительно извлекли истинную и текучую ртуть из нескольких металлов (что, я желаю, они ясно научили бы нас делать также), все же можно все еще сомневаться, не отличаются ли такие извлеченные ртути как от обычной ртути, так и друг от друга, так же, как от ртутей растений и животных. Клавей, в своей «Апологии», говоря о некоторых экспериментах, посредством которых металлические ртути могут быть зафиксированы в более благородные металлы, добавляет, что он говорил о ртутях, извлеченных из металлов; потому что обычная ртуть из-за своей чрезмерной холодности и влажности непригодна для этого конкретного вида операции; для которой, хотя за несколько строк до этого он предписывает в общем ртути металлических тел, все же он главным образом хвалит ту, что извлечена искусством из серебра. И в другом месте, в той же книге, он говорит нам, что он сам пробовал, что путем простого кипячения ртуть олова (argentum vivum ex stanno prolicitum) может посредством действующей причины, как он выражается, быть превращена в чистое золото. И опытный Александр фон Зухтен где-то говорит нам, что способом, который он намекает, может быть сделана ртуть меди, не серебряного цвета, как другие ртути, а зеленая; к чему я добавлю, что выдающийся человек, чье имя его путешествия и ученые труды сделали знаменитым, недавно заверил меня, что он не раз видел ртуть свинца (которую, что бы авторы ни обещали, вы найдете очень трудной для изготовления, по крайней мере в каком-либо значительном количестве), зафиксированную в совершенное золото. И будучи спрошенным мной, не изменилась ли бы любая другая ртуть при тех же операциях, он заверил меня в отрицательном ответе.

И поскольку я перешел к упоминанию ртутей металлов, вы, возможно, ожидаете (Элевтерий!), что я скажу что-то о двух других их принципах; но должен свободно признаться вам, что какое различие может быть между солями и серами металлов и других минералов, я сам недостаточно опытен в их разделении и исследовании, чтобы рискнуть определить: (ибо что касается солей металлов, я ранее представлял это как вещь, весьма подлежащую сомнению, имеют ли они их вообще:) А что касается процессов разделения, которые я нахожу у авторов, если бы они были (что многие из них не являются) успешно выполнимыми, как я отметил выше, все же они должны выполняться при содействии других тел, так трудно, если вообще на каких-либо условиях, отделимых от них, что очень трудно дать разделенным принципам все их должное, и не более. Но сера сурьмы, которая является сильно рвотной, и сильно пахнущая анодинная сера витриола склоняют меня думать, что не только минеральные серы отличаются от растительных, но также и друг от друга, сохраняя многое от природы своих конкретов. Соли металлов и некоторого рода минералов, вы легко догадаетесь по сомнениям, которые я ранее выразил, имеют ли металлы вообще какую-либо соль, что я не был еще так счастлив увидеть, возможно, не из-за отсутствия любопытства. Но если бы Парацельс всегда писал так согласно с самим собой, что его мнение можно было бы уверенно собрать из каждого места его трудов, где он, кажется, выражает его, я мог бы безопасно взять на себя смелость сказать вам, что он как поддерживает в общем то, что я изложил в моем четвертом главном соображении, так и в частности дает мне право подозревать, что может быть различие в металлических и минеральных солях, так же как мы находим его в солях других тел. Ибо, сера (говорит он), aliud in auro, aliud in argento, aliud in ferro, aliud in plumbo, stanno, &c. sic aliud in Saphiro, aliud in Smaragdo, aliud in rubino, chrysolito, amethisto, magnete, &c. Item aliud in lapidibus, silice, salibus, fontibus, &c. nec vero tot sulphura tantum, sed & totidem salia; sal aliud in metallis, aliud in gemmis, aliud in lapidibus, aliud in salibus, aliud in vitriolo, aliud in alumine: similis etiam Mercurii est ratio. Alius in Metallis, alius in Gemmis, &c. Ita ut unicuique speciei suus peculiaris Mercurius sit. Et tamen res saltem tres sunt; una essentia est sulphur; una est sal; una est Mercurius. Addo quod & specialius adhuc singula dividantur; aurum enim non unum, sed multiplex, ut et non unum pyrum, pomum, sed idem multiplex; totidem etiam sulphura auri, salia auri, mercurii auri; idem competit etiam metallis & gemmis; ut quot saphyri præstantiores, lævioris, &c. tot etiam saphyrica sulphura, saphyrica salia, saphyrici Mercurii, &c. Idem verum etiam est de turconibus & gemmis aliis universis. Из этого отрывка (Элевтерий), я полагаю, вы подумаете, что я мог бы без опрометчивости заключить, либо что мое мнение поддерживается мнением Парацельса, либо что мнение Парацельса не всегда было одним и тем же. Но поскольку в различных других местах своих трудов он, кажется, говорит в ином тоне о трех принципах и четырех элементах, я удовлетворюсь тем, что сделаю вывод из приведенного отрывка, что если его доктрина не согласуется с той частью моей, которую она призвана поддержать, то очень трудно узнать, каково было его мнение о соли, сере и ртути; и что, следовательно, у нас были основания в начале наших конференций отказаться от того, чтобы брать на себя задачу исследовать или оспаривать его.

Не знаю, стоит ли мне по этому случаю добавить, что те самые тела, которые химики называют флегмой и землей, все же отступают от элементарной простоты. Что обычная земля и вода часто делают это, несмотря на принятое противоположное мнение, не отрицается даже более осторожными из современных перипатетиков; и, безусловно, большинство земель являются гораздо менее простыми телами, чем обычно воображают даже химики, которые не столь осмотрительно предписывают и используют земли без разбора в тех дистилляциях, которые требуют смеси некоторой мертвой головы, чтобы препятствовать стеканию материи вместе и удерживать ее более грубые части. Ибо я обнаружил, что некоторые земли дают при дистилляции ликер, очень далекий от того, чтобы быть беззапашным или безвкусным; и это известное наблюдение, что большинство видов жирной земли, хранимой укрытой от дождя и лишенной возможности тратить себя на производство растений, со временем пропитывается селитрой.

Но я должен помнить, что вода и земли, о которых я должен здесь говорить, — это те, что отделены от смешанных тел огнем; и поэтому, ограничивая свой дискурс таковыми, я скажу вам, что мы видим, что флегма витриола (например) является очень эффективным средством против ожогов; и я знаю очень известного и опытного врача, чьим несомненным секретом (он сам признался мне) она является для рассасывания твердых и упорных опухолей. Флегму уксуса, хотя и полученную чрезвычайно неспешно в перегонной печи, я специально испытывал; и иногда находил ее способной извлекать, хотя и медленно, сахаристую сладость из свинца; и, как я помню, путем долгого переваривания я растворил в ней кораллы. Флегма сахара Сатурна, как говорят, обладает очень специфическими свойствами. Различные выдающиеся химики учат, что она растворяет жемчуг, который, будучи осажден спиртом того же конкрета, становится тем самым (как они говорят) летучим; что было подтверждено мне, на основании его собственного наблюдения, человеком большой правдивости. Флегма вина и, действительно, различные другие ликеры, которые без разбора осуждаются на то, чтобы быть выброшенными как флегма, наделены качествами, которые делают их отличными как от простой воды, так и друг от друга; и в то время как химикам угодно называть мертвую голову того, что они дистиллировали (после того, как они путем добавления воды вытянули из нее соль), terra damnata, или землей, можно сомневаться, все ли эти земли совершенно одинаковы: и едва ли можно сомневаться, что есть некоторые из них, которые остаются еще не сведенными к элементарной природе. Пепел дерева, лишенный всей соли, и костяной пепел, или прокаленный олений рог, которые рафинеры выбирают для изготовления проб, как наиболее свободные от соли, кажутся непохожими: и тот, кто сравнит любой из этих безвкусных пеплов с известью, и тем более с кальксом талька (хотя путем добавления воды они и становятся изысканно очищенными), возможно, увидит причину думать о них как о вещах несколько различающейся природы. И это очевидно в колькотаре, что самая точная кальцинация, сопровождаемая изысканной очисткой, не всегда сводит оставшееся тело в элементарную землю; ибо после того, как соль или витриол (если кальцинация была слишком слабой) извлечены из колькотара, остаток — это не земля, а смешанное тело, богатое медицинскими свойствами (как опыт проинформировал меня) и которое Ангелус Сала утверждает частично сводимым в ковкую медь; что я считаю очень вероятным: ибо хотя, когда я проводил эксперименты над колькотаром, я был лишен печи, способной дать жар, достаточно интенсивный, чтобы довести такой калькс до плавления; все же, предположив, что если колькотар изобилует этим металлом, аква фортис обнаружит его там, я поместил немного очищенного колькотара в этот растворитель и обнаружил ликер, согласно моему ожиданию, немедленно окрашенным так же сильно, как если бы это был обычный раствор меди.

ХИМИК-СКЕПТИК.

Часть пятая.

Здесь Карнеад сделал паузу, я не должен отрицать (говорит его друг ему), что я думаю, вы достаточно доказали, что эти различные вещества, которые химики привыкли получать из смешанных тел путем своей вульгарной дистилляции, недостаточно чисты и просты, чтобы заслуживать, в строгом смысле слова, названия элементов или принципов. Но я полагаю, вы слышали, что есть некоторые современные спагирики, которые объявляют, что они могут путем дальнейших и более искусных очисток так свести разделенные ингредиенты смешанных тел к элементарной простоте, что масла (например), извлеченные из всех смесей, будут так же идеально походить друг на друга, как капли воды.

Если вы помните (отвечает Карнеад), что в начале нашей конференции с Филопоном я заявил ему перед остальными членами компании, что не буду брать на себя в настоящее время делать что-либо большее, чем исследовать обычные доказательства, приводимые химиками для вульгарной доктрины их трех гипостатических принципов; вы легко поймете, что я не обязан отвечать на то, что вы только что предложили; и что это скорее подтверждает, чем опровергает то, за что я выступал: поскольку, претендуя на то, чтобы произвести столь большое изменение в предполагаемых принципах, которые дистилляция дает обычным спагирикам, вполне достаточно подразумевается, что до того, как такие искусственные очистки будут сделаны, вещества, которые должны стать более простыми, еще не были достаточно простыми, чтобы на них смотрели как на элементарные; поэтому, в случае если художники, о которых вы говорите, могли бы выполнить то, что они объявляют, что могут, все же мне не нужно было бы стыдиться того, что я подверг сомнению вульгарное мнение относительно трех первоначал. И что касается самой вещи, я свободно признаюсь вам, что не люблю спешить определять вещи как невозможные, пока не узнаю и не рассмотрю средства, которыми они предлагаются быть осуществленными. И поэтому я не буду категорически отрицать ни возможности того, что эти художники обещают, ни моего согласия с любым справедливым выводом; как бы разрушительно для моих предположений это ни было, который может быть сделан из их действий. Но позвольте мне сказать вам при этом, что, поскольку такие обещания обычно (как опыт не раз информировал меня) гораздо легче даются, чем выполняются химиками, я должен воздержаться от веры в их утверждения, пока их эксперименты не потребуют ее; и не должен быть настолько легковерным, чтобы ожидать заранее маловероятную вещь при отсутствии более сильных побуждений, чем те, что уже даны мне: помимо того, что я еще не обнаружил из того, что слышал об этих художниках, что, хотя они претендуют на то, чтобы привести различные вещества, на которые огонь разделил конкрет, к изысканной простоте, они претендуют также на то, чтобы быть способными с помощью огня разделить все конкреты, минералы и другие, на то же число различных веществ. И в то же время я должен думать, что маловероятно, что они могут либо истинно отделить столько различающихся тел от золота (например), или остеоколлы, сколько мы можем сделать из вина или витриола; или что ртуть (например) золота или Сатурна была бы совершенно той же природы, что и ртуть оленьего рога; и что сера сурьмы была бы лишь численно отличной от дистиллированного масла или масла роз.

Но предположим (говорит Элевтерий), что вы встретили бы химиков, которые позволили бы вам включить землю и воду в число принципов смешанных тел; и, будучи также довольны тем, чтобы изменить двусмысленное имя ртути на более понятное имя духа, следовательно, сделали бы принципы сложных тел равными пяти; не показалось бы вам несколько трудным отвергнуть столь правдоподобное мнение только потому, что пять веществ, на которые огонь делит смешанные тела, не являются в точности чистыми и однородными? Со своей стороны (продолжает Карнеад), я не могу не думать, что это несколько странно, в случае если это мнение не истинно, что так удачно получилось, что столь большое разнообразие тел было проанализировано огнем на ровно пять различных веществ; которые, так мало отличаясь от тел, носящих эти названия, могут быть так правдоподобно названы маслом, духом, солью, водой и землей.

Мнение, которое вы сейчас предлагаете (отвечает Карнеад), будучи иным, чем то, которое я был обязан исследовать, не требуется мне обсуждать в настоящее время; и у меня не было бы досуга сделать это основательно. Поэтому я скажу вам только в общем, что, хотя я думаю это мнение в некоторых отношениях более защитимым, чем мнение вульгарных химиков; все же вы можете достаточно легко узнать из прошлого дискурса, что можно думать о нем: поскольку многие из возражений, сделанных против вульгарной доктрины химиков, кажутся, без больших изменений, применимыми и против этой гипотезы. Ибо, помимо того, что эта доктрина так же, как и другая, принимает как данное (что нелегко доказать), что огонь является истинным и адекватным анализатором тел, и что все различные вещества, получаемые из смешанного тела огнем, были так предсуществующими в нем, что они были лишь высвобождены друг от друга путем анализа; помимо того, что это мнение также приписывает произведениям огня элементарную простоту, которая, как я показал, не принадлежит им; и помимо того, что эта доктрина подвержена некоторым другим трудностям, которыми обременена доктрина трех первоначал; помимо всего этого, я говорю, это пятеричное число элементов (если вы простите выражение) должно было бы, по крайней мере, быть ограничено общностью животных и растительных тел, поскольку не только среди них есть некоторые тела (как я ранее аргументировал), которые, насколько еще было сделано явным, состоят либо из меньшего, либо из большего числа подобных веществ, чем ровно пять. Но в минеральном царстве едва ли есть один конкрет, который был доказан как адекватно делимый на такие пять принципов или элементов, и ни больше, ни меньше, из которых, как это мнение хотело бы, состояло каждое смешанное тело.

И эта самая вещь (продолжает Карнеад) может послужить тому, чтобы убрать или уменьшить ваше удивление, что ровно столько тел, как пять, должно быть найдено при разложении конкретов. Ибо поскольку мы не находим, что огонь может произвести какой-либо такой анализ (на пять элементов) металлов и других минеральных тел, чья текстура более прочна и постоянна, остается, что пять веществ, рассматриваемых здесь, должны быть получены из растительных и животных тел, которые (вероятно, по причине их более рыхлой структуры) способны быть дистиллированными. И что касается таких тел, вполне естественно, что, предполагаем ли мы, что существуют или не существуют ровно пять элементов, в рассеянных частях должно обычно встречаться пятикратное разнообразие схем (если я могу так выразиться). Ибо если части не остаются все зафиксированными, как в золоте, прокаленном тальке и т. д., или все поднимаются, как при сублимации серы, камфоры и т. д., но после их рассеяния объединяются в новые схемы материи; очень вероятно, что они будут огнем разделены на фиксированные и летучие (я имею в виду, в отношении той степени жара, при которой они дистиллируются) и эти летучие части будут, по большей части, подниматься либо в сухой форме, которую химикам угодно называть, если они безвкусны, цветами; если вкусны, летучей солью; либо в жидкой форме. И этот ликер должен быть либо воспламеняемым, и так сойти за масло, либо не воспламеняемым, и все же тонким и резким, который может быть назван духом; или же безсильным или безвкусным, который может быть назван флегмой или водой. А что касается фиксированной части, или мертвой головы, она чаще всего будет состоять из корпускул, частично растворимых в воде, или вкусных (особенно если соленые части не были столь летучими, чтобы улететь раньше), которые составляют ее фиксированную соль; и частично нерастворимых и безвкусных, которые поэтому, кажется, бросают вызов названию земли. Но хотя на этом основании можно было бы достаточно легко предсказать, что различающиеся вещества, полученные из совершенно смешанного тела огнем, будут по большей части сводимы к пяти только что упомянутым состояниям материи; все же не будет немедленно следовать, что эти пять различных веществ были простыми и первородными телами, так предсуществующими в конкрете, что огонь лишь берет их врозь. Помимо того, что не кажется, что все смешанные тела (свидетели: золото, серебро, ртуть и т. д.), более того, и, возможно, не все растения, что может появиться из того, что мы сказали выше о камфоре, бензойной смоле и т. д., разложимы огнем на ровно такие различающиеся схемы материи. И эксперименты, ранее приведенные, не позволят нам смотреть на эти разделенные вещества как на элементарные или несложные. И не будет достаточным аргументом их того, что они являются телами, которые заслуживают названий, которые химикам угодно давать им, то, что они имеют аналогию в плане консистенции, или либо летучести, или фиксированности, или же какого-то другого очевидного качества, с предполагаемыми принципами, чьи названия приписываются им. Ибо, как я сказал вам выше, несмотря на это сходство в каком-то одном качестве, может быть такое различие в других, которое может быть более подходящим, чтобы дать им различающиеся названия, чем сходство — чтобы дать им одно и то же. И действительно, кажется, что это лишь несколько грубый способ суждения о природе тел — заключать без колебаний, что те должны быть одной природы, которые согласуются в каком-то таком общем качестве, как текучесть, сухость, летучесть и тому подобное: поскольку каждое из этих качеств, или состояний материи, может охватывать большое разнообразие тел, в остальном очень различающейся природы; как мы можем видеть в кальксах золота, витриола и венецианского талька, сравненных с обычным пеплом, который все же очень сух и зафиксирован силой огня, так же как и они. И как мы можем аналогично собрать из того, что я ранее наблюдал, касательно спирта самшита, который, хотя и является летучим, вкусным и не воспламеняемым ликером, так же как спирты оленьего рога, крови и другие (и поэтому до сих пор назывался духом и ценился как один из принципов дерева, которое дает его); может все же, как я сказал вам, быть подразделен на два ликера, отличающихся друг от друга, и один из них, по крайней мере, от общности других химических спиртов.

Но вы можете сами, если хотите (продолжает Карнеад), приспособить к гипотезе, которую вы предложили, те другие детали, которые вы сочтете применимыми к ней, в предыдущем дискурсе. Ибо я думаю, что несвоевременно для меня вмешиваться теперь дальше в спор, который, поскольку он теперь не принадлежит мне, оставляет меня свободным взять мое собственное время, чтобы заявить о себе по этому поводу.

Элевтерий, заметив, что Карнеад был несколько не расположен тратить больше времени на дебаты об этом мнении, и имея, возможно, некоторые мысли о том, чтобы взять отсюда повод заставить его обсудить это более полно в другой раз, счел не подходящим в то время делать ему дальнейшее упоминание о предложенном мнении, но сказал ему;

Я полагаю, мне не нужно напоминать вам, Карнеад, что как покровители троичного числа принципов, так и те, кто хотел бы иметь пять элементов, стремятся подкрепить свои эксперименты тем или иным благовидным доводом; и особенно некоторые из тех приверженцев мнения, названного последним (с которыми я общался и нашел их учеными людьми), приписывают эту причину необходимости пяти различных элементов; что иначе смешанные тела не могли бы быть так составлены и закалены, чтобы получить должную консистенцию и компетентную длительность. Ибо соль (говорят они) есть основа твердости и постоянства в сложных телах, без которой остальные четыре элемента могли бы, действительно, быть разнообразно и рыхло смешаны вместе, но оставались бы некомпактными; но чтобы соль могла быть растворена на мельчайшие части и доставлена к другим веществам, чтобы быть уплотненной ими и с ними, существует необходимость в воде. И чтобы смесь не была слишком твердой и хрупкой, серный или маслянистый принцип должен вмешаться, чтобы сделать массу более цепкой; к этому должен быть добавлен меркуриальный дух; который своей активностью может на время проникать и, так сказать, заквашивать всю массу, и тем самым способствовать более изысканному смешению и включению ингредиентов. Ко всему чему (наконец) должна быть добавлена часть земли, которая своей сухостью и пористостью может впитать часть той воды, в которой была растворена соль, и заметно содействовать другим ингредиентам, чтобы дать всему телу требуемую консистенцию.

«Я вижу (с улыбкой говорит Карнеад), что если верно изречение, что у хороших умов плохая память, то вы имеете на это право, как и на более почетное звание — быть в числе этих хороших умов. Ибо вы уже не раз забыли, что я объявил вам: на этой конференции я буду исследовать только опыты моих противников, а не их умозрительные доводы. Однако (добавляет Карнеад), я отказываюсь от рассмотрения предложенного вами аргумента вовсе не из страха перед ним. Ибо если, когда у нас будет больше досуга, вы пожелаете, чтобы мы торжественно обсудили его вместе, я уверен, что мы вряд ли найдем его неразрешимым. А пока мы можем заметить, что такой способ аргументации, по-видимому, может быть благовидно приспособлен к различным гипотезам. Ибо я нахожу, что Беген и другие сторонники трех первоначал пытаются таким образом обосновать необходимость своих соли, серы и ртути для образования смешанных тел, не принимая во внимание никакой необходимости добавления воды и земли».

«И действительно, ни одна из сторон химиков, по-видимому, не приняла должным образом во внимание, какое огромное разнообразие существует в текстурах и консистенциях смешанных тел и насколько мало консистенция и долговечность многих из них согласуются с предложенным понятием и могут быть им объяснены. Не говоря уже о тех почти неразрушимых веществах, получаемых с помощью огня, которые, как я доказал, являются в некотором роде сложными и которые химики охотно признают не вполне смешанными телами (не говоря уже об этом, повторяю), если вы припомните некоторые из тех опытов, посредством которых я показал вам, что из одной только обычной воды можно получить смешанные тела (и даже живые) весьма различной консистенции, разлагаемые огнем на столько же начал, на сколько и другие тела, признаваемые совершенно смешанными; если вы сделаете это, то, полагаю, вы не будете против того, чтобы поверить, что природа посредством надлежащего расположения мельчайших частей порции материи может создавать тела, достаточно долговечные и обладающие той или иной консистенцией, не будучи обязанной использовать все, и тем более не какую-либо определенную величину каждого из пяти элементов или трех начал для составления таких тел. И я (продолжает Карнеад) не раз удивлялся, почему химики не принимают во внимание, что в природе едва ли найдется тело столь постоянное и неразложимое, как стекло; которое, однако, как они сами нас учат, может быть сделано из простых зол, приведенных к плавлению чистым воздействием огня; так что, поскольку признано, что золы состоят лишь из чистой соли и простой земли, отделенных от всех других начал или элементов, они должны признать, что даже само искусство может из двух элементов только, или, если угодно, из одного начала и одного элемента, составить тело, более долговечное, чем почти любое другое в мире. А раз это неоспоримо, то как они докажут, что природа не может составлять смешанные тела, и даже долговечные, без участия всех пяти элементов или материальных начал?»

«Но настаивать дольше на этом случайном исследовании, касающемся мнения тех, кто хотел бы утвердить пять элементов, означало бы помнить так же мало, как и вы ранее, что обсуждение этого вопроса не является частью моего первоначального обязательства; и, следовательно, я уже потратил достаточно времени на то, что рассматриваю лишь как отступление, или, в лучшем случае, как экскурсию».

«И таким образом, Элевтерий (говорит Карнеад), закончив рассмотрение четырех соображений, которые я предложил обсудить с вами, я считаю нелишним, опасаясь, что столь долгое настаивание на каждом из них могло заставить вас забыть их последовательность, кратко повторить их, сказав вам, что»

«Поскольку, во-первых, можно справедливо сомневаться в том, является ли огонь, как полагают химики, подлинным и универсальным разложителем смешанных тел;»

«Поскольку мы можем сомневаться, во-вторых, в том, существовали ли все те отдельные вещества, которые могут быть получены из смешанного тела с помощью огня, заранее в тех формах, в которых они были из него отделены;»

«Поскольку также, даже если мы допустим, что вещества, отделяемые от смешанных тел огнем, были их составными ингредиентами, число таких веществ не представляется одинаковым во всех смешанных телах; некоторые из них разложимы на более чем три различных вещества, а другие не разложимы даже на три.»

«И поскольку, наконец, те самые вещества, которые таким образом отделяются, по большей части не являются чистыми и элементарными телами, а представляют собой новые виды смесей;»

«Поскольку, повторяю, дела обстоят именно так, я надеюсь, вы позволите мне сделать вывод, что вульгарные опыты (я мог бы, пожалуй, добавить, и аргументы), которые обычно приводятся химиками для доказательства того, что их три гипостатических начала адекватно составляют все смешанные тела, не являются настолько доказательными, чтобы заставить осторожного человека принять их учение, которое, пока они не объяснят и не докажут его лучше, своей запутанной темнотой будет скорее озадачивать, чем удовлетворять мыслящих людей, и будет казаться им обремененным немалыми трудностями.»

«И из того, что было до сих пор выведено (продолжает Карнеад), мы можем узнать, как судить об обычной практике тех химиков, которые, обнаружив, что разнообразные сложные тела (ибо это справедливо не для всех) могут быть разложены на, или, скорее, могут дать две или три различные субстанции, помимо сажи и золы, на которые их обычно разделяет открытый огонь в наших каминах, провозглашают свою секту изобретателями новой философии, некоторые из них, как Гельмонт и др., называя себя философами огня; и большинство не только приписывает, но, насколько это в их силах, присваивает тем, кто принадлежит к их секте, титул ФИЛОСОФОВ.»

«Но увы, как узка эта философия, которая достигает лишь некоторых из тех сложных тел, что мы находим только на, или в земной коре, или на поверхности нашего земного шара, который сам по себе является лишь точкой по сравнению с обширной протяженной Вселенной, о других и больших частях которой учение о трех первоначалах не дает нам отчета! Ибо чему оно учит нас относительно природы Солнца, которое, как утверждают астрономы, в сто шестьдесят с лишним раз больше всей Земли? Или относительно природы тех многочисленных неподвижных звезд, которые, насколько нам известно, мало чем, если вообще чем-либо, уступали бы Солнцу в объеме и яркости, если бы были так же близки к нам, как оно? Что дает нам знание того, что соль, сера и ртуть являются началами смешанных тел, о природе той обширной, жидкой и эфирной субстанции, которая, по-видимому, составляет межзвездную, а следовательно, и большую часть мира? Ибо что касается мнения, обычно приписываемого Парацельсу, будто он хотел, чтобы не только четыре перипатетических элемента, но даже небесные части Вселенной состояли из его трех начал, то, поскольку современные химики сами не сочли столь беспочвенную выдумку достойной признания, я не сочту ее достойной опровержения.»

«Но я, возможно, простил бы гипотезу, которую я все это время исследовал, если бы, хотя она охватывает лишь очень малую часть мира, она по крайней мере давала нам удовлетворительное объяснение тех вещей, которых, как говорят, она касается. Но я не нахожу, чтобы она давала нам какую-либо иную, кроме весьма несовершенной информации даже о самих смешанных телах: ибо как знание трех первоначал откроет нам причину, почему магнит притягивает иглу и заставляет ее указывать на полюса, и все же редко указывает на них точно? Как эта гипотеза научит нас, как формируется цыпленок в яйце, или как семенные начала мяты, тыквы и других растений, о которых я упоминал вам выше, могут превращать воду в разнообразные растения, каждое из которых наделено своей особой и определенной формой, а также различными специфическими и отличительными качествами? Как эта гипотеза показывает нам, сколько соли, сколько серы и сколько ртути нужно взять, чтобы сделать цыпленка или тыкву? И если мы знаем это, то какое начало управляет этими ингредиентами и создает (например) такие жидкости, как белок и желток яйца, в такое разнообразие текстур, которое необходимо для формирования костей, вен, артерий, нервов, сухожилий, перьев, крови и других частей цыпленка; и не только для формирования каждого члена, но и для соединения их вместе таким образом, который наиболее соответствует совершенству животного, которое должно из них состоять? Ибо сказать, что какая-то более тонкая и неуловимая часть одного или всех гипостатических начал является руководителем во всем этом деле и архитектором всей этой сложной структуры, — значит дать повод снова спросить, какая пропорция и способ смешения трех первоначал обеспечили этот архитектонический дух и какой агент произвел столь искусное и удачное смешение? И ответ на этот вопрос, если химики будут придерживаться своих трех начал, будет подвержен тем же неудобствам, что и ответ на предыдущий. И если бы это не означало вторжения в тему нашего друга, присутствующего здесь, я мог бы легко продолжить перечисление несовершенств философии вульгарных химиков и показать вам, что, пытаясь объяснить с помощью своих трех начал, я не говорю, все сокровенные свойства смешанных тел, но даже такие очевидные и более знакомые явления, как текучесть и твердость, цвета и фигуры камней, минералов и других сложных тел, питание растений или животных, тяжесть золота или ртути по сравнению с вином или винным спиртом; пытаясь, повторяю, дать причину этих (не говоря уже о тысяче других, столь же трудных для объяснения) явлений из любой пропорции трех простых ингредиентов, химики скорее дискредитируют себя и свою гипотезу, чем удовлетворят разумного искателя истины.»

«Но (вставляет Элевтерий), это возражение кажется не более чем тем, что может быть выдвинуто против четырех перипатетических элементов. И, действительно, почти против любой другой гипотезы, которая претендует на то, чтобы с помощью определенного числа материальных ингредиентов дать объяснение явлениям природы. А что касается использования химического учения о трех началах, я полагаю, вам не нужно, чтобы я говорил, что великий его поборник, ученый Сеннерт (Senn. de Cons. & Dissen. p. 165), приписывает этому благородную пользу трех первоначал: что из них, как из ближайших и наиболее собственных начал, могут быть выведены и продемонстрированы свойства, которые есть в смешанных телах и которые не могут быть проксимально (как они говорят) выведены из элементов. И это, говорит он, особенно очевидно, когда мы исследуем свойства и способности лекарств. И я знаю (продолжает Элевтерий), что роль, которую вы приняли на себя — противника герметического учения, — не настолько пересилит вашу природную и привычную справедливость, чтобы помешать вам признать, что философия многим обязана понятиям и открытиям химиков.»

«Если бы химики, о которых вы говорите (отвечает Карнеад), были настолько скромны или настолько благоразумны, чтобы предложить свое мнение о трех первоначалах лишь как о понятии, полезном среди прочих для приумножения человеческого знания, они заслужили бы больше нашей благодарности и меньше нашего противодействия; но поскольку то, на что они претендуют, состоит не столько в том, чтобы внести понятие для улучшения философии, сколько в том, чтобы заставить это понятие (сопровождаемое несколькими менее значительными) сойти за новую философию саму по себе. Более того, поскольку они так хвастаются этой своей фантазией, что знаменитый Кверцетан не стесняется писать, что если бы его достовернейшее учение о трех началах было достаточно изучено, исследовано и культивировано, оно легко рассеяло бы всю тьму, которая омрачает наш разум, и принесло бы ясный свет, который устранил бы все трудности. Эта школа предоставляет теоремы и аксиомы неопровержимые и подлежащие принятию без споров беспристрастными судьями; и к тому же столь полезные, что избавляют нас от необходимости прибегать, за неимением знания причин, к этому святилищу невежд — оккультным качествам; поскольку, повторяю, это домашнее понятие химиков так высоко ими ценится, я не могу не считать уместным, чтобы они осознали свою ошибку и были призваны принять более плодотворные и всеобъемлющие начала, если они намерены дать нам отчет о явлениях природы; а не ограничивать себя и (насколько могут) других такими узкими началами, которые, боюсь, едва ли позволят им дать отчет (я имею в виду вразумительный) о десятой части (я не говорю обо всех) явлений природы; но даже обо всех тех, которые с помощью левкипповских или некоторых других видов начал могут быть достаточно правдоподобно объяснены. И хотя я не прочь признать, что некомпетентность, которую я приписываю химической гипотезе, — это та же самая, которую можно возразить против гипотезы четырех элементов и различных других учений, поддерживавшихся учеными мужами; однако, поскольку именно химическую гипотезу я сейчас исследую, я не вижу, почему, если то, что я ей приписываю, является реальным неудобством, оно должно перестать быть таковым, или я должен стесняться возражать против него, потому что другие теории подвержены тому же, что и герметическая. Ибо я не знаю, почему истина должна считаться менее истинной оттого, что она пригодна для опровержения множества заблуждений.»

«Я обязан вам (продолжает Карнеад, слегка улыбаясь) за благоприятное мнение, которое вы изволили выразить о моей справедливости, если в этом нет умысла. Но мне не нужно искушаться уловкой или приглашаться комплиментом, чтобы признать великую услугу, которую труды химиков оказали любителям полезного знания; и даже по этому случаю их высокомерие не помешает моей благодарности. Но поскольку мы исследуем как истинность их учения, так и заслуги их усердия, я должен, для исследования первого, продолжать ответ, говорить в духе принятой мною роли; и сказать вам, что когда я признаю полезность трудов спагириков для натурфилософии, я делаю это на основании их опытов, а не их спекуляций; ибо мне кажется, что их сочинения, как и их печи, дают столько же дыма, сколько и света; и делают не меньше для затемнения одних предметов, чем для освещения других. И хотя я не желаю отрицать, что человеку трудно быть искусным натуралистом, будучи чуждым химии, я смотрю на обычные операции и практики химиков почти так же, как на буквы алфавита, без знания которых человеку очень трудно стать философом; и все же это знание очень далеко от того, чтобы быть достаточным, чтобы сделать его таковым.»

«Но (говорит Карнеад, принимая более серьезный вид), чтобы рассмотреть немного подробнее то, что вы приводите в пользу химического учения о трех первоначалах, хотя я охотно признаю, что оно не бесполезно и что изобретатели и сторонники его оказали некоторое служение республике ученых, помогая разрушить то чрезмерное уважение, или, скорее, почитание, с которым учение о четырех элементах принималось почти так же повсеместно, как и незаслуженно; однако то, что было приведено относительно полезности трех первоначал, кажется мне подверженным немалым трудностям.»

«И прежде всего, что касается самого способа доказательства, который более ученые и более трезвые поборники химического дела используют для подтверждения химических начал в смешанных телах, он кажется мне далеким от убедительности. Этот великий и ведущий аргумент, ваш Сеннерт, который придает ему большое значение и говорит нам, что самые ученые философы используют этот способ рассуждения для доказательства самых важных вещей, предлагает так: Ubicunque (говорит он) pluribus eædem affectiones & qualitates insunt, per commune quoddam Principium insint necesse est, sicut omnia sunt Gravia propter terram, calida propter Ignem. At Colores, Odores, Sapores, esse φλογιϛον & similia alia, mineralibus, Metallis, Gemmis, Lapidibus, Plantis, Animalibus insunt. Ergo per commune aliquod principium, & subiectum, insunt. At tale principium non sunt Elementa. Nullam enim habent ad tales qualitates producendas potentiam. Ergo alia principia, unde fluant, inquirenda sunt.»

«При изложении этого аргумента (говорит Карнеад) я поэтому счел уместным сохранить язык, на котором автор его предлагает, чтобы я мог также сохранить точность некоторых латинских терминов, к которым я не могу сразу вспомнить полностью соответствующие на английском языке. Но что касается самой аргументации, она построена на шатком предположении, которое кажется мне ни доказуемым, ни истинным; ибо откуда следует, что там, где одно и то же качество встречается во многих телах, оно должно принадлежать им по причине какого-то одного тела, в котором они все участвуют? (Ибо то, что большая посылка аргумента нашего автора должна пониматься как относящаяся к материальным ингредиентам тел, видно из примеров земли и огня, которые он прилагает для его объяснения.) Ибо, чтобы начать с того самого примера, который он изволит приводить в свою пользу; как он может доказать, что тяжесть всех тел происходит от того, что они участвуют в элементе земли? Поскольку мы видим, что не только обычная вода, но и более чистая дождевая вода тяжела; и ртуть намного тяжелее самой земли; хотя никто из моих противников еще не доказал, что она содержит хоть сколько-нибудь этого элемента. И я тем более использую этот пример с ртутью, потому что не вижу, как сторонники элементов дадут о ней какой-либо лучший отчет, чем химики. Ибо если спросить, как она становится текучей, они ответят, что она во многом участвует в природе воды. И действительно, согласно им, вода может быть преобладающим элементом в ней, поскольку мы видим, что некоторые тела, которые при дистилляции дают жидкости, весящие больше, чем их мертвая голова, все же не состоят из достаточного количества жидкости, чтобы быть текучими. Однако если спросить, как ртуть становится такой тяжелой, то отвечают, что это из-за земли, которой она изобилует; но поскольку, согласно им, она должна состоять также из воздуха и отчасти из огня, которые они утверждают легкими элементами, как же она может быть намного тяжелее земли того же объема, хотя для заполнения пористостей и других полостей она сделана в виде массы или пасты с водой, которую они сами признают тяжелым элементом. Но возвращаясь к нашим спагирикам, мы видим, что химические масла и фиксированные соли, хотя и никогда не были изысканно очищены и освобождены от земных частей, все же остаются достаточно тяжелыми. И опыт подсказал мне, что фунт, например, некоторых из самых тяжелых деревьев, как гваяковое дерево, которое тонет в воде, будучи сожженным до золы, даст гораздо меньший вес их (из которых я нашел лишь малую часть щелочной), чем гораздо более легкие овощи: как и то, что черный уголь его не утонет, как дерево, а будет плавать; что доказывает, что различная тяжесть тел происходит главным образом от их особой текстуры, как это очевидно на золоте, самом плотном и компактном из тел, которое во много раз тяжелее, чем мы можем сделать любой кусок земли того же объема. Я не буду исследовать, что можно аргументировать относительно тяжести или качества, аналогичного ей, даже небесных тел, исходя из движения пятен вокруг Солнца и из кажущегося равенства предполагаемых морей на Луне; ни рассматривать, насколько мало эти явления согласуются с тем, что Сеннерт предполагает относительно тяжести. Но чтобы далее опровергнуть его предположение, я спрошу, от какого химического начала зависит текучесть? А ведь текучесть — это, за исключением двух или трех, самое распространенное качество во Вселенной, и гораздо более общее, чем почти любое другое из тех, что встречаются в любом из химических начал или аристотелевских элементов; поскольку не только воздух, но и то обширное пространство, которое мы называем небесами, по сравнению с которым наш земной шар (если предположить, что он весь твердый) — лишь точка; и, возможно, Солнце и неподвижные звезды являются текучими телами. Я спрошу также, из какого из химических начал проистекает движение; которое, однако, является аффекцией материи гораздо более общей, чем любая, которую можно вывести из любого из трех химических начал. Я мог бы задать подобный вопрос относительно света, который встречается не только в зажженной сере смешанных тел, но (не говоря уже о тех видах гнилых деревьев и гнилой рыбы, которые светятся в темноте) в хвостах живых светлячков и в огромных телах Солнца и звезд. Я хотел бы также знать, в каком из трех начал качество, которое мы называем звуком, пребывает как в своем собственном субъекте; поскольку либо масло, падающее на масло, либо спирт на спирт, либо соль на соль, в большом количестве и с значительной высоты, произведут шум, или, если угодно, создадут звук, и (чтобы возражение могло достичь аристотеликов) так же поступит вода на воду и земля на землю. И я мог бы назвать другие качества, встречающиеся в различных телах, относительно которых я полагаю, мои противники не будут спешить назначать какой-либо субъект, по причине которого это качество должно принадлежать всем остальным различным телам.»

«И, прежде чем я продолжу, я должен здесь пригласить вас сравнить предположение, которое мы исследуем, с некоторыми другими химическими догматами. Ибо, во-первых, они фактически учат, что более одного качества может принадлежать к одному началу и быть выведено из него. Ибо они приписывают соли вкусы и силу коагуляции; сере — как запахи, так и воспламеняемость; а некоторые из них приписывают ртути цвета; как все они приписывают эффумабильность, как они говорят. И с другой стороны, очевидно, что летучесть принадлежит в равной степени всем трем началам, а также воде. Ибо очевидно, что химические масла летучи; что также различные соли, возникающие при анализе многих конкретов, очень летучи, ясно из летучести соли оленьего рога, плоти и т. д., поднимающейся при дистилляции этих тел. Как легко воду можно заставить подниматься в парах, едва ли найдется человек, который не заметил. А что касается того, что они называют ртутным началом тел, то оно настолько склонно подниматься в форме пара, что Парацельс и другие определяют его этой склонностью улетать; так что (чтобы сделать этот вывод попутно) кажется, что химики не были точны в своем учении о качествах и их соответствующих началах, поскольку они оба выводят несколько качеств из одного и того же начала и должны приписывать одно и то же качество почти всем своим началам и другим телам, кроме того. И это все для первого, что принимается как должное, без достаточного доказательства, вашим Сеннертом: и чтобы добавить это попутно (продолжает Карнеад), мы можем отсюда узнать, как судить о способе аргументации, который использует тот яростный поборник аристотеликов против химиков, Антоний Гюнтер Биллихий (In Thessalo redivivo. Cap. 10. pag. 73. & 74.), где он пытается доказать против Бегена, что не только четыре элемента непосредственно сходятся для образования каждого смешанного тела и оба присутствуют в нем и могут быть получены из него при его разложении; но что в самих трех первоначалах, на которые химики обычно разлагают смешанные тела, каждое из них ясно обнаруживает, что состоит из четырех элементов. Сама рационализация (продолжает Карнеад) будучи несколько необычной, я на днях переписал ее, и (говорит он, вынимая бумагу из кармана) она такова: Ordiamur, cum Beguino, a ligno viridi, quod si concremetur, videbis in sudore Aquam, in fumo Aerem, in flamma & Prunis Ignem, Terram in cineribus: Quod si Beguino placuerit ex eo colligere humidum aquosum, cohibere humidum oleaginosum, extrahere ex cineribus salem; Ego ipsi in unoquoque horum seorsim quatuor Elementa ad oculum demonstrabo, eodem artificio quo in ligno viridi ea demonstravi. Humorem aquosum admovebo Igni. Ipse Aquam Ebullire videbit, in Vapore Aerem conspiciet, Ignem sentiet in æstu, plus minus Terræ in sedimento apparebit. Humor porro Oleaginosus aquam humiditate & fluiditate per se, accensus vero Ignem flamma prodit, fumo Aerem, fuligine, nidore & amurca terram. Salem denique ipse Beguinus siccum vocat & Terrestrem, qui tamen nec fusus Aquam, nec caustica vi ignem celare potest; ignis vero Violentia in halitus versus nec ab Aere se alienum esse demonstrat; Idem de Lacte, de Ovis, de semine Lini, de Garyophyllis, de Nitro, de sale Marino, denique de Antimonio, quod fuit de Ligno viridi Judicium; eadem de illorum partibus, quas Beguinus adducit, sententia, quæ de viridis ligni humore aquoso, quæ de liquore ejusdem oleoso, quæ de sale fuit.»

«Это смелое рассуждение (возобновляет Карнеад, убирая свою бумагу), я думаю, было бы нетрудно опровергнуть, если бы его аргументы были столь же значительны, как наше время, которое, вероятно, окажется коротким для оставшейся и более необходимой части моего дискурса; поэтому, отсылая вас за ответом на то, что было сказано относительно рассеянных частей сожженного куска зеленого дерева, к тому, что я сказал Фемистию по подобному случаю, я мог бы легко показать вам, как легкомысленно и поверхностно наш Гюнтер говорит о разделении пламени зеленого дерева на его четыре элемента; когда он делает тем паром воздух, который, будучи пойманным в стеклах и сконденсированным, тотчас обнаруживает, что был лишь совокупностью бесчисленных очень мелких капель жидкости; и когда он хотел бы доказать, что флегма состоит из огня, тем жаром, который является привходящим для жидкости и прекращается при отсутствии того, что его произвело (будь то агитация, происходящая от движения внешнего огня, или присутствие множества огненных атомов, проникающих в поры сосуда и проворно пронизывающих все тело воды), я мог бы, повторяю, указать на эти и другие слабости его дискурса. Но я скорее обращу внимание на то, что более уместно для случая этого отступления, а именно, что принимая как должное, что текучесть (с которой он неосторожно, по-видимому, смешивает влажность) должна происходить от элемента воды, он делает химическое масло состоящим из этой элементарной жидкости; и все же в самых следующих словах доказывает, что оно состоит также из огня, своей воспламеняемостью; не помня, что изысканно чистый винный спирт и более текуч, чем сама вода, и все же сгорит весь, не оставляя ни малейшей водной влаги; и без такой амурки и сажи, из которых он хотел бы вывести присутствие земли. Так что одна и та же жидкость может, согласно его учению, быть заключена по своей большой текучести почти вся водой; и по своему сгоранию вся замаскированным огнем. И таким же способом доказательства наш автор хотел бы показать, что фиксированная соль дерева составлена из четырех элементов. Ибо (говорит он), будучи превращенной насилием огня в пары, она показывает себя родственной воздуху; тогда как я сомневаюсь, видел ли он когда-либо истинную фиксированную соль (которая, чтобы стать таковой, должна была уже выдержать насилие сжигающего огня), приведенную одним лишь огнем к подъему в форме испарений; но я не сомневаюсь, что если бы он это сделал и поймал эти испарения в подходящие сосуды, он нашел бы их, как и пары обычной соли и т. д., соленой, а не воздушной природы. И тогда как наш автор также принимает как должное, что плавкость соли должна быть выведена из воды, она на самом деле настолько является эффектом жара, различно агитирующего мельчайшие части тела, без учета воды, что золото (которое, будучи самым тяжелым и фиксированным из тел, должно быть самым земным) будет приведено к плавлению сильным огнем; что, конечно, скорее отгонит, чем увеличит его водный ингредиент, если он у него есть; и с другой стороны, из-за недостатка достаточной агитации его мельчайших частей, лед не текуч, а тверд; хотя он предполагает также, что едкое качество тел должно происходить от огненного ингредиента; тогда как, не говоря уже о том, что легкие и воспламеняющиеся части, которые вероятнее всего принадлежат к элементу огня, должны, вероятно, быть отогнаны к тому времени, как насилие огня свело тело к золе; не говоря уже об этом, повторяю, ни о том, что масло купороса, которое гасит огонь, жжет язык и плоть тех, кто неосторожно пробует или применяет его, как едкое вещество, — это шатко доказывать присутствие огня в фиксированных солях из их едкой силы, если бы сначала не было показано, что все качества, приписываемые солям, должны быть выведены из качеств элементов; что, если бы у меня было время, я мог бы легко проявить как нелегкую задачу. И не говоря уже о том, что наш автор делает тело столь же однородным, как любое, которое он может представить как элементарное, принадлежащим и воде, и огню, хотя оно не является ни текучим и безвкусным, как вода; ни легким и летучим, как огонь; он, по-видимому, опускает в этой анатомии элемент земли, кроме того, что он намекает, что соль может сойти за это; но поскольку несколькими строками ранее он принимает золу за землю, я не вижу, как он избежит противоречия либо между частями своего дискурса, либо между некоторыми из них и своим учением. Ибо поскольку существует явная разница между солеными и безвкусными частями золы, я не вижу, как субстанции, которые не согласуются в таких заметных качествах, могут быть обе сказаны частями элемента, чья природа требует, чтобы он был однородным, особенно в этом случае, где анализ огнем предположительно отделил его от примеси других элементов, которые, как признают большинство аристотеликов, обычно находятся в обычной земле и делают ее нечистой. И конечно, если, рассмотрев, ради какой малой разницы перипатетики делают эти символизирующие тела воздух и огонь двумя различными элементами, мы также рассмотрим, что соленая часть золы очень сильно выражена на вкус и легко растворима в воде; тогда как другая часть той же золы безвкусна и нерастворима в той же жидкости: не говоря уже о том, что одно вещество непрозрачно, а другое несколько прозрачно, ни о том, что они различаются в других деталях; если мы рассмотрим эти вещи, повторяю, мы вряд ли подумаем, что обе эти субстанции являются элементарной землей; а что касается того, что иногда возражают, будто их соленый вкус — это лишь эффект сжигания и прокаливания, на это было в другом месте полностью отвечено, когда это было предложено Фемистием, и где было доказано против него, что, как бы безвкусная земля, возможно, добавками и может быть превращена в соль, все же маловероятно, чтобы это произошло одним лишь огнем: ибо мы видим, что когда мы очищаем золото и серебро, самые сильные огни, которые мы можем применить к ним, не придают им ни малейшего привкуса солености. И я думаю, Филопон правильно заметил, что зола некоторых конкретов содержит очень мало соли, если вообще содержит; ибо аффинеры полагают, что костяная зола свободна от нее, и поэтому используют ее для тестов и купелей, которые должны быть лишены соли, чтобы насилие огня не привело их к остекленению; и, намеренно и внимательно попробовав купель, сделанную только из костяной золы и чистой воды, которую я заставил подвергнуть очень сильному огню, усиленному дутьем большой пары двойных мехов, я не мог заметить, чтобы сила огня придала ей хоть малейшую соленость или хотя бы сделала ее менее безвкусной.»

«Но (говорит Карнеад), поскольку ни вы, ни я не любим повторений, я не буду сейчас делать никаких из того, что еще было выдвинуто против Фемистия, а скорее приглашу вас заметить вместе со мной, что когда наш автор, хотя и ученый человек, и тот, кто претендует на достаточное мастерство в химии, чтобы реформировать все искусство, берется выполнить свое уверенное обязательство дать нам наглядную демонстрацию непосредственного присутствия четырех элементов при разложении зеленого дерева, он вынужден говорить вещи, которые очень мало согласуются друг с другом. Ибо примерно в начале того отрывка из него, недавно прочитанного вам, он делает пот, как он называет его, зеленого дерева водой, дым — воздухом, светящуюся материю — огнем, а золу — землей; тогда как несколькими строками позже он в каждой из них, более того (как я только что отметил) в одной отдельной части золы, покажет четыре элемента. Так что либо прежний анализ должен быть некомпетентным для доказательства этого числа элементов, поскольку им сожженный конкрет не сводится к элементарным телам, а к таким, которые еще каждое из них составлено из четырех элементов; либо эти качества, из которых он пытается вывести присутствие всех элементов в фиксированной соли и каждой из других отделенных субстанций, будут лишь шатким способом доказательства: особенно если вы рассмотрите, что извлеченная щелочь дерева, будучи, насколько видно, по крайней мере таким же подобным телом, как любое, которое перипатетики могут нам показать, если его различные качества должны аргументировать присутствие различных элементов, им вряд ли будет возможно каким-либо известным им способом использования огня на теле показать, что любое тело является частью истинного элемента: и это напоминает мне, что я сейчас лишь в случайном отступлении, которое, стремясь лишь показать, что перипатетики, как и химики, принимают в нашем нынешнем споре что-то как должное, что они должны были доказать, я вернусь к своим исключениям, где я закончил первое из них, и далее скажу вам, что не это единственная шаткая вещь, которую я замечаю в аргументации Сеннерта; ибо когда он делает вывод, что поскольку качества, которые он упоминает, как цвета, запахи и тому подобное, не принадлежат элементам, они, следовательно, должны принадлежать химическим началам, он принимает как должное то, что не будет скоро доказано; как я мог бы здесь проявить, но, возможно, у меня скоро будет более подходящий случай заметить это. И этого на данный момент может быть достаточно, чтобы высказаться против предположения, что почти каждое качество должно иметь какое-то δεκτικον πρωτον, как они говорят, какой-то природный вместилище, в котором, как в своем собственном субъекте присущности, оно исключительно пребывает, и по чьей причине это качество принадлежит другим телам, в которых оно встречается. Теперь, когда это фундаментальное предположение однажды разрушено, все, что построено на нем, должно само по себе рухнуть.»

«Но я рассматриваю далее, что химики (насколько я обнаружил) далеки от того, чтобы быть способными объяснить с помощью любого из трех первоначал те качества, которые, как они претендуют, принадлежат первично ему и в смешанных телах должны быть выведены из него. Это правда, действительно, что такие качества не объяснимы четырьмя элементами; но из этого не следует, что они объяснимы тремя герметическими началами; и это то, что, по-видимому, обмануло химиков, и это, действительно, очень распространенная ошибка среди большинства спорщиков, которые аргументируют так, как если бы могло быть только два мнения относительно трудности, о которой они спорят; и, следовательно, они делают вывод, что если мнение их противников ошибочно, то их собственное должно быть истиной; тогда как многие вопросы, и особенно в физиологических материях, могут допускать так много различных гипотез, что будет очень неосмотрительно и ошибочно заключать (кроме случаев, когда мнения точно противоречивы) истинность одного из ложности другого. И в нашем конкретном случае вовсе не обязательно, чтобы свойства смешанных тел должны были быть объяснимы либо герметической, либо аристотелевской гипотезой, поскольку существуют различные другие и более правдоподобные способы их объяснения, и особенно тот, который выводит качества из движения, фигуры и устройства малых частей тел; как, я думаю, можно было бы показать, если бы попытка была столь же своевременной, как, я боюсь, она была бы утомительной.»

«Я допущу тогда, что химики не без причины обвиняют учение о четырех элементах в некомпетентности объяснить свойства сложных тел. И за это отвержение вульгарной ошибки им не следует отказывать в той похвале, которую люди могут заслужить за разоблачение учения, чьи несовершенства столь заметны, что людям нужно было лишь не закрывать глаза, чтобы обнаружить их. Но я ошибаюсь, если наши герметические философы сами не нуждаются, как и перипатетики, в обращении к более плодотворным и всеобъемлющим началам, чем три первоначала, чтобы объяснить свойства тел, с которыми они имеют дело. Не накапливая примеров для этой цели (потому что я надеюсь на более подходящий случай продолжить эту тему), давайте в настоящее время лишь укажем на цвет, чтобы вы могли догадаться по тому, что они говорят о столь очевидном и знакомом качестве, как мало наставлений нам ожидать от трех первоначал в тех более сокровенных, которые они вместе с аристотеликами называют оккультными. Ибо относительно цветов они вовсе не согласны между собой, и я не встречал ни одного, из какой бы из трех групп он ни был, который вразумительно объяснял бы их. Вульгарные химики обычно приписывают цвета ртути; Парацельс в различных местах приписывает их соли; а Сеннерт (De Cons. & dissen. cap. 11. pag. 186), изложив их различные мнения, не соглашается с обоими и относит цвета скорее к сере. Но как цвета возникают из любого из этих начал, я думаю, вы вряд ли скажете, что кто-то еще вразумительно объяснил. И если г-н Бойль позволит мне показать вам опыты, которые он собрал относительно цветов, вы, я не сомневаюсь, признаете, что тела проявляют цвета не по причине преобладания того или иного начала в них, а по причине их текстуры, и особенно расположения их поверхностных частей, посредством чего свет, отражаясь оттуда к глазу, модифицируется так, чтобы различными впечатлениями по-разному воздействовать на органы зрения. Я мог бы здесь заметить приятное разнообразие цветов, проявляемых треугольным стеклом (как его обычно называют), и спросить, какое прибавление или убыль соли, серы или ртути происходит с телом стекла от того, что оно призматически фигурно; и все же известно, что без этой формы оно не давало бы тех цветов, как оно делает. Но поскольку можно возразить, что это не реальные, а кажущиеся цвета; чтобы я не терял времени на исследование этого различия, я приведу против химиков пару примеров реальных и постоянных цветов, взятых из металлических тел, и представлю, что без добавления какого-либо постороннего тела ртуть может одним лишь огнем, и то в стеклянных сосудах, быть лишена своего серебристого цвета и превращена в красное тело; и из этого красного тела без добавления также может быть получена ртуть, яркая и зеркальная, как она была прежде; так что у меня здесь есть длительный цвет, генерируемый и уничтожаемый (как я видел) по желанию, без добавления или удаления ртути, соли или серы; и если вы возьмете чистый и тонкий кусок закаленной стали и примените к нему пламя свечи на некотором небольшом расстоянии, не доходя до точки, вы не будете долго держать сталь в пламени, как заметите различные цвета, как желтый, красный и синий, появляющиеся на поверхности металла и как бы бегущие в погоне друг за другом к точке; так что одно и то же тело, и то в одной и той же части, может не только иметь новый цвет, произведенный в нем, но и проявлять последовательно различные цвета в течение минуты часа или около того, и любой из этих цветов может, путем удаления стали от огня, стать постоянным и длиться много лет. И это производство и разнообразие цветов не может разумно предполагаться происходящим от доступа любого из трех начал, к какому бы из них химики ни изволили приписывать цвета; особенно учитывая, что если вы только внезапно охладите это железо, сначала сделанное красным от жара, оно будет закалено и снова бесцветно; и не только пламенем свечи, но и любым другим эквивалентным жаром, удобно примененным, подобные цвета снова будут заставлены появиться и следовать друг за другом, как в первый раз. Но я не должен далее продолжать случайный дискурс, хотя это было бы не столь трудно для меня сделать, как, я боюсь, было бы трудно для химиков дать лучший отчет о других качествах своими началами, чем они сделали о цветах. И ваш Сеннерт (Sennert. de Con. seus. & Dissens. pag. 165. 166.) сам (хотя автор, которого я очень ценю) был бы, боюсь, чрезвычайно озадачен, чтобы разрешить с помощью трех первоначал половину того каталога проблем, которые он бросает вызов вульгарным перипатетикам объяснить своими четырьмя элементами. И предполагая, что было бы верно, что соль или сера были началом, к которому то или иное качество может быть исключительно отнесено, все же, хотя тот, кто учит нас этому, учит нас чему-то относительно этого качества, все же он учит нас лишь чему-то. Ибо действительно он не учит нас тому, что может в какой-либо терпимой мере удовлетворить пытливого искателя истины. Ибо что мне до того, чтобы знать, что такое качество пребывает в таком начале или элементе, пока я остаюсь совершенно невежественным относительно причины этого качества и способа его производства и действия? Как мало я знаю больше, чем любой обычный человек о тяжести, если я знаю лишь, что тяжесть смешанных тел происходит от тяжести земли, из которой они составлены, если я не знаю причины, почему земля тяжела? И как мало химик учит философа о природе очищения, если он только говорит ему, что очистительная добродетель лекарств пребывает в их соли? Ибо, помимо того, что это не должно быть допущено без ограничения, поскольку очищающие части многих овощей, извлеченные водой, в которой они настояны, являются самое большее лишь такими сложными солями (я имею в виду смешанными с маслом, спиртом и землей, как тартар и различные другие субъекты растительного царства дают); и поскольку также ртуть, осажденная либо с золотом, либо без добавления, в порошок, обычно бывает достаточно сильно катартической, хотя химики еще не доказали, что золото или ртуть имеют хоть какую-то соль, тем более какую-то, которая является очищающей; помимо этого, повторяю, как мало мне до того, чтобы знать, что это соль ревеня (например), которая очищает, если я нахожу, что она не очищает как соль; поскольку едва ли какая-либо элементарная соль в малом количестве является катартической. И если я не знаю, как очищение в целом осуществляется в человеческом теле? Одним словом, как одно дело знать жилище человека, а другое — быть знакомым с ним; так может быть одно дело знать субъект, в котором качество преимущественно пребывает, а другое дело — иметь правильное понятие и знание о самом качестве. Теперь то, что я считаю причиной этой химической недостаточности, — это та же самая, по чьей причине я считаю аристотелевскую и различные другие теории некомпетентными объяснить происхождение качеств. Ибо я склонен думать, что люди никогда не будут способны объяснить явления природы, пока они пытаются вывести их только из присутствия и пропорции таких или иных материальных ингредиентов и рассматривать такие ингредиенты или элементы как тела в состоянии покоя; тогда как на самом деле большая часть аффекций материи, а следовательно, и явлений природы, по-видимому, зависит от движения и продолжения малых частей тел. Ибо именно движением одна часть материи действует на другую; и именно, по большей части, текстура тела, на которую ударяют движущиеся части, модифицирует движение или впечатление и сходится с ним для производства тех эффектов, которые составляют главную часть темы натуралиста.»

Но (говорит Элевтерий), мне кажется, несмотря на все это, вы оставили без ответа часть того, что я привел в защиту трех начал. Ибо все сказанное вами не отменяет того, что это полезное открытие: поскольку в соли одного конкрета, в сере другого и в ртути третьего заключена его целебная сила, это начало следует отделить от остальных, и именно там нужно искать искомую способность.

Я никогда не отрицал (отвечает Карнеад), что понятие Tria Prima может быть в чем-то полезным, но (продолжает он, смеясь), судя по тому, что вы сейчас привели в его пользу, оно окажется полезным скорее аптекарям, нежели философам; первым достаточно умения делать вещи действенными, тогда как вторые стремятся к познанию причин. И позвольте мне сказать вам, Элевтерий, даже к этому следует относиться с некоторой осторожностью.

Ибо, во-первых, из этого вовсе не следует, что если слабительное или иное свойство простого тела может быть легко извлечено водой или винным спиртом, то оно заключено в соли или сере этого конкрета; поскольку, если тело предварительно не было разложено огнем или каким-либо другим мощным агентом, оно по большей части даст в названных мною жидкостях скорее свои более тонкие составные части, нежели элементарные. Как я отмечал ранее, вода растворяет не только чистые соли, но и кристаллы винного камня, гуммиарабик, мирру и другие сложные тела. Так же и винный спирт растворяет не только чистую серу конкретов, но и все вещество различных смолистых тел, таких как бензойная смола, гуммиозные части ялапа, шеллак и другие тела, которые считаются совершенно смешанными. И мы видим, что экстракты, полученные с помощью воды или винного спирта, имеют не простую и элементарную природу, а представляют собой массы, состоящие из более рыхлых корпускул и более тонких частей конкретов, из которых они извлечены; поскольку путем дистилляции их можно разделить на более элементарные субстанции.

Далее, мы можем заметить, что даже когда происходит химическое разложение огнем, желаемая способность конкрета редко заключена в соленом или серном начале как таковом; но лишь постольку, поскольку эта номинальная соль или сера сама по себе является смешанным телом, хотя соленая или серная природа в ней и преобладает. Ибо если бы при химическом разложении разделенные субстанции были чистыми и простыми телами и имели бы совершенную элементарную природу, то ни одно из них не обладало бы большими специфическими свойствами, чем другое, и их качества различались бы не больше, чем качества воды. И позвольте мне добавить к слову, что даже выдающиеся химики позволяли мне упрекать их за чрезмерное усердие в очистке некоторых вещей, полученных ими из смешанных тел путем воздействия огня. Ибо, хотя такие полностью очищенные ингредиенты тел, возможно, были бы более удовлетворительны для нашего понимания, другие часто более полезны для нашей жизни, поскольку эффективность таких химических продуктов в значительной степени зависит от того, что они сохраняют от тел, из которых были отделены, или приобретают благодаря новым ассоциациям рассеянных частей между собой; тогда как, если бы они были чисто элементарными, их польза была бы сравнительно очень мала, а свойства сер, солей или других подобных субстанций одного наименования были бы совершенно одинаковыми.

И кстати (Элевтерий), на этом основании я склонен думать, что искусственное разложение сложных тел огнем не столько обогащает человечество, разделяя их на предполагаемые начала, сколько создает новые соединения путем новых комбинаций рассеянных частей разложенного тела. Ибо таким образом число смешанных тел значительно увеличивается. И многие из этих новых продуктов наделены полезными качествами, которыми они во многом обязаны не телу, из которого были получены, а своей вновь приобретенной текстуре.

Но, в-третьих, что следует отметить особо, это то, что, хотя существуют различные конкреты, чьи способности заключены в той или иной из тех различающихся субстанций, которые химики называют своими серами, солями и ртутями, и, следовательно, могут быть лучше всего получены путем анализа конкрета, при котором желаемые начала могут быть отделены или освобождены от остального; так существуют и другие, в которых благороднейшие свойства заключены не в соли, сере или ртути, а зависят непосредственно от формы (или, если хотите, являются результатом) определенной структуры всего конкрета; и, следовательно, те, кто пытается извлечь свойства таких тел, подвергая их воздействию насильственного огня, глубоко заблуждаются и выбирают путь к уничтожению того, что они хотели бы получить.

Я помню, что сам Ян Баптиста ван Гельмонт где-то признает, что, как огонь улучшает одни вещи и усиливает их свойства, так он портит другие и заставляет их вырождаться. И в другом месте он здраво утверждает, что иногда в простом теле, в том виде, в каком его создала природа, может быть больше пользы, чем в чем-либо, что может быть отделено от него огнем. И чтобы вы не сомневались, подразумевает ли он под свойствами вещей медицинские, он в одном месте делает такое чистосердечное признание: Credo (говорит он), simplicia in sua simplicitate esse sufficientia pro sanatione omnium morborum. Наг. Бартиас, в комментарии к Бегину, не стесняется сделать такое признание: Valde absurdum est (говорит он) ex omnibus rebus extracta facere, salia, quintas essentias; præsertim ex substantiis per se plane vel subtilibus vel homogeneis, quales sunt uniones, Corallia, Moscus, Ambra, &c. В согласии с этим он также говорит нам (и ссылается на знаменитого Платера, который откровенно давал такое же предостережение своим слушателям), что некоторые вещи обладают большими свойствами и лучше подходят нашей человеческой природе в необработанном виде, чем после того, как они прошли через химический огонь; как мы видим, говорит мой автор, на примере перца, несколько зерен которого, если их проглотить, приносят больше облегчения расстроенному желудку, чем большое количество масла той же пряности.

Наш друг, присутствующий здесь, заметил (продолжает Карнеад) относительно селитры, что ни одна из субстанций, на которые огонь обычно разделяет ее, не сохраняет ни вкуса, ни охлаждающего свойства, ни некоторых других свойств конкрета; и что каждая из этих субстанций приобретает новые качества, которых нет в самой селитре. Свойство свечения хвостов светлячков сохраняется так недолго после того, как маленький зверек, ставший заметным благодаря ему, погибает, что любознательные люди не стеснялись публично высмеивать Баптисту Порту и других, кто, возможно, введенный в заблуждение некоторыми химическими догадками, отважился предписать дистилляцию воды из хвостов светлячков как верный способ получить жидкость, светящуюся в темноте. К этому я теперь не добавлю никакого другого примера, кроме того, что дает нам янтарь; который, пока остается цельным телом, наделен электрической способностью притягивать к себе перья, соломинки и подобные тела; чего я никогда не мог наблюдать ни в его соли, ни в его спирте, ни в его масле, ни в теле, которое, как я помню, я однажды создал путем воссоединения его разделенных элементов; ни одно из них не имеет такой текстуры, как цельный конкрет. И хотя химики смело выводят те или иные свойства из той или иной пропорции своих составных начал, однако в конкретах, изобилующих тем или иным ингредиентом, это происходит не всегда столько в силу его присутствия или количества, сколько из-за особой текстуры этого и других ингредиентов, связанных определенным образом в один конкрет (хотя, возможно, такая пропорция этого ингредиента может быть более подходящей, чем другая, для образования такого тела). Так, в часах стрелка движется по циферблату, бьет колокол и выполняются другие действия, присущие механизму, не потому, что колеса сделаны из латуни или железа, или часть из одного металла, а часть из другого, или потому, что гири сделаны из свинца, а в силу размера, формы, величины и сопряжения различных частей; которые выполняли бы те же действия, даже если бы колеса были из серебра, свинца или дерева, а гири из камня или глины, при условии, что устройство или конструкция механизма были бы теми же: хотя нельзя отрицать, что латунь и сталь — более удобные материалы для изготовления часовых колес, чем свинец или дерево. И чтобы показать вам, Элевтерий, что иногда, по крайней мере, именно текстура малых частей тела, а не всегда присутствие, отсутствие, увеличение или уменьшение любого из его начал, приводит к тому, что оно может потерять некоторые такие качества и приобрести другие, которые считаются очень прочно присущими телам, в которых они находятся, я добавлю к тому, что может быть отнесено к этой цели из моей прошлой речи, этот примечательный пример из моего собственного опыта: свинец может без всяких добавок, только путем различного применения огня, потерять свой цвет и приобрести иногда серый, иногда желтоватый, иногда красный, иногда аметистовый цвет; и после того, как он прошел через эти и, возможно, многие другие, снова восстановить свой свинцовый цвет и стать блестящим телом. Также этот свинец, который является столь гибким металлом, может быть сделан таким же хрупким, как стекло, и вскоре снова стать гибким и ковким, как прежде. И кроме того, тот же свинец, который, как я обнаружил с помощью микроскопов, является одним из самых непрозрачных тел в мире, может быть превращен в тонкое прозрачное стекло; откуда, однако, он может снова вернуться к непрозрачной природе; и все это, как я сказал, без добавления какого-либо постороннего тела, а исключительно способом и методом воздействия на него огнем.

Но (говорит Карнеад), после того как я уже доставил вам столь утомительное беспокойство, мне пора облегчить его обещанием вскоре положить ему конец; и, чтобы выполнить это обещание, я из всего, что до сих пор обсуждал с вами, выведу лишь одно положение в качестве следствия: [Что до сих пор можно сомневаться, существует ли какое-либо определенное число элементов; или, если угодно, состоят ли все сложные тела из одного и того же числа элементарных ингредиентов или материальных начал.]

Поскольку это лишь вывод из предыдущего рассуждения, не потребуется подробно останавливаться на его доказательствах; а лишь указать на главные из них и отослать вас за подробностями к тому, что уже было изложено.

Во-первых, из того, что было так подробно обсуждено, может быть видно, что эксперименты, которые обычно приводятся как обычными перипатетиками, так и вульгарными химиками для доказательства того, что все смешанные тела состоят именно либо из четырех элементов, либо из трех гипостатических начал, не доказывают того, что они призваны доказать. А что касается других обычных аргументов, которые претендуют на то, чтобы быть выведенными из разума в пользу аристотелевской гипотезы (ибо химики обычно полагаются почти исключительно на эксперименты), то они обычно основаны на столь необоснованных или сомнительных предположениях, что любому человеку столь же легко и справедливо отвергнуть их, как и тем, кто принимает их на веру, утверждать их, будучи, по сути, столь же недоказуемыми, как и вывод, который должен быть из них сделан; а некоторые из них настолько явно слабы и бездоказательны, что нужно быть очень любезным противником, чтобы согласиться с ними, и столь же неискусным, чтобы быть вынужденным это сделать.

Во-вторых, можно рассмотреть, если то, что эти патриархи спагириков, Парацельс и Ян Баптиста ван Гельмонт, по разным поводам положительно утверждают, является правдой, а именно, что алкагест разлагает все смешанные тела на иные начала, нежели огонь, то необходимо решить, какое из двух разложений (то, что произведено алкагестом, или то, что произведено огнем) должно определять число элементов, прежде чем мы сможем быть уверены, сколько их существует.

И тем временем мы можем заметить, в последнюю очередь, что, поскольку различные субстанции, на которые алкагест разделяет тела, как утверждается, отличаются по своей природе от тех, на которые они обычно сводятся огнем, и получаются из некоторых тел в большем количестве, чем из других (поскольку он говорит нам: Novi saxum & lapides omnes in merum salem suo saxum aut lapidi & æquiponderantem reducere absque omni prorsus sulphure aut Mercurio. Helmont. pag. 409. — он мог полностью свести все виды камней только в соль, тогда как из угля он получил две различные жидкости), так, даже если бы мы согласились с тем разложением, которое производится огнем, мы не находим, что все смешанные тела при этом разделяются на одно и то же число элементов и начал; некоторые конкреты дают их больше, чем другие; более того, иногда то или иное тело дает большее число различающихся субстанций при одном способе обработки, чем то же самое тело дает при другом. И те, кто из золота, ртути или мусковита извлечет для меня столько же различных субстанций, сколько я могу отделить из витриоля или из сока винограда, обработанного различными способами, могут научить меня тому, чему я буду очень благодарен научиться. И не кажется более соответствующим тому разнообразию, которое столь способствует совершенству Вселенной, чтобы все элементарные тела состояли из одного и того же числа элементов, чем было бы для языка, чтобы все его слова состояли из одного и того же числа букв.

СКЕПТИЧЕСКИЙ ХИМИК ИЛИ ПАРАДОКСАЛЬНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕМУ ТРАКТАТУ.

Часть шестая.

Здесь Карнеад, закончив то, что счел необходимым противопоставить тому, что химики обычно приводят в доказательство своих трех начал, помолчал немного и огляделся, чтобы узнать, не пора ли ему и его другу присоединиться к остальной компании. Но Элевтерий, не видя ничего, что запрещало бы им продолжить свою беседу еще немного, сказал своему другу (который также заметил то же самое): Я наполовину ожидал, Карнеад, что после того, как вы так свободно выразили свое сомнение в том, существует ли какое-либо определенное число элементов, вы перейдете к вопросу о том, существуют ли элементы вообще. И признаюсь, мне будет досадно, если вы обманете мое ожидание; особенно учитывая, что, как вы видите, предоставленного нам досуга, вероятно, хватит, чтобы рассмотреть этот парадокс; поскольку вы уже так широко вывели многие вещи, относящиеся к нему, что вам нужно лишь намекнуть, как вы хотели бы их применить и что вы хотели бы из них вывести.

Карнеад, тщетно возразив, что их досуг может быть очень коротким, что он уже говорил очень долго, что он не готов отстаивать столь великий и столь вызывающий парадокс, был в конце концов склонен сказать своему другу: Раз уж вы, Элевтерий, хотите, чтобы я рассуждал Ex Tempore о парадоксе, который вы упомянули, я согласен (хотя, возможно, скорее чтобы выразить свое послушание, чем свое мнение) сказать вам, что (предполагая истинность алкагестических экспериментов ван Гельмонта и Парацельса, если я могу их так назвать), хотя это может показаться экстравагантным, но не абсурдно сомневаться, существует ли, насколько это было доказано, необходимость признавать какие-либо элементы или гипостатические начала вообще.

И, как и прежде, чтобы избежать ненужных хлопот спорить отдельно с аристотеликами и химиками, я обращусь к тому, чтобы противостоять последним, потому что их учение об элементах больше приветствуется современниками, поскольку они высоко претендуют на то, что оно основано на опыте. И, чтобы поступить с ними не только справедливо, но и благосклонно, я позволю им включить землю и воду в число своих начал. На что я соглашаюсь скорее для того, чтобы мое рассуждение могло лучше затронуть положения перипатетиков, которые не могут привести в свою пользу ничего более вероятного, чем эти два элемента; ибо элемент огня над воздухом в целом отвергается здравомыслящими людьми как нечто воображаемое; а воздух не участвует в составе смешанных тел как один из их элементов, а лишь находится в их порах или, скорее, заполняет, в силу своего веса и текучести, все те полости тел здесь, внизу, будь то сложные или нет, которые достаточно велики, чтобы вместить его, и не заполнены никаким более грубым веществом.

И, чтобы предотвратить ошибки, я должен предупредить вас, что теперь я подразумеваю под элементами, как те химики, которые выражаются яснее всего, под своими началами, определенные примитивные и простые, или совершенно не смешанные тела; которые, не будучи сделанными из каких-либо других тел или друг из друга, являются ингредиентами, из которых все так называемые совершенно смешанные тела непосредственно составляются и в которые они в конечном итоге разлагаются: теперь, существует ли какое-либо одно такое тело, которое постоянно встречается во всех и каждом из тех, что называются элементарными телами, — это то, что я теперь ставлю под сомнение.

Из такой постановки вопроса вы, полагаю, догадаетесь, что мне не нужно быть настолько абсурдным, чтобы отрицать существование таких тел, как земля, вода, ртуть и сера: но я рассматриваю землю и воду как составные части Вселенной, или, скорее, земного шара, а не всех смешанных тел. И хотя я не буду категорически отрицать, что иногда из минерала или даже металла может быть получена либо текучая ртуть, либо горючая субстанция, мне не нужно признавать ни то, ни другое элементом в смысле, объявленном выше; как я буду иметь случай показать вам чуть позже.

Чтобы дать вам краткий отчет об основаниях, на которых я намерен действовать, я должен сказать вам, что в вопросах философии мне кажется достаточным основанием для сомнения в известном и важном положении то, что его истинность еще не подтверждена никаким компетентным доказательством. И в соответствии с этим, если я покажу, что основания, на которых люди убеждены в существовании элементов, не способны удовлетворить вдумчивого человека, я полагаю, что мои сомнения покажутся рациональными.

Теперь соображения, которые побуждают людей думать, что существуют элементы, могут быть удобно отнесены к двум пунктам. А именно: во-первых, что природе необходимо использовать элементы для образования тел, которые считаются смешанными. И во-вторых, что разложение таких тел показывает, что природа составила их из элементарных.

В отношении первого из этих соображений у меня есть две или три вещи, которые я должен представить.

И я начну с того, что напомню вам об экспериментах, которые я недавно рассказывал вам относительно роста тыкв, мяты и других овощей из чистой воды. Ибо из этих экспериментов кажется очевидным, что вода может быть трансмутирована во все другие элементы; откуда можно сделать вывод как о том, что не все, что химики называют солью, серой или спиртом, должно всегда быть первородным и невозникшим телом, так и о том, что природа может создать растение (хотя это и совершенно смешанный конкрет), не имея предварительно всех элементов, представленных ей для составления его. И если вы позволите считать истинным рассказ, который я упомянул из господина Де Роша, то не только растения, но и животные, и минералы могут быть произведены из воды. И хотя нет сомнений в том, что растения, которые дали мне мои опыты, как они были похожи во многих других отношениях на остальные растения того же наименования, так они бы, если бы я довел их до гниения, точно так же произвели бы червей или других насекомых, как это обычно делают похожие овощи; так что вода может, посредством различных семенных начал, последовательно трансмутироваться как в растения, так и в животных. И если мы учтем, что не только люди, но даже сосущие дети слишком часто мучаются твердыми камнями, но что даже различные виды зверей (что бы ван Гельмонт вопреки опыту ни говорил против этого) могут страдать от больших и тяжелых камней в почках и мочевом пузыре, хотя они питаются только травой и другими овощами, которые, возможно, являются лишь замаскированной водой, то не покажется невероятным, что даже некоторые конкреты минеральной природы могут быть образованы из воды.

Мы можем далее заметить, что, как растение может питаться и, следовательно, состоять из обычной воды, так и растения, и животные (возможно, даже с их семенных зачатков) могут состоять из сложных тел, не имея ничего чисто элементарного, принесенного им природой для составления их: это очевидно на примере различных людей, которые, будучи младенцами, питались только молоком, впоследствии живут исключительно на мясе, рыбе, вине и других совершенно смешанных телах. Это можно увидеть также на овцах, которые на некоторых наших английских холмах или равнинах становятся очень жирными, питаясь травой, почти не выпивая воды. И еще более явно на личинках, которые размножаются и вырастают до своего полного размера внутри мякоти яблок, груш или подобных фруктов. Мы видим также, что навоз, изобилующий смешанной солью, дает гораздо более быстрый прирост зерну и другим овощам, чем одна вода; и человек, опытный в таких делах, заверил меня, что иногда, когда для того, чтобы вырастить корни очень рано, почва, в которую они были посажены, была сделана слишком богатой, само вещество растения имело вкус навоза. И давайте также рассмотрим прививку одного вида фруктов на верхнюю ветвь дерева другого вида. Как, например, черенок груши на боярышнике; ибо там восходящая жидкость уже изменена либо корнем, либо при подъеме корой, либо обоими способами, и становится новым смешанным телом: как может быть видно по различающимся качествам, встречающимся в соках различных деревьев; как, в частности, целебное свойство березовой воды (которую я иногда пил по великой и не незаслуженной рекомендации ван Гельмонта). Теперь прививка, будучи прикрепленной к подвою, должна обязательно питаться и производить свои плоды только из этого сложного сока, подготовленного для нее подвоем, будучи не в состоянии получить другое питание. И если мы рассмотрим, сколько из овощей, которыми он питается, может (как мы отметили выше) оставаться в животном, мы можем легко предположить, что кровь того животного, которое питается этим, хотя она и является хорошо составленной жидкостью и имеет все различающиеся корпускулы, которые составляют ее, удерживаемые в порядке одной главенствующей формой, может быть странно разложенным телом, многие части которого сами по себе являются разложенными. Настолько не является необходимым, чтобы даже в смесях, которые сама природа делает в телах животных и растений, у нее были под рукой чистые элементы для составления своих композиций.

Сказав так много о составе растений и животных, я, возможно, мог бы сказать столько же о составе минералов и даже металлов, если бы нам было так же легко проводить эксперименты для их производства, как и для тех. Но поскольку рост или увеличение минералов обычно является работой чрезвычайно долгого времени и по большей части совершается в недрах Земли, где мы не можем видеть этого, я должен вместо экспериментов использовать в этом случае наблюдения.

То, что камни не все были созданы сразу, но что некоторые из них генерируются в наши дни, может (хотя это и отрицается некоторыми) быть полностью доказано несколькими примерами, из которых я теперь вряд ли приведу какой-либо другой, кроме того знаменитого места во Франции, известного под названием Les Caves Gentieres, где вода, падающая с верхних частей пещеры на землю, тотчас же там конденсируется в маленькие камни, таких фигур, какие капли, падая по отдельности или друг на друга и тотчас же коагулируя в камень, случайно являют. Из этих камней некоторые наши находчивые друзья, которые некоторое время назад посетили это место, оказали мне любезность, подарив мне некоторые, которые они привезли оттуда. И я помню, что как тот трезвый рассказчик своих путешествий, Ван Линсхотен, так и другой хороший автор, сообщают нам, что в алмазных копях (как их называют) в Ост-Индии, когда, выкопав землю, хотя и на небольшую глубину, они находят алмазы и забирают их совсем, все же через несколько лет они находят в том же месте новые алмазы, произведенные там с тех пор. Из обоих этих рассказов, особенно первого, кажется вероятным, что природа не всегда ждет различных элементарных тел, когда ей нужно произвести камни. А что касается самих металлов, авторы с хорошей репутацией уверяют нас, что даже они вначале не были произведены все сразу, но наблюдалось, что они растут; так что то, что раньше не было минералом или металлом, стало им впоследствии. Об этом было бы легко привести много свидетельств профессиональных химиков. Но чтобы они имели больший авторитет, я лучше представлю вам несколько, заимствованных у более не вызывающих подозрений писателей. Sulphuris Mineram (как отмечает любознательный П. Фаллопий), quæ nutrix est caloris subterranei fabri seu Archæi fontium & mineralium, Infra terram citissime renasci testantur Historiæ Metallicæ. Sunt enim loca e quibus si hoc anno sulphur effossum fuerit; intermissa fossione per quadriennium redeunt fossores & omnia sulphure, ut autea, rursus inveniunt plena. Плиний сообщает: In Italiæ Insula Ilva, gigni ferri metallum. Страбон гораздо выразительнее: effossum ibi metallum semper regenerari. Nam si effossio spatio centum annorum intermittebatur, & iterum illuc revertebantur, fossores reperisse maximam copiam ferri regeneratam. Которая история не только подтверждается Фаллопием, исходя из дохода, который железо того острова приносило герцогу Флоренции в его время, но и упомянута более выразительно для нашей цели ученым Чезальпино. Vena (говорит он) ferri copiosissima est in Italia; ob eam nobilitata Ilva Tirrheni maris Insula incredibili copia, etiam nostris temporibus eam gignens: Nam terra quæ eruitur dum vena effoditur tota, procedente tempore in venam convertitur. Которая последняя фраза поэтому очень примечательна, потому что отсюда мы можем вывести, что земля, посредством скрытого в ней металлического пластического начала, может с течением времени превратиться в металл. И даже сам Агрикола (хотя химики жалуются на него как на своего противника) признает столько же и больше, говоря нам, что в городе под названием Сага в Германии они выкапывают железо в полях, прорывая канавы глубиной в два фута; и добавляя, что в течение десяти лет канавы снова выкапываются для железа, произведенного с тех пор, как тот же металл обычно получается в Эльве. Также относительно свинца, не говоря уже о том, что даже Гален отмечает, что он будет увеличиваться как в объеме, так и в весе, если его долго держать в сводах или погребах, где воздух грубый и густой, как он заключает из запаха тех кусков свинца, которые использовались для скрепления частей старых статуй. Не говоря уже об этом, я говорю, Боккаччо Чертальдо, как я нахожу его процитированным у прилежного писателя, имеет этот отрывок относительно роста свинца. Fessularum mons (говорит он) in Hetruria, Florentiæ civitati imminens, lapides plumbarios habet; qui si excidantur, brevi temporis spatio, novis incrementis instaurantur; ut (добавляет мой автор) tradit Boccacius Certaldus, qui id compotissimum esse scribit. Nihil hoc novi est; sed de eadem Plinius, lib. 34. Hist. Natur. cap. 17. dudum prodidit, Inquiens, mirum in his solis plumbi metallis, quod derelicta fertilius reviviscunt. In plumbariis secundo Lapide ab Amberga dictis ad Asylum recrementa congesta in cumulos, exposita solibus pluviisque paucis annis, redunt suum metallum cum fenore. Я мог бы добавить к этому, продолжает Карнеад, много вещей, которые я встречал относительно генерации золота и серебра. Но, из опасения нехватки времени, я упомяну лишь два или три рассказа. Первый вы можете найти записанным Герхардом, профессором медицины, в этих словах: In valle (говорит он) Joachimaca argentum gramini modo & more e Lapidibus mineræ velut e radice excrevisse digiti Longitudine, testis est Dr. Schreterus, qui ejusmodi venas aspectu jucundas & admirabiles Domi sua aliis sæpe monstravit & Donavit. Item Aqua cærulea Inventa est Annebergæ, ubi argentum erat adhuc in primo ente, quæ coagulata redacta est in calcem fixi & boni argenti.

Другие два рассказа я не встречал у латинских авторов, и все же они оба очень памятны сами по себе и столь же уместны для нашей нынешней цели.

Первый я встречаю в комментарии Иоганна Валехиуса к Kleine Baur, в котором этот трудолюбивый химик рассказывает со многими обстоятельствами, что в шахтерском городе (если я могу так перевести на английский немецкое Bergstat) в восьми милях или лье от Страсбурга, называемом Мариакирх, рабочий пришел к надзирателю и попросил работы; но тот, сказав ему, что в настоящее время для него нет работы лучшего сорта, добавил, что пока он не может быть переведен на какую-либо подобную, он может тем временем, чтобы избежать праздности, поработать в роще или шахте поблизости, которая в то время мало ценилась. Этот рабочий после нескольких недель труда, благодаря трещине, появившейся в камне после удара, нанесенного возле стены, получил приглашение проложить себе путь, что, как только он сделал, его глаза были встречены могучим камнем или глыбой, которая стояла посреди расщелины (у которой было пустое место позади нее) вертикально и на вид как вооруженный человек; но состояла из чистого мелкого серебра, не имея рядом никакой жилы или руды, или какой-либо другой добавки, но стояла там свободно, имея только под ногами нечто вроде горелого вещества; и все же эта одна глыба весила более 1000 марок, что, согласно голландскому счету, составляет 500 фунтов веса чистого серебра. Из этого и других обстоятельств мой автор заключает, что от тепла места благородные металлические духи (серные и ртутные) переносились из соседних галерей или сводов через другие меньшие трещины и расщелины в эту полость и там собирались, как в закрытой камере или погребе; куда, когда они попадали, они с течением времени оседали в вышеупомянутую драгоценную массу металла.

Другой немецкий рассказ — от того великого путешественника и трудолюбивого химика Иоганна (не Георга) Агриколы; который в своих заметках к тому, что Поппиус написал об сурьме, рассказывает, что, когда он был среди венгерских шахт в глубоких рощах, он заметил, что в них часто поднимается теплый пар (не того злокачественного сорта, который немцы называют Shwadt, который (говорит он) является чистым ядом и часто душит копателей), который прикреплялся к стенам; и что, придя снова осмотреть его через пару дней, он обнаружил, что он весь очень твердый и блестящий; после чего, собрав его и дистиллировав per Retortam, он получил из него тонкий спирт, добавляя, что шахтеры сообщили ему, что этот пар или Damp английской шахты (сохраняя голландский термин) в конце концов стал бы металлом, как золото или серебро.

Я откладываю, говорит Карнеад, на другой случай использование, которое может быть сделано из этих рассказов для объяснения природы металлов; и того, что касается фиксированности, ковкости и некоторых других качеств, заметных в них. А тем временем я могу в настоящее время вывести из этих наблюдений, что не очень вероятно, что, когда бы минерал или даже металл ни должен был генерироваться в недрах Земли, природе нужно иметь под рукой соль, серу и ртуть, чтобы составить его; ибо, не говоря уже о том, что два последних рассказа кажутся менее благоприятными для химиков, чем для Аристотеля, который хотел бы, чтобы металлы генерировались из определенных Halitus или паров, вышеупомянутые наблюдения вместе делают более вероятным, что минеральные земли или те металлические пары (которыми, вероятно, такие земли обильно пропитаны) содержат в себе какой-то семенной зачаток или что-то эквивалентное ему; посредством чьей пластической силы остальная часть материи, хотя, возможно, земная и тяжелая, с течением времени формируется в ту или иную металлическую руду; почти как я ранее отмечал, что чистая вода посредством семенного начала мяты, тыкв и других овощей превращалась в тела, соответствующие таким семенам. И что такие изменения земной материи не невозможны, кажется очевидным из той примечательной практики производителей селитры, которые единодушно наблюдают, как здесь, в Англии, так и в других странах, что если земля, беременная селитрой, лишена, путем полива водой, всей своей истинной и растворимой соли, все же земля через несколько лет снова даст им селитру; по какой причине некоторые из выдающихся и самых искусных из них держат ее в кучах как вечную шахту селитры; откуда может быть видно, что семенное начало селитры, скрытое в земле, постепенно трансформирует соседнюю материю в азотное тело; ибо, хотя я отрицаю, что некоторая летучая селитра может такими землями притягиваться (как они говорят) из воздуха, но то, что самые внутренние части таких больших куч, которые лежат так далеко от воздуха, должны заимствовать из него всю селитру, которой они изобилуют, не является вероятным, по другим причинам, помимо удаленности воздуха, хотя у меня нет досуга упоминать их.

И я помню, что человек большого доверия, хорошо знакомый со способами изготовления витриоля, подтвердил мне, что он заметил, что вид минерала, который изобилует этой солью, будучи сохраненным в помещениях и не подвергнутым (как это обычно бывает) свободному воздуху и дождям, сам по себе за не очень долгое время превращался в витриол, не только во внешних или поверхностных, но даже во внутренних и самых центральных частях.

И я также помню, что встретил определенный вид мерказита, который лежал вместе в больших количествах под землей, который начал, даже в моей комнате, за столь немногие часы сам по себе превращаться в витриол, что нам не нужно не доверять только что прочитанному рассказу. Но чтобы вернуться к тому, что я говорил о селитре; как природа сделала эту селитру из некогда почти и безвкусной земли, в которой она была выращена, и не нашла очень вонючую и коррозийную кислотную жидкость и острую алкализированную соль, чтобы составить ее, хотя это те тела, в которые огонь растворяет ее; так не было необходимо, чтобы природа составляла все металлы и другие минералы из пре-существующей соли, серы и ртути, хотя такие тела могли бы быть получены из них огнем. Которое одно соображение, должным образом взвешенное, является очень значительным в нынешнем споре: и с этим хорошо согласуются рассказы наших двух немецких химиков; ибо, помимо того, что это не может быть убедительно доказано, не является даже вероятным, что столь вялое и умеренное тепло, как то, что внутри шахт, должно было бы поднять до столь большого тепла, хотя бы в форме паров, соль, серу и ртуть; поскольку мы находим в наших дистилляциях, что требуется значительная степень огня, чтобы поднять даже на высоту одного фута не только соль, но даже саму ртуть в закрытых сосудах. И если возразить, что кажется по вони, которая иногда наблюдается, когда молния падает здесь, внизу, что серные пары могут подниматься очень высоко без какой-либо чрезвычайной степени тепла; на это можно ответить, среди прочего, что сера серебра, как говорят химики, является фиксированной серой, хотя и не совсем так хорошо переваренной, как сера золота.

Но, продолжает Карнеад, если бы не для того, чтобы дать вам некоторые намеки относительно происхождения металлов, мне не нужно было бы выводить что-либо из этих наблюдений; не будучи необходимым для обоснованности моего аргумента, чтобы мои выводы из них были неопровержимыми, потому что мои противники, аристотелики и вульгарные химики, не знают, я полагаю, лучше меня, a priori, из каких ингредиентов природа составляет металлы и минералы. Ибо их аргумент, чтобы доказать, что эти тела состоят из таких начал, взят a posteriori; я имею в виду из того, что при анализе минеральных тел они разлагаются на эти различающиеся субстанции. Чтобы мы могли поэтому исследовать этот аргумент, давайте перейдем к рассмотрению того, что может быть приведено в пользу элементов из разложений тел огнем; что, как вы помните, было вторым топиком, откуда, как я сказал вам, были взяты аргументы моих противников.

И чтобы я мог сначала закончить то, что я должен сказать относительно минералов, я начну оставшуюся часть моей речи с рассмотрения того, как огонь разделяет их.

И во-первых, я частично отметил выше, что, хотя химики претендуют из некоторых извлекать соль, из других текучую ртуть, а из других серу; все же они до сих пор не научили нас никаким способом среди них отделять какое-либо одно начало, будь то соль, сера или ртуть, из всех видов минералов без исключения. И тогда мне можно позволить заключить, что нет ни одного из элементов, который был бы ингредиентом всех тел, поскольку есть некоторые, из которых он не является таковым.

Во-вторых, предполагая, что либо сера, либо ртуть были бы получены из всех видов минералов. Все же эта сера или ртуть была бы лишь составным, а не элементарным телом, как я уже говорил вам по другому поводу. И, конечно, тот, кто обращает внимание на удивительные операции ртути, будь то обычная или извлеченная из минеральных тел, вряд ли может быть настолько неосмотрительным, чтобы думать, что она той же самой природы, что и та незрелая и беглая субстанция, которую в овощах и животных химики изволили называть своей ртутью. Так что, когда ртуть получена с помощью огня из металла или другого минерального тела, если мы не будем предполагать, что она не существовала в нем ранее, а была произведена действием огня на конкрет, мы можем, по крайней мере, предположить, что эта ртуть была совершенным телом своего рода (хотя, возможно, менее гетерогенным, чем более вторичные смеси), которое случайно было смешано per minima и коагулировано с другими субстанциями, из которых состоял металл или минерал. Как может быть проиллюстрировано частично нативным киноварью, в котором ртуть и сера, будучи изысканно смешанными как друг с другом, так и с тем другим грубым минеральным веществом (что бы оно ни было), которое укрывает их, составляют красное тело, достаточно отличающееся от обоих; и все же из которого часть ртути и серы может быть получена достаточно легко; частично теми шахтами, где природа так любопытно включила серебро в свинец, что чрезвычайно трудно, и все же возможно, отделить первое из последнего. И частично также нативным витриолем, в котором металлические корпускулы с помощью навыка и индустрии отделимы от соленых, хотя они так ко-коагулированы с ними, что весь конкрет считается среди солей.

И здесь я далее замечаю, что я никогда не мог видеть никакой земли или воды, собственно так называемых, отделенных ни от золота, ни от серебра (чтобы не называть теперь другие металлические тела), и поэтому, чтобы вернуть аргумент моим противникам, я могу заключить, что, поскольку есть некоторые тела, в которых, насколько видно, нет ни земли, ни воды, я могу позволить себе заключить, что ни то, ни другое не является универсальным ингредиентом всех тех тел, которые считаются совершенно смешанными, что я желаю, чтобы вы запомнили против Анона.

Может, действительно, быть возражено, что причина, по которой из золота или серебра мы не можем отделить никакой влаги, заключается в том, что когда оно расплавляется из руды, сильный огонь, необходимый для его плавления, вытесняет всю водную и беглую влагу; и подобный огонь может сделать то же самое из материалов стекла. На что я отвечу, что я помню, что читал не так давно у ученого Хосе де Акосты, который рассказывает это на основе собственного наблюдения; что в Америке (где он долго жил) есть вид серебра, который индейцы называют Papas, и иногда (говорит он) они находят куски очень тонкие и чистые, как маленькие круглые корни, что редко встречается в этом металле, но обычно в золоте; относительно которого металла он говорит нам, что помимо этого они находят некоторое, которое они называют золотом в зернах, которое, говорит он, представляет собой маленькие кусочки золота, которые они находят целыми без смеси какого-либо другого металла, который не нуждается в плавлении или очистке в огне.

Я помню, что очень искусный и заслуживающий доверия человек подтвердил мне, что, будучи в венгерских шахтах, он имел удачу увидеть минерал, который был там выкопан, в котором куски золота длиной, а также почти толщиной с человеческий палец, росли в руде, как если бы они были частями и ветвями деревьев.

И я сам видел глыбу беловатого минерала, которая была принесена как редкость великому и знающему принцу, в которой росли здесь и там в камне, который выглядел как вид шпата, различные маленькие глыбы чистого золота (ибо я был уверен, что испытание показало, что это так), некоторые из них казались размером с горошину.

Но это ничто по сравнению с тем, что добавляет наш Акоста в вышеупомянутом месте, и с отрывком из Плиния, процитированным им, что действительно весьма примечательно, а именно: о крупицах самородного и чистого золота, о которых мы недавно слышали, как он упоминал, что видел некоторые из них весом во много фунтов; к чему я добавлю, что сам я видел кусок руды, выкопанный не так давно, в каменной части которого росли, почти как деревья, различные частицы, хотя и не золота, но (что, возможно, вызовет большее удивление у минералогов) другого металла, который казался весьма чистым или несмешанным с какими-либо гетерогенными субстанциями, и некоторые из них были размером с мой палец, если не больше. Но на наблюдениях такого рода, хотя, возможно, я и мог бы, я не должен в настоящее время останавливаться дольше.

Чтобы теперь перейти (говорит Карнеад) к рассмотрению анализа растительных веществ, хотя мои опыты не дают мне повода сомневаться в том, что из большинства из них с помощью огня можно получить пять различных субстанций, я все же полагаю, что будет не так легко доказать, что они заслуживают называться началами в том смысле, который был объяснен выше.

И прежде чем я перейду к частностям, я повторю и предварительно выскажу следующее общее соображение: эти различные субстанции, которые называют началами или элементами, отличаются друг от друга не так, как металлы, растения и животные, или как такие существа, которые непосредственно производятся каждое своим особым семенем и составляют в мироздании отдельный, способный к размножению род существ; но это лишь различные состояния материи или субстанции, которые отличаются друг от друга лишь плотностью (как текучая ртуть и тот же металл, застывший от паров свинца) и некоторыми весьма немногими другими акциденциями, такими как вкус, или запах, или воспламеняемость, или их отсутствие. Таким образом, посредством изменения текстуры, которое вполне может быть осуществлено огнем и другими агентами, обладающими способностью не только разъединять малые части тел, но и впоследствии соединять их новым образом, одна и та же порция материи может приобрести или утратить такие акциденции, которых достаточно, чтобы назвать ее солью, или серой, или землей. Если бы я хотел полностью прояснить вам свои представления относительно этого предмета, я, возможно, был бы обязан ознакомить вас с различными догадками (ибо я пока не могу назвать их иначе), которые у меня возникали относительно начал вещей чисто телесных: ибо, хотя, поскольку я кажусь неудовлетворенным вульгарными доктринами перипатетической или парацельсианской школ, многие из тех, кто знает меня (и, возможно, среди них сам Элевтерий), считали меня приверженцем эпикурейских гипотез (как другие ошибочно принимали меня за последователя ван Гельмонта), однако, если бы вы знали, как мало я был знаком с эпикурейскими авторами и как значительную часть самого Лукреция я до сих пор не имел любопытства прочесть, вы, возможно, были бы иного мнения; особенно если бы я стал подробно излагать вам, я не говорю, свои нынешние представления, но свои прежние мысли относительно начал вещей. Но, как я уже сказал выше, чтобы полностью прояснить мои представления, потребовалось бы более долгое рассуждение, чем то, которое мы можем позволить себе сейчас.

Ибо я должен сказать вам, что иногда я считал нелишним, чтобы к началам, которые могут быть приписаны вещам в том виде, как мир устроен сейчас, мы добавили, если рассматривать великую массу материи в том виде, в каком она была во время сотворения Вселенной, еще одно, которое можно вполне удобно назвать архитектоническим началом или силой; под этим я подразумеваю те разнообразные определения и то искусное руководство движениями малых частей всеобщей материи со стороны премудрого Творца вещей, которые были необходимы в начале, чтобы превратить этот хаос в этот упорядоченный и прекрасный мир; и особенно, чтобы создать тела животных и растений, а также семена тех вещей, чьи виды должны были размножаться. Ибо признаюсь, я не могу хорошо представить себе, как из материи, просто приведенной в движение и затем предоставленной самой себе, могли возникнуть такие удивительные творения, как тела людей и совершенных животных, и такие еще более восхитительно устроенные части материи, как семена живых существ.

Я должен был бы также рассказать вам, на каких основаниях и в каком смысле я подозревал, что началами мира, каким он является сейчас, являются три: материя, движение и покой. Я говорю «каким мир является сейчас», потому что нынешнее устройство Вселенной, и особенно семена вещей, вместе с установленным ходом природы, является необходимым условием, благодаря которому многие вещи могут быть объяснены с помощью наших трех начал, что в противном случае было бы весьма трудно, если вообще возможно, истолковать.

Я должен был бы, кроме того, в общем (ибо я не претендую на то, чтобы сделать это иначе) заявить не только о том, почему я полагаю, что цвета, запахи, вкусы, текучесть и твердость, а также те другие качества, которые разнообразят и определяют тела, могут быть вразумительно выведены из этих трех; но и как два из трех эпикурейских начал (которые, мне не нужно говорить вам, суть величина, фигура и вес) сами по себе выводимы из материи и движения; поскольку последнее, разнообразно приводя в волнение и как бы разрывая первую, должно неизбежно разъединить ее части; которые, будучи фактически разделенными, должны каждая из них обязательно иметь некоторый размер и обладать той или иной формой. И я не добавил к нашим началам аристотелевскую «лишенность» (privatio), отчасти по другим причинам, на которых я не должен сейчас останавливаться, а отчасти потому, что она кажется скорее антецедентом, или terminus a quo, чем истинным началом, подобно тому как стартовая черта не является ни ногой, ни конечностью лошади.

Я должен был бы также объяснить, почему и как я сделал покой, хотя и не столь значительным началом вещей, как движение, тем не менее началом их; отчасти потому, что он (насколько нам известно) по крайней мере так же древен, как и оно, и не зависит ни от движения, ни от какого-либо другого качества материи; а отчасти потому, что он может позволить телу, в котором он случается, как продолжать находиться в состоянии покоя, пока какая-либо внешняя сила не выведет его из этого состояния, так и способствовать возникновению различных изменений в телах, которые сталкиваются с ним, либо полностью останавливая или уменьшая их движение (в то время как тело, ранее находившееся в покое, принимает все или часть его в себя), либо придавая новое направление или иную модификацию движению, то есть великому и первичному инструменту, посредством которого природа производит все изменения и другие качества, которые можно встретить в мире.

Я должен был бы также, после всего этого, объяснить вам, как, хотя материя, движение и покой казались мне всеобщими началами Вселенной, я полагал, что начала частных тел могут быть достаточно удобно сведены к двум, а именно: материи и (что охватывает два других и их эффекты) результату или совокупности тех акциденций, которые суть движение или покой (ибо в некоторых телах не встречаются оба), величина, фигура, текстура и вытекающие отсюда качества малых частей, которые необходимы, чтобы дать телу, к которому они принадлежат, то или иное особое наименование; и, отличая его от других, отнести его к определенному роду вещей (как желтизна, постоянство, такая-то степень веса и пластичности делают ту порцию материи, в которой они сходятся, причисляемой к совершенным металлам и получающей название золота). Эту совокупность или результат акциденций вы можете, если угодно, назвать либо структурой, либо текстурой.

Хотя, конечно, это не совсем точно охватывает движение составляющих частей, особенно в случае, если некоторые из них являются текучими, или какое другое название покажется наиболее выразительным. Или если, сохраняя вульгарный термин, вы назовете это формой вещи, которую он обозначает, я не буду сильно возражать; при условии, что слово будет истолковано как означающее лишь то, что я выразил, а не схоластическую субстанциальную форму, которую так много умных людей признают для себя совершенно непостижимой.

Но, говорит Карнеад, если вы помните, что с вами говорит скептик и что моя нынешняя задача не столько делать утверждения, сколько предлагать сомнения, я надеюсь, вы будете рассматривать то, что я предложил, скорее как изложение моих прежних догадок относительно начал вещей, чем как решительную декларацию моих нынешних мнений о них; особенно учитывая, что, хотя они не могут не казаться весьма невыгодными, если рассматривать их так, как они предложены, без тех доводов и объяснений, с помощью которых я, возможно, мог бы сделать их гораздо менее экстравагантными; все же у меня нет времени предложить вам то, что может быть приведено для прояснения и подтверждения этих представлений; мой замысел в упоминании их вам в настоящее время состоит отчасти в том, чтобы пролить некоторый свет и подтверждение на различные места моего рассуждения с вами; отчасти в том, чтобы показать вам, что я не (как вы, по-видимому, подозревали) принимаю все принципы Эпикура; но расхожусь с ним в некоторых главных вещах, так же как с Аристотелем и химиками в других; и отчасти также, или скорее главным образом, чтобы дать вам понять основания, на которых я также расхожусь с ван Гельмонтом в том, что, тогда как он приписывает почти все вещи, и даже сами болезни, их определенным семенам; я придерживаюсь мнения, что, помимо особых строений тел растений и животных (а возможно, также некоторых металлов и минералов), которые я считаю следствиями семенных начал, в природе существует много других тел, которые имеют и заслуживают отдельные и собственные названия, но все же являются лишь результатом таких сочетаний материи, из которой они сделаны, которые могут быть осуществлены без определенных семян посредством тепла, холода, искусственных смесей и композиций, и различных других причин, которые иногда природа использует по своей собственной воле; а зачастую человек своей силой и умением использует, чтобы придать материи форму согласно своим намерениям. Это может быть проиллюстрировано как на произведениях природы, так и на произведениях искусства; из первого рода я мог бы назвать множество; но чтобы показать, как незначительное изменение текстур без добавления новых ингредиентов может дать порции материи различные названия и заставить рассматривать ее как разные вещи;

Я приглашу вас заметить вместе со мной, что облака, дождь, град, снег, пена и лед могут быть лишь водой, чьи части изменены по размеру и расстоянию друг относительно друга, а также по движению и покою. А среди искусственных произведений мы можем отметить (пропуская кристаллы винного камня) стекло, звездчатый регул сурьмы и, в частности, сахар свинца, который, хотя и сделан из этого безвкусного металла и кислой соли уксуса, обладает сладостью, превосходящей сладость обычного сахара, и различными другими качествами, которые, не встречаясь ни в одном из двух его ингредиентов, должны быть признаны принадлежащими самому конкрету в силу его текстуры.

После этого предварительного соображения, я надеюсь, будет легче убедить вас, что огонь может так же хорошо производить некоторые новые текстуры в порции материи, как и разрушать старые.

Поэтому, надеясь, что вы не забыли аргументы, ранее использованные против доктрины трех первоначал (tria prima), а именно: что соль, сера и ртуть, на которые огонь, по-видимому, разлагает растительные и животные тела, являются все же сложными, а не простыми и элементарными субстанциями; и что (как показал опыт с тыквами) три первоначала могут быть получены из воды; надеясь, говорю я, что вы помните эти и другие вещи, которые я ранее представил с той же целью, я добавлю теперь только, что если мы не сомневаемся в истинности некоторых сообщений ван Гельмонта, мы можем вполне сомневаться, существуют ли вообще какие-либо из этих гетерогенностей (я не говорю «предустановлены», чтобы соединиться вместе, когда должно быть создано растение или животное, но) хотя бы в самом конкрете, откуда они получены, когда химик впервые приступает к его разложению; ибо, не останавливаясь на невоспламеняющемся духе таких конкретов, поскольку можно утверждать, что это лишь смесь флегмы и соли; масло или сера растений или животных, согласно ему, сводимы с помощью щелочных солей в мыло; как это мыло сводится с помощью повторных перегонок из мертвой головы мела в безвкусную воду. И что касается соленой субстанции, которая кажется отделимой от смешанных тел, те же опыты ван Гельмонта (всякая щелочь при добавлении жира восстанавливается в водный раствор, который в конце концов становится чистой и простой водой, как можно видеть на примере мыла, лазурита и т. д., всякий раз, когда через присоединенные фиксированные частицы оседает семя жира) дают нам повод думать, что она может быть продуктом огня, который, перемещая и иным образом изменяя частицы материи, приводит ее к соленой природе.

Ибо я знаю (говорит он в месте, ранее упомянутом для другой цели), способ свести все камни в чистую соль равного веса с камнем, из которого она была произведена, и это без малейшего присутствия серы или ртути; каковое утверждение моего автора, возможно, показалось бы вам менее невероятным, если бы я осмелился ознакомить вас со всем, что мог бы сказать по этому предмету. И отсюда, кстати, вы можете также заключить, что сера и ртуть, как их называют, которые химики обычно получают из сложных тел с помощью огня, могут, возможно, во многих случаях быть его продуктами; поскольку, если бы те же тела были обработаны агентами, используемыми ван Гельмонтом, они не дали бы ни серы, ни ртути; и те их части, которые огонь представил бы нам в форме серных и ртутных тел, были бы по методу ван Гельмонта представлены нам в форме соли.

Но хотя (говорит Элевтерий), вы привели весьма правдоподобные аргументы против трех первоначал, я все же не вижу, как вам удастся избежать признания того, что земля и вода являются элементарными ингредиентами, пусть не минеральных конкретов, но всех животных и растительных тел; поскольку, если любое из них, какого бы рода оно ни было, подвергается дистилляции, из него регулярно и постоянно отделяется флегма или водная часть и мертвая голова или земля.

Я охотно признаю (отвечает Карнеад), что отвергнуть воду и землю (особенно первую) не так легко, как отвергнуть три первоначала в качестве элементов смешанных тел; но не всякая трудная вещь является невозможной.

Я рассматриваю тогда, что касается воды, что главные качества, которые заставляют людей давать это имя любой видимой субстанции, суть то, что она текуча или жидкая, и что она безвкусна и не имеет запаха. Теперь, что касается вкуса этих качеств, я думаю, вы никогда не видели ни одной из тех отделенных субстанций, которые химики называют флегмой, которая была бы совершенно лишена вкуса и запаха: и если вы возразите, что все же можно разумно предположить, что, поскольку все тело является жидким, масса есть не что иное, как элементарная вода, слабо пропитанная некоторыми солеными или серными частями того же конкрета, которые она удержала при себе после отделения от других ингредиентов. На это я отвечаю, что это возражение не показалось бы таким сильным, как оно правдоподобно, если бы химики понимали природу текучести и плотности; и что, как я ранее заметил, для того чтобы тело было текучим, нет необходимости ни в чем, кроме того, чтобы оно было разделено на части, достаточно малые; и чтобы эти части были приведены в такое движение между собой, чтобы скользить одни в одну сторону, другие в другую, вдоль поверхностей друг друга. Таким образом, хотя конкрет был бы сколь угодно сухим и не имел бы в себе никакой воды или другой жидкости, такое измельчение его частей может быть произведено огнем или другими агентами, чтобы превратить значительную их часть в жидкость. Об этой истине я приведу пример, используемый нашим другом, присутствующим здесь, как один из наиболее способствующих его экспериментам для иллюстрации природы солей. Если вы возьмете морскую соль и расплавите ее в огне, чтобы освободить от водных частей, а затем перегоните ее с сильным огнем из обожженной глины или любой другой, сколь угодно сухой мертвой головы, вы, как признают химики, перегоните значительную часть соли в форме жидкости. И чтобы убедить некоторых изобретательных людей, что большая часть этой жидкости была все еще истинной морской солью, приведенной действием огня в корпускулы настолько малые и, возможно, настолько выгодно сформированные, чтобы быть способными принять форму текучего тела, он в моем присутствии влил к таким духовным солям надлежащую пропорцию спирта (или соли и флегмы) мочи, благодаря чему, испарив излишнюю влагу, он вскоре получил такой же конкрет, как по вкусу и запаху, так и по легкости возгонки, как обычный нашатырь, который, как вы знаете, состоит из грубой и неперегнанной морской соли, соединенной с солями мочи и сажи, которые весьма близки друг к другу. И далее, чтобы показать, что корпускулы морской соли и соленые частицы мочи сохраняют свои отдельные природы в этом конкрете, он смешал его с удобным количеством соли винного камня и, подвергнув дистилляции, вскоре восстановил свой спирт мочи в жидкой форме сам по себе, при этом морская соль осталась позади с солью винного камня. Поэтому весьма возможно, что сухие тела могут быть сведены огнем к жидкостям без какого-либо разделения элементов, а просто посредством определенного рода рассеивания и измельчения материи, благодаря чему ее части приводятся в новое состояние. И если все еще возражают, что флегму смешанных тел следует считать водой, потому что столь слабый вкус требует лишь очень малой пропорции соли, чтобы придать его; можно ответить, что, насколько видно, обычная соль и различные другие тела, хотя бы их перегоняли сколь угодно сухо и в сколь угодно закрытых сосудах, каждое из них даст изрядное количество жидкости, в которой, хотя (как я недавно отметил) соленые корпускулы изобилуют, все же есть, кроме того, большая пропорция флегмы, что легко может быть обнаружено путем коагуляции соленых корпускул любым удобным телом; как я недавно сказал вам, наш друг коагулировал часть спирта соли со спиртом мочи: и как я неоднократно отделял соль от самого масла купороса (хотя это очень тяжелая жидкость, полученная из соленого тела) путем кипячения его с надлежащим количеством ртути, а затем смывания вновь коагулированной соли с осадка чистой водой. Теперь к чему мы можем более вероятно приписать это обилие водной субстанции, предоставленное нам дистилляцией таких тел, как не к тому, что среди различных операций огня над материей конкрета различные частицы этой материи сводятся к такой форме и величине, которые необходимы для составления такой жидкости, которую химики обычно называют флегмой или водой. Как я предполагаю, это изменение может быть осуществлено, мне ни рассказывать вам не нужно, ни возможно сделать это без гораздо более долгого рассуждения, чем было бы сейчас уместно. Но я желаю, чтобы вы поразмыслили вместе со мной над тем, что я ранее говорил вам относительно превращения ртути в воду; ибо эта вода, имея лишь очень слабый вкус, если вообще хоть сколько-нибудь больший, чем у многих из тех жидкостей, которые химики относят к флегме; этим экспериментом кажется очевидным, что даже металлическое тело, а следовательно, тем более такие, которые являются лишь растительными или животными, может посредством простой операции огня быть превращено в значительной части в воду. И поскольку те, с кем я спорю, еще не способны из золота, или серебра, или различных других конкретов отделить что-либо подобное воде; я надеюсь, мне будет позволено заключить против них, что вода сама по себе не является универсальным и предустановленным ингредиентом смешанных тел.

Но что касается тех химиков, которые, предполагая вместе со мной истинность того, что ван Гельмонт сообщает о чудесных эффектах алкагеста, имеют право давить на меня его авторитетом относительно них и утверждать, что он мог превратить все якобы смешанные тела в безвкусную и чистую воду; тем я представлю, что, хотя его утверждения сильно заключают против вульгарных химиков (против которых я поэтому не побоялся использовать их), поскольку они доказывают, что общепринятые начала или ингредиенты вещей не являются постоянными и неразрушимыми, так как они могут быть далее сведены в безвкусную флегму, отличающуюся от них всех; все же, пока нам не будет позволено исследовать эту жидкость, я думаю, не будет неразумным сомневаться, не является ли она чем-то иным, нежели чистой водой. Ибо я не нахожу никакой другой причины, данной ван Гельмонтом для того, чтобы он назвал ее таковой, кроме того, что она безвкусна. Теперь, вкус будучи акциденцией или аффекцией материи, которая относится к нашему языку, нёбу и другим органам вкуса, вполне может быть, что малые части тела могут быть такого размера и формы, чтобы либо из-за их крайней малости, либо из-за их тонкости, либо из-за их фигуры, быть неспособными проникнуть в нервы или мембранозные части органов вкуса и произвести ощутимое впечатление, и что может быть пригодно для воздействия иным образом на различные другие тела, чем чистая вода, и, следовательно, обнаружить себя как имеющее природу, весьма далекую от элементарной. В шелке, окрашенном в красный или любой другой цвет, пока много прилегающих нитей составляют моток, цвет шелка заметен; но если посмотреть лишь на очень немногие из них, цвет покажется гораздо более бледным, чем прежде. Но если вы вынете одну простую нить, вы не сможете легко различить какой-либо цвет вообще; столь тонкий объект не имеет силы произвести на зрительный нерв впечатление, достаточно сильное, чтобы быть замеченным. Также замечено, что лучший сорт оливкового масла почти безвкусен, и все же мне не нужно говорить вам, как чрезвычайно далека по природе масло от воды. Жидкость, в которую, как я сказал вам, по сообщению Луллия и свидетеля-очевидца, ртуть может быть превращена, иногда имеет лишь очень слабый, если вообще какой-либо вкус, и все же ее действия даже на некоторые минеральные тела весьма своеобразны. Сама ртуть также, хотя корпускулы, из которых она состоит, настолько малы, что проникают в поры того самого плотного и компактного из тел, золота, является (вы знаете) совершенно безвкусной. И наш ван Гельмонт несколько раз говорит нам, что чистая вода, в которой некоторое время лежало небольшое количество ртути, хотя и не приобретает никакого определенного вкуса или другого чувственного качества от ртути, все же обладает силой уничтожать червей в человеческих телах; что он весьма, но не без оснований, превозносит. И я помню, одна великая дама, которая была знаменита своей красотой при различных дворах, призналась мне, что эта безвкусная жидкость была из всех невинных средств для умывания лица лучшим, которое она когда-либо встречала.

И здесь позвольте мне закончить мое рассуждение относительно таких вод или жидкостей, которые я до сих пор исследовал, этими двумя соображениями. Первое из которых состоит в том, что по причине нашей привычки пить только вино, пиво, сидр или другие сильно выраженные по вкусу жидкости, в некоторых из этих жидкостей, которые обычно сходят за безвкусную флегму, могут быть весьма своеобразные и отчетливые вкусы, хотя и не замеченные (и, возможно, не воспринимаемые) нами. Ибо, опуская то, что натуралисты утверждают об обезьянах (и что, вероятно, может быть правдой о различных других животных), что у них более изысканный вкус, чем у людей: среди самих людей те, кто привык пить только воду, могут (как я испытал на себе) весьма ощутимо различать большую разницу вкусов в различных водах, которые человек, не привыкший пить воду, счел бы одинаково безвкусными. И это первое из моих двух соображений; другое состоит в том, что не невозможно, чтобы корпускулы, на которые тело рассеивается огнем, могли посредством операции того же огня иметь свои фигуры настолько измененными, или могли быть посредством ассоциаций друг с другом приведены в маленькие массы такого размера и формы, чтобы не быть пригодными для производства ощутимых впечатлений на язык. И чтобы вы не думали, что такие изменения невозможны, пожалуйста, рассмотрите вместе со мной, что не только острейший спирт уксуса, растворив столько коралла, сколько может, коагулирует с ним в субстанцию, которая, хотя и растворима в воде, подобно соли, несравненно менее сильно выражена по вкусу, чем уксус был прежде; но (что более значительно) хотя кислые соли, которые уносятся со ртутью при приготовлении обычного сублимата, настолько остры, что при увлажнении водой они разъедают некоторые из самих металлов; все же этот коррозивный сублимат, будучи дважды или трижды пересублимирован с полной пропорцией безвкусной ртути, составляет (как вы знаете) тот искусственный конкрет, который химики называют Mercurius dulcis; не потому, что он сладкий, а потому, что острота коррозивных солей настолько убирается их комбинацией с ртутными корпускулами, что вся смесь, когда она приготовлена, считается безвкусной.

И таким образом (продолжает Карнеад), дав вам некоторые причины, почему я отказываюсь признать элементарную воду постоянным ингредиентом смешанных тел, мне будет легко дать вам отчет, почему я также отвергаю землю.

Ибо, во-первых, можно вполне подозревать, что многие субстанции проходят среди химиков под именем земли, потому что, подобно ей, они сухие, тяжелые и фиксированные, которые, однако, весьма далеки от элементарной природы. Вы не сочтете это невероятным, если вспомните то, что я ранее говорил вам относительно того, что химики называют мертвой землей вещей, и особенно касательно меди, которую можно извлечь из мертвой головы купороса; и если также вы позволите мне добавить случайный, но примечательный эксперимент, сделанный Георгием Агриколой над проклятой землей серы. Наш автор тогда рассказывает (в своих примечаниях к Попиусу), что в 1621 году он сделал масло серы; оставшиеся фекалии он подвергал реверберации в умеренном огне четырнадцать дней; впоследствии он поместил их, хорошо замазав, в ветряную печь и подверг сильному огню в течение шести часов, намереваясь прокалить фекалии до идеальной белизны, чтобы сделать из них что-то другое. Но когда он разбил горшок, он обнаружил сверху лишь очень мало фекалий, и тех серых, а не белых; но внизу лежал прекрасный красный регул, чему он сначала удивился и не знал, что с ним делать, будучи вполне уверен, что ничто, кроме фекалий серы, не попало в горшок; и что сама сера была лишь растворена в льняном масле; этот регул он нашел тяжелым и ковким, почти как свинец; заставив золотых дел мастера вытянуть из него проволоку, он обнаружил, что это чистейшая медь, и настолько правильно окрашенная, что еврей из Праги предложил ему за нее большую цену. И из этого металла, говорит он, он получил 12 лотов (или шесть унций) из одного фунта золы или фекалий. И эта история может вполне склонить нас к подозрению, что, поскольку мертвая голова серы так долго держалась в огне, прежде чем было обнаружено, что это не что иное, как проклятая земля, могут существовать различные другие остатки тел, которые обычно сходят лишь за земные фекалии вещей и поэтому выбрасываются, как только дистилляция или кальцинация тела, которое их дало, закончена; которые, однако, если бы их долго и искусно исследовали огнем, оказались бы отличающимися от элементарной земли. И я заметил неоправданную поспешность обычных химиков объявлять вещи бесполезными фекалиями, наблюдая, как часто они отвергают мертвую голову ярь-медянки; которая, однако, настолько далека от того, чтобы заслуживать это имя, что не только сильным огнем и удобными добавками она может быть за несколько часов сведена в медь, но с помощью определенного флюсового порошка, который я иногда делаю для развлечения, я за две или три минуты получал из нее этот металл. К чему я могу добавить, что, держа ради пробы венецианский тальк в не меньшем жаре, чем в стекловаренной печи, я обнаружил после всего натиска огня, который он выдержал, что оставшееся тело, хотя и хрупкое и обесцвеченное, не потеряло очень много в своем прежнем объеме и все еще казалось более близким по роду к тальку, чем к чистой земле. И я помню также, что один честный минералог, знаменитый своим искусством в испытании руд, попросив меня однажды достать ему определенную американскую минеральную землю у одного виртуоза, который, как он думал, не откажет мне; я спросил его, почему он кажется таким жадным до нее: он признался мне, что этот джентльмен, принеся ту землю государственным пробирщикам, и они, будучи не в состоянии никакими средствами привести ее к плавлению или заставить улетучиться, он (рассказчик) добыл немного ее; и, испытав ее с помощью особого флюса, отделил из нее почти третью часть чистого золота; столь великие ошибки могут быть совершены при поспешном заключении, что вещи являются бесполезной землей.

Далее, можно предположить, что, как при разложении тел огнем некоторые из рассеянных частей могут, благодаря их различным столкновениям, вызванным жаром, слипнуться так тесно, чтобы составить корпускулы, слишком тяжелые для того, чтобы огонь унес их; совокупность которых обычно называют золой или землей; так другие агенты могут разложить конкрет на мельчайшие части после столь различным образом, чтобы не произвести никакой мертвой головы, или сухого и тяжелого тела. Как вы можете помнить, ван Гельмонт выше сообщил нам, что своим великим растворителем он разделил уголь на два жидких и летучих тела, равновесных углю, без какого-либо сухого или фиксированного остатка вообще.

И действительно, я не вижу, почему должно быть необходимо, чтобы все агенты, которые разлагают тела на порции различно квалифицированной материи, должны действовать на них одинаковым образом и делить их на точно такие же части, как по природе, так и по количеству, на какие огонь рассеивает их. Ибо поскольку, как я отметил ранее, объем и форма малых частей тел, вместе с их пригодностью и непригодностью быть легко приведенными в движение, могут сделать жидкости или другие субстанции, которые такие корпускулы составляют, настолько отличающимися друг от друга, как некоторые из химических начал: почему не может произойти что-то в этом случае, не похожее на то, что обычно в более грубых делениях тел механическими инструментами? Где мы видим, что некоторые инструменты сводят дерево, например, к дротикам различных форм, величины и других качеств, как топоры и клинья делят его на более грубые части; некоторые более длинные и тонкие, как щепки; и некоторые более толстые и неправильные, как стружки; но все значительного объема; но напильники и пилы производят измельчение его в пыль; которая, как и все остальные, является более твердого сорта частей; тогда как другие делят его на длинные и широкие, но тонкие и гибкие части, как это делают рубанки: и этого рода частей само по себе также есть разнообразие согласно различию инструментов, используемых для работы по дереву; стружка, сделанная рубанком, в некоторых вещах отличается от тех щепок или тонких и гибких кусков дерева, которые получаются сверлами, а эти от некоторых других, получаемых другими инструментами. Некоторые химические примеры, применимые к этой цели, я уже приводил вам в другом месте. К чему я могу добавить, что тогда как в смеси серы и соли винного камня, хорошо расплавленных и включенных друг в друга, действие чистого спирта вина, настоянного на ней, состоит в том, чтобы отделить серные части от щелочных, растворяя первые и оставляя последние, действие вина (вероятно, из-за его обильной флегмы) на ту же смесь состоит в том, чтобы разделить ее на корпускулы, состоящие как из щелочных, так и из серных частей, объединенных. И если возражают, что это лишь искусственный конкрет; я отвечаю, что, однако, пример может служить для иллюстрации того, что я предложил, если не для доказательства; и что природа сама в недрах земли делает декомпонированные тела, как мы видим в купоросе, киновари и даже в самой сере; я не буду настаивать, что огонь делит свежее молоко на пять различных субстанций; но сычуг и кислые жидкости делят его на коагулированную материю и тонкую сыворотку: и с другой стороны, сбивание делит его на масло и пахту, которые могут быть сведены к другим субстанциям, отличающимся от первых. Я не буду настаивать на этом, говорю я, ни на других примерах этого рода, потому что я не могу в немногих словах ответить на то, что может быть возражено, что эти конкреты, отделенные без помощи огня, могут быть им далее разделены на гипостатические начала. Но я скорее представлю, что тогда как тот же спирт вина будет разъединять части камфоры и сделает их одной жидкостью с собой; крепкая водка также разъединит их и приведет в движение; но так, чтобы удержать их вместе, и все же изменить их текстуру в форму масла. Я знаю также несложную жидкость, которую необыкновенный химик не признал бы даже соленой, которая (как я испытал) из самого коралла (столь фиксированного, как утверждают некоторые рассудительные писатели, этот конкрет) не только получает благородную настойку без вмешательства селитры или других солей; но и перенесет настойку при дистилляции. И если бы некоторые причины не запрещали мне, я мог бы сейчас рассказать вам о растворителе, который я делаю сам, который более странно разъединяет части минералов, весьма фиксированных в огне. Так что кажется не невероятным, что может быть найден какой-то агент или способ операции, посредством которого тот или иной конкрет, если не все твердые тела, может быть разложен на части настолько очень мелкие и настолько не склонные держаться близко друг к другу, что ни одна из них не может быть достаточно фиксированной, чтобы остаться позади в сильном огне, и быть неспособной к дистилляции; ни, следовательно, рассматриваться как земля. Но возвращаясь к ван Гельмонту, тот же автор где-то снабжает меня другим аргументом против того, что земля является таким элементом, каким мои противники хотели бы ее видеть. Ибо он где-то утверждает, что может свести все земные части смешанных тел в безвкусную воду; откуда мы можем аргументировать против того, что земля является одним из их элементов, даже из того понятия элементов, которое, вы можете помнить, Филопон процитировал из самого Аристотеля, когда он недавно спорил за своих химиков против Фемистия. И здесь мы можем по этому случаю рассмотреть, что, поскольку тело, из которого огонь выгнал его более свободные части, обычно рассматривается как земля, по причине его наделенности обоими этими качествами, безвкусием и фиксированностью (ибо соль винного камня, хотя и фиксированная, не проходит среди химиков за землю, потому что она сильно выражена по вкусу), если в силах природных агентов лишить мертвую голову тела любого из этих двух качеств, или придать их оба порции материи, которая не имела их обоих прежде, химики не смогут легко определить, какая часть разложенного конкрета есть земля, и доказать, что эта земля является первичным, простым и неразрушимым телом. Теперь есть некоторые случаи, когда более искусные из вульгарных химиков сами претендуют на то, чтобы быть способными, посредством повторных когобаций и других подходящих операций, заставить дистиллированные части конкрета привести свою собственную мертвую голову через шлем в форме жидкости; в каковом состоянии, будучи как текучей, так и летучей, вы легко поверите, она не была бы принята за землю. И действительно, искусным, но не вульгарным способом управления некоторыми конкретами может быть достигнуто большее в этом роде, чем вы, возможно, легко подумали бы. И с другой стороны, что земля может быть порождена, или, по крайней мере, тела, которые прежде не казались почти полностью землей, могут быть настолько изменены, чтобы сойти за нее, кажется весьма возможным, если ван Гельмонт (новые способы, которыми вся селитра превращается в землю, и вся сера однажды растворенная фиксируется в земной порошок) сделал искусством то, что он упоминает в нескольких местах; особенно где он говорит, что знает способы, которыми сера однажды растворенная вся фиксируется в земной порошок; и все тело селитры может быть превращено в землю: что последнее, как он в другом месте говорит, делается только запахом определенного серного огня. И в другом месте он упоминает один способ сделать это, о котором я не могу дать вам отчет; потому что материалы, которые я подготовил для испытания этого, были по ошибке слуги несчастливо выброшены.

И эти последние аргументы могут быть подтверждены экспериментом, который я часто имел случай упоминать, касательно мяты, которую я произвел из воды. И отчасти наблюдением Ронделеция касательно роста животных также, питаемых только водой, о чем я не вспомнил упомянуть, когда рассуждал с вами о производстве вещей из воды. Этот прилежный писатель тогда в своей поучительной книге о рыбах, кн. 1, гл. 2, утверждает, что его жена держала рыбу в стакане воды без какой-либо другой пищи в течение трех лет; в каковое время она постоянно увеличивалась, пока наконец не могла выйти из места, в которое была помещена, и в конце концов стала слишком большой для самого стакана, хотя тот был большой вместимости. И поскольку нет справедливой причины сомневаться, что эта рыба, если бы ее дистиллировали, дала бы такие же различные субстанции, как другие животные: и как бы то ни было, поскольку мята, которую я получил из воды, дала мне при дистилляции хорошее количество древесного угля, я думаю, я могу отсюда сделать вывод, что земля сама по себе может быть произведена из воды; или, если угодно, что вода может быть превращена в землю; и, следовательно, что хотя можно было бы доказать, что земля является ингредиентом, фактически существующим в растительных и животных телах, откуда она может быть получена огнем: все же из этого не обязательно следовало бы, что земля как предустановленный элемент соединяется с другими началами, чтобы составить те тела, откуда она, кажется, была отделена.

После того как все сказано (говорит Элевтерий), у меня есть еще кое-что возразить, что я не могу не считать значительным, поскольку сам Карнеад привел это как таковое; ибо (продолжает Элевтерий, улыбаясь) я должен осмелиться попробовать, сможете ли вы так же удачно ответить на свои собственные аргументы, как на аргументы ваших антагонистов, я имею в виду (продолжает он) ту часть ваших уступок, в которой вы, как вы не можете не помнить, снабдили своих противников примером, чтобы доказать, что могут существовать элементарные тела, заметив, что золото может быть ингредиентом во множестве различных смесей, и все же сохранять свою природу, несмотря на все, что химики своими огнями и коррозивными водами способны сделать, чтобы разрушить его.

Я достаточно намекнул вам в то время (отвечает Карнеад), что я предложил этот пример главным образом для того, чтобы показать вам, как можно представить, что природа создала элементы, а не для того, чтобы доказать, что она фактически создала какие-либо; и вы знаете, что от возможности к действительности вывод не работает. Но (продолжает Карнеад), чтобы ответить более прямо на возражение, извлеченное из золота, я должен сказать вам, что хотя я очень хорошо знаю, что многие из более трезвых химиков жаловались на вульгарных химиков, как на шарлатанов или мошенников, за то, что они так тщетно, как до сих пор делали, претендуют на разрушение золота; все же я знаю определенный растворитель (который наш друг сделал и намерен вскоре сообщить изобретательным) столь пронзительного и мощного качества, что если, несмотря на большую осторожность и некоторое умение, я не сильно обманывал себя, я с ним действительно разрушил даже рафинированное золото и привел его в металлическое тело другого цвета и природы, как я обнаружил путем опытов, сделанных специально. И если бы некоторые справедливые соображения не запрещали это в настоящее время, я мог бы, возможно, здесь показать вам на другом эксперименте или двух моего собственного испытания, что такие растворители могут быть сделаны, чтобы выманить и удержать различные части из тел, которые даже более рассудительные и опытные спагирики признали неразложимыми огнем. Хотя (что я желаю, чтобы вы отметили) ни в одном из этих случаев золото или драгоценные камни не анализируются на какие-либо из трех первоначал, а лишь сводятся к новым конкретам. И действительно, существует большое различие между операциями различных агентов, посредством которых части тела приходят к рассеиванию. Как если (например) вы растворите более чистый сорт купороса в обычной воде, жидкость поглотит минерал и так разъединит его корпускулы, что они будут казаться составляющими лишь одну жидкость с таковыми воды; и все же каждая из этих корпускул сохраняет свою природу и текстуру и остается купоросным и сложным телом. Но если тот же купорос подвергнуть сильному огню, он будет разделен не только, как прежде, на меньшие части, но на гетерогенные субстанции, каждая из купоросных корпускул, которые оставались целыми в воде, будучи сама при разрушении своей прежней текстуры рассеяна или разделена на новые частицы различных качеств. Но примеры, более подходящие для этой цели, я уже приводил вам. Поэтому, возвращаясь к тому, что я говорил вам о разрушении золота, этот эксперимент приглашает меня представить вам, что хотя существовали бы соленые, или серные, или земные порции материи, чьи части были настолько малы, настолько прочно соединены вместе, или фигуры настолько пригодной, чтобы заставить их держаться друг за друга (как мы видим, что в ртути, разбитой на маленькие глобулы, части, приведенные к соприкосновению друг с другом, немедленно воссоединяются), что ни огонь, ни обычные агенты, используемые химиками, не являются достаточно пронзительными, чтобы разделить их части, так чтобы разрушить текстуру отдельных корпускул; все же из этого не обязательно следовало бы, что такие постоянные тела были элементарными, поскольку возможно, что в природе могут быть найдены агенты, некоторые из чьих частей могут быть такого размера и фигуры, чтобы лучше ухватиться за некоторые части этих якобы элементарных корпускул, чем эти части за остальные, и, следовательно, могут унести такие части с собой и так растворить текстуру корпускулы, разорвав ее части. И если будет сказано, что по крайней мере мы можем таким образом обнаружить элементарные ингредиенты вещей, наблюдая, на какие субстанции эти корпускулы, которые считались чистыми, разделяются; я отвечаю, что не обязательно, чтобы такое открытие было осуществимо. Ибо если частицы растворителя действительно крепко ухватятся за частицы растворенного тела, они должны составить вместе новые тела, так же как разрушить старые; и строгий союз, который согласно этой гипотезе может быть вполне предположен между частями возникающего тела, сделает столь же мало ожидаемым, что они должны быть разорваны, кроме как маленькими частями материи, которые для разделения их ассоциируют себя и прилипают чрезвычайно близко к тем из них, которые они отделяют от их прежних приверженцев. Кроме того, что не невозможно, чтобы корпускула, предполагаемая элементарной, могла изменить свою природу, не страдая от развода своих частей, просто посредством новой текстуры, осуществленной каким-либо мощным агентом; как я ранее говорил вам, та же порция материи может легко посредством операции огня быть превращена по желанию в форму хрупкого и прозрачного, или непрозрачного и ковкого тела.

И в самом деле, если вы рассмотрите, как далеко может зайти простое изменение структуры, произведенное искусством или природой (или, вернее, природой с помощью человека или без нее), в создании таких новых качеств в одной и той же частице материи, и как много неодушевленных тел (каковыми являются все химические продукты огня) мы знаем, которые именуются и различаются не столько какой-либо воображаемой субстанциальной формой, сколько совокупностью этих качеств. Если вы рассмотрите эти вещи, говорю я, и то, что изменение фигуры, или размера, или движения, или положения, или связи корпускул, из которых состоит любое из этих тел, может изменить его устройство, вы, возможно, будете склонны подозревать вместе со мной, что нет большой нужды в том, чтобы у природы всегда были заранее заготовленные элементы, из которых она могла бы создавать тела, называемые нами смешанными. И что не так легко, как до сих пор воображали химики и другие, различить среди множества различных субстанций, которые могут быть получены из одной и той же порции материи без каких-либо чрезвычайных навыков, то, что следует считать исключительно, в отличие от всех остальных, ее несуществующими элементарными ингредиентами; и тем более определить, какие первородные и простые тела соединились вместе, чтобы составить его. Чтобы проиллюстрировать это, я добавлю к тому, что уже представлял по разным поводам, лишь этот единственный пример.

Вы, возможно, помните, Элевтерий, что я ранее намекал вам, что помимо мяты и тыкв я получал из воды множество других овощей весьма различной природы. Поэтому, полагаю, вы не сочтете неуместным предположить, что когда тонкий отросток виноградной лозы сажают в землю и он пускает корни, он может точно так же получать питание из воды, притягиваемой из земли его корнями или нагнетаемой теплом солнца или давлением окружающего воздуха в их поры. И вы поверите в это тем легче, если когда-либо наблюдали, какое странное количество воды вытекает из раны, нанесенной лозе в подходящем месте в надлежащее время весной; и как мало вкуса или запаха имеет эта Aqua Vitis, как называют ее врачи, несмотря на то, какое переваривание или изменение она может претерпеть при прохождении через лозу, чтобы отличить ее от обычной воды. Предполагая тогда, что эта жидкость при первом вхождении в корни лозы является обычной водой, давайте немного рассмотрим, сколько различных субстанций можно получить из нее; хотя для этого мне придется повторить кое-что, чего я уже касался ранее. И во-первых, эта жидкость, перевариваясь в растении и усваиваясь его различными частями, превращается в древесину, кору, сердцевину, листья и т. д. виноградной лозы; та же самая жидкость может быть далее высушена и сформирована в виноградные почки, а они спустя некоторое время развиваются в кислый виноград, который при отжиме дает вержус — жидкость, весьма отличающуюся по многим качествам как от вина, так и от других жидкостей, получаемых из винограда: этот кислый виноград, будучи сваренным теплом солнца и созревшим, превращается в виноград с хорошим вкусом; если его высушить на солнце и подвергнуть дистилляции, он дает зловонное масло и едкий эмпиреуматический спирт, но не винный спирт; этот сушеный виноград или изюм, сваренный в подходящей пропорции воды, дает сладкую жидкость, которая при своевременной дистилляции дает масло и спирт, очень похожие на таковые из самого изюма; если сок винограда отжать и поставить бродить, он сначала становится сладкой и мутной жидкостью, затем становится менее сладким и более прозрачным, а затем дает при обычной дистилляции не масло, а спирт, который, хотя и воспламеняется, как масло, сильно отличается от него тем, что он не жирный и легко смешивается с водой. Я также без добавок со временем (и простым способом, которому я готов вас научить) получил из одного из благороднейших сортов вина изрядное количество чистых и причудливо сформированных кристаллов соли, вместе с большой долей жидкости, почти такой же сладкой, как мед; и это я получил не из сусла, а из настоящего и живого вина; помимо винной жидкости, ферментированный сок винограда частично превращается в жидкий осадок или винный камень, а частично в ту корку или сухой осадок, который обычно называют тартаром; и этот тартар может быть легко разделен огнем на пять различных субстанций; четыре из которых не являются кислотными, а пятая не столь явно кислотна, как сам тартар; тот же самый винный сок спустя некоторое время, особенно если его не хранить тщательно, вырождается в ту самую кислую жидкость, называемую уксусом; из которой вы можете получить огнем спирт и кристаллическую соль, достаточно отличающиеся от спирта и щелочной соли тартара. И если вы вольете дефлегмированный спирт уксуса на соль тартара, возникнет такая борьба или бурление, как если бы в природе едва ли нашлись два более противоположных тела; и часто в этом уксусе вы можете заметить, что часть материи превращается в бесчисленное множество плавающих животных, что наш друг, наблюдая несколько лет назад, научил нас в одной из своих работ обнаруживать ясно без помощи микроскопа.

Во все эти различные схемы материи, или по-разному квалифицированные тела, помимо множества других, которые я намеренно не упоминаю, может быть приведена вода, впитываемая корнями лозы, частично благодаря формообразующей силе растения, а частично благодаря привходящим агентам или причинам, без видимого участия какого-либо постороннего ингредиента; но если нам будет позволено добавить к продуктам этой трансмутированной воды несколько других субстанций, мы можем значительно увеличить разнообразие таких тел; хотя в этом втором роде продуктов винные части, кажется, едва ли сохраняют что-либо от гораздо более фиксированных тел, с которыми они были смешаны; но лишь приобрели благодаря их смешению с ними такое расположение, что при их отделении, вызванном огнем, они оказались измененными по форме, или величине, или и тому, и другому, и ассоциированными новым образом. Так, как я уже говорил вам, я путем добавления мертвой головы сурьмы и некоторых других тел, непригодных для дистилляции, получил из сырого тартара множество очень летучей и кристаллической соли, сильно отличающейся по запаху и другим качествам от обычных солей тартара.

Но (говорит Элевтерий, прерывая его на этих словах), если вы не связаны никакими ограничениями, я бы очень хотел, прежде чем вы пойдете дальше, быть более подробно информированным о том, как вы делаете эту летучую соль, потому что (вы знаете) такое множество химиков с помощью едва ли вообразимого разнообразия способов тщетно пытались летучествовать соль тартара, что многие ученые спагирики говорят так, как будто невозможно сделать из тартара что-либо, что было бы летучим в соленой форме, или, как выражаются некоторые из них, in forma sicca. Я очень далек от мысли (отвечает Карнеад), что соль, которую я упомянул, — это та, которую Парацельс и Ян Баптиста ван Гельмонт имеют в виду, когда говорят о Sal Tartari Volatile и приписывают ей такие великие вещи. Ибо соль, о которой я говорю, крайне далека от этих добродетелей, не казавшись по своему вкусу, запаху и другим очевидным качествам сильно отличающейся (хотя некоторое отличие все же есть) от соли оленьего рога и других летучих солей, извлеченных из дистиллированных частей животных. Также я еще не провел достаточно испытаний, чтобы быть уверенным, что это чистая соль тартара, не участвующая ни в чем от селитры или сурьмы. Но поскольку кажется более вероятным, что она происходит из тартара, чем из любого другого ингредиента, и поскольку сам эксперимент не является низким и достаточно светоносным (поскольку показывает новый способ получения летучей соли, противоположной кислотным солям, из тел, которые в остальном, как замечено, не дают такой жидкости, а дают только или главным образом кислотные), я, чтобы удовлетворить вас, познакомлю вас, прежде чем кого-либо из моих других друзей, со способом, который я сейчас использую (ибо я ранее использовал некоторые другие), чтобы сделать ее.

Возьмите тогда хорошей сурьмы, селитры и тартара, каждого поровну по весу, и негашеной извести половину веса любого из них; пусть они будут измельчены и хорошо перемешаны; после этого вы должны иметь наготове длинногорлую реторту из земли, которая должна быть помещена в печь для открытого огня и иметь сверху отверстие подходящего размера, в которое вы можете бросить смесь и немедленно снова закрыть его; этот сосуд, будучи пригнанным к большому приемнику, должен иметь огонь под ним, пока дно сторон не станет красным, и тогда вы должны бросить вышеуказанную подготовленную смесь примерно по пол-ложки (больше или меньше) за раз в отверстие, сделанное для этой цели; которое, будучи быстро закрыто, пары пройдут в приемник и конденсируются там в жидкость, которая после ректификации будет иметь чистый золотой цвет и поднимет этот цвет на большую высоту; этот спирт изобилует солью, о которой я вам говорил, часть которой может быть достаточно легко отделена способом, который я использую в таких случаях, а именно: поместить жидкость в стеклянное яйцо или колбу с длинным и узким горлом. Ибо если поместить это немного наклонно в горячий песок, возгонится тонкая соль, которая, как я сказал вам, по моему мнению, очень сродни летучим солям животных: ибо, подобно им, она имеет соленый, а не кислотный вкус; она шипит при приливании спирта селитры или масла купороса; она осаждает кораллы, растворенные в спирте уксуса; она немедленно превращает синий сироп фиалок в зеленый; она мгновенно превращает раствор сублимата в молочную белизну; и, в общем, имеет различные действия, подобные тем, которые я наблюдал у того сорта солей, к которым я ее уподобил: и она настолько летуча, что для отличия я называю ее Tartari Fugitivus. Какими добродетелями она может обладать в медицине, я еще не имел возможности испытать; но я склонен думать, что они будут не ничтожными. И помимо того, что один мой очень изобретательный друг говорит мне, что он совершил великие дела против камня с помощью препарата, не очень сильно отличающегося от нашего, один очень опытный немецкий химик, обнаружив, что я не знаком со способами изготовления этой соли, сказал мне, что в одном большом городе в его стране известный химик ценит ее так высоко, что некоторое время назад получил привилегию от магистратов, что никто, кроме него или по его лицензии, не должен продавать спирт, сделанный почти таким же способом, как мой, за исключением того, что он оставляет один из ингредиентов, а именно негашеную известь. Но, продолжает Карнеад, чтобы возобновить мой прежний дискурс там, где ваше любопытство прервало его;

Также обычной практикой во Франции является закапывание тонких пластин меди в выжимки (как называют их французы) или шелуху винограда, откуда сок был выжат в винном прессе, и таким образом более соленые части этой шелухи, воздействуя мало-помалу на медь, коагулируют себя с ней в то синевато-зеленое вещество, которое мы по-английски называем ярь-медянкой. На которую я поэтому обращаю внимание, потому что, дистиллировав ее на открытом огне, я обнаружил, как и ожидал, что благодаря ассоциации соленых частей с металлическими первые были настолько изменены, что дистиллированная жидкость, даже без ректификации, казалась по запаху и вкусу почти такой же сильной, как Aqua Fortis, и намного превосходила чистейший и наиболее ректифицированный спирт уксуса, который я когда-либо делал. И этот спирт я поэтому приписываю соли шелухи, измененной их совместным смешением с медью (хотя огонь впоследствии разлучает и трансмутирует их), потому что я нашел последнюю на дне реторты в форме крокуса или красноватого порошка: и потому что медь слишком вялой природы, чтобы быть выгнанной в закрытых сосудах при несильном нагреве. И то, что также несколько примечательно при дистилляции хорошей ярь-медянки (или, по крайней мере, того сорта, который я использовал), это то, что я никогда не мог заметить, чтобы она давала мне какое-либо масло (если только немного черной слизи, которая была отделена при ректификации, не может сойти за масло), хотя и тартар, и уксус (особенно первый) при дистилляции дают умеренную долю его. Если вы также вольете спирт уксуса на прокаленный свинец, кислотная соль жидкости благодаря своему смешению с металлическими частями, хотя и безвкусными, приобретет за несколько часов более чем сахаристую сладость; и эти соленые части, будучи дистиллированы сильным огнем из свинца, с которым они были воплощены, оставят, как я ранее также отмечал для другой цели, металл позади себя, измененным в некоторых качествах от того, чем он был, и сами поднимутся, частично в форме маслянистого тела или масла, частично в форме флегмы; но по большей части в форме тонкого спирта, наделенного, помимо различных новых качеств, которые я сейчас не желаю отмечать, сильным запахом, сильно отличающимся от запаха уксуса, и едким вкусом, совершенно отличающимся как от кислотности спирта уксуса, так и от сладости сахара свинца.

Короче говоря, как различие тел может зависеть исключительно от различия схем, в которые помещается их общая материя; так семена вещей, огонь и другие агенты способны изменять мельчайшие части тела (либо разбивая их на более мелкие части разной формы, либо объединяя эти фрагменты с неразрушенными корпускулами, или такие корпускулы между собой), и те же самые агенты, частично изменяя форму или величину составляющих корпускул тела, частично отгоняя некоторые из них, частично смешивая другие с ними, и частично каким-то новым способом соединяя их, могут придать всей порции материи новую текстуру ее мельчайших частей; и тем самым заставить ее заслужить новое и отчетливое название. Так что по мере того, как малые части материи удаляются друг от друга, или воздействуют друг на друга, или соединяются вместе тем или иным определенным образом, производится тело того или иного наименования, поскольку какое-то другое тело случается при этом измененным или разрушенным.

Поскольку тогда те вещи, которые химики производят с помощью огня, являются лишь неодушевленными телами; поскольку такие плоды мастерства химиков отличаются друг от друга лишь в столь немногих качествах, что мы ясно видим, что с помощью огня и других агентов, которые мы можем использовать, мы можем достаточно легко произвести столь же большие изменения в материи, как те, что необходимы для превращения одного из этих химических продуктов в другой; поскольку одна и та же порция материи может без соединения с каким-либо посторонним телом, или, по крайней мере, элементом, быть заставлена принять такое разнообразие форм и, следовательно, быть (последовательно) превращенной в столь многие различные тела. И поскольку материя, облаченная в столь многие различные формы, была первоначально лишь водой, и что при прохождении через столь многие трансформации она никогда не была сведена ни к одной из тех субстанций, которые считаются принципами или элементами смешанных тел, кроме как насилием огня, который сам по себе разделяет тела не на совершенно простые или элементарные субстанции, а на новые соединения; поскольку, говорю я, эти вещи таковы, я не вижу, почему мы должны обязательно верить, что существуют какие-либо первородные и простые тела, из которых, как из пресуществующих элементов, природа обязана составлять все остальные. И я не вижу, почему мы не можем представить, что она может производить тела, считающиеся смешанными, друг из друга путем различного изменения и устройства их мельчайших частей, не разрешая материю на какие-либо такие простые или гомогенные субстанции, как утверждается. Ни, чтобы покончить с этим, я не вижу, почему должно считаться абсурдным думать, что когда тело разрешается огнем на свои предполагаемые простые ингредиенты, эти субстанции не являются истинными и собственными элементами, а скорее были, так сказать, случайно произведены огнем, который, рассеивая тело на мельчайшие части, если эти части заперты в закрытых сосудах, по большей части неизбежно приводит их к объединению друг с другом иным образом, чем прежде, и таким образом приводит их в тела с такой различной консистенцией, какую прежняя текстура тела и сопутствующие обстоятельства делают такие распущенные частицы склонными составлять; как показывает нам опыт (и я как отметил это, так и доказал уже), что как есть некоторые конкреты, чьи части при рассеивании огнем приспособлены к тому, чтобы быть помещенными в такие схемы материи, которые мы называем маслом, солью и спиртом; так есть другие, такие как особенно большая часть минералов, чьи корпускулы, будучи другого размера или фигуры, или, возможно, устроенные иным образом, не дадут в огне тела подобной консистенции, а скорее другие, с другой текстурой; не говоря уже о том, что из золота и некоторых других тел мы не видим, чтобы огонь отделял какие-либо отчетливые субстанции вообще; ни того, что даже те подобные части тел, которые химики получают огнем, являются элементами, чьи имена они носят, но составными телами, которым химики изволили дать такие наименования из-за их сходства с ними в консистенции или каком-либо другом очевидном качестве.

(473)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Эти последние слова Карнеада, будучи вскоре после этого сопровождены шумом, который, казалось, исходил из того места, где находилась остальная часть компании, он принял за предупреждение, что пришло время ему закончить или прервать свой дискурс; и сказал своему другу: К этому времени, я надеюсь, вы видите, Элевтерий, что если эксперименты Яна Баптисты ван Гельмонта верны, то нет никакого абсурда в том, чтобы задаться вопросом, является ли та доктрина единой, которая не утверждает никаких элементов в смысле, объясненном ранее. Но поскольку, так как многие из моих аргументов предполагают чудесную силу алкагеста в анализе тел, эффекты, приписываемые этой силе, настолько беспрецедентны и ошеломляющи, что, хотя я не уверен, что не может быть такого агента, все же требуется нечто не меньшее, чем αυτοψια (самовидение), чтобы сделать человека уверенным, что он есть. И, следовательно, я оставляю вам судить, насколько те из моих аргументов, которые построены на алкагестических операциях, ослаблены тем, что эта жидкость не имеет себе равных; и поэтому я хочу, чтобы вы не думали, что я предлагаю этот парадокс, отвергающий все элементы, как мнение, столь же вероятное, как и первая часть моего дискурса. Ибо этим, я надеюсь, вы удовлетворены, что аргументы, обычно приводимые химиками, чтобы доказать, что все тела состоят либо из трех принципов, либо из пяти, далеки от того, чтобы быть столь сильными, как те, что я использовал, чтобы доказать, что нет никакого определенного и детерминированного числа таких принципов или элементов, которые можно встретить повсеместно во всех смешанных телах. И я полагаю, мне не нужно говорить вам, что эти антихимические парадоксы могли бы быть представлены более выгодно; но поскольку я не ограничил свое любопытство химическими экспериментами, я, будучи лишь молодым человеком и более молодым химиком, могу быть лишь слабо снабжен ими в отношении столь великой и трудной задачи, которую вы возложили на меня; помимо того, что, по правде говоря, я не осмелился использовать некоторые даже из лучших экспериментов, с которыми я знаком, потому что я не должен еще раскрывать их; но, однако, я думаю, что могу предположить, что то, о чем я до сих пор рассуждал, побудит вас думать, что химики были гораздо более счастливы в нахождении экспериментов, чем причин их; или в назначении принципов, которыми они могут быть лучше всего объяснены. И действительно, когда в сочинениях Парацельса я встречаю такие фантастические и невразумительные дискурсы, которыми этот писатель часто озадачивает и утомляет своего читателя, приписанные таким превосходным экспериментам, которые, хотя он редко ясно учит, я часто нахожу, что он знал; мне кажется, химики в своих поисках истины не похожи на навигаторов флота Таршиша Соломона, которые привезли домой из своих долгих и утомительных путешествий не только золото, серебро и слоновую кость, но и обезьян и павлинов тоже; ибо так сочинения нескольких (ибо я не говорю всех) ваших герметических философов представляют нам, вместе с различными существенными и благородными экспериментами, теории, которые либо, как павлиньи перья, производят большое впечатление, но не являются ни солидными, ни полезными; либо же, как обезьяны, если они имеют некоторое подобие рациональности, запятнаны тем или иным абсурдом, который, когда они внимательно рассматриваются, заставляет их казаться смешными.

Карнеад, закончив таким образом свой дискурс против принятых доктрин элементов; Элевтерий, решив, что у него не будет времени сказать ему много до их расставания, поспешил сказать ему: Я признаю, Карнеад, что вы сказали больше в пользу ваших парадоксов, чем я ожидал. Ибо хотя многие из экспериментов, которые вы упомянули, не являются секретами и не были мне неизвестны, все же, помимо того, что вы добавили к ним многие свои собственные, вы сложили их вместе таким образом, применили их к таким целям и сделали из них такие выводы, с которыми я до сих пор не встречался.

Но хотя я поэтому склонен думать, что Филопон, если бы он услышал вас, едва ли смог бы во всех пунктах защитить химическую гипотезу против аргументов, которыми вы противостояли ей; все же мне кажется, что, хотя ваши возражения, по-видимому, доказывают большую часть того, на что они претендуют, все же они доказывают не все; и многочисленные испытания тех, кого вы называете вульгарными химиками, могут быть допущены доказывать что-то тоже.

Поэтому, если вам будет предоставлено, что вы сделали вероятным,

Во-первых, что различные субстанции, на которые смешанные тела обычно разрешаются огнем, не являются чистой и элементарной природы, особенно по той причине, что они все еще сохраняют так много от природы конкрета, который дал их, что кажутся все еще несколько составными, и зачастую отличаются в одном конкрете от принципов того же наименования в другом:

Далее, что касается числа этих различных субстанций, то оно не является точно тремя, потому что в большинстве растительных и животных тел земля и флегма также могут быть найдены среди их ингредиентов; и нет никакого одного определенного числа, на которое огонь (как он обычно используется) точно и повсеместно разрешает все составные тела вообще, как минералы, так и другие, которые считаются совершенно смешанными.

Наконец, что существуют различные качества, которые нельзя хорошо отнести к любой из этих субстанций, как если бы они первично пребывали в ней и принадлежали ей; и некоторые другие качества, которые, хотя и кажутся имеющими свое главное и наиболее обычное пребывание в каком-то одном из этих принципов или элементов смешанных тел, все же не столь выводимы из него, чтобы также не должны были быть приняты некоторые более общие принципы для их объяснения.

Если, говорю я, химики (продолжает Элевтерий) будут столь либеральны, чтобы сделать вам эти три уступки, я надеюсь, вы, со своей стороны, будете столь вежливы и справедливы, чтобы предоставить им эти три других предложения, а именно:

Во-первых, что различные минеральные тела, и поэтому, вероятно, все остальные, могут быть разрешены на соленую, серную и ртутную части; и что почти все растительные и животные конкреты могут, если не одним огнем, то искусным художником, использующим огонь как свой главный инструмент, быть разделены на пять различных субстанций: соль, спирт, масло, флегму и землю; из которых три первые, по причине того, что они гораздо более действенны, чем две последние, заслуживают того, чтобы на них смотрели как на три активных принципа, и по преимуществу называться тремя принципами смешанных тел.

Далее, что эти принципы, хотя они и не совершенно лишены всякого смешения, все же могут без неудобства называться элементами составных тел и носить имена тех субстанций, которые они наиболее напоминают и которые явно преобладают в них; и это особенно по той причине, что ни один из этих элементов не является делимым огнем на четыре или пять различных субстанций, подобно конкрету, из которого он был отделен.

Наконец, что различные качества смешанного тела, и особенно медицинские добродетели, по большей части пребывают в том или ином из его принципов и поэтому могут полезно искаться в этом принципе, отделенном от других.

И в этом также (продолжает Элевтерий) мне кажется, и вы, и химики можете легко согласиться, что самый верный путь — это узнать с помощью частных экспериментов, из каких различных частей состоят частные тела и какими способами (активным или потенциальным огнем) они могут быть лучше и удобнее всего отделены, как не полагаясь слишком сильно на один лишь огонь для разрешения тел, так и не пытаясь бесплодно заставить их войти в большее количество элементов, чем природа создала их, или обнажить отделенные принципы настолько, чтобы, делая их изысканно элементарными, сделать их почти бесполезными,

Эти вещи (добавляет Элевтерий) я предлагаю, не отчаиваясь увидеть их принятыми вами; не только потому, что я знаю, что вы настолько предпочитаете репутацию искренности репутации тонкости, что ваше однажды допущение истины не помешало бы вам принять ее, когда она ясно доказана вам; но потому, что по настоящему случаю для вас не будет унижением отступить от некоторых ваших парадоксов, поскольку природа и повод вашего прошлого дискурса не обязывали вас объявлять свои собственные мнения, а только олицетворять антагониста химиков. Так что (заключает он с улыбкой) вы можете теперь, предоставив то, что я предлагаю, добавить репутацию искренней любви к истине к репутации способности тонко противостоять ей.

Поспешность Карнеада, запрещающая ему ответить на этот хитрый кусок лести; Пока я (говорит он) не буду иметь возможности познакомить вас с моими собственными мнениями о противоречиях, о которых я рассуждал, вы не будете, я надеюсь, ожидать, что я должен объявить свое собственное чувство аргументов, которые я использовал. Поэтому я скажу вам только столько в настоящее время; что хотя не только острый натуралист, но даже я сам мог бы найти правдоподобные исключения к некоторым из них; все же многие из них также таковы, что, возможно, не будут легко опровергнуты, и сведут моих противников, по крайней мере, к изменению и реформированию их гипотезы. Я вижу, мне не нужно напоминать вам, что возражения, которые я сделал против четверки элементов и тройки принципов, не нуждались в том, чтобы быть противопоставленными так сильно самим доктринам (любая из которых, особенно последняя, может быть гораздо более вероятно поддержана, чем до сих пор, кажется, была, теми писателями за нее, которых я встречал), как против неточности и неубедительности аналитических экспериментов, на которые вульгарно полагаются, чтобы продемонстрировать их.

И поэтому, если любое из двух исследованных мнений, или любая другая теория элементов, будет на рациональных и экспериментальных основаниях ясно доказана мне; это обязывающе, но не иррационально с вашей стороны ожидать, что я не буду настолько влюблен в свои беспокоящие сомнения, чтобы не быть довольным заменить их несомненными истинами. И (заключает Карнеад, улыбаясь) было бы не великим унижением для скептика признаться вам, что, как неудовлетворенным прошлый дискурс мог заставить вас думать меня доктринами перипатетиков и химиков об элементах и принципах, я все же могу так мало обнаружить, в чем успокоиться, что, возможно, исследования других были едва ли более неудовлетворительными для меня, чем мои собственные были для меня самого.

КОНЕЦ.

Постоянное отсутствие автора в печати, пока печатался предыдущий трактат, и природа самого предмета, с которым обычные наборщики не привыкли быть знакомыми вообще, будет, как надеются, получено извинение читателей до следующего издания, если опечатки будут несколько многочисленны, и если среди них не будет недостатка в некоторых более грубых ошибках, которые, однако, не являются единственными пятнами, которые эти строки должны заметить и признать; ибо автор теперь осознает, что по вине тех, кому он доверил предыдущий трактат в свободных листах, некоторые бумаги, принадлежавшие к нему, полностью пропали. И хотя это достаточно удачно случилось, по большей части, что их пропуск не портит связности остального; все же до тех пор, пока следующее задуманное издание не даст возможности вставить их, считается уместным, чтобы печатник дал уведомление об одном пропуске в конце первого диалога; и чтобы к этим опечаткам был приложен следующий лист бумаги, который был случайно потерян или забыт тем, кто должен был поместить его в печать; где он должен был быть вставлен, на 187-й печатной странице, в разрыве, между словами [Природа] в 13-й строке и [Но] в следующей строке после. Хотя здесь следует отметить, что по ошибке печатника в некоторых книгах число 187 помещено в верхней части двух несколько отдаленных страниц; и в таких экземплярах следующее дополнение должно быть вставлено в последнюю из двух, как следует.

И по этому случаю я не могу не заметить, что тогда как великий аргумент, который химики обычно используют, чтобы опорочить землю и воду и заставить их выглядеть бесполезными и недостойными того, чтобы считаться среди принципов смешанных тел, заключается в том, что они не наделены специфическими свойствами, а только элементарными качествами; о которых они привыкли говорить очень пренебрежительно, как о качествах презренных и неактивных: я не вижу достаточной причины для этой практики химиков: ибо признано, что тепло является элементарным качеством, и все же то, что почти бесчисленное множество значительных вещей выполняется теплом, очевидно для тех, кто должным образом рассматривает различные феномены, в которых оно вмешивается как главный актер; и никто не должен меньше игнорировать или не доверять этой истине, чем химик. Поскольку почти все операции и продукты его искусства выполняются главным образом посредством тепла. А что касается самого холода, из-за которого они так презирают землю и воду, если они соизволят прочитать в путешествиях наших английских и голландских навигаторов в Новой Земле и других северных регионах, какие ошеломляющие вещи могут быть осуществлены холодом, они, возможно, не подумали бы, что это так презренно. И не повторяя того, что я недавно процитировал вам из самого Парацельса, который с помощью интенсивного холода учит отделять квинтэссенцию вина; я только сейчас замечу вам, что сохранение текстуры многих тел, как одушевленных, так и неодушевленных, так сильно зависит от удобного движения как их собственных жидких и более свободных частей, так и окружающих тел, будь то воздух, вода и т. д., что не только в человеческих телах мы видим, что чрезмерная или несвоевременная холодность воздуха (особенно когда он находит такие тела перегретыми) очень часто расстраивает их экономию и вызывает разнообразие болезней; но в твердом и прочном теле самого железа, в котором нельзя было бы ожидать, что внезапный холод произведет какое-либо заметное изменение, он может иметь такое большое действие, что если вы возьмете проволоку или другой тонкий кусок стали и, доведя его в огне до белого каления, позволите ему впоследствии остыть неспешно на воздухе, он будет, когда остынет, почти той же твердости, какой был прежде: тогда как если, как только вы удалите его из огня, вы погрузите его в холодную воду, он при внезапном охлаждении приобретет гораздо большую твердость, чем имел прежде; более того, и станет явно хрупким. И чтобы вы не приписали это какому-либо особому качеству в воде или другой жидкости или маслянистом веществе, в котором такая нагретая сталь обычно закаляется, чтобы она могла быть отпущена; я знаю очень искусного ремесленника, который несколько раз закаляет сталь, внезапно охлаждая ее в теле, которое не является ни жидкостью, ни даже влажным. Испытание такого рода, я помню, я видел сделанным. И как бы то ни было, по действию, которое вода оказывает на сталь, закаленную в ней, будь то из-за ее холодности и влажности или из-за любого другого из ее качеств, оказывается, что вода не всегда является столь неэффективным и презренным телом, как наши химики хотели бы, чтобы она сошла за таковое. И то, что я сказал об эффективности холода и тепла, могло бы, возможно, быть достаточно легко продолжено другими соображениями и экспериментами; если бы не то, что, будучи упомянутым только мимоходом, я не должен настаивать на этом, а перейти к другому предмету.

ОПЕЧАТКИ.

Стр. 5, строка 6, читать so qualify’d, 15. 19. Ratiocinations, 25. 15. for a, 33. 17. в скобках (that is no more), 51. 24. besides another Caput, 79. 10. employ, 86. 13. structure, 97. 13. Sack, ibid. 22. Sack, 104. 29. вместо appear it, will, leg. appear, it will, 118. 20. leasure, ibid. principal, 126. 20. and till it suffer, 129. 3. leg. в скобках (notwithstanding, &c., 131. 15. so, 144. 15. Συγχυσις, 151. 5. nor have been resolved, 180. 25. Magistram, 185. 15. lately, 188. 15. tunned, 200. 1. intolerable, ibid. 2. in, 209. 21. tegularum, 210. 7. distill’d from, 215. 25. удалить the, 220. 1. bodies, 228. 11. fugitive, 231. 17. вместо all lege a pound, 237. 6. Chymist, 248. 18. Ashes off, 251. 23. Deopilative), 259. 6. it self, 269. 10. ουσια αναλογος, ibid. αϛρων ϛοιχειω, 276. 25. сделать скобку у слов by the и закрыть ее после слов в 27-й строке at all, 280. 11. Corals, 288. 6. ascribes, 294. 22. porosity, ibid. 28. noted, 296. 1. Bodies, 305. 8. (attended, 307. 12. удалить to, 308. 12. devisers, 312. 14. and, 313. 3. too, 314. 24. fugitivenesse, 333. 13. origine, ibid. 24. contrivance of, 339. 1. Nay, Barthias, 142. 3. in; I will, 350. 26. absurd, 356. 11. Goutieres, 358. 6. antea, 360. 1. compertissimum, ibid. 18. Joachimica, ibid. 19 graminis, ibid. 23. sua, 362. 6. Dutch account, 363. 2. diggers), ibid. 11. и 12. строки читать damp as the Englishmen also call it, 366. 25. a height, 368. 19. in use, 370. 9. latter; And, ibid. 24. Water; I, 377. 22. Rest, ibid. 25. know), 378. 23. после Aggregate вставить or complex, ibid. 27. удалить ), ibid. 28. удалить ), 379. 4. перед as начать скобку, которая заканчивается в 9-й строке у Gold, ibid. вместо Which, поставить This, ibid. 12. со словом Texture должна быть соединена следующая строка, Though, и перед этим словом Though нужно поставить скобку, которая должна закончиться у слова Fluid в 16-й строке, 383. 3. Regulus Martis Stellatus, 382. 3. Relations, ibid. 9. Chymist, 386. 29. confesse by teaching it, 391. 8. and yet may, 392. 1. an, ibid. 12. of, 393. distinct Tasts, 397. 13. Talck, 398. 18. Earth, 399. 18. parts, 404. 8. sal-petræ, 419. 20. после it вставить Sal.

Издатель уведомляет читателя, что, поскольку в этом трактате изложено множество экспериментов, которые автор не прочь представить также на рассмотрение иностранных философов, он полагает, что это произведение будет очень скоро переведено на латынь.

КОНЕЦ.