Перепечатано с издания [1869] года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

СЕМЬ ПРОКЛЯТИЙ ЛОНДОНА.

 

Джеймс Гринвуд, «Любитель-бродяга».

 

 

 

ЛОНДОН: СТЭНЛИ РИВЕРС И КО.

СОДЕРЖАНИЕ.

I. Брошенные дети.

ГЛАВА I. ПОРАЗИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ.

Бедное население. — Дети-пауперы. — Мнения об их надлежащем воспитании. — Сто тысяч детей, предоставленных самим себе на улицах Лондона. — Брошенные младенцы. — Юные «рыночные бродяги».

стр. 1

ГЛАВА II. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НЕКОТОРЫХ ИЗ НАШЕЙ УЛИЧНОЙ БЕДНОТЫ.

Кто эти матери? — Рынок детского труда. — Наблюдайте за Лондонским мостом и мостом Блэкфрайерс. — Печальные типы. — Кричаще разодетая «малютка». — Ухаживания. — Замужество. — Итог.

стр. 13

ГЛАВА III. ДЕТСКИЕ ФЕРМЫ.

«Владельцы детских ферм» и рекламные объявления «усыновителей детей». — «Ф. Х.» из Степни. — Интервью автора с фермером Окликом. — Случай с младенцем Фредериком Вудом.

стр. 29

ГЛАВА IV. РАБОТАЮЩИЕ МАЛЬЧИКИ.

Лондонский мальчик на побегушках. — Его тяжелый труд и лишения. — Его искушения. — Лондонский мальчик после наступления темноты. — Развлечения, доступные ему.

стр. 58

ГЛАВА V. ПРОБЛЕМА ИЗБАВЛЕНИЯ.

Любопытная проблема. — Лучший метод обращения. — «Дитя трущоб» не может быть полностью искоренено. — Настоящий араб из переулка. — Бедные агнцы из оборванной отары. — Древо зла среди нас. — Рассадники болезней и порока.

стр. 76

II. Профессиональные воры.

ГЛАВА VI. ИХ ЧИСЛЕННОСТЬ И ТРУДНОСТИ.

Двадцать тысяч воров в Лондоне. — Что это значит. — Язык «сорняков». — Изобретательность воровского братства. — Протест против варварского предложения. — Великая трудность заключенного. — Момент выхода из тюрьмы. — Плохие друзья. — Что становится с благими намерениями и советами капеллана? — Скептицизм преступника по отношению к человеческой доброте. — Жизнь в «Маленьком аду». — Миссия в Кау-Кросс.

стр. 85

ГЛАВА VII. ДОМА И ПРИТОНЫ БРИТАНСКОГО ВОРА.

Три класса воровского общества. — Популярные заблуждения. — Правдивая картина лондонского вора. — Фантастический набросок «подземного погреба». — В маскировке на воровской лотерее. — Загадка «Черной Марии». — Речь мистера Маллинза и его песня.

стр. 108

ГЛАВА VIII. ЮНЫЕ ВОРЫ.

Начало пути под откос. — Кандидаты на почести Ньюгейта. — Черные пятна Лондона. — Жизнь с точки зрения юного грабителя. — Саженцы-новобранцы, которых труднее всего исправить. — Скорбное подведение итогов. — Фаза преступного вопроса, оставшаяся без внимания. — Начинающие взломщики. — Потоки, поддерживающие полноводным Черное море преступности. — Пропагандисты «висельной литературы». — Еще один выстрел по крепости Дьявола. — «Ядовитая литература». — «Звездная Сэл». — «Пантера Билл».

стр. 124

ГЛАВА IX. НЕПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ВОР.

Зарегистрированные и незарегистрированные воры на лондонских охотничьих угодьях. — Неизбежность урожая порока. — Водители и кондукторы омнибусов. — «Наблюдатели». — Лондонская генеральная омнибусная компания. — Скандал их системы. — Вор-лавочник. — Фальшивые весы и меры. — Фальсификация еды и напитков. — Наш старый закон: «Я честен настолько, насколько могу себе позволить!» — Рудиментарные упражнения в искусстве грабежа.

стр. 144

ГЛАВА X. ПОДАВЛЕНИЕ ПРЕСТУПНОСТИ И НАКАЗАНИЕ.

Предложение лорда Ромилли относительно образования детей преступников. — Отчаянные преступники. — Переулки боро. — Худшие кварталы, как правило, не самые шумные. — Дурной пример «висельных героев», «Дика Терпина», «Блюскина» и т. д. — Талант к «одурачиванию леди Грин». — Мнение достойного управляющего о лучшем способе «сломить» плохого мальчика. — Привязанность к «матери». — Темная камера и ее обитатель. — Трогательное интервью.

стр. 173

ГЛАВА XI. ВЗРОСЛЫЕ ПРЕСТУПНИКИ И НОВЫЙ ЗАКОН ДЛЯ ИХ ЛУЧШЕГО КОНТРОЛЯ.

Недавнее законодательство. — Статистика. — Билль лорда Кимберли о «закоренелых преступниках». — Нынешняя система держателей лицензий. — Отчет полковника Хендерсона. — Социальные враги подозреваемых лиц. — Полицейский с неправильными взглядами и вред, который он может причинить. — В поисках шанса. — Последний ресурс отчаянной честности. — Братский призыв. — «Джинджер с ней разберется». — Мерзавцы, которых следует запереть.

стр. 183

III. Профессиональные нищие.

ГЛАВА XII. НИЩИЙ СТАРОГО ВРЕМЕНИ.

«Всего лишь нищий». — Братство 333 года назад. — Жестокий закон. — Происхождение законов о бедных. — Ирландское отличие в рядах нищих. — Прокламация короля Карла. — Камберлендская дисциплина.

стр. 211

ГЛАВА XIII. РАБОТА ПО НАКАЗАНИЮ И ИСПРАВЛЕНИЮ.

Эффект «Общества по подавлению нищенства». — Государственное дело, выполняемое частной инициативой. — «Общество помощи освобожденным заключенным». — Тихая работа этих обществ. — Их способ работы. — Любопытная статистика. — Странные колебания. — Дьявольское мошенничество.

стр. 221

ГЛАВА XIV. НИЩЕНСКИЕ «УЛОВКИ».

Разнообразие и качество обмана. — Высшие достижения современного практикующего. — Рецепт успеха. — Сила «наглости». — «Пение» и «мелкий обман». — Оценки их доходности. — Искусство трогать женские сердца. — Полуобидчивый трюк. — Лондонский «попрошайка». — Пик «голодного сезона».

стр. 242

ГЛАВА XV. БЛАГОРОДНЫЕ НИЩИЕ-РЕКЛАМЩИКИ.

Газетный план и деликатный процесс. — Формы прошений. — Новые применения фотографии. — Личная привлекательность страждущих. — Помогите, или я погибну!

259

IV. Падшие женщины.

ГЛАВА XVI. ЭТО ПРОКЛЯТИЕ.

Трудность в обращении с ним. — Вопрос о его признании. — Аргайл-Румс. — Визит мистера Эктона туда. — Женщины и их покровители. — Плавающее население Уиндмилл-стрит. — Креморн-Гарденс в сезон.

стр. 271

ГЛАВА XVII. ПРОСТЫЕ ФАКТЫ И ЦИФРЫ ПРОСТИТУЦИИ.

Статистика Вестминстера, Бромптона и Пимлико. — Методы ведения гнусного бизнеса. — Аристократические притоны. — Высокие тарифы. — Ужасы социального зла. — Сломанный мост позади грешника. — «Платяные квартирантки». — Всегда есть «наблюдатель». — Солдаты и моряки. — «Крапивники Керрага».

стр. 281

ГЛАВА XVIII. НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА.

Законы, применяемые к уличным проституткам. — Содержатели ночных домов Хеймаркета. — Нынешнее положение полицейских магистратов. — Посетители мюзик-холлов. — Буфеты. — Полуночный разврат — «уютные уголки». — Чрезмерно усердные болваны.

стр. 304

ГЛАВА XIX. ПРЕДЛОЖЕНИЯ.

Игнорирование зла. — Наказание, подходящее для «дезертира» и соблазнителя. — Принцип «ничего не знаю» и «ничего не делаю». — Эмиграция женщин дурного поведения.

стр. 324

V. Проклятие пьянства.

ГЛАВА XX. ЕГО СИЛА.

Венчающее проклятие. — Нет такой формы греха или печали, в которой оно не играло бы роли. — «Скользкий камень» жизни. — Статистика. — Дела не становятся хуже. — Армейские отчеты. — Система фальсификации.

стр. 332

ГЛАВА XXI. ПОПЫТКИ ОСТАНОВИТЬ ЕГО.

Билль о разрешительных мерах в отношении спиртных напитков. — Его сторонники и их аргументы. — Пьянство нации. — Факты и анекдоты о трезвости. — Почему сторонники полного воздержания не добиваются большего прогресса. — Умеренное питье. — Пьянство. — Ошибка насчет детских просителей.

стр. 351

VI. Игроки на ставках.

ГЛАВА XXII. «РЕКЛАМНЫЕ ИНФОРМАТОРЫ» И «КОМИССИОНЕРЫ ПО СТАВКАМ».

Порок азартных игр растет среди рабочих классов. — Спортивные «спекуляции». — «Модус». — Открытия на скачках. — Мошенники на скачках. — Паразиты букмекерского поля. — Их тактика. — Дорога к краху.

стр. 377

VII. Растрата благотворительности.

ГЛАВА XXIII. МИТРОПОЛИТЕНСКИЙ ПАУПЕРИЗМ.

Приходская статистика. — Общество держит кошелек. — Нельзя ли заставить действующие агентства приносить большие результаты? — Необходимость справедливого налогообложения. — Суть проблемы Закона о бедных. — Моя главная мысль, когда я был «любителем-бродягой». — Кто наиболее склонен оступиться? — «Работа на кривошипе». — Полезность рабочих дворов. — Шкалы помощи. — К чему приводит разрушение дома.

стр. 421

ГЛАВА XXIV. ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО.

Эмиграция. — Различные области. — Отличайте трудолюбивого рабочего, нуждающегося во временной помощи. — Последние слова.

стр. 455

I. — Брошенные дети.

ГЛАВА I. ПОРАЗИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ.

Бедное население. — Дети-пауперы. — Мнения об их надлежащем воспитании. — Сто тысяч детей, предоставленных самим себе на улицах Лондона. — Брошенные младенцы. — Юные «рыночные бродяги».

Поразительный факт заключается в том, что в настоящее время только в Англии и Уэльсе число детей в возрасте до шестнадцати лет, более или менее зависящих от приходских властей в плане содержания, составляет триста пятьдесят тысяч.

Не менее поразительно узнать, что ежегодно более ста тысяч преступников выходят из дверей различных тюрем, которые были их домом в течение долгого или короткого времени, и, не получив ничего, кроме совета «позаботиться о том, чтобы они больше там не появлялись», снова оказываются предоставленными самим себе, чтобы встретиться с миром, столь же недобрым, каким он был, когда они в последний раз совершили кражу. Это не включает нашу огромную армию юных бродяг. Как была получена эта информация, я не могу сказать; но общепризнанным фактом является то, что ежедневно, зимой и летом, в пределах нашего огромного и богатого города Лондона бродят, лишенные надлежащей опеки, еды, одежды или работы, сто тысяч мальчиков и девочек, которые проходят хорошую подготовку для беговой дорожки и цеха по расщипке пеньки, а в конечном итоге — для Портленда и клейма каторжника.

Именно эти последние сто тысяч, а не четыреста пятьдесят тысяч, упомянутые ранее, правильно классифицируются под заголовком этой первой главы. Практически триста пятьдесят тысяч маленьких пауперов, обременяющих налог на бедных, находятся вне категории брошенных. По всей вероятности, по крайней мере половина этого огромного числа никогда не были жертвами пренебрежения в истинном смысле этого слова. Мистер Бамбл набирает своих приемных детей из бесчисленных источников. Есть те, кто родился в «доме» и кто под каким-то предлогом был брошен своей неестественной матерью. Есть «заблудшие», обнаруженные полицией на своих постах и переданные на время в работный дом, и так и не востребованные. Есть потомство сбежавшего ткача или сапожника, который отправился странствовать, «чтобы улучшить свое положение», но, не преуспев, не считает нужным возвращаться домой, чтобы сообщить о своей неудаче. Эти и подобные им могут по праву приписать свою нищету чьему-то пренебрежению; но подавляющее большинство таковы из-за чистого несчастья. Когда смерть вырывает отца из-за стола, едва способного вместить маленькую отару, которая вокруг него сгрудилась, — вырывает его в расцвете сил и без предупреждения, или, что еще хуже, бросает его на одр болезни, средства на лечение которой поглощают те немногие фунты, что были бережливо отложены на такой случай, и, в конце концов, оказываются бесполезными, — какое иное пристанище, кроме работного дома, может предложить себя матери и детям? Сколько случаев такого рода могли бы раскрыть приходские книги, можно только догадываться; вполне достаточно, мы можем быть уверены, чтобы сделать неприятной ту чрезмерную осторожность, которую проявляют власть имущие, чтобы не «создавать стимул» для пауперизма. Порой удивительно слышать, как рассуждают великие авторитеты. Совсем недавно мистер Бартли, читая в Королевском обществе искусств доклад под названием «Подготовка и образование детей-пауперов», счел уместным заметить:

«На этих детей нельзя смотреть точно так же, как на пауперов в собственном смысле слова, поскольку их несчастное положение полностью обусловлено обстоятельствами, которые они не могли контролировать. Они либо потомство преступников, калек и идиотов, либо сироты, бастарды и брошенные дети, и требуют защиты закона, часто с самых нежных лет, будучи лишенными заботы своих естественных опекунов без какой-либо вины или преступления с их стороны. Будучи в таком состоянии, они должны либо воровать, либо голодать на улицах, либо государство должно взять их под свою опеку. Можно далее утверждать, что с чисто коммерческой точки зрения более экономично выделить определенную сумму на образование и систематическое обучение, чем, позволяя им расти по примеру своих родителей и товарищей по работному дому, делать их постоянное содержание, будь то в тюрьме или работном доме, бременем для трудолюбивых классов. Государство, по сути, признает это, и, соответственно, теоретически обеспечивается положение для всех детей-пауперов не только в отношении их телесных нужд, но и, в определенной степени, для их умственного развития. В то же время необходимо также не впадать в крайность, а именно: не относиться к ним настолько либерально, чтобы создавать стимул для пауперизма. Ни в коем случае их комфорт не должен быть лучше, или, по сути, так же хорош, как тот, который доступен трудолюбивому рабочему».

Мистер Бартли — джентльмен, чьи знания о предмете, который он рассматривает, превосходят знания большинства людей; более того, он человек, который в своих действиях и натуре проявляет доброе сердце, управляемое здравым умом; но при всем уважении трудно полностью согласиться с вышеприведенными его замечаниями; и они тем более заслуживают внимания, что именно тот же настрой пронизывает почти каждую современную, новую и улучшенную систему приходской реформы. Почему эти несчастные существа, «чье несчастное положение полностью обусловлено обстоятельствами, которые они не могли контролировать», должны быть менее обеспечены в своем положении, чем трудолюбивый рабочий — который, кстати, может быть сельскохозяйственным рабочим с его голодной зарплатой в девять шиллингов в неделю и его сырой и жалкой лачугой из двух комнат, чтобы кормить и размещать свою многочисленную семью? Что это за справедливость — постоянно держать перед их невинными глазами унизительный факт, что у них нет положения даже на нижней ступени социальной лестницы и что их надлежащее место — кротко и безропотно ютиться у ее подножия? Даже если предположить, что они, дети-пауперы, «либо потомство преступников, калек и идиотов, либо сироты, бастарды и брошенные дети», что является допущением на грани неправдоподобия, все же, поскольку признано, что состояние, в котором мы их обнаруживаем, «обусловлено не их собственной виной или преступлением», почему мы должны колебаться, чтобы сделать их жизнь хоть сколько-нибудь комфортной? Не сделать этого, когда это в наших силах и когда, в силу их невинности и беспомощности, это им причитается, определенно противоречит общепринятым принципам христианского милосердия. Однако здесь нет нужды продолжать тему управления пауперами, поскольку другой раздел этой книги был посвящен ее рассмотрению. В любом случае, наши триста пятьдесят тысяч детей-пауперов не могут претендовать на то, чтобы их считали «брошенными». Они являются, или должны быть, классом, чья тяжелая нужда была доведена до сведения властей и ими рассмотрена и обеспечена.

Существуют и другие брошенные дети, помимо уже перечисленных, и которые не включены в ту десятую часть миллиона, что живет на улицах, по той простой причине, что они слишком малы, чтобы знать, как пользоваться своими ногами. Однако они «подрастают». Нет нынешнего страха, что благородный ежегодный урожай в сто тысяч уменьшится. Они размножаются так обильно, что дикарь, проповедующий «цивилизацию», мог бы счесть за милость, что места их младенческого воспитания таковы, что подходят для алчущих аппетитов холеры и тифа. Иначе они размножались бы как кролики в нетронутом заповеднике и вскоре кишели бы так обильно, что дороги были бы переполнены, что сделало бы необходимым принятие Акта парламента, улучшающего последний, принятый для собак, против свободного бродяжничества не имеющих намордников детей трущоб. Понаблюдайте за огромным количеством «городских арабов», которых можно встретить во время прогулки, скажем, от Чипсайда до «Ангела» в Ислингтоне. Вы не можете ошибиться. Есть и другие дети, которых постоянно встречаешь на улице, мужского и женского пола, которые, хотя, возможно, не такие оборванные и грязные, как настоящие юные бродяги, выглядят еще более болезненными и голодными; но так же легко отличить два типа — между «домашними» и «бездомными», как между ухоженной домашней собакой и уличной дворнягой, чьи представления о «конуре» ограничены той, что представлена придорожной канавой, из которой при удаче можно извлечь съестное. Юный оборванец не только громко взывает о помощи на каждой улице и в каждом общественном месте города, он постоянно навязывает нам свое уродливое присутствие и взывает к нам в телесном облике. В этом отношении проклятие брошенных детей сильно отличается от любого другого, возможно, за исключением нищих. И даже что касается нищих, видеть их — не всегда значит верить в них как в человеческих существ, беспомощных в том печальном состоянии, в котором они обнаружены, и достойных той лучшей помощи, которую мы можем себе позволить им оказать. По одним лишь внешним признакам почти невозможно отличить самозванца от действительно несчастного и обездоленного. Бледная щека и запавшие глаза могут быть произведением искусства, а не природы, и в искусном расположении лохмотьев, чтобы извлечь из них максимум, мошенник всегда будет иметь преимущество перед подлинным объектом. Взвешивая доводы «за» и «против», объект, ползущий даже со скоростью улитки, может скрыться из виду, прежде чем мы придем к тому, что кажется нам праведным вердиктом, и наша щепетильная благотворительность будет отложена до другого случая. Но никакие подобные мучительные сомнения и колебания не должны беспокоить нас при выборе мальчика, рожденного и выросшего в трущобах, от того, кто претендует на дом, даже если это не более чем слабое притворство, состоящее из семьи, еженощно собирающейся в какой-нибудь грязной лачуге, служащей спальней, и утренней встречи за столом, накрытым суррогатом завтрака. У последних есть выражение лица, совершенно отсутствующее у первых; невыразимая застенчивость и инстинктивное соблюдение приличий, которые были вымыты дождем и выжжены солнцем из цыгана лондонской дороги с того времени, как он выполз из сита для крыжовника с пучком сена в нем, который служил ему колыбелью.

И здесь я могу представить, как слышу, как недоверчивый читатель восклицает: «Но это, конечно, просто образы; дети-оборванцы никогда не бывают в колыбелях из сит для крыжовника с пучком сена, чтобы лежать на нем». Позвольте заверить вас, дорогая мадам, это не образы, а положительный факт. Самые странные вместилища порой выполняют роль детских колыбелей. В другой части нашей книги будет показано, что ящик из-под изюма может быть так приспособлен, или даже ящик из-под яиц; последний — с кусочком соломы в нем — как колыбель для больного ребенка со сломанным бедром! Но что касается сита для крыжовника, это факт, который попал в поле непосредственного наблюдения автора. В сопровождении друга он совершал исследовательский визит в малоизвестные регионы Болдуинс-Гарденс, в Летер-Лейн, и, войдя в подвал там, обнаружил семью, которая его занимала, в состоянии ужасного смятения. Мать, высокая, костлявая, оборванная мегера, держала младенца под одной рукой, в то время как другой с помощью пары обветшалых мехов без сопла наносила страшную порку воющему юному джентльмену лет одиннадцати. «Тьфу! тьфу! в чем дело, миссис Донелли? Отдохните минуту, теперь, и расскажите нам все об этом». «Дело! конечно, дело достаточное, чтобы свести бедную вдову с ума!» И затем ее ярость сменилась печалью, она в патетических выражениях описала, как оставила этого плохого мальчика Джонни всего на несколько мгновений присматривать за «дорогим ребенком, спящим в ее корзине», и что он пренебрег своим долгом, и что эта скотина-осел учуял ее и «съел ее прямо из постели».

У меня был такой большой опыт в этом отношении, что однажды я могу написать книгу о притонах и домах британского младенца. Не прошло много времени после инцидента с ситом для крыжовника, как я обнаружил в одной маленькой комнате, в которой проживала семья из шести человек, трех маленьких детей, варьирующихся в возрасте от трех до восьми, возможно, совершенно голых. Был полдень летнего дня, и они были там нагими, как лесные обезьяны, и такими ужасно грязными, что каждое ребро в их бедных истощенных маленьких телах проступало, и по цвету они были как красное дерево. Как только я просунул голову в дверь, они разбежались, напуганные, как кролики, к «кровати», нагромождению дурно пахнущей шерсти и старых картофельных мешков, и мать сообщила мне, что у них нет ни лоскута одежды, и они находятся в своем нынешнем состоянии уже более трех месяцев.

Вернемся, однако, к ордам маленьких арабов, бродящих по улицам города. В сознании посвященного мгновенно возникает вопрос: «откуда они все берутся»? Они не импортируются, как те другие вредители общества, «мальчики из немецких оркестров или шарманщики»; они должны были быть младенцами когда-то давно; где они выросли? В очень унылых и уединенных регионах, мой дорогой сэр, хотя, если случится так, что вы прогуливаетесь по модной Риджент-стрит или аристократической Белгравии, когда вы задаете себе этот озадачивающий вопрос, вы можете быть ближе к видимому решению тайны, чем вам хотелось бы знать. Где размножается безбосый, оборванный, бесстрашный и часто отчаянный мальчик из трущоб? Ну, нередко почти так же близко к особнякам богатых и весьма респектабельных людей, как воробьи в их дымоходах. Нет ничего более обычного, чем обнаружить отвратительное варево из дворов и переулков, смердящих нищетой и убожеством, почти в тени дворцовых обителей великих и богатых. Такие примеры можно цитировать десятками.

Редко бывает, чтобы эти птенцы ястребиного племени покидали свои гнезда, или, скорее, свои места гнездования, пока они не способны, хотя бы в самом ограниченном масштабе, вести дела на свой собственный счет. Иногда экземпляр можно увидеть в окрестностях Ковент-Гардена или Фаррингдонского рынка, сидящим на повозке, импровизированной из старого ржавого подноса для чая и влекомой его старшими родственниками с помощью веревки. Однако нельзя с уверенностью предполагать, что последними движут не иные, как привязанные и бескорыстные мотивы, когда они таким образом угощают своего младенческого подопечного поездкой. Гораздо вероятнее, что, будучи оставленными дома в переулке своей матерью, которая занята в другом месте стиркой или «черной работой», со строгими указаниями не оставлять ребенка дольше чем на минуту, и будучи доведенными до отчаяния мыслями о обильном пире из выброшенных слив и апельсинов, которые можно подобрать в «Коммон-Гарден» в этот «спелый» сезон года, они нашли этот остроумный способ, с помощью которого материнский наказ может быть выполнен до буквы, а их тяга к рыночным отбросам — в то же время удовлетворена.

Кстати, здесь можно упомянуть в качестве вклада в решение загадки «Как этим ста тысячам уличных бродяг удается существовать?», что они черпают значительную часть своего пропитания с рынков. И действительно, казалось бы, что по какому-то чудесному провидению мусор ради них был лишен своих ядовитых свойств и наделен достоинствами, которыми обладает здоровая пища. Видел ли читатель когда-нибудь юных рыночных охотников на таком «кормлении», скажем, в августе или сентябре? Это зрелище, которое могут наблюдать только ранние пташки, способные добраться до Ковент-Гардена к тому времени, когда оптовая торговля на открытом воздухе затихает — что будет около восьми часов; и в это невозможно поверить, пока не увидишь. Они будут собираться вокруг кучи навоза и пожирать сливы, потную массу гнили, а также апельсины и яблоки, которые совершенно потеряли свою первоначальную форму и цвет, с жадностью уток или свиней. Я говорю согласно своему знанию, ибо я видел их за этим занятием. Я видел одного из этих изможденных, волчьего вида маленьких детей с его рваной кепкой, полной слив такого сорта, одну из которых я не позволил бы съесть своему ребенку ни за какие деньги в Монетном дворе, и это в сезон, когда санитарные власти в своей отчаянной тревоге по поводу распространения холеры стали расклейщиками афиш и умоляли людей воздерживаться от того, другого и третьего, и особенно остерегаться фруктов, если они не являются совершенно здоровыми и спелыми. Судя по серьезности, с которой настаивали на этом последнем положении, в кепке этого маленького оборванца должно было быть достаточно холеры, чтобы убить дюжину сильных мужчин, и все же он жевал, пока этот засаленный сосуд не был опустошен, наконец облизывая пальцы с наслаждением. Не мне было насильно отбирать у мальчика приз, который делал его предметом зависти его товарищей, оставшихся без слив, но я поговорил об этом с рыночным бидлом, спросив его, не было бы возможно, зная склонности этих бедных маленьких несчастных, так распорядиться ядовитыми отбросами, чтобы они не могли до них добраться; но он ответил, что его не касается, что они едят, пока они держат свои руки подальше от того, чтобы брать и воровать; более того, он вежливо намекнул, что «если у меня нет ничего лучше делать», то нет нужды беспокоиться о «маленьком гаденыше», которому ничего не повредит. Он доверил мне свое личное убеждение, что они «сделаны внутри чем-то вроде страуса, и что гвозди кузнеца не помешали бы им, если бы они только могли их проглотить». Однако, и хотя доказательства были скорее в пользу проницательного рыночного бидла, я не был обращен из своего первоначального мнения и здесь беру на себя смелость настоятельно рекомендовать любому чиновнику Ковент-Гардена или Фаррингдонского рынка, который может прочитать эти страницы, политику принятия моего предложения относительно безопасного размещения фруктовых отбросов в болезненный сезон. Что существует большая опасность, позволяя им потребляться так, как это происходит сейчас, не может быть вопроса. Возможно, слишком много предполагать, что бедные маленькие существа, которых голод побуждает питаться мусором, делают это безнаказанно. Не исключено, что во многих случаях они прокрадываются домой, чтобы умереть в своих норах, как отравленные крысы. То, что их никогда не замечают отсутствующими на рынке, не является доказательством обратного. Их идентификация почти невозможна, ибо они похожи друг на друга, как яблоки в сите или горошины в одном стручке. Более того, сосчитать их число не представляется возможным. Это так же непостижимо, как и их природа. Они кишат, как пчелы, и поистине трудной была бы задача человека, который взялся бы пересчитать мелочь одного-единственного переулка из сотен, которые изобилуют в регионах Скверны. Они имеют так же мало значения в общественном мнении, как бродячие уличные дворняги, и, как и они, их существование признается только тогда, когда они проявляют склонность лаять и кусаться. Если бы смерть завтра утром устроила чистку среди неприглядных маленьких мусорщиков, которые роются в поисках еды среди рыночных куч отбросов, на следующий день эти самые кучи были бы так же усердно окружены.

ГЛАВА II. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НЕКОТОРЫХ ИЗ НАШЕЙ УЛИЧНОЙ БЕДНОТЫ.

Кто эти матери? — Рынок детского труда. — Наблюдайте за Лондонским мостом и мостом Блэкфрайерс. — Печальные типы. — Кричаще разодетая «малютка». — Ухаживания. — Замужество. — Итог.

Сколь бы поучительным и интересным ни было исследование притонов и привычек этих несчастных скитальцев и «отверженных» человечества, насколько важно и полезно копнуть еще немного глубже и обнаружить, кто являются родителями — особенно матери — этих детей трущоб.

Ясно, что им там вообще нечего было делать. Человеческое существо, и, прежде всего, беспомощное человеческое существо, наделенное благороднейшим обликом Божьего творения и душой, которую можно спасти или потерять, так же неуместно копошится в грязи и заразе, как дикая кошка, притаившаяся на коврике в детской. Как же они туда попадают? Хотя они не рождены абсолютно в конуре, многие вступают в жизнь так близко к ее краю, что неудивительно, если даже их младенческие пинки и барахтанье достаточны, чтобы опрокинуть их. Есть некоторые, возможно, не в огромном количестве, но обладающие характером, влияющим на целое, которые сброшены в сточную канаву с такой высоты, что они, возможно, никогда не смогут из нее выбраться — они так тяжело искалечены. Другие, опять же, находят свой путь в сточную канаву посредством процесса, идентичного тому, который служит для транспортировки в стоки и скрытые канализации обычных городских отбросов и нечистот. О последнем сорте, однако, необходимо будет подробно рассказать в дальнейшем.

Я думаю, можно считать само собой разумеющимся, что грубая и преднамеренная безнравственность не несет главной ответственности за наше население трущоб. Нищета нации также не может быть справедливо призвана ответить за это. Напротив, если я не сильно ошибаюсь, главный приток к этому грязному потоку берет свое начало в остроумном, предприимчивом коммерческом духе той части нашего огромного сообщества, которая обладает малым капиталом и деловой хваткой.

Ни в чем мы так не отличаемся от наших предков, как в наших стремлениях к «мастерству» в бизнесе, каким бы мелким оно ни было. Это может быть признаком коммерческого прогресса среди нас, но сомнительно, чтобы это очень способствовало здоровому состоянию нашей человечности. «Работай усердно и заработай состояние» стало сухой и заплесневелой максимой, неприятной современным торговцам, и уступило место той, что гораздо умнее, а именно: «Больше получишь хитростью, чем тяжелым трудом».

Хитростью за счет чужого труда, то есть; маленьких детей — кого угодно. Именно на рынке детского труда этот новый и лихой дух коммерческого предпринимательства проявляет себя главным образом. Существует много видов труда, которые не требуют применения мышечной силы; все, что требуется, — это ловкость и легкость прикосновения, и это у большинства детей является природным даром. Они лучше приспособлены для работы, к которой их приставляют, чем были бы взрослые, в то время как последним потребовались бы в качестве зарплаты шиллинги, тогда как малыши довольствуются пенсами. Это, возможно, было бы терпимо, если бы их заработок увеличивался с годами; но такое устройство не входит в планы эксплуататоров и владельцев дешевых мастерских, евреев и христиан, которые перемалывают кости маленьких детей, чтобы сделать из них не только хлеб, но и роскошную жизнь, загородные дома и кареты, в которых можно ездить. Когда их «руки» перестают быть детьми, этим предприимчивым торговцам больше не требуются их услуги, и они увольняются, чтобы освободить место для новой партии маленьких тружеников, жаждущих наняться на условиях, которые другие научились презирать, в то время как эти последние несчастные выбрасываются на произвол судьбы, чтобы добывать свой хлеб — как-нибудь.

Любой, кто хочет узнать, о каком типе работающих молодых девушек идет речь, может быть удовлетворен сотни раз в любой день недели, если возьмет на себя труд встать между двенадцатью и двумя часами у подножия Лондонского моста или моста Блэкфрайерс. Там он увидит молодую девушку из дешевой мастерской и городского «склада», спешащую домой в надежде найти скудный суррогат — «что-нибудь горячее», — что может послужить обедом.

Это зрелище, стоящее того, чтобы его искал любой филантроп, интересующийся нынешним состоянием и возможным будущим рынка детского труда. Сколько или как мало правды может быть в сетовании, которое иногда слышишь, что наша выносливость падает и что мы редко достигаем зрелого возраста, достигнутого нашими предками, мы здесь обсуждать не будем; по крайней мере, не может быть сомнений в этом — что мы стареем гораздо раньше, чем наши прадеды; и хотя наши «трижды двадцать лет и десять» могут быть сокращены на пятнадцать или двадцать лет, нисходящая часть нашего существования, по крайней мере, столь же затянута, как у крепких людей прошлого, которые могли перепрыгнуть через ворота в шестьдесят. Это должно быть так, иначе древний закон, определяющий младенца как «лицо в возрасте до четырнадцати лет», никогда не мог бы получить одобрения законодателей. Обратите внимание на этих «младенцев» закона, когда они идут группами по два и три, а иногда и целой «бандой», как только они покинули фабрику, выставляя свои лучшие ноги вперед в соревновании со временем; ибо все, что им позволено, — это один час, и в течение этого ограниченного периода они должны пройти, возможно, пару миль туда и обратно, отдыхая только в течение того короткого промежутка, в который их счастливая привилегия — упражнять свои органы жевания.

Хорошими временами, действительно, были те старые, если хотя бы по той причине, что они не знали таких младенцев, как эти! В основном из того же теста, все до единого, но отнюдь не того же образца. Изможденные, усталые младенцы, которые никогда не могли быть детьми; маленькие существа, чьи головы едва выше пояса дородного полицейского, праздно проводящего свои часы дежурства на мосту, но у которых на лбу, неизгладимыми линиями, записан унылый отчет о тяжелых сделках мира с ними. Мучительно сморщенные рты имеют они, и вид такого печального, мудрого опыта, что можно вообразить, не то что это были молодые люди, которые однажды вырастут в старух, а скорее, что, по какой-то инверсии естественного порядка вещей, они когда-то были старыми и снова молодели — что они видели семьдесят, по крайней мере, но развернулись на склоне холма возраста, вместо того чтобы пересечь его, и проделали свой путь назад, пока не вернулись снова к тринадцати; старые, старые головы, посаженные на молодые плечи, раскрывающие секрет.

Этот, самый печальный тип взрослого брошенного младенца, однако, отнюдь не самый болезненный из тех, что проходят мимо в такой могучей спешке. Некоторые из них упрямы и угрюмы на вид и кажутся как будто пропитанными до онемения безрадостной доктриной: «Чего нельзя вылечить, то нужно терпеть»; как будто они приобрели своего рода угрюмое наслаждение от горестей существования и принимали их как должное, даже не поморщившись. Это не те, кто больше всего возбуждает наше сострадание; как и не болезненные и хилые на вид маленькие девочки, чьи нежные организмы сломались под давлением яда, вдыхаемого в переполненной мастерской, и долгих часов, и бесчисленных хождений, рано и поздно, под дождем и в грязи, не имея лучшего покрытия для своих плеч, чем хлипкая накидка, которую ливень промочил бы насквозь, и жалкая пара старых ботинок, которые хлюпают по тротуару, когда они идут. Жалко видеть этих несчастных, по крайней мере, есть мрачное удовлетворение в знании того, что с ними это не может длиться долго. Существо, которое вызывает у нас наибольшую тревогу, — это девушка совсем другого типа.

Это кричаще разодетая «малютка», едва четырнадцати лет, и едва четырех футов ростом, но достаточно уверенная в себе и смелая взглядом, чтобы быть «дочерью полка» — даже полка ополчения. Она общается с птицами своего полета. Очень небольшой опыт позволяет почти с первого взгляда сказать, как работают эти девушки, и совершенно очевидно, что рассматриваемая ужасная малютка и ее спутницы заняты производством искусственных цветов. Их зубы обесцвечены, и вокруг ноздрей есть потертый и обмороженный вид, как будто они страдают от недуга, который лучше всего утешить носовым платком. Упомянутые симптомы, однако, вызваны ядом, используемым в их работе, — вероятно, арсенитом меди, этот смертоносный минерал имеет «прекрасный зеленый» цвет и очень популярен среди искусственных флористов и их клиентов. Вот они идут, не смущаясь толпы, как будто шоссе было их домом, а все человечество — их братьями; она, героиня со смелой историей, которую можно рассказать, и множеством смеха и свободной жестикуляции в качестве соуса к ней. Она из того сорта, и, Боже, помоги им! их можно насчитать сотнями только в Лондоне, у которых острый ум, по-видимому, развивается одновременно со способностью ходить и говорить. Правильно обученные, это девушки, которые вырастают в умных, способных женщин — женщин с духом, мужеством и проницательностью. Хуже всего то, что посеянное семя прорастет. Голод не может заморить его до смерти, или скудные морозы уничтожить его. Необученное, оно растет быстро, опрокидывая и удушая всякое сопротивление и утверждая свою первостепенную важность.

Это девушка, которая является бичом и проклятием мастерской, переполненной юными швеями или клеильщицами, или работницами по цветам или бисеру. Ее постоянное принятие беззаботности влечет их к ней, ее живые истории — это облегчение от монотонной каторги, которой они заняты. Старая и смелая в мелком нечестии, и с дерзкими претензиями на знакомство с пороком более серьезного сорта, она развлекает их историями о «кутежах» и «шалостях», в которых она и ее друзья предавались. Она была в «театрах» и в «танцевальных залах», и в меру своих способностей и средств она демонстрирует последнюю моду в своем собственном наряде, и носит свои грязные обрывки кружев и лент таким легким и старомодным образом, бедная маленькая несчастная, что впечатляет убеждением, что она должна была привыкнуть к этому роду вещей с того времени, как ее перестали пеленать; что должно было быть много, много лет назад. У нее есть деньги, чтобы тратить; не много, но достаточно для покупки предметов роскоши, потребление которых причиняет жестокие муки голодным наблюдателям. Она — человек, чью близость стоит культивировать, и они культивируют ее, с каким результатом — не нужно здесь описывать.

В пятнадцать лет лондонская фабричная девушка на свой вульгарный манер обладает мирскими знаниями обычной женщины восемнадцати или двадцати лет. У нее есть свой «молодой человек», и она сопровождает его по вечерам на «песенные вечера» и лотереи, а в праздничные дни — в Хэмптон на фургоне за шиллинг или в Гринвич на лодке за шесть пенсов. В шестнадцать лет она устает от легкомыслия ухаживаний, и молодой человек, будучи согласным, пара начинает вести хозяйство и «оседает».

Возможно, они женятся, и пусть будет четко понято, что бы ни говорилось об обратном, состояние брака в ее классе не считается легкомысленным. Напротив, это контракт, которым так гордятся, что свидетельство, подтверждающее его надлежащее исполнение, нередко выставляется на стене жилой комнаты, как мог бы быть выставлен изысканный эстамп или картина; с этим странным и необъяснимым отличием, что когда часы считаются вместе с другой домашней мебелью, свидетельство о браке почти всегда вешается под ними. Это был мистер Кэтлин из миссии Кау-Кросс, который первым привлек мое внимание к этому странному обычаю, и в наших многочисленных исследованиях ужасных дворов и переулков в окрестностях его миссионерского дома он часто указывал на примеры этого странного обычая; но даже он, который так же сведущ в привычках и обычаях всех видов изгоев цивилизации, как любой живущий человек, был не в состоянии объяснить его происхождение. Когда его спрашивали на эту тему, обычный ответ был: «Они говорят, что это на удачу».

Именно расходы, сопутствующие этому процессу, делают брак исключением, а не правилом среди этих людей. По крайней мере, это их неизменная отговорка. И здесь, непосредственно касаясь вопроса о «заброшенных младенцах», я могу упомянуть практику, которую внедряют некоторые благонамеренные люди с целью уменьшить распространенный грех, когда не состоящие в браке мужчины и женщины живут вместе в своих трущобах, сожительствуя как муж и жена.

На первый взгляд эта практика кажется вполне разумной. Она заключается просто в том, чтобы бесплатно венчать такие заблудшие пары. Миссионер или чтец Священного Писания из этого района, который, как правило, удивительно хорошо осведомлен о семейных делах своей паствы, в частном порядке навещает тех молодых людей, чьи часы — если они у них есть — тикают в пустую стену, и делает заманчивое предложение: оглашение о браке, проведение службы, оплата услуг церковного сторожа и открывающего скамьи — все бесплатно! Как это нередко случается, если их припирают к стенке и требуют оправдания, они ссылаются на отсутствие пиджака или платья, «чтобы выглядеть прилично»; посредник делает пометку, и, по всей вероятности, эта трудность устраняется, и в должное время брак совершается.

Все это очень хорошо, насколько это возможно, но, на мой взгляд, эта схема вызывает много серьезных возражений. Во-первых, инстинкт, побуждающий людей сбиваться в кучу, как скот в хлеву, вряд ли тот же самый, что заставляет их объединить свои судьбы и жить «в горе и в радости» до конца своих дней. Мужчине не требуется глубокой привязанности, чтобы сойтись с женщиной, которая за кров, пищу и мужскую защиту создаст для него подобие домашнего очага. Выбирая такую женщину, он не руководствуется теми серьезными соображениями, которые, несомненно, приходят ему на ум, когда он обдумывает решение связать себя узами брака с супругой навсегда. Ее прошлое до встречи с ним может быть ему известно, и хотя, возможно, она не совсем та, о ком он мечтал, она так же добра к нему, как и обещала, и они ладят довольно неплохо и не слишком часто ссорятся.

И хотя нельзя привести ни одного слова в пользу этого постыдного и шокирующего устройства, можно ли быть уверенным, что достигается великое благо, если побудить такую пару связать себя священными узами брака? Это не брак по выбору, каким должны быть все браки. Если бы пара стремилась к церковному браку и искренне желала его, абсурдно полагать, что несколько необходимых шиллингов, которые стоят его совершения, могли бы их остановить. Если же они придавали священной церемонии столь малое значение, что считали, что без нее вполне можно обойтись, то не является большим триумфом дела религии и морали то, что чашу весов склонили платье или пиджак, в дополнение к доброй воле миссионера (который, кстати, обычно является распределителем милостыни благотворителей).

Конечно, мужчину не принуждают поддаться уговорам тех, кто хочет сделать из него достойного члена общества; его не принуждают, но его вряд ли можно считать свободным агентом. Если у пары уже есть дети, женщина будет только рада поддержать просьбу своего друга и тем самым обеспечить себе законную защиту в дополнение к той, что уже обеспечена ей благодаря приобретенному вниманию со стороны ее сожителя. Затем так трудно бороться с простым вопросом: «Почему бы и нет?», когда все так щедро устроено — вплоть до предоставления настоящего золотого кольца, которое будет носиться вместо обычного латунного муляжа, — и остается только зайти в приходскую церковь, где ждет священник, и где за четверть часа может быть совершено великое, доброе и долговечное дело. Благонамеренный миссионер спрашивает: «Почему бы и нет?». Женщина, побуждаемая моральными или корыстными мотивами, повторяет этот важный вопрос, и оба стоят, образно говоря, с оружием наготове, чтобы выслушать возражения колеблющегося. Колеблющийся обычно не из дальновидных. В глубине души ему и на шиллинг не важно, как все обернется. Он нисколько не беспокоит себя с религиозной и моральной точки зрения. Когда его советчик говорит: «Только подумай, насколько спокойнее будет твоя совесть, если ты совершишь этот акт справедливости по отношению к женщине, которую выбрал своей спутницей жизни», он кивает головой, как будто соглашаясь, но, не имея совести в этом вопросе, он не слишком глубоко впечатлен. В девяти случаях из десяти его размышления сводятся к одному: «Мне все равно; это мне ничего не будет стоить; пусть делают, как хотят».

Но каков, вероятно, результат усилий и триумфа доброго миссионера? Очень скоро позолота, которой честный советчик покрыл цепь, призванную связать мужчину браком и моралью, стирается. Пот с его лба не сохранит ее блеск; он заставляет ее ржаветь. Он чувствует, на своем вульгарном, но выразительном языке, что его «загнали» в плохую сделку. «Дело вот в чем», — однажды доверительно сказал мне один из таких жертв брака из этого сословия, — «я не говорю, что она стала хуже, чем была, но я проклят, если она стала настолько лучше, как мне втирали, что будет».

«Но если она так же хороша, как и раньше, значит, она достаточно хороша».

«Да, но вы не совсем уловили, что я имею в виду, сэр, а у меня нет слов, чтобы выразить это так, как вы. Раньше было достаточно хорошо, а теперь — нет, потому что это уже не по желанию, понимаете? Нет, не понимаете. Ну, смотрите. Допустим, я беру напрокат тележку. Ну, она достаточно хороша и удобного размера, чтобы разложить на ней мой товар. Она идет довольно легко, и я плачу за нее полтора шиллинга в неделю, и я доволен. Ну, я работаю нормально и без жалоб, пока какой-нибудь парень не говорит мне: «С какой стати тебе брать тележку напрокат, когда ты можешь иметь свою собственную; тебе же всегда нужна тележка, разве не знаешь, почему бы не сделать эту своей?» «Потому что у меня нет лишних денег», — говорю я. «О», — говорит он, — «я найду деньги, и тележка будет твоей, если ты поклянешься и дашь обет не брать никакую другую тележку, а держаться этой, пока вы оба живы». Ну, как я уже сказал, это аккуратная, полезная тележка, и я соглашаюсь. Но как только она становится моей, понимаете, я уже не так беспечен насчет нее. Я осматриваю ее, образно говоря, и более тщательно проверяю баланс, когда она нагружена. Ну, может быть, я нахожу то, что никогда раньше не утруждал себя искать. Здесь винт вылетел, там болт нужен. Здесь она слабая, а там некрасивая. Я постоянно думаю об этом. Эта тележка у меня из головы не выходит, и, может быть, я слишком много внимания уделяю ее слабым местам. Я начинаю ей не доверять. «Пока что все более-менее нормально, старушка — то есть старая тележка, — говорю я себе, — но боюсь, однажды ты сыграешь со мной злую шутку». Ну, я продолжаю бояться, чего бы я не делал, если бы был просто арендатором».

«Но вы не должны забывать, что тележка, если использовать вашу собственную нелестную фигуру речи, не несет ответственности за эти ваши страхи и подозрения; она прослужит вам так же долго и так же хорошо, как если бы вы оставались арендатором; по крайней мере, вы это признаете!»

«Не знаю. Прослужит, да! Вот в чем вся беда. Ах, ну да! Может, все и правильно, но я проклят, если могу вынести, когда меня так преследуют, как сейчас».

Ничто из того, что я мог бы сказать, не добавило бы убедительности аргументу моего друга-разносчика, изложенному в его притче о «тележке». Применяя это к обсуждаемому вопросу, я не хочу приписывать обманчивость тележки или ее преждевременную поломку тому, что все несчастные дети, обнаруженные там, оказываются в сточной канаве. Моей главной причиной для принятия упомянутых доказательств было стремление показать, что как излюбленное средство улучшения морали наших дворов и переулков, и, следовательно, уменьшения числа обитателей трущоб, современная идея пресечения блуда и сожительства путем немедленного притаскивания пары в церковь и превращения их в мужа и жену вызывает серьезные возражения. Состояние брака не подходит для таких людей. Он никогда для них не предназначался. Возможно, он так же необходим для здоровой жизни, как еда, но никто не подумал бы взять голодающего человека, находящегося в крайнем истощении из-за отсутствия здоровой пищи, и поставить перед ним огромное блюдо твердой еды. Возможно, со временем это пойдет ему на пользу, но его нужно подводить к этому постепенно и подготовить. Несомненно, огромный источник наших брошенных детей из трущоб можно найти в шокирующем скученном проживании полов в гнусных «трущобах» и задворках Лондона, и остается искренне надеяться, что какой-нибудь мудрец вскоре придумает быстрое профилактическое средство.

В недавнем отчете, представленном Комиссарам по канализации Лондона, доктор Летеби говорит: «Я приложил немало усилий в течение последних трех месяцев, чтобы установить точные условия жилищ, привычки и болезни бедняков. Таким образом, было самым тщательным образом проинспектировано 2208 комнат, и общий результат заключается в том, что почти все они грязные, перенаселенные, имеют несовершенную канализацию, плохую вентиляцию или нуждаются в ремонте. В 1989 из этих комнат, фактически во всех, которые в настоящее время обитаемы, проживает 5791 человек, принадлежащих к 1576 семьям; и, не говоря уже о слишком частом возникновении того, что можно считать вынужденным перенаселением, когда муж, жена и молодая семья из четырех или пяти детей ютятся в ужасно маленькой и плохо обустроенной комнате, существуют многочисленные случаи, когда взрослые обоих полов, принадлежащие к разным семьям, размещаются в одной комнате, невзирая на все общепринятые приличия, и где от трех до пяти взрослых, мужчин и женщин, помимо пары-тройки детей, привыкли сбиваться в кучу, как дикие звери или дикари; и где каждый человеческий инстинкт приличия и порядочности подавлен. Подобно моему предшественнику, я видел взрослых людей обоих полов, спящих вместе со своими родителями, братьями и сестрами, кузенами и даже случайными знакомыми по однодневному бродяжничеству, занимающих одну и ту же постель из грязных лохмотьев или соломы; женщину, страдающую в родах, посреди мужчин и женщин разных семей, которые снимают одну и ту же комнату, где рождение и смерть идут рука об руку; где ребенок, только что родившийся, пациент, поверженный лихорадкой, и труп, ожидающий погребения, не имеют никакого разделения друг от друга или от остальных обитателей. Из многих случаев, на которые я ссылался, есть некоторые, которые привлекли мое внимание из-за их необычайной порочности — случаи, когда от трех до четырех взрослых обоих полов, со многими детьми, проживали в одной комнате и часто спали в одной постели. У меня есть сведения о трех или четырех местах, где сорок восемь мужчин, семьдесят три женщины и пятьдесят девять детей живут в тридцати четырех комнатах. В одной комнате находятся двое мужчин, три женщины и пять детей, а в другой — один мужчина, четыре женщины и двое детей; и когда около двух недель назад я посетил заднюю комнату на первом этаже дома № 5, я обнаружил, что она занята одним мужчиной, двумя женщинами и двумя детьми; и в ней находилось мертвое тело бедной девушки, которая умерла при родах несколько дней назад. Тело было вытянуто на голом полу, без савана и гроба. Там оно лежало посреди живых, и мы вполне можем спросить, как может быть иначе, чем то, что человеческое сердце должно быть мертво ко всем нежным чувствам нашей природы, когда такие зрелища являются обычным явлением».

«Настолько спертым и нездоровым является воздух в некоторых из этих комнат, что я попытался химическим путем установить, не содержит ли он какой-либо специфический продукт разложения, который придает ему зловонный запах и редкую способность порождать болезни. Я обнаружил, что он не только лишен должной пропорции кислорода, но содержит в три раза больше обычного количества углекислого газа, помимо количества водяного пара, заряженного щелочным веществом, которое отвратительно воняет. Это, несомненно, продукт гниения и различных зловонных и застойных испарений, которые загрязняют воздух этого места. Во многих моих предыдущих отчетах и в отчетах моего предшественника ваше внимание привлекалось к этому пагубному источнику болезней и к последствиям скученности людей в таких тесных помещениях; и я снова возвращаюсь к этому из-за его огромной важности, не только потому, что это увековечивает лихорадку и связанные с ней расстройства, но потому, что бок о бок с этой заразой бродит еще более смертоносное присутствие, губящее моральное существование подрастающего поколения, делающее их сердца безнадежными, их поступки хулиганскими и инцестуозными, и рассеивающее, пока общество отводит глаза, возмездие в виде роста преступности, беспорядков и нищеты».

ГЛАВА III. ДЕТСКИЕ ФЕРМЫ (НЕЗАКОННЫЕ ПРИЮТЫ).

«Владельцы детских ферм» и рекламные объявления «усыновителей детей». — «Ф. Х.» из Степни. — Интервью автора с фермером Окликом. — Случай с младенцем Фредериком Вудом.

Хотя в книге умеренных размеров, подобной этой, невозможно рассмотреть вопрос о заброшенных детях с той тщательностью и полнотой, которых он, несомненно, заслуживает, любая попытка его рассмотрения была бы вопиюще неполной, если бы она не включала некоторое упоминание о современном и убийственном институте, известном как «детские фермы».

Мы можем быть уверены, что прискорбно невежественны как в отношении гигантских масштабов, так и пагубного действия этого зла. Только когда какой-нибудь громкий случай злоупотребления этой драгоценной системой становится слышен в наших уголовных судах и находит отклик в газетах, или когда какой-нибудь предприимчивый журнальный писатель в доблестной погоне за своим призванием направляет свой любопытный нос в указанном направлении, широкая публика слышит что-либо о фермере или о тех, кого он содержит.

Год или около того назад одно самое чудовищное детоубийство привлекло к этой неприглядной теме лучи прожекторов прессы, и некоторое время она выставлялась напоказ во всей своей тошнотворной наготе. Можно с уверенностью утверждать, что во время длительного судебного процесса над детоубийцей, миссис Уинсер, не было ни одного ужаснувшегося отца или матери в Англии, которые не выразили бы в самых суровых выражениях негодования свое мнение о том, насколько отвратительно, что такая скандальная торговля детской плотью и кровью может быть возможна из-за неэффективности закона. Но мы были добродетельны только до тех пор, пока, следя за отвратительными разоблачениями, подвергались череде потрясений и пребывали в мучении. Только пока наши нежные чувства страдали от мучительной истории пыток младенцев, мы содрогались от гнева против мучителя. Учитывая, каковы были наши страдания (а судя по тому, как мы кричали, они должны были быть поистине ужасными), мы оправились со скоростью, граничащей с чудом. Едва суд над убийцей завершился и зал суда опустел, как наше яростное негодование утихло от своего кипения и быстро опустилось до спокойной и обычной температуры. Более того, едва ли будет преувеличением сказать, что наши перенапряженные симпатии в отношении пренебрежения к детям и их убийств остыли настолько, что потребовалось бы не меньше, чем второе издание избиения младенцев Иродом, чтобы поднять их снова.

Это печальная судьба, которая постигает почти все наши великие социальные беды. Их не замечают или робко бросают на них взгляд и отбрасывают в сторону годами, когда внезапно случайная искра воспламеняет их тлеющие кучи, и жадный город устраивает великолепный ужин из ужасов при ярком пожаре; но, наевшись досыта, наступает быстрое отвращение к пламени и дыму, и в глубине души каждый больше всего беспокоится о том, чтобы огонь догорел сам собой, или чтобы какая-нибудь добрая рука потушила его. «С нас хватит». Это такая фраза. Единственный интерес, который мы когда-либо имели к этому, который был не чем иным, как эгоистичным и театральным интересом, исчерпан. Мы удивительно наслаждались костром, но у нас нет идеи засучить рукава и взяться за лопату или кирку, чтобы исследовать неприятную глубину и происхождение вспышки, и копать и запружать, чтобы предотвратить ее повторение. Нам достаточно того, что мы вынесли без содрогания сенсационные ужасы, вытащенные на свет; пусть те, кто их вытащил, похоронят их снова; или убьют их; или будут убиты ими. С нас хватит.

Великие социальные беды не берутся штурмом. Они просто склоняют свои гнусные головы, пока гневный порыв проходит, и немедленно возвращаются в свое исходное положение. Так было и с этим делом о детских фермах, и с огромным криком, поднятым в то время, когда негодяйка Уинсер была предана суду. Есть определенные газеты, в колонках объявлений которых владелец детской фермы постоянно рекламирует «живой товар», и в то время некоторые люди с большим триумфом отмечали, что после обнаружения гнусной ведьмы упомянутые объявления стали удивительно редкими и мягкими. Но надежда на то, что владелец детской фермы ушел в отставку, считая свое занятие законченным, была совершенно иллюзорной. Он просто затаился на время, чувствуя себя вполне непринужденно, не сомневаясь, что бизнес скоро снова зашевелится. Кто-то другой давал за него рекламу, вот и все. Если бы у него были хоть какие-то разумные основания полагать, что результатом ужасающих фактов, вынесенных на свет, будет то, что Законодательное собрание зашевелится и предпримет быстрые и эффективные шаги к его упразднению, все было бы иначе. Но у него было слишком много доверия к ленивому закону, чтобы предполагать что-то подобное. Он знал, что детали действий его и его собратьев вскоре вызовут тошноту у тех, кто на время проявил к ним вкус, и что через короткое время они прикажут следователям и газетам больше ничего не говорить — с них хватит! Когда его проницательность подтвердилась, он не спеша нашел путь обратно в рекламные колонки.

Я говорил о владельцах детских ферм как о мужчинах, но это было просто для удобства метафоры. Нет сомнений, что мужской пол имеет значительный интерес в этой торговле, но посредники, и, по-видимому, владельцы — женщины. Пока я пишу, одна из упомянутых газет лежит передо мной. Это ежедневная газета, и ее тираж, обширный, в основном среди рабочего класса, особенно среди работающих девушек и женщин.

Выделенные курсивом слова заслуживают особого внимания в отношении этой конкретной части моей темы. Вот ежедневная газета, которая в основном является рекламным листком. Это давно существующая газета, и ее рекламные колонки можно справедливо назвать отражением состояния рынка женского труда на обширных территориях лондонского района. Колонка за колонкой рассказывает о потребностях слуг и хозяев. «Мастерицы по чепцам», «мастерицы по перьям», «мастерицы по искусственным цветам», «мастерицы по синели», мастерицы для производства «шиньонов» и «сеток для волос» и «бисерных работ», и всякого рода «плетения» и «плиссировки» и «гофрировки» из лент, сеток и муслина, вносящие вклад в тысячу и одну статью, которые наполняют «модный» бизнес. Есть газеты и более чем одна, которые стремятся быть посредниками между работодателями и наемными работниками, но эта, прежде всех других, есть та самая газета, которую ежедневно изучают тысячи девушек и женщин в поисках работы вышеупомянутого рода, и именно в этой газете владелец детской фермы ловит клиентов оптом.

Я пишу «оптом», и, конечно, это не что иное, как это. Для непосвященных в эту особую отрасль мирового зла казалось бы, что как предмет сделки младенец фигурировал бы реже, чем что-либо другое, и в своей невинности они могли бы быть справедливо приведены к этому выводу на основании своего личного опыта непоколебимой любви родителей, пусть даже самых бедных, к своим детям; однако в одном номере этой газеты, публикуемой каждый день недели и круглый год, имейте в виду, появляется не менее одиннадцати отдельных объявлений, исходящих от лиц, заботящихся об уходе — еженедельно, ежемесячно, ежегодно — как угодно, за чужими детьми, и это на условиях, отдающих голодом, по крайней мере, в каждой скудной цифре.

С первого взгляда очевидно, что рекламодатели ищут клиентов и не ожидают никого, кроме как из числа сильно прижатого и охваченного нищетой класса, который специально покровительствует рассматриваемой газете. Комплекция, тон и условия их злодейски дешевых предложений по усыновлению детей наиболее хитроумно сформированы, чтобы удовлетворить возможные потребности какой-нибудь несчастной работницы, которая, зарабатывая, будучи свободной, никогда не более семи или восьми шиллингов в неделю, оказывается обремененной младенцем, для которого не находится отца. Трудно представить себе более ужасное обременение, чем маленький ребенок для работающей девушки или женщины в таких обстоятельствах. Очень часто у нее есть дом до того, как ее беда заявила о себе — ее первый дом, то есть с родителями — и в своем стыде и позоре она покидает его, решив спрятаться там, где ее не знают, «держась особняком». У нее нет других средств к существованию, кроме тех, к которым она привыкла. Она «мастерица по чепцам» или «мастерица по искусственным цветам», и такая работа всегда полностью выполняется на складе непосредственно под присмотром работодателя. Что ей делать? Она никак не может взять своего ребенка с собой в мастерскую и держать его при себе весь день. Если бы она была склонна так поступить и могла бы как-то ухитриться выполнить двойную обязанность няни и мастерицы по цветам, это не было бы позволено. Если она остается дома в жалкой маленькой комнате, которую снимает со своим младенцем, она и он должны голодать. Это ужасная дилемма для молодой женщины, «почти» хорошей и честно желающей принять тяжкое наказание, которое она должна заплатить, если это может быть достигнуто трудом ее рук. Маленьким и хилым, однако, может быть бедный нежеланный маленький незнакомец, он является совершенным людоедом по своей жадности к усилиям своей несчастной матери. Время от времени пример самопожертвованной преданности, проявленной этими несчастными матерями к своим детям, рожденным вне брака, попадает в печать. Прошлым летом в приходе Сент-Люкс состоялось дознание по поводу тела заброшенного младенца в возрасте семи месяцев. Женщина, на попечение которой он был доверен, напилась и оставила бедное маленькое существо на холоде, так что оно умерло. Мать платила пьяной няне четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю за содержание ребенка, и было доказано в ходе дознания, что она (мать) зарабатывала на своем ремесле изготовления бумажных пакетов не более шести шиллингов и трех пенсов в неделю в течение предыдущих пяти месяцев. Это было четыре шиллинга и шесть пенсов за ребенка и один шиллинг и девять пенсов для себя.

Я не думаю, однако, что обычный владелец детской фермы — это человек, привычно склонный к пьянству. Успешное и прибыльное ведение ее бизнеса запрещает такое потакание. Определенно, ни одно из одиннадцати вышеупомянутых объявлений не читается как стряпня людей, чьи головы были затуманены пивом или джином. Вот первое из них:—

ТРЕБУЕТСЯ РЕБЕНОК ДЛЯ УХОДА ИЛИ УСЫНОВЛЕНИЯ. — Рекламодатель, вдова с небольшой семьей своих собственных детей и умеренным пособием от друзей ее покойного мужа, была бы рада принять на попечение маленького ребенка. Возраст не имеет значения. Если болезненный, получит родительскую заботу. Условия: пятнадцать шиллингов в месяц; или усыновит полностью, если до двух месяцев, за небольшую сумму в двенадцать фунтов.

Женщины хитрее мужчин в понимании этих дел, и объявление адресовано женщинам; но я сомневаюсь, что мужчина был бы далек от истины, записав «вдову с небольшой семьей своих собственных детей» как одного из тех монстров в женской одежде, которые ходят повсюду в поисках младенцев, чтобы пожрать их. Ее «умеренное пособие», так простодушно введенное, предназначено для того, чтобы донести до несчастной матери, лишь наполовину решившейся расстаться со своим обременением, что, возможно, друзья покойного мужа вдовы оплачивают ее счета мясника и пекаря, и что при таких обстоятельствах вдова на самом деле будет иметь эти пятнадцать шиллингов в месяц в кармане за небольшое беспокойство по поводу включения маленького незнакомца в свою собственную интересную маленькую стайку. И какая же это должна быть воспитанная, веселая и любезно ведущая себя маленькая стайка, чтобы не иметь возражений против добавления к своему числу маленького ребенка в возрасте одного месяца или двенадцати, больного или здорового! Представьте себе такую достойную особу, как вдова, оценивающую свою родительскую заботу в такую низкую цифру, как три шиллинга и девять пенсов в неделю — семь пенсов с четвертью в день, включая воскресенья! Но, в конце концов, это не так дешево, как принятие полной и единоличной опеки над ребенком, больным или здоровым, заметьте, чтобы кормить, одевать и воспитывать его с возраста двух месяцев до двенадцати лет, скажем! Конечно, вдова оговаривает, что ребенок, которого она готова «усыновить», должен быть в возрасте до двух месяцев, и мы все знаем, насколько ненадежно младенческое существование, и по какой удивительно низкой ставке дешевые гробовщики хоронят младенцев в наши дни.

Другое из драгоценной партии одиннадцати говорит яснее и переходит к делу без всяких предварительных хождений вокруг да около:—

УСЫНОВЛЕНИЕ. — Лицо, желающее постоянного и комфортного дома для маленького ребенка любого пола, найдет это хорошей возможностью. Рекламодатели, не имеющие своих детей, собираются отправиться в Америку. Премия: пятнадцать фунтов. Уважаемые рекомендации даются и требуются. Адрес: Ф. Х—.

Все, что неполно в вышесказанном, — это инициалы; но не нужно спрашивать об «О», которое должно стоять между «Ф» и «Х». Прочитав лаконичное объявление, я истолковал его смысл просто так: — Любому человеку, обладающему ребенком, от которого он стремится избавиться, здесь есть хороший шанс для него. Возможно, «Ф. Х.» собирается в Америку; возможно, нет. Это его дело. Сторона, имеющая ребенка для избавления, не должна беспокоиться на этот счет. Под «уважаемыми рекомендациями» читайте «взаимное доверие». Я возьму ребенка и не буду задавать вопросов стороне, а сторона выложит пятнадцать фунтов и не будет задавать вопросов мне. Это сделает дела комфортными для обеих сторон, особенно если встреча в кофейне или в каком-нибудь общественном здании, ибо если я не знаю адреса стороны, конечно, он не может бояться, что я повернусь к нему и верну ребенка на его руки. Все дело можно было бы уладить, пока автобус ждет, чтобы взять пассажира. Простое дело передачи громоздкого свертка и маленького — ребенка и денег — и все кончено, даже без «доброй ночи», если сторона — осторожная сторона, и не хотела бы, чтобы даже его голос был услышан.

Можно возразить, что соблазненная фабричная девушка вряд ли станет жертвой «Ф. Х.», поскольку у нее никогда не было пятнадцати фунтов, чтобы назвать их своими, за весь курс ее жизни, и она еще меньше, чем когда-либо, станет такой богатой сейчас. И это совершенно верно, но кроме соблазненной, должен быть соблазнитель. Вероятно, не человек положения и средств; скорее, лихой молодой сын родителей в мясном, сырном или бакалейном бизнесе — щеголеватый молодой клинок, чьи идеи о «видении жизни» — это поиск той нездоровой фазы ее, представленной в этих неприкрытых притонах порока, «мюзик-холлах», в одном из которых, вероятно, и началось знакомство, закончившееся так плачевно. Или, может быть, вместо «молодого хозяина» это продавец, который является мужским правонарушителем; и в любом случае, все что угодно предпочтительнее «скандала» и разоблачения. Возможно, смущенная молодая мать, под давлением необходимости и несовершенной веры в добровольную доброту своего любовника, вынуждена использовать лучшие из защитных средств, которые случай таким образом вложил в ее руки, и ее настойчивость в «некоторой небольшой помощи» становится обременительной. Это так, и дьявол вмешивается с объявлением «Ф. Х.» в руке, трудность немедленно сводится к сбору пятнадцати фунтов. Больше никакой ежечасной тревоги, что «что-то может случиться», чтобы взорвать секрет прямо под носом у родителей или хозяина, больше никаких ограничений от развлечений, любимых так сильно из-за страха, что эта бледнолицая молодая женщина с ребенком может вторгнуться своим укоризненным присутствием и своими слезами в их среду. Только одно усилие — большое, это правда, но все же только одно — и уродливый призрак изгнан сразу и навсегда! Возможно, у молодого парня есть друзья, у которых он может занять деньги. Может быть, у него есть часы и предметы одежды и ювелирные изделия, которые можно заложить на эту сумму. Если у него нет ни того, ни другого, все же он не совсем без ресурсов. Мюзик-холлы и танцевальные залы не могут быть посещаемы на скудную зарплату подмастерья, и, вероятно, касса уже слегка кровоточила — пусть она кровоточит более обильно! И кража совершена, и «Ф. Х.» освобождает виновную пару от маленького существа, которое выглядит в своей беспомощности и невинности так мало похоже на пугало. И совсем не исключено, что, в конце концов, папа считает себя парнем, заслуживающим осуждения, возможно, но имеющим право на некоторую жалость, и, более того, одобрение за свое самопожертвование. Другой парень, оказавшись в такой ловушке, щелкнул бы пальцами перед лицом Полли и сказал бы ей делать худшее, и будь она проклята; но, черт возьми, он не был таким зверем. Доведя бедную девушку до беды, он сделал все, что мог, чтобы вытащить ее из нее — начисто из нее, заметьте. Не только он сделал все, что мог, для этой благородной цели, но значительно больше, чем должен был; он рискнул разоблачением как вор, и наказанием на беговой дорожке, и все ради нее! И настолько толстокожа мораль молодого парня, что, возможно, он действительно не осознает, каким двойным злодеем он стал; что, чтобы лишить его дело тех показных оберток, в которые он хотел бы его завернуть, он не что иное, как подлый негодяй, который опустился до кражи из кассы, чтобы квалифицировать себя как соучастник детоубийства, или хуже — выбрасывания своего собственного потомства, как паршивой собаки, на улицы, чтобы умереть в канаве, или жить и вырасти, чтобы быть ужасом для своего вида — хулиганом и размножителем хулиганов. И не нужно предполагать, что последнее — это просто фантастический набросок. Нет сомнений, что если бы можно было расследовать историю каждого из десяти тысяч молодых человеческих изгоев, которые преследуют улицы Лондона, было бы обнаружено, что не незначительный процент от общего числа были детьми, брошенными и оставленными на произвол судьбы «псевдо-усыновителями», такими как «Ф. Х.».

Именно за этими «усыновителями» детей следует специально присматривать, поскольку, предполагая, что бессердечное мошенничество является основой их деловых отношений, сразу становится очевидным, что их главный источник прибыли должен заключаться в их способности избавиться от своих тяжелых сделок как можно скорее. От пятнадцати до двадцати пяти фунтов, по-видимому, являются суммами, которые обычно запрашиваются, и, однажды получив ребенка, каждый день, пока поддерживается пародия на добросовестную сделку, ценность кровавых денег, которые пришли с ним, уменьшается. Термин «кровавые деньги», однако, следует принимать в квалифицированном смысле. Для этих людей вполне обычно упоминать в качестве одного из условий договора, что против болезненного ребенка возражений не будет, и при условии, что он был очень болезненным, у него в обычных случаях мог бы быть неплохой шанс умереть естественной смертью; но курс, обычно преследуемый профессиональным торговцем детьми, заключается не в том, чтобы убить его ни внезапными и насильственными средствами, ни менее милосердным, хотя не менее верным процессом холода, пренебрежения и голода. Не только смерть, ставшая публичной (а в эти бдительные времена нелегко спрятать тело, хотя и маленькое, там, где оно не может быть быстро найдено), привлекает внимание, которого лучше было бы избежать, но она также влечет за собой расходы на погребение. Гораздо более легкий способ избавиться от ребенка — особенно если он того удобного возраста, когда он способен ходить, но не говорить, — это отвезти его в чужой квартал города и там бросить.

И есть кое-что еще в связи с этой болезненной фазой вопроса о заброшенных детях, что не следует упускать из виду. Не следует предполагать, что каждый ребенок, брошенный на улицах, обнаруживается полицией и находит свой путь сначала в полицейский участок, а в конечном итоге в работный дом. Очень многие из них, особенно если они симпатичные и привлекательные дети, добровольно усыновляются незнакомцами. Можно было бы не без оснований вообразить, что это может быть только в том случае, если жестокое оставление происходит в районе, в основном населенном состоятельными людьми. И хорошо было бы для общества в целом, если бы это предположение было верным; тогда был бы шанс, что бедный заброшенный маленький беспризорник будет хорошо опекаем и сохранен от варварской несправедливости быть вынужденным бороться за свою еду еще до того, как у него выпали молочные зубы. Но как бы удивительно это ни казалось, не в состоятельных кварталах совершенно брошенный ребенок находит защиту, а в кварталах, которые определенно являются худшими для жизни, и это, к сожалению, во всех возможных отношениях, чем любые другие в пределах города. Нежное внимание бедности к себе подобным — это фаза человечности, которую можно было бы изучать как с инструкцией, так и с пользой теми, кто через свои золоченые очки рассматривает лишение мяса и одежды и других благ этого мира как вовлекающее соответствующий дефицит добродетели и щедрости. Они настолько привыкли ассоциировать херувимов с пухлостью, а пухлость с высокой респектабельностью и богатыми подливками, что они, если бы такая вещь была возможна, едва ли были бы замечены разговаривающими с ангелом костлявого и вульгарного типа. Тем не менее, это несомненный факт, что на одного ребенка, взятого с улиц в высокореспектабельном Вест-Энде и частным образом приюченного и опекаемого, можно было бы показать пятьдесят, которые нашли открытую дверь и постоянное развлечение в самых охваченных нищетой притонах Лондона.

В притонах порока тоже, в отвратительных местах, населенных исключительно распутными женщинами и ворами. Как бы плохи ни были эти люди, они не откажут голодному ребенку. Любопытна степень, до которой это сохранение лучшей части природы остается у этих «плохих женщин». Любовь к маленьким детям у этих бедных созданий кажется непобедимой. Казалось бы, как будто осознавая крайнюю глубину деградации, до которой они пали, и малое количество симпатии, которое остается между ними и приличным миром, они стремились удержаться еще немного дольше, хотя бы за столь тонкую нить, которую дает неразумное детство. Как может засвидетельствовать каждый, чьей обязанностью было исследовать даже самые печально известные притоны порока и преступности, вполне обычно встретить симпатичных маленьких детей, сущих младенцев трех или четырех лет, которые являются любимцами и игрушками обитателей, особенно женщин. Частый ответ на вопрос: «Кому принадлежит ребенок?» — «О, он чей угодно ребенок», что иногда означает, что он является потомством одного из членов братства, который умер или сейчас находится в тюрьме, но чаще, что он «заблудший», которого кормят и приютили там просто потому, что никто им не владеет.

Но, как легко можно понять, царствование «любимцев» такого рода имеет ограниченную продолжительность. К тому времени, когда кудрявый маленький мальчик четырех лет вырастает до шести, он должен быть действительно неспособным учеником, если его двухлетнее посещение такой школы не превратило его бесхитростную простоту в озорную хитрость, а его «милые манеры» в те, которые являются одновременно дерзкими и утомительными. Затем дубинка занимает место ласки, и ребенок постепенно остается предоставленным самому себе, и мы встречаем его вскоре после этого активным и умным раздражителем, выхватывающим свою с трудом заработанную корку из грязи в качестве чистильщика перекрестков, продавца спичек или дешевых газет, или же, будучи более склонным к злу, он присоединяется к другим товарищам и берется за ремесло ноющего нищего. Даже в этом нежном возрасте его глаза открываются на разрушительный факт, что столько же можно получить воровством, сколько и работой, и он «пристраивается», многообещающий молодой новичок, к армии из двадцати тысяч профессиональных воров, которые вымогают шантаж в Лондоне.

Предполагая, что это правда, а я со своей стороны искренне верю в это, что ряды заброшенных детей, которые в конечном итоге становятся ворами, пополняются в значительной части из отбросов псевдо-усыновителя детей, тогда решается загадка, как это получается, что среди класса, происхождение почти каждого члена которого можно проследить до самого гнусного соседства скотства и невежества, обнаруживается так много индивидуумов с интеллектом выше среднего. Любой человек, который посетил исправительное учреждение для мальчиков, должен был заметить это. Пусть он зайдет в детское отделение или школьную комнату работного дома, будь то в городе или в сельской местности, и он обнаружит четыре пятых собранных парней, носящих тот же тяжелый стоический вид, указывающий на ту же отчаянную покорность процессу обучения, более суровое наказание для которых вряд ли можно было бы придумать. Но среди очень большой доли мальчиков, которые были спасены не просто из канавы, но из самых челюстей уголовного закона, и помещены в наши исправительные учреждения, как различен их аспект! Быстроумные, готовые к пониманию, смелоглазые, проницательно наблюдательные, нельзя не почувствовать, что это тысяча жалостей, что такие мальчики должны быть загнаны в эту гавань убежища — что так много материала хорошего мужества так близко подошло к тому, чтобы быть разрушенным. Но как это получается, что с не более многообещающими нянями, чем нищета и невежество, мальчики исправительного учреждения должны показывать себя настолько превосходящими мальчиков, которых национальное учреждение, такое как работный дом, усыновило и имело все дела с ними с их младенчества? Теория, что многие из мальчиков, которые быстрыми шагами в преступности находят свой путь в исправительное учреждение, являются детьми, рожденными вне брака, за чье безопасное содержание владелец детской фермы был когда-то кратко ответственен, идет далеко к решению загадки. Братство усыновителей детей обширно и находит клиентов во всех слоях общества, и не может быть сомнений, что в бесчисленных случаях, пока Элли Джек платит штраф за свое злое поведение, поворачиваясь за свой хлеб на беговой дорожке, его братья, сделанные законными своевременным исправлением и браком отца Элли Джека, фигурируют в своей надлежащей сфере и не спеша и прибыльно развивают интеллект, который они наследуют от своего блестящего папы. Элли Джек тоже имеет свою долю семейного таланта — весь мозг, всю чувствительность, всю «кровь» респектабельного рода, безрассудный отпрыск которого ответственен за существование Джека. Это только в природе вещей предполагать, что кровь Джека отравлена дикостью злого папы; и здесь мы имеем в Элли Джеке тип того смелого интеллектуального злодея, чья клика из пятидесяти или около того, как лорд Шефтсбери недавно заявил, более страшна, чем столько же сотен тупого и усердного сорта вора, история чьих подвигов фигурирует ежедневно в газетах.

Мы, однако, немного отклонились от темы, которая не касается заброшенных детей, ставших ворами, а просто заброшенных детей, чье будущее еще не установлено. Говоря о профессиональном фермере детей, уже было замечено, что его единственная цель, что касается этих невинных, которые усыновлены за выплаченную сумму, — избавиться от них как можно более тайно и быстро. И предполагая, что сохранение здоровья и жизни маленького смертного является первостепенной важностью, не может быть вопроса, что у него есть лучший шанс на то и другое, даже если его предательский «усыновитель» бросает его на пороге, чем если бы он был настолько любезно жесток, чтобы терпеть его существование на «ферме». Именно те несчастные младенцы, которые не «усыновлены», а просто размещены и накормлены за столько-то в неделю или месяц, являются большими страдальцами. Правда, в интересах практиков, которые принимают эту ветвь детского фермерства, поддерживать жизнь в своих маленьких подопечных, поскольку с их смертью заканчивается более или менее прибыльный контракт, заключенный между ними и родителем или опекуном ребенка; но не менее верно и то, что в интересах «фермеров» и их прибыли держать свои расходы в детской на как можно более низком уровне, совместимом с голым существованием ее несчастных обитателей. Ребенок добро пожаловать жить на голодной диете так долго, как он может. Он очень добро пожаловать делать это, поскольку чем дольше он держится, тем большее количество шиллингов людоеды, которые имеют его на попечении, смогут выжать из его бедных маленьких костей. Это не те «фермеры», которые добавляют к своим объявлениям уведомление, что «против детей с плохим здоровьем возражений нет». Они гораздо лучшие судьи для этого. Чем они радуются, так это прекрасным, крепким, здоровым ребенком, за которого платится такая благородная сумма, как шиллинг в день. Такой товар так же хорош, как подарок в двадцать фунтов для них. Посмотрите, какое количество лишений такой ребенок может вынести, прежде чем он поддастся! Упорство жизни у детей с совершенно здоровой конституцией является пословицей. Полпенни хлеба и полпенни молока ежедневно будет достаточно, чтобы удержать механизм жизни от внезапной остановки. За такое едва достаточное звено бедный маленький беспомощный ребенок будет удерживаться к жизни, в то время как то, что проходит как естественные причины, атакует и постепенно потребляет его, и тянет его вниз в его могилу. Это, по оценке владельца детской фермы, первоклассный товар — гордость рынка, и без сомнения самый прибыльный. Самый безопасный тоже. Дети будут чахнуть. Взятые от своей матери, только и следует ожидать, что они должны. Поэтому, когда бедная мать, которая работает ночами, а также днями, чтобы «деньги няни» могли быть пунктуально выплачены, посещает своего малыша и находит его худым, бледным и истощающимся, она не удивлена, хотя ее совесть поражает ее жестоко, и ее сердце готово разорваться. Она только слишком благодарна услышать, как «няня» заявляет, что она делает все, что может для маленького любимца. Это ее единственное утешение, и она уходит, обнимая его, в то время как «няня» и ее старик веселятся над джином, купленным на те тяжелые, тяжело заработанные лишние шесть пенсов, которые бедная мать оставила, чтобы купить ребенку какой-то маленький комфорт.

Я верю и надеюсь, что то, что здесь изложено, не будет рассматриваться как простая мишура и многословная экстравагантность, предназначенная для производства «сенсации» в уме читателя. Неизвестно, в чьи руки может попасть книга. Может быть, не совсем невозможно, что глаза могут сканировать эту страницу, которые были недавно красными от плача над ужасным секретом, который будет храниться лишь немного дольше, и для неизбежного запуска которого должны быть сделаны приготовления. Такому читателю, со всей добротой, я бы прошептал слова совета. Не думайте «дважды», но много раз, прежде чем вы примете «самые готовые» средства уклонения от ужасной ответственности, которую вы понесли. Положитесь на это, вы не получите никакого длительного удовлетворения от этого «самого готового» пути, под которым, конечно, подразумевается путь, к которому гнусный фермер детей открывает открытую дверь. Будьте праведно смелы и сделайте любой шаг скорее, как вы бы, я уверен, если бы вам было позволено поднять уголок и заглянуть за занавес, который скрывает скрытые тайны убийства усыновленного ребенка.

Будучи добровольным исследователем глубин социальных тайн, однажды я задался целью проникнуть в логово «детской фермерши». Результат этого эксперимента был в свое время напечатан в ежедневной газете или журнале, поэтому здесь я упомяну о нем лишь вкратце. Я купил свежий номер газеты, о которой уже не раз упоминал, и, обнаружив, как обычно, внушительную подборку объявлений об усыновлении и воспитании детей, ответил на большинство из них, заявив, что у меня на руках ребенок, и подписавшись «М. Д.». Поскольку я намеревался поймать злодеев, мне не нужно говорить, что в каждом случае мой ответ на их предварительные сообщения был составлен в таких тщательно продуманных выражениях, которые могли бы усыпить бдительность самых подозрительных лиц. Но я обнаружил, что недооценил хитрость врага. Хотя невинная на вид приманка была сделана как можно более привлекательной и аппетитной, по крайней мере половина «фермеров», которым были адресованы мои послания, не удостоили меня ответом. Очевидно, в этом было что-то, что им не понравилось.

Однако три или четыре голодные щуки клюнули, и одной из них была дама, подписавшаяся «И. З.». В ее газетном объявлении, если я правильно помню, заинтересованным лицам предлагалось писать по адресу: «И. З.», почтовое отделение, — стрит, Степни. «И. З.», отвечая на мое письмо, отправленное по этому адресу, сообщила, что, как было сказано ранее, она готова усыновить маленькую девочку со слабым здоровьем на предложенных мною условиях, причем ее цель — главным образом найти компаньонку для ее собственной маленькой любимицы, которая недавно, из-за смерти, лишилась своей дорогой сестренки. «И. З.» также предложила мне назначить место, где мы могли бы «встретиться и договориться».

Однако это было не то, чего я хотел. Из тона записки дамы было совершенно очевидно, что она вовсе не желает, чтобы встреча произошла у нее дома. Снова мне предлагалось писать «до востребования». Чтобы довести дело до конца, я написал, заявив, что ничего не получится, если я не смогу встретиться с «И. З.» у нее дома. На это мое последнее письмо ответа не последовало, и, очевидно, «И. З.» намеревалась оставить это дело.

Однако я решил иначе. У меня была кое-какая зацепка, и я решил довести дело до конца. Какими тонкими уловками и хитростями мне удалось выследить «И. З.» от «почтового отделения» до ее жилища, здесь рассказывать не нужно. Вооружившись ее настоящим именем и номером дома на улице, где она проживала, я прибыл к дому как раз в тот момент, когда почтальон стучал, чтобы доставить письмо той самой особе, к которой я пришел без приглашения. Могу сказать, что дом был небольшим, четырех- или пятикомнатным, и не более и не менее неопрятным или убогим, чем те, что обычно встречаются на задворках Степни или Бетнал-Грин.

«Оклик» была настоящим именем «И. З.», и у неряшливой, растрепанной девушки, открывшей дверь, я спросил, дома ли эта дама. Молодая женщина сказала, что ее нет — она «ушла в Ли-вер». Молодая женщина говорила быстро и, очевидно, очень спешила вернуться к какому-то делу, от которого ее оторвал стук почтальона.

— Прошу прощения, мисс, ушла в...

— В Ли-вер; это куда вносят деньги на похороны детишек и все такое, — ответила она. — Ее нет дома, но он есть. Я позову его.

Так она и сделала. И вскоре хриплый голос с этажа выше крикнул: «Алло! Что там?»

— Тут джентльмен хочет вас видеть, и вот письмо, которое только что оставил почтальон.

— Спроси его, доктор ли он; у меня тут ребенок, я не могу спуститься, — снова послышался хриплый голос.

Конечно, я не был доктором, то есть квалифицированным врачом, но, насколько семья Оклик знала меня, я был «М. Д.»; и, успокоив свою ворчливую совесть этим маленьким кусочком иезуитства, я любезно кивнул молодой женщине, когда она передала мне вопрос мистера Оклика.

— Тогда вам лучше подняться, и, может, вы не возражаете захватить это письмо с собой? — сказала она.

Я поднялся; был уже поздний вечер, и в комнате на следующем этаже горела свеча, но на лестнице было темно; впрочем, даже если бы было совсем темно, я мог бы обнаружить мистера Оклика по вони его табака. Я вошел в приоткрытую дверь.

Там, у камина, сидел мистер Оклик — само воплощение ленивого, любящего комфорт, курящего трубку, пьющего пиво негодяя, когда-либо позировавшего для портрета. Это был мужчина лет пятидесяти, как мне показалось, с широкими плечами, способными вынести тушу говядины, и такими сальными манжетами и воротником поношенного пиджака, будто в какой-то ранний период своего существования он эти туши и носил. Но это должно было быть много лет назад, ибо жир от времени почернел, а плечи пиджака протерлись до дыр от постоянного трения о спинку кресла, в котором он сидел. На нем были туфли — по крайней мере, одна туфля; другая, стоптанная до пятки, соскользнула с его ленивой ноги на несколько дюймов дальше, чем можно было легко достать, так она там и лежала. У мистера Оклика было отвратительно грязное лицо и борода как минимум месячной давности. Было ясно видно, что одна из любимых поз мистера Оклика — сидеть, прислонившись головой к той части стены, что была рядом с каминной полкой, ибо там, размером с обеденную тарелку, было черное сальное пятно, оставленное его грязными волосами. Он курил, ибо там, все еще дымясь, лежала его грязная маленькая трубка на полке, а рядом с ней — желтый кувшин, весь в старых потеках пива.

Однако он не был совсем без дела; он нянчил ребенка! Он, этот сосущий трубку, хлещущий пиво, небритый, грязный, ленивый негодяй, нянчил бедное маленькое существо, которому, как я мог судить, было меньше года, с маленьким, осунувшимся личиком, покоящимся на его рваном жилете, в кармане которого, вероятно, хранился его табак. Ребенок был в ночной рубашке, как будто его когда-то уложили спать, а потом разбудили, чтобы покормить. Это была очень старая и плачевно засаленная ночная рубашка, со следами грязных лап мистера Оклика, его табачной пыли и неуклюже поданного и пролитого лекарства. Казалось бы, «сгущение красок», если бы я попытался описать лицо этого ребенка. Это было лицо младенца, который плакал, пока не уснул, и для которого боль была настолько привычной, что она вторгалась в его сны, заставляя его крошечные черты лица дергаться и дрожать так, что было бы милосердием разбудить его.

— Вечер добрый, сэр; присядьте! — вполне гостеприимно заметил мистер Оклик. — Это и есть малыш, сэр.

Это было очень странно. Ясно, что где-то произошла большая ошибка, и все же, насколько они зашли, действия не сильно расходились с исходным текстом. Я был «М. Д.», и ожидался доктор. «Это был малыш», — заявил мистер Оклик, а малыш, осиротевший малыш, потерявший своего дорогого товарища по играм, был важной деталью в письме его жены ко мне.

— О, это и есть малыш? — заметил я.

— Да; куча хлопот; боюсь, пойдет вслед за последним.

— Те же симптомы, э?

— Точно такие же. Настоящая морока, без ошибки.

Значит, это был не тот «малыш», о котором писала миссис Оклик. Похоже, это была девочка.

— Скажите, пожалуйста, как давно ребенка осматривал врач? — поинтересовался я, боюсь, тоном, который вызвал подозрение у мистера Оклика.

— О, вы же знаете, когда он приходил на прошлой неделе... вы пришли вместо него? Вы ведь пришли вместо него, не так ли?

— Нет, конечно, — ответил я. — Я пришел поговорить о том вашем объявлении.

Мистер Оклик на мгновение растерялся, но только на мгновение. Он увидел ловушку как раз в тот момент, когда собирался ступить в нее, и вовремя отступил.

— Не здесь, — нагло заметил он.

— Но прошу прощения, именно здесь. Вы забыли. Я писал вам как М. Д.

К этому времени мистер Оклик схватил и раскурил свою короткую трубку и с большой силой задымил ею.

— Вы ошиблись адресом, говорю вам, — ответил он из-за непроницаемого облака дыма. — Мы не знаем никакого «М. Д.», ни М. П., ни М. чего-либо еще; это ошибка.

— Может быть, если я покажу вам почерк вашей жены, вы убедитесь?

— Нет, не убежусь; это все ошибка, говорю вам.

Я сел на стул.

— Ваша жена скоро вернется? — спросил я.

— Не могу сказать... о, вот и она; теперь, может, вы поверите, что ошиблись адресом. Дорогая, что мы знаем о М. Д. или объявлениях, э?

— Ничего.

Миссис Оклик была невысокой, толстой женщиной с лучезарной улыбкой на румяном лице и общим видом довольства. Она принесла с собой кружку пива и немного свиных сосисок на ужин.

— Ничего, — повторила она сразу, подхватив тон, — кто говорит, что мы знаем?

— Этот джентльмен донимает меня, скажу я тебе! Говорит, что у него есть твое письмо, чтобы показать кое-что.

— Где мое письмо? — вызывающе спросила миссис Оклик.

— Вот оно, если я не ошибаюсь, мадам. — И я показал его.

— Ах! Вот в чем дело, видите, — сказала она с торжествующим смешком, — вы ошибаетесь. Вы только тратите свое время, мой дорогой сэр. Меня зовут не «И. З.», и никогда не звали. Позвольте мне проводить вас вниз, мой дорогой сэр.

И я позволил ей. Что еще я мог сделать? В то же время, хотя мои расследования ни к чему не привели, я ушел убежденным, как, несомненно, и читатель, что никакой «ошибки» не было и что мистер и миссис Оклик принадлежали к племени людоедов, которые наживаются на маленьких детях.

Как ни странно, пока я готовлю эти страницы к печати, в газетах появляется мрачно подходящая иллюстрация к вышесказанному. Детали этого дела настолько точно подтверждают аргументы, использованные в поддержку моих взглядов на «детские фермы», что я возьму на себя смелость представить это дело читателю так же, как оно было представлено коронеру.

«В четверг вечером мистер Ричардс провел расследование необычного характера в таверне «Лорд Кэмпбелл» в Бо по поводу смерти Фредерика Вуда в возрасте двух лет и трех месяцев.

Мисс А. У. из Хокстона заявила, что покойный был болезненным ребенком, и десять месяцев назад свидетельница отдала его миссис Сэвилл, проживающей по адресу: Суэйтон-роуд, 24, Бо. Она платила ей четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю за присмотр за ребенком. Она никогда не видела у миссис Сэвилл более двух других младенцев. Она думала, что за ее ребенком хорошо ухаживают. С покойным произошел несчастный случай, и он сломал бедро, но врач сказал, что свидетельнице не стоит ни о чем беспокоиться, так как ребенок идет на поправку. Свидетельница не могла отлучиться с работы чаще одного раза в неделю, чтобы навестить ребенка. Она не видела ребенка пять недель.

Миссис Кэролайн Сэвилл сказала, что она жена носильщика в Сити. Покойный был у нее десять месяцев. Она уложила его спать в девять часов вечера в субботу, а в половине девятого утра в воскресенье сказала дочери: «Он выглядит странно», а затем поднесла зеркальце к его рту и обнаружила, что он мертв.

Вопрос коронера: Она могла объяснить перелом бедра. В прошлом октябре, когда она несла покойного в постель, она поскользнулась и упала на ребенка. Она была совершенно уверена, что была трезва. Это пара старых ботинок заставила ее поскользнуться. У нее на попечении в Бо было одиннадцать детей.

Присяжный: Вы, по сути, содержите «детскую ферму»?

Свидетельница: Это я оставлю на ваше усмотрение, джентльмены. В продолжение свидетельница заявила, что из одиннадцати детей пятеро умерли. Ни по одному из них не было дознания. Кровать покойного представляла собой ящик из-под яиц с соломой. Ящик из-под яиц был коротким и имел ширину шестнадцать дюймов. Ребенок не мог в нем повернуться. Она никогда не связывала ноги покойного. Она не обнаружила, что у ребенка сломано бедро, до утра после той ночи, когда она упала на него. Он плакал, и она уложила его в постель. Она упала на край лестницы, и ее вес пришелся на него. На следующий день она послала за врачом.

Доктор Аткинс сказал, что его вызвали осмотреть тело покойного в прошлое воскресенье. У ребенка была деформированная грудная клетка. Смерть наступила от выпота сыворотки в мозг по естественным причинам, а не от небрежности. Свидетель лечил покойного от перелома бедра. Он полагал, что кости не срослись к моменту смерти.

Присяжные после долгого совещания вынесли вердикт: «смерть от естественных причин»; они хотели добавить порицание, но коронер отказался его зафиксировать».

Это вся эта милая история, о которой читателю придется составить собственное мнение. Если это мнение потребует порицания в качестве одного из дополнений, читатель, конечно, должен нести за него личную ответственность. Теперь все кончено. Бедная маленькая жертва, которую мисс с его фамилией поместила к «детскому фермеру» из Бо, «с вашего позволения, джентльмены», мертва и похоронена. Было бы милосердием, если бы его нетвердо стоявшая на ногах нянька, упав на него и раздавив его на краю лестницы, вышибла из него жалкую жизнь, вместо того чтобы просто сломать бедро. С прошлого октября, с одной маленькой ножкой буквально в могиле, у него, должно быть, было безрадостное время, бедный маленький малый, и его дух, должно быть, действительно был рад, когда его глиняная оболочка была вынута из его гроба-колыбели — ящика из-под яиц с клочком соломы — и предана мирному маленькому деревянному домику, который потребовало кладбище. Все кончено с Фредериком Джоном Вудом; и его мама, или кто бы то ни было, кто мог приходить и видеть его только раз в неделю, освобождена от гнетущего бремени, которое налагало на нее его содержание, а миссис Сэвилл к этому времени, несомненно, заполнила ящик из-под яиц, который освободился после кончины маленького мальчика. Почему бы и нет, если она покинула суд коронера без пятна на своей репутации? Все кончено. Занавес, который был приподнят лишь немного, снова опущен, публика разошлась, и никто больше не подумает о трагедии, которую затемненная сцена готова разыграть снова при первой же возможности, пока констебль коронера не позвонит в колокольчик и занавес снова не поднимется.

И так мы будем продолжать, если закон не придет нам на помощь. Почему он этого не делает? Он достаточно строг и бдителен в отношении низших животных. У него суровый взгляд на свиней, и он не позволяет содержать их иначе, как на определенных непреложных условиях. Он держит собак на поводке и позволяет им жить только как налогоплательщикам в казну Ее Величества. Он держит свой кнут над владельцами ночлежек, и под страхом ужасных мук и наказаний они не смеют обмануть постояльца, лишив его нескольких сотен положенных по закону футов воздуха; но он не обращает внимания на крики своих преследуемых младенцев. Любой может начать карьеру профессионального усыновителя детей. Любой, как бы невежественен, жесток и склонен к падению с лестницы он ни был, может начать как «детский фермер», с правом делать все, что ей заблагорассудится, с беспомощными существами, вверенными ее попечению. Что она прежде всего хочет сделать, как само собой разумеющееся, — это урезать расходы на содержание своих подопечных, чтобы зарабатывать на этих обрезках. Как было показано, ей даже не нужно находить им кровати, на которых можно лежать; если она будет особенно экономной, ящик из-под яиц с горстью соломы подойдет не хуже.

И нет ли от этого лекарства? Разве нельзя, по крайней мере, выдавать лицензии «детским фермерам», как сейчас выдают лицензии владельцам коров? Это может показаться жестоким способом постановки вопроса, но он становится менее таковым, если учесть, насколько сейчас эти звери выигрывают от этого.

ГЛАВА IV. РАБОТАЮЩИЕ МАЛЬЧИКИ.

Лондонский мальчик-посыльный. — Его тяжелый труд и лишения. — Его искушения. — Лондонский мальчик после наступления темноты. — Развлечения, предоставленные ему.

Закон учитывает только две фазы человеческого существования — ребенок безответственный и взрослый ответственный, и упускает из виду, как недостойные своего внимания, важные и четко выраженные шаги, ведущие от первого состояния ко второму.

Несмотря на незаконность этого процесса, автор сего намерен поступить иначе, осознавая, как и любой мыслящий человек, насколько критическим и всеважным периодом в карьере мужской человеческой особи является «отрочество». Среди людей обеспеченных и образованных серьезная ответственность за то, чтобы благополучно провести свое подрастающее потомство через опасный «средний переход», полностью осознается; но совсем иначе обстоит дело с рабочим классом и очень бедными людьми.

Прискорбный факт заключается в том, что в тот период своего существования, когда он нуждается в самом пристальном наблюдении, когда он нуждается в здоровом руководстве, в совете против искушений, мальчик, сын работающих родителей, предоставлен самому себе, почти свободен следовать велениям своих наклонностей, будь они хорошими или плохими. Ничто не может быть более неразумным, а в отношении морального воспитания и мирского благополучия мальчика — более несправедливым. Не то чтобы, как я хотел бы ясно дать понять, мальчик вульгарного воспитания по своей природе более подвержен искушениям, чем его сверстник благородного происхождения; не потому, что, будучи справедливо испытанным вместе с последним, он первым поддастся искушению, а потому, что, бедняга, внешние обстоятельства давят на него и стесняют его так несправедливо.

Мне стало известно, что в настоящее время стремится привлечь внимание общественности и покровительство учреждение под названием «Дом для мальчиков-посыльных». Было бы трудно переоценить важность такого заведения, если оно правильно управляется. Среди запущенных детей более старшего возраста те, кто относится к знакомому типу «мальчиков-посыльных», фигурируют в первую очередь. Было бы поучительно узнать, сколько мальчиков такого рода ежегодно попадает в нашу огромную преступную армию, и еще более поучительно проследить быстрые шаги вниз по склону к тому самому первому маленькому нетвердому шагу, который сбился с правильного пути на неправильный.

Любой, кто знаком с привычками и обычаями рабочего класса, должен знать, что «семейная» система для младших членов семьи, по мере их взросления, заключается в том, чтобы выталкивать тех, кто чуть старше их, в мир; не только чтобы освободить больше места за обеденным столом, но и чтобы помочь в его существенном украшении. Чем беднее семья, тем раньше мальчиков выставляют «косить свою траву», как говорится. Возьмем случай — один из десяти тысяч — который можно встретить завтра или в любой день в городе Лондоне. Том — маленький мальчик, один из семи или восьми, его отец — рабочий, зарабатывающий, скажем, гинею в неделю; и с семи лет Тома отправляли в школу за пенни в неделю; отчасти ради того, чтобы он мог набраться знаний, но главным образом для того, чтобы держать его «подальше от улиц» и одновременно сэкономить на его морали и на кожаной обуви. Как было сказано ранее, семья Тома — это по существу рабочая семья. Отец Тома с гордостью рассказывает, как его «выставили» в восемь лет и ему приходилось тащиться через снег на работу в шесть часов зимним утром; и что, хотя из-за кашля, озноба и других легкомысленных и детских недугов он считал это очень тяжелым в то время, он радуется, что его так прижали, поскольку не сомневается, что это закалило его и сделало тем человеком, которым он является.

Соответственно, когда Тому исполняется десять лет, считается, что самое время ему «получить место», как и его отцу до него; и, поскольку в Лондоне есть сотни способов, которыми смышленый десятилетний мальчик может быть полезен, очень мало трудностей возникает при запуске Тома. Он становится «мальчиком-посыльным», газетным или типографским мальчиком, по всей вероятности. Читатель, любопытствующий относительно использования детского труда, может в любое утро в шесть или семь часов стать свидетелем поспешного шествия на работу стольких Томов, сколько может удобно вместить тротуар наших больших магистралей, каждый с маленьким свертком еды в мешочке, чтобы хватило на весь день. Кое-что еще он может увидеть, что было бы весьма комично, если бы не его жалкая сторона. Как не нужно повторять здесь, представление мальчика о земном блаженстве может быть удобно умещено в обеденной тарелке приличных размеров. Когда он впервые выходит на работу, его гордость и слава — это сверток еды, который мать собирает ему на день. Вот он — завтрак, обед, чай! Возможно, он мог бы получить столько же, или почти столько же, в обычном порядке вещей дома, но по кусочкам и недостойным образом. Никогда в жизни он не обладал таким богатством еды, все свое, чтобы делать с ним, что ему угодно. Восемь-десять ломтиков хлеба с маслом, и, может быть — особенно если это понедельник — кусочек мяса и кусок холодного пудинга; реликвии того обеда из обедов, воскресного обеда!

Его, все его, и никто не скажет «нет»; но все же это богатство только в перспективе! Сейчас едва семь часов, и, если есть понемногу, он не доберется до того восхитительного кусочка холодной свинины с хрустящей корочкой до двенадцати! Утро бодрящее, холодное; он уже прошел милю или больше; а до фабричного завтрака еще добрых полтора часа. Это все равно что одно и то же; предположим, он воспользуется своим завтраком лишь в размере одного ломтика? Только одного, и то в строгой честности: самый верхний ломтик без всяких условий! Но, ах! жестокий аромат этого сочного кусочка ребрышек! Он пропитал все содержимое свертка. Корочка этого украденного ломтика почти такая же вкусная, как хрустящая запеченная кожица оригинала. Шесть укусов — «слишком коротко для дружбы, но не для славы» — поглотили его и оставили его, увы! голоднее, чем когда-либо. Стоит ли? Что — попробовать священный ломтик? Нет. Это вряд ли. Свинина — на обед. Но пудинг — это своего рода дополнение; просто экстравагантность, когда он добавлен к такому совершенству, которое воплощает сочное мясо. И он вытаскивает его; тяжелая абстракция, поражающая доселе компактный сверток такой небрежной рыхлостью, что необходимо остановиться в одной из ниш моста, чтобы поправить и затянуть его. Но, ах! безрассудный мальчик! Раз ты не устоял перед искушением, скрывающимся в том ломтике хлеба с маслом, лишь слабо пахнущем этим сводящим с ума ароматом, как ты можешь надеяться спасти себя теперь, когда ты попробовал пудинг, с которым свинина была соединена в пекарской печи? Было бы так же безопасно доверить тебе в голодный полдень восхитительный яблочный пирог и приказать съесть тесто, а фрукты оставить. Все кончено. Разум, рассудительность, предостережения встревоженной совести — все было проглочено вместе с тем последним уголком, корочкой, такой полной сока. Следующая ниша моста становится сценой еще одной остановки и совершенно безрассудного разграбления уменьшившегося свертка. И теперь свинина съедена до последнего атома, и не осталось ничего, кроме четырех укоризненных ломтиков хлеба, которые прячутся в углу и почти требуют преждевременной участи, постигшей их товарищей. Должны ли они просить напрасно? Нет. Хорошенький сверток, этот, чтобы принести на фабрику, чтобы товарищи увидели. Хорошее оправдание послужит его цели лучше. Он проглотит четыре ломтика, как сделал с остальными, аккуратно сложит мешок и спрячет его в карман, а когда придет время обеда, он заявит, что дома есть что-то вкусненькое и он собирается туда, чтобы отведать его; в то время как на самом деле он совершит унылую прогулку, оплакивая свою раннюю слабость и давая отчаянные клятвы на будущее.

Однако здесь мы имеем дело не с Томом как счастливым обладателем наполненного мешка с едой, а с Томом, которого по крайней мере пять дней из шести отправляют на работу с таким количеством хлеба с маслом, которое его бедная мать может оторвать от семейной буханки. Теперь «выход на работу» — это совсем другое дело, чем поход из дома в школу и невинная игра в промежутках. Во-первых, настоящая тяжелая работа, которую он должен выполнять (а немногие люди легко поверили бы в огромное количество мышечных усилий, которые способны вынести эти маленькие ребята), развивает его аппетит до колоссальных размеров. Он обнаруживает, что еда, которую он приносит из дома в качестве своего ежедневного рациона, составляет лишь половину необходимого. Что такое пара ломтиков хлеба, возможно, с кусочком сыра, в качестве обеда для здорового мальчика, который, возможно, прошагал от столба до столба миль двенадцать или около того с завтрака, неся более или менее тяжелые грузы? Он жаждет большего, и большее постоянно находится у него перед глазами, если бы у него только были средства, пенни или даже два, чтобы купить это. Он знакомится с другими мальчиками; его тянет к ним в голодном, завистливом любопытстве, видя, как они наслаждаются тем, чего он так жаждет, и они быстро сообщают ему, как легко «сделать» не только пенни или два, но шесть пенсов или шиллинг, если он захочет. И они совершенно правы, эти юные советчики зла. Возможности для мелкого воровства, предоставляемые мальчику-посыльному лавочника, таковы, что способствуют сиюминутным злым импульсам. Ему не нужно участвовать в тонких планах по краже шиллинга или товара на шиллинг. Возможность постоянно у него под рукой. Обычно он имеет доступ ко всем помещениям предприятия. Немногие люди не доверяют маленькому мальчику, и его оставляют присматривать за магазином, где находится денежный ящик, и он имеет свободный доступ к кладовой или складу, в котором в изобилии навалены всякие мелкие товары. Это ужасное искушение. Недостаточно настаивать на том, что этого не должно быть и что в случае с мальчиком с хорошо организованным умом этого бы не произошло. Было бы, пожалуй, более уместно заменить «хорошо организованные умы» на «хорошо организованные обеды». Девять раз из десяти признания пойманного малолетнего воришки доказывают, что он грешил ради своего живота. У него нет совести выше пояса, бедный маленький негодяй; да и нельзя ожидать многого лучшего, если учесть, что всю свою жизнь его опыт и наблюдения учили его, что первая великая цель человеческой изобретательности и трудолюбия — поставить горячий запеченный обед на стол по воскресеньям. Конечно, в случае со своим трудолюбивым отцом он, возможно, никогда не знал, чтобы тот прибегал к чему-либо, кроме честного труда; он никогда не обнаруживал, что его родитель был кем-то иным, кроме честного человека; и пока его отец или его работодатель не обнаружит, что он не честный мальчик, дела могут идти гладко.

Меньше всего я намерен доказывать, что каждый мальчик-посыльный — мелкий вор; все, что я утверждаю, это то, что он человеческое существо, только начинающее свое существование, так сказать, на широком вспаханном поле жизни, и что его восприимчивость нежна, и ее следует защищать от дурного влияния с даже необычайной заботой; вместо чего он слишком часто предоставлен самому себе, чтобы расти как придется. В своем невежестве и жесткой необходимости его родители, дав ему немного школьного образования и содержав его до тех пор, пока он не стал товарным продуктом, убеждают себя, что сделали для него все, что могли, и ему остается только во всем слушаться своего хозяина, и он вырастет таким же блестящим человеком, как его отец до него.

Достаточно указать на большое количество таких детей, ибо они не лучше, которые ежегодно пополняют наши списки преступников, чтобы доказать, что где-то винтик печально ослаб, и чем скорее это будет исправлено, тем лучше будет для нации. Дом для мальчиков-посыльных — это лучшая схема, которая до сих пор была предложена для решения этой проблемы. Его заявленная цель, я полагаю, состоит в том, чтобы предоставить приют, здоровую пищу и полезный и безвредный отдых мальчикам, которые фактически не имеют дома и у которых «есть только ночлег». То есть место, куда они могут удалиться спать, когда придет время ложиться, и за которое они платят то, что кажется ничтожной суммой, если рассматривать как несколько пенсов за ночь, но которая складывается в значительную сумму к концу недели.

Самая важная особенность, однако, которую охватывает такая схема, как Дом для мальчиков-посыльных, не проявляется в хваленом преимуществе сниженной стоимости. Его главное преимущество — это обещание, которое он дает, предоставить своим постояльцам подходящие развлечения после работы и до сна. Если бы это делалось в широком масштабе, невозможно сказать, сколько реального существенного блага могло бы быть достигнуто. Именно после работы мальчики попадают в беду. Нет причин, по которым эти дома не могли бы существовать в различных частях Лондона. Одно такое заведение, по сути, малопригодно для практического использования. Если бы можно было создать такие места (тщательное избегание всего, что напоминает «приют» и «исправительное учреждение», было бы, конечно, необходимо) в полдюжине разных мест в непосредственной близости от Сити, они, несомненно, встретили бы широкую поддержку. Они могли бы, действительно, служить многим ценным целям, которые не видны на первый взгляд. Если бы эти «дома» были созданы на востоке, западе, севере и юге, они могли бы находиться под одним управлением, и много пользы было бы достигнуто путем рекомендации достойных членов для трудоустройства. Мог бы даже существовать резервный фонд, сформированный из взносов в пенни или около того в неделю, из которого ребята, неизбежно оставшиеся без работы, могли бы поддерживаться, пока для них не найдется работа.

На предыдущей странице было сделано упоминание об этом опасном времени для работающих мальчиков — времени между уходом с работы и отходом ко сну. Было бы достаточно плохо, если бы мальчик был предоставлен самому себе для растраты своего свободного времени и своих с трудом заработанных пенсов. Эта задача, однако, берется из его рук. Ему достаточно прогуляться по этой улице и вниз по следующей, и он найдет ловушки, уже вырытые для него; аккуратно и умело вырытые и так красиво устланные уютным ковром, что они совсем не похожи на ловушки. На первый взгляд может показаться, что «запущенные дети» меньше всего могут сделать так, чтобы стоило усилий этих копателей ям, но следует иметь в виду, что рассматриваемый термин здесь применяется в своем самом всеобъемлющем смысле, что есть дети всех возрастов и что есть гораздо больше способов, чем один, пренебрегать детьми. Очевидно, что маленькие мальчики, которые работают с шести до шести, скажем, а после этого проводят вечер почти как им заблагорассудится, «запущены» в самом решительном значении этого термина. Родители не склонны так думать. Мало что они могут уступить ему в обмен на его вклад в общий котел, и, вероятно, они рассматривают эту небрежность в надзоре как должное работающего мальчика — как что-то, что он заработал и что принадлежит ему по праву. Сам мальчик нисколько не отстает в требовании привилегии, которую, как он видит, предоставляют стольким другим мальчикам, и для родителей нет ничего проще, чем предоставить эту услугу. Все, что они требуют, — это чтобы мальчик был дома и в постели в такое время, которое позволит ему встать и быть на работе без потери утром даже часа; что является потерей стольких пенсов, сколько может случиться.

Здесь, возможно, будет уместно сделать более определенное упоминание о вышеупомянутых «ловушках». Самая широкая и глубокая ловушка — это театральное представление, известное как «пенни-гафф». Некоторое время назад я писал на эту тему на страницах «Морнинг Стар»; и поскольку в точности старый порядок вещей преобладает, и аргументы, использованные тогда против них, с равной силой применимы и сейчас, я, с разрешения читателя, избавлю себя от дальнейших хлопот, кроме тех, которые влечет за собой переписывание.

Каждый бедный район Лондона имеет свой театр, или, по крайней мере, скромную замену ему, называемую на вульгарном жаргоне «гафф». Гафф — это место, в котором, согласно строгому толкованию термина, сценические пьесы не могут быть представлены. Актеры драмы не могут общаться в диалогах, только в пантомиме, но пьесы, поставленные в «гаффе», редко бывают сложного характера, и не слишком привередливая аудитория вполне довольна демонстрацией немой игры и жестов, которые может понять даже самое тупое восприятие. Цены на вход в эти скромные храмы трагической музы разумно отрегулированы в соответствии со средствами района и варьируются от пенни до трех пенсов. Нет «полцены для детей», и по той простой причине, что такое соглашение сократило бы выручку ровно на пятьдесят процентов. Все они — дети, которые поддерживают гафф. Мальчики и девочки торговцев, от восьми или девяти до четырнадцати лет, и мальчики и девочки, работающие на фабриках. Как упоминалось ранее, каждый район имеет свой «гафф». Есть один возле Питер-стрит, Вестминстер; второй в Нью-Кат, в Ламбете; третий на Уайткросс-стрит; четвертый, пятый и шестой между церковью Уайтчепел и Рэтклифф-Хайвей. Можно без страха противоречия утверждать, что в радиусе пяти миль от собора Святого Павла можно было бы перечислить по крайней мере двадцать этих опасных притонов развлечений.

В лучшие времена они опасны. Лучшие времена — это когда не хватает текущих тем сенсационного характера, и предприимчивый менеджер вынужден вернуться к какой-то сравнительно безвредной репертуарной пьесе. Но владелец «гаффа» имеет глаз на бизнес и является человеком, вряд ли позволяющим тому, что он считает своими шансами, ускользнуть от него. Он сразу видит шанс в современной мании, которая охватывает юное население, к классу литературы, обычно известному как «высокосенсационный». У него нет литературы на продажу, но он не отчаивается по этому поводу. Он знает, что не один из пяти молодых людей, которые удостаивают его заведение своим покровительством, умеет читать. Если бы у него, достойного владельца гаффа, были какие-либо сомнения на этот счет, он мог бы разрешить их в любой день, слушая у своей двери, как восхищенная толпа «постоянных клиентов», стекающихся туда, размышляет о удовольствиях ночи, как предсказано в ярких красках на огромных плакатах, украшающих экстерьер его маленького театра. Они могут понять картинки достаточно хорошо, но описательные легенды под ними — это тайны, к которым немногие обладают ключом. Если эти немногие злонамеренно молчат, отчаяние невежественных болезненно наблюдать, как с надутыми ртами и нахмуренными бровями они пытаются расшифровать странные прямые и кривые символы и искренне советуются друг с другом, когда и где они видели подобное. Не преуспев в этом, владелец гаффа, возможно, слышал, как они восклицали тонами лишь наполовину уверенного утешения: «А, ну! неважно, что там написано; пьеса не будет проговорена, она будет сыграна, так что мы обязательно узнаем все об этом, когда придем сегодня вечером».

При таких обстоятельствах легко понять мучительную тревогу низкопробного невежественного мастера Томкинса в эти волнующие времена Черных Разбойников, Весенне-Пяточных Джеков и Мальчиков-Детективов. В витрине газетного киоска за углом он видит выставленные в ряд длинную линию «пенсовых номеров», одни лишь иллюстрации к которым заставляют его сердце биться, а волосы шевелиться под его рваной кепкой. Там он видит смелых разбойников, занятых каждой отраслью своего восхитительного призвания, останавливающих одинокого путешественника и приставляющих ствол пистолета к его испуганной голове, и приказывающих ему отдать деньги или жизнь; или преграждающих путь почтовой карете, капитан, сняв шляпу, любезно грабит пассажиров внутри (среди которых выделяется великолепная женщина с низким декольте, которая, очевидно, не остается равнодушной к очаровательной манере капитана), в то время как члены его банды видны в смертельной схватке с кучером и охранником, чья судьба слишком верно предсказана. Опять же, вот энергичная гравюра на дереве разбойника в сапогах и со шпорами в стремительном бегстве от преследующих офицеров Боу-стрит, которые находятся у него на хвосте и ничуть не напуганы или ранены содержимым пары пистолетов, которые беглец явно только что разрядил в упор им в головы.

Но прямо на пути смелого всадника находится шлагбаум, и в состоянии дикого возбуждения виден смотритель шлагбаума, хватающийся за длинный брус, пересекающий дорогу. Мучительный вопрос сразу возникает в уме мастера Томкинса — толкает он его или тянет? Дружелюбен ли он к Черному Рыцарю Дороги или нет? Мастер Т. чувствует, что судьба его героя в руках этого человека у шлагбаума; он не знает, должен ли он сильно восхищаться им или относиться к нему с самой смертельной враждой. От всего сердца он надеется, что человек у шлагбаума может быть дружелюбен. Он бы с радостью отдал единственный пенни, который у него есть в кармане, чтобы узнать, что это так. Он бы дал пенни за простое «да» или «нет», и все это время есть восемь хороших страниц текста вместе с картинкой, которые рассказали бы ему все об этом, если бы он только был способен читать! На его молодом лице появляется хмурый взгляд, когда он размышляет об этом, и с горечью он думает о своем бессердечном отце, который отправил его продавать спички, когда он должен был быть в школе, изучая свою азбуку. Правда, он недолго ходил в школу для бедных, но там учитель держал все веселые книги при себе — «Рыцарь Дороги» и тому подобное, и заставлял его учиться по куче трезвого сухого мусора без малейшего вкуса в нем. Кто говорит, что он тупица и не хочет учиться? Попробуйте его сейчас. Купите несколько номеров «Рыцаря Дороги» и сядьте с ним, и заставьте его прочитать по буквам каждое слово. Никогда не было мальчика, столь жаждущего знаний. Он еще никогда не воровал из карманов, но таков его нынешний отчаянный дух, что если бы у него был шанс выудить искусство чтения из одного, посмотрите, не стал бы он очень скоро ученым?

Так обстоит дело с запущенным мальчиком, совершенно неграмотным. Не следует, однако, предполагать, что простое и спокойное чтение поразительных приключений его висельных героев из печатного текста полностью удовлетворило бы мальчика, обладающего достаточными знаниями, чтобы позволить ему прочитать по буквам «пенсовый номер». Это лишь разжигает его аппетит. Одно дело читать о сверкании и рубящих ударах стальных клинков, и о блеске пистолетных стволов, и о свисте пуль, и о вызывающем «ха-ха!» смелого разбойника, когда он проламывает череп охранника кареты, готовясь грабить испуганных пассажиров; но чтобы быть удовлетворительной, суть и сущность волнующей кровь трагедии могут быть переданы ему только в телесной форме. Есть много элементов кровавой драмы, которые не могут быть хорошо выражены словами. Как, например, когда Билл Бладжон, перерезав горло пассажиру-джентльмену, приступает к грабежу его дочери и, обнаружив у нее медальон с седыми волосами, возвращает его ей со словами: «Нет, прекрасная леди, Билл Бладжон может быть вором: в суровой самообороне он может иногда пролить кровь, но, да погибнет Лжец, который скажет о нем, что он не уважает седины почетной старости!» В этом нет ничего особенного, как это изложено в печати. Чтобы воздать Биллу должное, вы должны увидеть, как его благородное лицо светлеет, когда его щедрая грудь вздымается от рыцарских чувств; как вызывающе он хмурится и скрежещет зубами от негодования, когда шипит слово «Лжец!» — как благочестиво он обращает глаза к небу, когда упоминает «почетную старость». Именно в этих эмоциональных тонкостях герой поднимается над вульгарным грабителем с его злодейским уайтчепельским выражением лица, и его огромные руки, отвратительные от пятен убийства, должны быть увидены, чтобы быть оцененными. Это высокая цель и амбиция владельца гаффа — достичь этого похвального объекта, и что он делает это с значительной долей, по крайней мере, денежного успеха, доказывается его «переполненными залами» каждую ночь.

Теперь, когда полицию призывают к повышенной бдительности в деле пресечения и раскрытия преступлений, властям не мешало бы обратить особое внимание на эти дешевые балаганные театры. В их нынешнем виде они — не что иное, как рассадники порока в самых гнусных его проявлениях. Мальчиков и девочек нежного возраста сгоняют туда, чтобы они стали свидетелями блестящих подвигов «лихих разбойников» и сирен из школы «Звездной Сэлли»; и это еще не все. Но как бы плохо это ни было, это лишь малая часть зла. Дешевый «балаган» — обычно заведение небольшое, и когда особо отвратительная пьеса вызывает соответствующий «аншлаг», зал не в состоянии вместить огромное количество мальчишек и девчонок, которые ежевечерне стекаются на представление. Множество из них ушли бы от дверей, зря потратив свои полпенни, если бы не изобретательность достойного владельца. Я сейчас говорю о том, чему был свидетелем в окрестностях Шордича. Под партером и сценой театра находилась своего рода большая кухня, куда можно было попасть из конца прохода, служившего входом в театр, по крутой лестнице. На этой кухне не было ни сидений, ни какой-либо мебели. Там было окно, выходящее на улицу, но его предусмотрительно заколотили досками. По ночам весь свет, дозволенный на кухне, исходил от слабого и тусклого газового рожка на стене над камином.

Какой бы жалкой и унылой ни казалась эта подземная каморка, она была источником немалой прибыли для владельца «балагана» этажом выше. Как уже говорилось, когда показывали что-то особенно привлекательное, театр заполнялся в течение десяти минут после того, как открывались осаждаемые двери. Однако, чтобы не разочаровывать опоздавших, все желающие могли заплатить и спуститься вниз, пока не закончится только что начавшееся представление (оно обычно длилось около полутора часов). Главным приманкой служило обещание, что «тогда они точно получат хорошие места». Неизбежный результат такой организации легче угадать, чем описать. Что касается меня, то я знаю об этом не больше, чем можно было почерпнуть из беглого взгляда с верхней площадки лестницы. Там стояла вонь табачного дыма и шум смешанных юношеских голосов — ругань, подначки и визги в шумном веселье. Это было все, что можно было услышать, так как вавилонское столпотворение делало неразборчивым произнесение богохульств или непристойностей. Нелегко было и понять, откуда исходит этот жуткий гвалт, ибо на кухне было темно, как в угольном погребе, и все было дополнительно застлано едким табачным дымом, который парни выпускали из своих коротких трубок. Несколько человек бегали вокруг — «дурачились», как это называется, — но большинство, девочки и мальчики, сидели на корточках на полу, рассказывая и слушая истории, качество которых можно было слишком легко угадать по аплодисментам, которые они вызывали. Несколько человек, нетерпеливых к окружавшему их легкомыслию и искренне жаждущих «спектакля», стояли в стороне, с хмурой завистью глядя на потолок, с верхней стороны которого часто доносился яростный топот подбитых гвоздями сапог, свидетельствующий о безумном восторге счастливой аудитории, наблюдавшей за «Звездной Сэлли» в «шелковых трико» и сапогах-гессенках, танцующей хайландский флинг. Доведенные до отчаяния, один или двое из мучеников внизу на кухне дотянулись своими палками до потолка и выбили дробь, вторя грохоту упомянутых сапог. Однако это было нарушением правил «балагана», которое нельзя было терпеть. Поспешными шагами владелец подошел к кухонной лестнице и заметил меня. «Это не театр; вам здесь делать нечего, сэр!» — сказал он, как мне показалось, в некотором замешательстве. «Нет, мой друг, мне здесь делать нечего, но у вас очень милый бизнес, и такой, за который, когда придет Великий день расплаты, я бы предпочел, чтобы отвечали вы, а не я». Но я только подумал об этом; вслух же я принес владельцу балагана извинения и с облегчением покинул его отвратительное заведение.

ГЛАВА V. ПРОБЛЕМА ИЗБАВЛЕНИЯ.

Любопытная проблема. — Лучший метод лечения. — «Дитя трущоб» не подлежит полному искоренению. — Настоящий уличный араб. — Бедные ягнята из оборванной отары. — Древо зла в нашей среде. — Рассадники болезней и порока.

Любопытная проблема — «каков наилучший метод обращения, направленный на улучшение положения беспризорных детей и уменьшение их числа в будущем?» — пыталась найти решение с такого количества сторон и столь разнообразными средствами, что простое перечисление примеров заняло бы гораздо больше места, чем позволяют эти ограниченные страницы.

Мы не можем надеяться полностью искоренить дитя трущоб. В значительной степени, как было показано, он является естественным порождением пороков, которые кажутся неотделимыми от нашей социальной системы: он от мира, плоти и дьявола; и пока мы не очистим нашу грубую натуру и не станем ангелоподобными, мы должны терпеть его, как должны терпеть результат всего нашего дурного воспитания. Тысячу раз жаль, что это так, потому что, как я пытался показать на этих страницах, беспризорный ребенок, выходящий из источника, на который здесь намекается, является самым неуправляемым и опасным. Кровь гуще любой воды, не исключая сточной канавы; и велика вероятность, что несчастный «незаконнорожденный» не останется доволен тем, чтобы пресмыкаться в сточной канаве, куда его определил случай рождения, но из своей бунтарской натуры затаит смертельную ненависть к миру, который обошелся с ним так подло, и сделает все возможное, чтобы отомстить ему. Я хочу сказать несколько заключительных слов не о беспризорном ребенке этого сорта, а о настоящем, выросшем в переулках арабском мальчишке из Сити; достойном потомке племени, которое настолько привыкло к пренебрежению, что считает его своей привилегией и яростно сопротивляется любому шагу, который может быть предпринят для его ограничения.

Если у какого-либо обездоленного существа и были друзья, то, несомненно, они есть у него. С незапамятных времен он был любимцем филантропа. Каким бы неприятным и неприглядным ни был этот подкидыш, он никогда не устает ласкать его, тратя на него свое время и деньги, выставляя его на сострадание гуманной публики и строя для него всевозможные приюты и убежища; но он все еще остается на руках. Если бы он вырос и, будучи отданным в ученики к полезному ремеслу, перестал нас беспокоить, было бы хоть какое-то удовлетворение в этом деле; но он никогда не вырастает. Он похож на заимствованного подкидыша нищего, который, вопреки ходу времени, никогда не выходит из своей ночной рубашки и никогда не становится слишком большим, чтобы его можно было спрятать под одной рукой, оставляя другую свободной для того, чтобы остановить сердобольного прохожего.

Конечно, большое утешение знать, что, несмотря на наши неудачи, бедный маленький объект нашей заботы не находится в опасности быть брошенным в безнадежности и оставленным, но было бы обнадеживающе обнаружить, что мы делаем хоть какой-то прогресс в нашем главном замысле, который не может быть ничем иным, как полным искоренением детей племени «трущоб», о которых мы сейчас говорим.

На самом деле мы почти не делаем никаких успехов. Я знаю, что статистика противоречит этому утверждению, что триумфальные отчеты той или иной благотворительной организации указывают на другой вывод. Этот приют спас столько малышей с улиц — то убежище может показать тысячу прилично одетых и образованных детей, которые, если бы не его усилия, в этот момент либо рыскали бы по улицам, добывая себе более ненадежное пропитание, чем бродячая собака, либо вели жизнь мелкого вора, быстро зарабатывая себе право на каторжные работы.

Это, и многое другое, несомненно, правда, но остается мрачный факт, что наши грязные переулки все еще кишат этими чумазыми, оборванными, пораженными болезнями малышами, и они так же обильно, как и прежде, наводняют наши дороги, являясь бельмом на глазу и содроганием для всех приличных наблюдателей. Если в их числе и произошло какое-то недавнее уменьшение, я был бы рад узнать об этом; но что это хотя бы в малейшей степени соответствует действительности, я, безусловно, не вправе предполагать перед лицом настойчивых призывов, ежедневно выдвигаемых мудрыми в таких делах людьми, которые никогда не устают убеждать благосклонно настроенных, что никогда не было такой нужды, как сейчас, чтобы подняться и действовать.

И никогда не будет иначе, пока мы ограничиваем нашу благотворительную деятельность обеспечением этих бедных ягнят из оборванной отары, как только они появляются на свет, и отпускаем их на волю в надежде, что их милостиво похитят и возьмут под опеку. Как и в случае с беспорядочной раздачей милостыни нищим, можно утверждать, что мы никогда не ошибемся, помогая бедствующим младенцам и беспомощным. Возможно, нам следует с радостью приветствовать возможности делать это, поскольку они дают полезное упражнение нашей вере в христианскую религию, но мы можем быть уверены, что предложение необходимого ингредиента для упомянутого упражнения никогда не будет меньше спроса. Наша благотворительная деятельность течет по слишком узкому руслу. Она чиста и неизмеримой глубины, но недостаточно широка. Мы вошли в привычку рассматривать наших беспризорных детей как неизбежное зло, которое нужно терпеть с доброй и благочестивой покорностью. У нас посреди нас растет гигантское древо зла, и наша главная забота — собирать спелые семена, которые оно роняет, и принимать меры против их прорастания, и мы тратим на этот процесс столько времени и денег, сколько при разумном применении хватило бы, чтобы вырвать старое дерево с его цепким корнем и навсегда уничтожить его вредоносную силу. Несомненно, покровители и сторонники приютов и убежищ могут справедливо утверждать, что, спасая этих детей с улиц, они спасают их от того, чтобы они стали такими же опустившимися и деморализованными, как родители, от которых они произошли, и поэтому, со временем, при постоянной настойчивости в их системе, порода уличных бродяг должна вымереть; но это утомительный и окольный метод реформы, который можно терпеть только до тех пор, пока не будет найден более прямой путь, и который вряд ли может оказаться удовлетворительным для тех, кто ожидает пожизненного возврата на часть своего вложенного капитала.

Мы можем быть уверены, что никогда не добьемся большого реального прогресса в наших попытках сдержать рост этих сеянцев и отпрысков оборванной нищеты и безрассудного убожества, пока не обратим наше внимание с твердой целью на притоны, в которых они разводятся. Наша нынешняя система заставляет нас даже в своих первых предварительных шагах идти на насилие против природы. Мы не можем эффективно и с разумным шансом на успех иметь дело с нашими младенцами из трущоб, пока не отделим их полностью от их дома. Мы можем приручить их и научить их есть из наших рук, и повторять за нами алфавит, и даже слова из двух и трех слогов. Мы можем даже побудить их сбросить свои обтрепанные перья и принять более приличное оперение; но они никогда не смогут быть ничем иным, как беспокойными, неуправляемыми и нечистыми птицами, пока они обитают в гнусном старом родительском гнезде.

Именно эти гнусные старые гнезда следует упразднить. Пока им позволено существовать, пока Розмари-лейн, Питер-стрит в Вестминстере, Бэк-черч-лейн в Уайтчепеле, Кау-кросс и Севен-дайалс и сотни подобных мест терпят и позволяют процветать, совершенно невозможно уменьшить племя детей трущоб. Почему этим рассадникам болезней, порока и всяческих мерзостей позволено обременять землю? Существует только одно мнение, что эти ужасные притоны являются источниками, из которых происходит две трети нашего беспризорного оборванного населения. Более того, общепризнано, что это происходит не из-за преобладания там крайней нищеты; грязные маленькие кабаки, неизменно скрывающиеся в окрестностях лохмотьев и убожества, не были бы столь процветающими, если бы это было так. Это ядовитая атмосфера места, которая не даст жить ничему хорошему. Вы никогда не сможете ее очистить. Это целиком гнилая туша; и если вы набьете ее до краев хлорной известью и побелите на дюйм толщиной, вы не сделаете из нее ничего другого. Это грех и позор, что человеческим существам позволено сбиваться в кучу в таких местах. Все до единого должны быть упразднены, а на их месте построены здоровые жилища. Полумеры не решат проблему. Это было достаточно доказано совсем недавно, когда не ради морали или приличия, а чтобы освободить место для железной дороги, несколько десятков этих отвратительных трущоб были сровнены с землей.

Результат был таков, что стало только хуже. Жалкие обитатели обреченных домов цеплялись за них с таким упорством, как будто каждое жилище было ковчегом, и если их выгонят из него, то они утонут в окружающем потопе. Когда разрушители пришли со своими кирками и ломами — честные взломщики домов — и взобрались на крышу, чердачные жильцы отступили на следующий этаж и так далее, шаг за шагом отстаивая землю перед неумолимой киркой, пока их не загнали в подвал, и ниже идти было некуда. Тогда им пришлось бежать; но, бедные полуслепые несчастные, они так долго жили в тюремной тьме, что широкий дневной свет был невыносим. Подобно крысам, потревоженным в сточной канаве, все, чего они желали, — это скрыться с глаз и спрятаться снова; и опять же, подобно крысам, они знали о соседних норах и со всех ног бросились к ним.

Выгнанные из Слашерс-аллеи, они искали Граймс-рентс. Граймс-рентс были уже полностью заняты арендаторами, но нынешнее бедствие могло постичь любого, и в желаемом приюте не было отказано. Это было просто делом того, чтобы уплотниться немного больше. Осла, который жил в подвале, перевели в прачечную, и там нашлась просторная комната для большой семьи, и не было ничего проще, чем соорудить старое покрывало на натянутой веревке, превратив таким образом одну комнату в две. Как ни трудно в это поверить, и в насмешку над всеми нашими Актами Парламента о лучшем порядке в ночлежках и нашими законодательными актами, регулирующими количество кубических футов воздуха, на которое каждый постоялец имел право и мог настаивать, в сотнях случаев это положение вещей существует и при написании этих строк. В двух шагах от зданий Парламента, где заседают шестьсот мудрых джентльменов, уполномоченных принимать любые законы, какие им угодно, для улучшения положения народа, каждый из которых является образованным человеком с либеральными взглядами и полностью признает христианскую максиму, что благочестие и чистота идентичны, можно найти человеческих существ, размещенных в местах, которые погубили бы здоровье выращенной в деревне свиньи, если бы ее туда перевели. В этих же местах родители, взрослые и маленькие дети сбиваются в одну комнату днем и ночью. Болезнь не разлучает компанию, или даже присутствие самой мрачной Смерти. Как ни странно, однако, больше церемоний соблюдается с новой жизнью, чем со старой Смертью. Друг-миссионер рассказал мне случай о семье из пяти человек, живущих в одной маленькой комнате, и младший мальчик, тринадцати лет, умер. Домашние дела, однако, нисколько не были нарушены печальным событием; гроб мальчика был положен к стене, а еда готовилась и съедалась, и две кровати были застелены и заняты, как обычно, до дня похорон. Немного погодя, однако, мать родила ребенка, и мой друг, посетивший семью, обнаружил ее сгруппировавшейся на лестничной площадке, попивающей чай на скорую руку. Было решено, что «неприлично вторгаться», пока не наступит следующий день. Однако приличные сомнения главы семьи не продержались дольше этого времени, и к вечеру следующего дня старый порядок вещей был полностью восстановлен.

Как во имя добра и человечности можем мы при таких обстоятельствах надеяться избавиться от проклятия беспризорных детей?

II. — Профессиональные воры.

ГЛАВА VI. ИХ ЧИСЛО И ИХ ТРУДНОСТИ.

Двадцать тысяч воров в Лондоне. — Что это значит. — Язык «сорняков». — Изобретательность воровского братства. — Протест против варварского предложения. — Великая трудность заключенного. — Момент выхода из тюрьмы. — Плохие друзья. — Что становится от добрых резолюций и советов капеллана? — Скептицизм преступника по отношению к человеческой доброте. — Жизнь в «Маленьком аду». — Миссия в Кау-кросс.

Счастливо невежественный читатель, чьи знания о преступных классах ограничиваются случайным взглядом на дела полицейского суда и сессионные дела, как они изложены в его утренней газете, будет шокирован и поражен, узнав, что только в пределах лондонского Сити армия воров и воровок численностью в двадцать тысяч человек находит себе работу днем и ночью.

Легко написать «двадцать тысяч», и еще легче прочитать эти слова. Легче всего пройти мимо них с лишь смутным представлением об их значении и, возможно, сочувственным пожатием плеч в адрес бедных, трудолюбивых полицейских, которым приходится так тяжело поддерживать хоть какой-то порядок в такой огромной хищной банде. И все же, не имея ни малейшего желания быть «сенсационным», я хотел бы спросить читателя: понимает ли он полностью, что означают двадцать тысяч воров в Лондоне? Грубо оценивая население мегаполиса в три миллиона человек, это означает, что среди нас каждый сто пятидесятый человек — фальшивомонетчик, взломщик, карманник, магазинный вор, скупщик краденого или кто-то еще; короче говоря, человеческая хищная птица, обреченная на отчаянную погоню за тем ужасным образом жизни, в который его изначально бросает порок или несчастье; хитрый, коварный человек-волк, постоянно настороже, ищущий, кого бы поглотить.

Почти каждый член этой грозной армии известен «полиции», но, к сожалению, это преимущество почти уравновешивается тем фактом, что полиция так же хорошо известна большинству из этих двадцати тысяч. Для их опытных глаз не шлем и синий мундир делают полицейского. Действительно, они, кажется, зависят не столько от визуальных доказательств, сколько от какой-то тонкой способности чутья, подобной той, что обладает лиса, обнаруживая приближение своего естественного врага. Они могут обнаружить детектива в его невинно выглядящем рабочем халате или куртке каменщика, когда он еще находится на расстоянии целой улицы. Они узнают его по походке или по его неуклюжей аффектации неофициальной неотесанности. Они узнают жесткую шею в свободном шейном платке. Они чуют «ловушку» и выше нее.

Среди них существует язык, который не встречается ни в одном словаре, с которым я знаком. Я сомневаюсь, что даже «словарь сленга» содержит больше, чем несколько из следующих примеров, которые можно принять за подлинные. Будет видно, что главным существенным элементом «воровской латыни» является краткость. Благодаря его использованию многое можно передать в одном или двух словах товарищу, быстро проходя мимо него на улице, или, если представится возможность, во время посещения его в тюрьме.

Стереть первоначальное имя или номер с украденных часов и заменить его вымышленным — крещение Джека.

Вынуть механизм из одних часов и вставить его в другой корпус — церковная служба Джека.

Кража домашней птицы — охота на клювы.

Тот, кто крадет у лавочника, притворяясь, что совершает честную покупку, — вышибала.

Тот, кто заманивает другого играть в игру, где правит мошенничество, например, шулерство в карты или кегли, — зазывала.

Беговая дорожка — скребок для голеней (предполагается, что это происходит из-за того, что оператор, если он не осторожен, может получить ссадины на голенях от постоянно вращающегося колеса).

Совершить кражу со взломом — вскрыть ящик или сломать барабан.

Фургон, который перевозит заключенных в тюрьму, — Черная Мария.

Вор, который грабит кэбы или кареты, забираясь сзади и перерезая ремни, закрепляющие багаж на крыше, — драгсмен.

Разбивание оконного стекла — звездная глазурь.

Обучение молодых воров — кидсмен.

Быть сосланным или отправленным на каторжные работы — загреметь.

Три года тюремного заключения — срок.

Половина срока — шесть месяцев.

Три месяца тюремного заключения — хвостовая часть.

Ограбить кассу — ущипнуть шиллинг.

Сообщник в практике игры в наперстки — ноблер.

Тот, кто помогает в фальшивой уличной ссоре с целью создания толпы и содействия грабежу личности, — весельчак.

Вор, который прячет товары в магазине, пока сообщник отвлекает внимание лавочника, — пальмер.

Человек, намеченный для грабежа, — наводка.

Выход на кражу белья, сушащегося в садах, — идти на снег.

Плохие деньги — грузило.

Сбытчик фальшивых монет — крушитель.

Краденое имущество в целом — добыча.

Ходить полуголым, чтобы вызвать сострадание, — на мели.

Кража свинца с крыши домов — пускать синего голубя.

Фальшивомонетчики — изготовители бит.

Полуночные бродяги, которые грабят пьяных мужчин, — охотники за жуками.

Вход в жилой дом, пока семья ушла в церковь, — мертвая засада.

Осужденный за воровство — вляпаться в рампу.

Городской миссионер или чтец Священного Писания — евангельский мельник.

Магазинная кража — подъем.

Скрытый от полиции — в лаванде.

Фальшивые банкноты — странные экраны.

Порка во время тюремного заключения — скроби или когти на завтрак.

Длиннопалые воры, эксперты в очистке дамских карманов, — тонкие проволочники.

Камера смертников — соляная коробка.

Тюремный капеллан — Леди Грин.

Мальчик-вор, гибкий, худой и дерзкий, такой, какого нанимают взломщики для проникновения в маленькое окно в задней части жилого дома, — маленький змеевик.

Так упорно жители преступных колоний придерживаются своей «латыни», что известный писатель предлагает печатать специальные религиозные трактаты, соответствующие их состоянию, на этом языке, как почти верный метод обеспечения их внимания.

Нет сомнений, что профессия профессионального вора — это горько тяжелое и трудоемкое занятие, полное лишений, о которых моральные люди не имеют представления, и включает в себя количество душевной тревоги и мучений, которые немногие человеческие существа могут выдержать в течение долгой жизни. Несколько лет назад священнослужитель, досконально знакомый с предметом, которым он занимался, написал о «Ворах и воровстве» в «Корнхилл Мэгэзин», и по поводу этой оцепенелой атмосферы страха, которая постоянно окружает даже старого «профессионала», он говорит:

«Но если знакомство с воровскими кварталами открыло мне удивительную тонкость и ловкость воровского братства, оно также научило меня виновному страху, нищете, моральной вине и страшным лишениям, которые выпадают на долю профессионального вора. Они ни на минуту не находятся в безопасности, и эта непрекращающаяся опасность порождает постоянную нервозность и страх. Иногда, посещая больных, я нежно клал руку на плечо одного из них, который случайно стоял на улице. Человек «вздрагивал, как виновное существо при страшном призыве», и ему требовалось две или три минуты, чтобы восстановить самообладание настолько, чтобы спросить меня: «Как вы сегодня, сэр?» Я никогда не видел, чтобы пословица «Подозрение всегда преследует виновный ум» была так болезненно проиллюстрирована, как в воровском квартале, лицами седых преступников, чьи сердца были изношены до твердости обесчещивающими цепями ссылки. Когда в сумерках вечера я говорил с одним из них, стоявшим без дела на ступенях кабака, я говорил низким и измененным тоном, чтобы он не сразу узнал меня: снова виновный вздрагивал, когда человек наклонялся вперед, тревожно вглядываясь в мое лицо».

Он никогда не отдыхает, этот несчастный профессиональный вор. Он ходит с орудиями войны, постоянно находящимися в его руках, и с врагами спереди и сзади, и справа и слева от него. «Кто угодно, слушая их разговоры», — заметил мне однажды вор (он был вором, в настоящее время обладающим свободой; не заключенным мошенником, практикующим «обман», как любит практиковать его заключенный мошенник), — «кто угодно подумал бы, слушая их разговоры, что нам было сплошное удовольствие, пока мы были на свободе, и что наши страдания не начинались, пока нас не поймали и не «убрали». Те, кто так думает, ничего об этом не знают. Возьмем, к примеру, человека, который живет «на скрещенном пути» и у которого есть «ребенок» или двое, и их мать дома. Я не говорю, что это мой случай, но вы можете принять его за таковой, если хотите. Она не воровка. Спросите ее, что она знает обо мне, и она скажет вам, что, к худшему, я связался с плохими людьми, и она жалеет, что я этого не сделал. Она жалеет, что я этого не сделал, может быть — не из-за какого-то чувства «хорошей девочки», а потому, что она любит меня. Это название чувства; у нас нет другого слова для этого чувства; и она не может вынести мысли, что я могу в любой час быть утащен на шесть месяцев или год, может быть. И это мои чувства тоже, и без ошибки, день за днем, и по воскресеньям, так же как и по будням. Она не любит меня больше, чем я ее, я готов поручиться за это; а что касается детей, особенно девочки, ну, я бы заблокировал колесо фургона своим телом, лишь бы ее драгоценная кожа не была поцарапана. Ну, поверьте мне на слово, я никогда не выхожу утром, и малыш говорит «до свидания», но я думаю «до свидания — да! может быть, это до свидания на более долгий срок, чем ты мечтаешь, ты, бедный маленький мальчик». И когда я выхожу на улицу, как долго я в безопасности? Ну, только на прямую длину этой улицы, насколько я вижу, что берег чист. Я могу найти стопор на любом повороте или на любом углу. И когда вы чувствуете руку на своем воротнике! Я часто задавался вопросом, что должны быть чувства парня, когда белый колпак натянут на его глаза, и старый Калкрафт возится вокруг его горла, чтобы правильно завязать веревку. Это должно быть намного хуже, чем другое чувство, скажете вы. Ну, если это так, мне интересно, как долго парень умудряется держаться, пока его не отпустят!»

Я тем более тревожусь отметить эти затянувшиеся реликты человечности и, я могу почти сказать, добродетели, которые, если их правильно искать, можно обнаружить в самых закоренелых преступниках, потому что в последнее время, кажется, растет склонность относиться к привычному преступнику так, как будто он перестал быть человеком и выродился в состояние самого низкого и самого неисправимого из хищных животных, пригодного только для того, чтобы быть переданным на милость большой группы охотников, которые носят синие мундиры вместо алых и носят посохи и наручники вместо кнутов и рогов, и быть преследуемым до смерти. Я уже имел случай в публичных газетах, и мне доставляет большое удовольствие вернуться к обвинению здесь, чтобы воскликнуть против варварских предложений джентльмена, занимающего высокое положение в полиции, полковника Фрейзера, комиссара городской полиции.

Ссылаясь на Билл о привычных преступниках, полковник Фрейзер говорит:

«Части 1 и 2 Билла главным образом предназначены для обеспечения более четкого полицейского надзора, чем существующий сейчас, над осужденными, находящимися на свободе по лицензии, и для распространения его на лиц, которые были или могут быть осуждены за тяжкое преступление; но все боли и наказания, которым такие лица подлежат, сделаны зависящими абсолютно от доказательств, которые должны быть представлены, что предполагаемые правонарушители являются фактическими держателями лицензий или осужденными преступниками, и большая трудность, которая так часто возникает при получении этого доказательства, представит серьезные препятствия для удовлетворительной работы статута.

«Организованные, как английские полицейские силы, им будет очень трудно, несмотря на предполагаемую систему регистрации, удовлетворительно отчитываться о передвижениях держателей лицензий или получить эффективный надзор над ними, если они полны решимости уклониться от него. Но число этих осужденных на свободе незначительно по сравнению с роями неоднократно судимых воров, которые доставляют бесконечно больше хлопот полиции, чем держатели лицензий, и которые постоянно избегают легкого приговора из-за невозможности получения готового доказательства их прежних судимостей».

Теперь приходит средство для этого неудовлетворительного положения дел!

«В качестве средства для этого я бы предложил, чтобы каждый осужденный, при освобождении по лицензии, и каждое лицо после второго осуждения за тяжкое преступление, были отмечены в тюрьме, при освобождении, таким образом, как мог бы направить Государственный секретарь — как это было практикой в случае дезертиров и людей, уволенных за проступок из армии: такая отметка должна быть принята как достаточное доказательство прежних судимостей.

«Точный способ, которым это должно быть осуществлено, является вопросом детали; но, путем простой комбинации алфавитных букв, подобных той, что используется при различении почтовых марок, никакие два человека не должны нести точно такую же отметку, и расположение букв могло бы быть таким, чтобы показать с первого взгляда не только конкретную тюрьму, в которой правонарушитель был в последний раз заключен, но также дату его последнего осуждения. Копии этих отметок, переданные в Центральный офис регистрации в Лондоне, сформировали бы бесценную запись истории привычных преступников и позволили бы полиции получить ту надежную информацию об их прошлом, отсутствие которой сейчас так часто позволяет практикующим правонарушителям избежать последствий своих проступков».

«Попытки могли бы, и вероятно были бы, предприняты, чтобы изменить внешний вид выдающих отпечатков; но было бы невозможно стереть их, и любое искусственное обесцвечивание кожи, появляющееся на конкретной части руки или тела, выбранной для тюремной отметки, должно рассматриваться как предоставляющее достаточное доказательство прежних судимостей; если только обвиняемый не мог показать — к удовлетворению судьи, перед которым он мог быть приведен, — что оно было произведено законными средствами».

Я рискнул переписать в его целостности основную часть «новой идеи» полковника Фрейзера, думая, что ее важность требовала этого. Это значительно во многом, что вызывает сожаление, исходя из такого источника. Это несколько извинительно, может быть, в обычном полицейском — который вчера мог быть сельскохозяйственным рабочим или членом сообщества, от которого не ожидается большего в плане образования, — если он проявляет своего рода неразумный, сторожевой антагонизм по отношению к преступным классам. Он проинструктирован во всех видах маневров и получает гинею в неделю, чтобы действовать против них — противопоставлять вес своей официально полосатой руки и полную силу своего удобного посоха против них, всякий раз, когда он находит правдоподобное оправдание для этого. И, возможно, это положение дел, которое не следует слишком стремиться реформировать. Полицейский, «слишком умный вдвое», обычно является инструментом несправедливости и препятствием на пути беспристрастного действия закона. Пока обычный констебль остается хорошо отрегулированной машиной и выполняет свои функции без скрежета или ненужного шума, мы не будем просить большего; но без сомнения мы ожидаем, и мы имеем право ожидать, некоторого проявления интеллекта и человечности со стороны главного инженера, который направляет и контролирует эти машины. Чиновник с вежливым образованием, обладающий глубоким знанием путей и средств и различных ресурсов врага, против которого он обязан обеспечить защиту, должен руководствоваться каким-то более щедрым чувством, чем то, которое указывает на бескомпромиссное истребление. Полковник Фрейзер должен помнить, что акт преступности не меняет полностью природу человека. Он — человеческое существо, в котором, возможно, из-за несчастного случая, возможно, из-за отчаянной и в некоторой степени преднамеренной культуры, определенные наросты, вредные для благосостояния общества, имеют рост; но клеймить, уничтожать и раздавливать под пяткой упомянутое существо из-за его нежелательных привязанностей — это почти то же самое, что разбивать набор ценных ваз, потому что в них было позволено скапливаться застойной воде. Можно утверждать, что если упомянутые вазы или люди скрывали преступный порок и загрязнение, пока все их вещество не стало насыщенным сверх возможности очистки, то чем скорее они будут полностью упразднены, тем лучше. На это я отвечаю, что пока лучшие известные методы очистки не были опробованы на грязных сосудах, мы не в состоянии сказать, что они неисправимы; и опять же, даже при условии, что вы могли бы обнаружить определенные такие сосуды, пригодные только для уничтожения, было бы чудовищной нелепостью издавать указ, приказывающий уничтожение каждого горшка подобного образца. И это почти то, как действовал бы полковник Фрейзер.

Пусть читатель на мгновение рассмотрит, каков был бы эффект, если бы такой закон, как предложенный комиссаром полиции для лондонского Сити, был принят. Во-первых, он, в своем немедленном действии, оказался бы чрезвычайно несправедливым по отношению к более мягкому сорту преступника. Если бы мы начали заново с нашей армией из двадцати тысяч завтра утром, и каждый член ее был бы осужден только один раз, была бы справедливость (допуская только ради аргумента, что в этом есть хоть какая-то справедливость) в том, чтобы выдвинуть угрозу, что следующий человек, который совершит проступок, будет заклеймен. Но, как обстоят дела, прежде чем прошел бы месяц, у нас были бы сотни несчастных бедняг, против имен которых стояло только два преступных обязательства, несущих ненавистное клеймо, в то время как тысячи старых и осторожных членов племени, знакомых с внутренностями каждой тюрьмы в Англии, выглядели бы, насколько это касается выдающей отметки, такими же невинными, как вы или я. И никакая «алфавитная почтовая система», какой бы изобретательной и хладнокровной она ни была, не избежала бы этой трудности. Единственным способом совершения полной справедливости по отношению ко всему корпусу преступников — молодым начинающим и старым практикам — было бы, всякий раз, когда последних в следующий раз брали, искать все тюремные записи о судимостях против них и записывать их в регулярном порядке на корчащейся плоти правонарушителей. Чтобы сделать это, однако, полковнику Фрейзеру пришлось бы отказаться от своей идеи клеймения на руке. Этот член во многих случаях предоставлял бы недостаточное пространство, даже если бы вы принесли хронику от плеча до кончиков пальцев и «перевернули» и продолжили длину ладони преступника. Как часто показывают газетные отчеты, есть злодеи, чьи каталоги преступлений едва ли могут быть выражены в столетии.

Но это плохие, уже настолько заклейменные и опаленные в сердце и разуме, что уколоть и опалить дюйм их внешней кожи было бы лишь щекотанием их тщеславия и дало бы им повод хвастаться еще одним шрамом, полученным в их пожизненной войне против общества. За исключением пыток или убийства их, мало что значит, какие меры предусмотрены против этих закоренелых злодеев. Но есть десятки и сотни тех, кто, хотя они заработали для себя имена преступников, классифицировать и заставлять сбиваться в кучу с вышеупомянутой группой было бы навлечь на себя величайшую ответственность, и такую, в которую при существующих обстоятельствах было бы совершенно не чем иным, как бессмысленной жестокостью вступать.

Что касается последнего упомянутого класса, то есть тех членов, которые в настоящее время не имели очень отчаянного знакомства с преступлением и его наказанием, я верю, что если бы с ними обращались разумно, очень большое число было бы только слишком радо сбежать от своей нынешней жизни нищеты. «Многие воры», — говорит писатель, чьи способные замечания тем более ценны, что они основаны на фактическом опыте и разговорах с людьми, о которых он пишет; «многие воры удерживаются в неохотном рабстве преступления из-за трудностей, которые они находят в получении честной работы и зарабатывании честного хлеба. Многие воры любят свое преступное призвание. Они прямо скажут вам, что не намерены усердно работать за фунт в неделю, когда могут легко заработать в пять раз больше воровством за меньшее время и жить как джентльмены. Но другие из них совершенно устали от риска, позора и страданий, связанных с их образом жизни. Некоторые из них когда-то были чистыми, честными и трудолюбивыми, и когда они больны или в тюрьме, они часто наполняются горьким раскаянием и дают самые сильные клятвы покончить с виновной жизнью».

«Представьте человека такого сорта в тюрьме. Его глаза открыты, и он видит перед собой пропасть неисправимой гибели, в которую он скоро будет погружен. Он хорошо знает, что деньги, заработанные воровством, уходят так же быстро, как приходят, и что нет никакой перспективы того, что он когда-нибудь сможет уйти на покой на свои нечестно нажитые доходы. Он выходит из тюрьмы, решив исправиться. Но куда ему идти? Что ему делать? Как ему жить? Что бы ни было сделано для него в тюрьме, мало или совсем не помогает, если, как только он покидает тюрьму, он должен идти в мир, заклейменный преступлением, незащищенный и без помощи. Освобожденный заключенный должен быть дружелюбным с кем-то, и он должен жить. Его преступные друзья будут развлекать его при понятном условии, что они будут вознаграждены из добычи его следующего грабежа. Таким образом, первая еда, которую он ест, и первая дружеская беседа, которую он ведет, становится наполовину вынуждающей инициативой будущего преступления. Часто только что освобожденный заключенный проходит через раунд буйства и пьянства сразу после своего освобождения из долгого заключения, как сделал бы любой другой человек в подобных обстоятельствах, у которого нет твердых принципов, чтобы поддержать его. И так, из-за отскока вновь обретенной свободы и влияния старой группы, человек снова деморализован. Освобожденный заключенный покидает тюрьму с хорошими решениями, но в тот момент, когда он входит в мир, перед ним встает темная и призрачная опасность быть выслеженным полицией, быть узнанным и оскорбленным, быть избегаемым и презираемым своими товарищами-рабочими, быть везде презираемым и покинутым».

Нет сомнений, что к этой полной нехватке друзей правильного сорта в момент выхода из тюрьмы можно отнести очень большой процент настойчивости в карьере преступления теми, кто однажды сделал ложный шаг. В этом отношении мы относимся к нашим преступникам сравнительно мягкого характера с большей жесткостью и суровостью, чем к тем, чьи повторные правонарушения привели к получению ими самых суровых приговоров закона. Осужденный, который освобождается после отбытия пятилетнего срока в Портленде, получает, прежде чем покинет ворота тюрьмы Миллбанк, денежное вознаграждение, варьирующееся по сумме в зависимости от характера, который был возвращен с ним из исправительного учреждения. И шансы, которые предоставляются ему для того, чтобы оставить свой старый образ жизни и стать честным человеком, не заканчиваются здесь. Существует Общество помощи заключенным, где он может получить немного больше денег и костюм рабочей одежды, и если он действительно проявляет склонность к исправлению, он может быть даже рекомендован на должность. Но для бедного несчастного, который причинил обществу гораздо меньше обиды, который стал мелким вором, вероятно, не по выбору, а из-за жесткой необходимости, и который горько раскаивается в своих правонарушениях, нет никого, кто взял бы его за руку и дал или одолжил бы ему хотя бы честную полкроны, чтобы сделать хороший старт. Можно сказать, что осужденный больше всего нуждается в помощи, потому что он осужденный, потому что он человек, с которым грабежи и насилие стали настолько знакомыми, что необходимо обеспечить его некоторым существенным поощрением, чтобы он не соскользнул обратно в старую колею. Более того, потому что он человек, настолько явно заклейменный, что самый неопытный полицейский может с первого взгляда узнать, кто он такой; тогда как человек, который был осужден только один раз, может, если у него есть склонность, пробиться среди честных людей, и никто из них не будет мудрее относительно ошибки, которую он совершил. И это было бы очень хорошо, если бы ему помогали в воссоединении с рядами честных кормильцев, но каково его положение, когда тюремная дверь закрывается за ним? Именно его нищета побудила его совершить кражу, которая отправила его в тюрьму, и теперь он выгнан из нее беднее, чем когда-либо, раздавленный и сломленный духом, и со всей его мужественностью, увядшей внутри него. Он чувствует стыд и позор, и в первые несколько часов своей свободы он охотно сжался бы обратно, чтобы спрятаться, даже в свою тюрьму, потому что, как он думает, люди смотрят на него так. Немного своевременной помощи спасло бы его, но ничто так не вероятно, как отчаянное «мне все равно», чтобы возникнуть из этого сознания вины и подозрения в том, что его избегают и сторонятся; и армия из двадцати тысяч получает еще одного новобранца.

Это, несомненно, часто бывает с преступником, виновным только в «первом правонарушении». Будь он мужчиной или мальчиком, однако, он не будет подвержен никакому такому болезненному смущению при своем выходе из тюрьмы после второго или третьего осуждения. К тому времени он заведет друзей. Он найдет компаньона или двух, чтобы «работать вместе», и они будут вести тщательный учет даты его заключения, а также продолжительности его срока заключения. Не сомневайтесь, что они будут на месте, чтобы порадоваться с ним его освобождению. Они знают точный час, когда тюремные ворота откроются и он выйдет, и там они готовы пожать ему руку. Готовы «угостить». Готовы предоставить ему ту трубку табака, по которой он испытывал такое частое желание, и поставить перед ним пенящуюся кружку пива. «Идем, старый приятель!» — говорят они, — «мы думали, что ты будешь рад выпить и немного табака, и у нас дома есть отличная порция говядины с печеной картошкой!»

Что же стало со всеми его благими намерениями — с тем здравым советом капеллана! «Твердо закрой глаза на искушения, которые могут предложить тебе твои старые приятели, — таковы были напутственные слова того доброго человека, — если они станут угрожать тебе, дай им отпор. Пусть первым испытанием твоей решимости станет прямое и смелое заявление о том, что ты покончил с ними и больше не желаешь иметь с ними ничего общего!» Превосходный совет, поистине! Но как освободившемуся человеку претворить его в жизнь? Как найти в себе силы оттолкнуть с холодной неблагодарностью такую теплоту, щедрость и добродушие? Какое право он имеет на них, чтобы они так с ним обращались? Они ему ничем не обязаны и не могут преследовать никаких скрытых и корыстных целей, тратя свое время и деньги на его комфорт. Все, чего они ожидают взамен, — это чтобы, если кто-то из них попадет в беду, подобную его, он так же постарается помочь ему, а это, конечно, совсем немного. Возможно, пока в ушах еще звучит добрый совет капеллана, вздох затаившегося раскаяния смешивается с выпуском дыма из первой восхитительной трубки, но он тут же топится в глотке бесплатного пива с мрачным размышлением: быть может, если бы те, кто называет себя его друзьями, пришли ему на помощь так же быстро и существенно, как эти его враги, он мог бы избежать позора вступления на старый преступный путь.

Как я пытался показать, лучшее время для работы с этими еще не очерствевшими преступниками ради их исправления — это как раз перед тем, как они покинут тюрьму по истечении срока наказания, или сразу же, как только они переступят ее порог и окажутся свободными людьми. Но даже если этот момент упущен и им позволено идти своим грешным путем, вовсе не обязательно откладывать доброе дело до тех пор, пока закон снова не схватит их. Притоны, в которых они укрываются, не неприступны. Они не живут в укрепленных пещерах, двери которых охраняются свирепыми собаками и вооруженными мечами и пистолетами членами банды. Удивительно, насколько послушно и уважительно они ведут себя по отношению к людям, которые их посещают, видя в них не кого иного, как собратьев, страдающих от великого несчастья, а не диких хищников, утративших все человеческое и заслуживающих лишь порки и клеймения. Один уже цитировавшийся мною автор рассказывает, что в течение двух лет в одном из крупнейших городов Англии он имел неограниченный доступ в квартал воров в любое время и при любых обстоятельствах — свадьбы, полуночные сборища, «благотворительные вечера», кабаки — он посещал их все. «Как я завоевал доверие преступного братства, не могу сказать. Я лишь искал их блага, никогда не приходил к ним без доброго дела, не задавал вопросов об их делах и не вмешивался в то, что меня не касалось; и справедливости ради следует сказать, что я никогда не получал от них, будь они пьяны или трезвы, ни одного недоброго взгляда или неуважительного слова... Я не прошел и нескольких месяцев со своей тихой миссией среди воров, как обнаружил ужасающий факт: они не верят в искренность, честность или доброту человеческой природы; и что этот последний и самый низкий скептицизм человеческого сердца был одним из самых мощных факторов, способствующих продолжению преступности. Они верят, что люди в целом не лучше их самих и что большинство людей совершит дурной поступок, если это послужит их целям. Они считают себя лучше многих «честных» людей, практикующих коммерческое мошенничество. Не имея ни капли веры в человеческую природу, они почти безнадежны; и только те, кто пробовал этот эксперимент, могут сказать, как трудно заставить вора поверить, что вы действительно бескорыстны и желаете ему добра. Тем не менее, организации, работающие над искоренением преступности, так или иначе работают с пользой и ведут к благой цели. Если бы я раньше ничего не знал о рвении и труде, затраченных за последние несколько лет на благо преступного населения, я бы узнал из общения с самими ворами, что среди них появился новый дух и что вне воровского мира происходит что-то для их блага. Воры, даже худшие из них, мрачно говорят о перспективах братства; точно так же, как краснокожий индеец жаловался бы на вымирание своего племени перед мощным маршем наступающей цивилизации».

Я могу подтвердить вышеприведенный рассказ во всех существенных деталях. В Лондоне мало мест хуже, чем некоторые части Коу-Кросс, особенно та его часть, которая в старину была известна как «Уоррен Джека Кетча» или, как чаще называют ее жители, «Маленький ад» из-за количества субъектов, которых она поставляла для работы палача. Если бы закон не был более милосерден, чем в былые времена, нет сомнений, что упомянутые гнусные гнезда, включая «Бит-Элли», «Брод-Ярд» и «Фрайинг-Пэн-Элли», все еще оправдывали бы присвоенное им название. Указанное место кишит ворами всех мастей, от семилетнего маленького грабителя, выхватывающего мелкие вещи с прилавков и витрин магазинов, до старого и опытного взломщика с богатым опытом тюремного заключения, как британского, так и зарубежного. И все же, в сопровождении хорошо известного им городского миссионера, я много раз ходил среди них, чувствуя себя в такой же безопасности, как если бы я шел по Чипсайду. Я могу дать показания, даже превосходящие показания последнего цитируемого автора. «Я никогда не задавал вопросов об их делах и не вмешивался в то, что меня не касалось», — говорит этот джентльмен. Я могу поручиться, что мой друг-пастор из миссии Коу-Кросс был менее сдержан. С прожженными негодяями среднего возраста он редко вел беседы, но никогда не упускал случая поговорить с молодыми людьми и подростками о порочности их образа жизни, и не безрезультатно. И не его мягкая речь или отточенное красноречие побеждали их. Он вовсе не был мрачным проповедником, обличающим преступления и их последствия; у него была жизнерадостная, обнадеживающая манера, которая гораздо лучше достигала цели. Он занимался своей христианской работой, насвистывая отрывки из гимнов самым оживленным образом. Однажды, когда я был с ним, мы увидели крадущуюся перед нами злодейскую фигуру, оборванную и грязную, с плечами, достаточно широкими, чтобы носить мешки с углем. «Это, — прошептал мой друг-миссионер, — пожалуй, самый худший персонаж из всех, что у нас есть. Он силен, как тигр, и почти так же свиреп. «Старый Бык» — так его зовут».

Я подумал, что мы, вероятно, пройдем мимо, не узнав столь опасного зверя, но мой друг был иного мнения. Сердечно хлопнув его по плечу, бесстрашный миссионер обратился к нему.

— Ну, Старый Бык!

— А! Как дела, мистер Кэтлин, сэр?

— Так хорошо, как я хотел бы видеть тебя, мой друг. Как поживаешь, Бык?

— О, очень паршиво, мистер Кэтлин. — И Бык опустил уши и неловко загреб одной стоптанной ногой в луже, как будто в душе возмущаясь тем, что его «прижали» таким образом.

— Видишь, что дела у тебя идут все хуже и хуже, а!

— Хуже уже некуда, и то радость!

— Ах, вот тут-то ты ошибаешься, Бык. Они могут стать в тысячу раз хуже, и так оно и будет, если ты не перевернешь новую страницу. Почему бы нет, Бык? Посмотри, какая оборванная, грязная старая страница у тебя сейчас!

(Бык, с беспокойным взглядом в сторону выхода из переулка, но все еще говоря со всем уважением): — Ах! Это все так, хозяин.

— Ну тогда, раз уж ты должен начать с новой страницы, почему бы не попробовать правильную — честную, а, Бык? Просто чтобы посмотреть, понравится ли тебе.

— Хорошо, мистер Кэтлин. Я подумаю об этом.

— Я бы хотел, чтобы ты подумал, Бык. Поверь мне на слово, тут мало смешного.

— Хорошо, хозяин, я не смеюсь. Я собираюсь стать образцовым человеком когда-нибудь — когда будет время. Утро доброе, мистер Кэтлин, сэр.

И «Старый Бык» удалился со странной ухмылкой на своем отталкивающем лице, явно не став ни лучше, ни хуже от короткой встречи со своим честным советчиком, но очень благодарный за то, что удалось уйти.

— Я бывал в комнате этого человека, — сказал мой стойкий, жизнерадостный маленький миссионер, — и спасал его жену из его жестоких рук, когда трое полицейских стояли на лестнице, боясь сделать еще шаг.

Он делал больше, чем просто в своей прямолинейной, грубоватой манере указывал им на то, какая постыдная трата жизни — весь день околачиваться в грязном дворе, не имея смелости выйти и искать свой жалкий заработок до наступления ночной темноты. Он предлагал найти им работу; он завел много друзей и смог это сделать, настойчиво призывая их попробовать честный труд хотя бы на месяц, чтобы узнать, что это такое, и ощутить его сладость. И многие пробовали; некоторые в шутку — как причудливый подвиг, ради которого стоит постараться, чтобы потом иметь возможность хвастаться этим, и через день-два возвращались к своей старой практике; другие пробовали и, к их чести будь сказано, придерживались этого. В глубине души я твердо убежден, что если бы таким людям, как мистер К. из миссии Коу-Кросс, который держит ключи не только от домов, где живут воры, но и, в значительной степени, ключ к характеру и особенностям самих воров, были предоставлены надлежащие возможности, то объем добра, которое они способны совершить, нас бы очень удивил.

ГЛАВА VII. ДОМА И ПРИТОНЫ БРИТАНСКОГО ВОРА.

Три класса воровского общества. — Популярные заблуждения. — Правдивая картина лондонского вора. — Фантастический набросок «подземного погреба». — В маскировке на воровской лотерее. — Загадка «Черной Марии». — Речь мистера Маллинза и его песня.

Хотя, как известно большинству людей, великое воровское племя насчитывает в своих рядах высший, средний и низший классы, почти так же, как соответствующие ступени положения признаются среди честного сообщества, сомнительно, чтобы в первом случае продвижение с одной ступени на другую могло быть достигнуто личной предприимчивостью, талантом и трудолюбием. Литература страны время от времени обогащается хвастливыми автобиографиями признавшихся злодеев, а также покаянными откровениями исправившихся мошенников, но, согласно моим наблюдениям, не похоже, чтобы упорство на низших путях преступности неизменно вело к большой дороге позорного процветания. Кажется, это идея слишком нелепая, чтобы вводить ее даже на страницы ньюгейтских романов, какими бы смелыми в своих полетах фантазии ни были авторы, работающие в этом восхитительном жанре. У нас нет зловещей антитезы известному честному мальчику, который прошел пешком от Бристоля до столицы с двумя с половиной пенсами в кармане, а впоследствии стал лорд-мэром Лондона. Ни один низколобый оборванный маленький воришка, начавший свою карьеру с кражи полпенсовой репы с тележки торговца, не увековечен на страницах «Ньюгейтского календаря» как человек, наконец достигший высокого отличия носить модную одежду и считаться первым среди карманников-щеголей. Это прискорбный факт, и он должен иметь вес для претендентов на маску и значок каторжника, что бедный, оборванный, трудолюбивый вор так и остается им до конца своих дней. У него не больше шансов принести свою позорную фигуру и жалкий, виноватый вид в высшее общество своего порядка, чем достичь вершины того беличьего колеса, с вечно повторяющимися ступенями которого он так мучительно знаком.

И если есть на свете заброшенное, жалкое, затравленное существо, так это бедный, потертый, робкий лондонский вор. Я полагаю, что популярное предположение состоит в том, что, став вором, отчаянный авантюрист по крайней мере обеспечивает себе деньги, чтобы тратить их на время; что, какой бы суровой ни была плата за эту роскошь, пока «везет», карманник и похититель чужого добра всегда имеет в своем распоряжении средства, чтобы удовлетворить потребности своих пороков, какими бы экстравагантными они ни были — деньги, чтобы жить в свое удовольствие, напиваться и наслаждаться счастливыми периодами покоя и изобилия. Это, без сомнения, та заманчивая картина, которую дьявол выставляет для созерцания измученной честности, когда терпеливая добропорядочность слабеет от голода и долгих лишений; и, правда, она не кажется невероятной. Какой стимул есть у человека продолжать карьеру нечестности с ее верными и частыми наказаниями в виде тюрьмы и каторжных работ, если его опасное занятие не обеспечивает ему периодов, пусть даже коротких, опьяняющего наслаждения?

Неудивительно, что невежественный, сильно искушаемый, безработный рабочий придерживается такого взгляда на вещи, когда люди, которые по своему положению и образованию — люди, которые заявляют, что вышли за пределы своих высокопочтенных жизненных путей, чтобы провести такие расследования, которые позволили бы им обсуждать этот вопрос на торжественном парламентском собрании, заявляют, что это так. Любопытная демонстрация прискорбной доверчивости наших законодателей произошла совсем недавно, во время второго чтения Закона о закоренелых преступниках в Палате лордов. Естественно, это была тема, о которой их светлости не могли знать ничего, кроме как понаслышке, и граф Шефтсбери вызвался предоставить им такую полезную информацию, которая могла бы направить их к решению относительно планируемого законопроекта.

Справедливости ради следует заметить, однако, что его светлость не несет личной ответственности за свои поразительные заявления. Он получил их от «практика», то есть от вора. Его светлость не раскрыл, был ли его информатором вор на свободе: но это вряд ли вероятно. Несомненно, это был какой-то плачущий злодей, рассчитывающий на смягчение приговора, который так откровенно доверил добросердечному графу различные секреты того ужасного ремесла, которым он намеревался никогда, никогда больше не заниматься! Во всяком случае, кем бы ни был этот «практик», он полностью преуспел в своем замысле, что полностью подтверждалось ужасом на лице его светлости, когда он излагал эти ошеломляющие откровения.

Они сводились к следующему, и читатель, пожалуйста, примите во внимание, что они были представлены не для того, чтобы их оценивали по достоинству, а как факты, на которые можно положиться. В пределах лондонского Сити, заявил лорд Шефтсбери, «тигли и плавильные печи работают весь день и всю ночь. Я полагаю, что в очень большом числе случаев вся посуда превращается в слитки серебра в течение двух-трех часов после ограбления. Что касается ложек, вилок и ювелирных изделий, то их не так охотно несут в плавильный котел; но в хорошо известные места, где есть труба, подобная той, которую ваши светлости, возможно, видели — надеюсь, никому не приходилось видеть ее по необходимости — в лавке ростовщика. Вор стучит, труба поднимается, и в течение минуты появляется рука в перчатке, забирает ювелирные изделия и выдает за них деньги».

Если тот бессовестный «практик», который так скандально одурачил доброго графа, находился на свободе, когда был напечатан вышеприведенный газетный отчет, как же он, должно быть, ухмылялся, читая его! Но каким неприятным поворотом шутки было бы, если бы лживые заявления бесстыдного злодея привели к принятию закона, налагающего жестоко суровые правила управления преступниками, и упомянутый достойный человек в один прекрасный день обнаружил бы, что сам стонет под их гнетом! Самая поразительная часть дела, однако, заключается в том, что его светлость поверил в такую ткань лжи. К его чести надо сказать, он должен был знать лучше. Как неутомимый труженик среди бедных и страждущих, его имя будут помнить и благословлять еще долго после того, как он уйдет от нас. Сомнительно, чтобы какой-либо другой человек, чей титул дает ему доступ в Палату лордов, мог дать столько же практической информации по этому болезненному вопросу, и нет никаких сомнений — и это самая прискорбная часть дела — что все, что заявил его светлость, было воспринято как реальность. Каждый лорд, присутствовавший, чтобы выслушать и обсудить различные пункты законопроекта лорда Кимберли, вероятно, нарисовал в своем ярком воображении ужасающую картину подземных погребов (доступных только известным членам воровского братства, которые могли подать знак стражу погребной двери), где некие демонические люди типа Фейгина постоянно председательствовали над тиглями и плавильными печами, в которых бурлило и шипело драгоценное варево из расплавленных золотых и серебряных украшений, причем запасы постоянно пополнялись смелыми «взломщиками», которые в большом количестве приходили, чтобы сбыть товар. Еще легче было вызвать перед мысленным взором специфические операции «трубы», которую лорд Шефтсбери так графично описал. Заброшенный на вид дом в мрачной задней улице, с всегда приоткрытой дверью, чтобы клиенты могли проскользнуть в нее и обратно в одно мгновение — еще до того, как полицейский на посту успел бы моргнуть своими сонными глазами от изумления при виде неожиданного призрака; с раздвижной панелью на тускло освещенной задней кухне, и «желобом», совсем как у ростовщика, и «рукой в перчатке», пальцы которой подергивались от жадной алчности за золотыми часами, еще теплыми от кармана их законного владельца! Как было возможно иметь дело с темой, столь изобилующей ужасами, со спокойствием и достоинством? Их светлостям было дано понять инициатором законопроекта, что только в одном Метрополисе постоянно заняты пятнадцать тысяч воров, а лорд Шефтсбери сообщил им, что таинственный «желоб» и плавильный котел являются главными каналами превращения краденого в наличные деньги. При таком раскладе Лондон должен быть почти подрыт этими золотоплавильными погребами — полуночный путник по великому городу мог бы отчетливо слышать и удивляться странному постукиванию, которое доносилось до его ушей — постукиванию в «желоб», которое уведомляло владельца руки в перчатке о том, что прибыл новый клиент? Было бы не очень удивительно, если бы с Главным комиссаром полиции немедленно связались и дали инструкции немедленно арестовать каждого мужчину и женщину из этих пятнадцати тысяч и держать их в надежном месте до тех пор, пока их светлости не решат, каким образом их истребить — наиболее эффективным и в то же время наименее болезненным способом.

Серьезно, почти невозможно преувеличить объем вреда, который может возникнуть в результате таких ложных и подстрекательских картин зла, которое само по себе в своем обнаженном виде достаточно отталкивающе, по совести говоря. С одной стороны, это вызывает среди людей панику и ненужную тревогу, и дает неоспоримое оправдание «самообороны» для любой чрезмерной суровости, к которой нас могут подтолкнуть; а с другой стороны, это имеет тенденцию преувеличивать важность вора в глазах самого вора и наделять его меланхоличные и вечно жалкие занятия именно тем родом висельной славы, которую проповедуют авторы «Тайберн Дика» или «Мальчика-разбойника». Любопытно, что в заключение своей длинной и интересной речи лорд Шефтсбери немного отклонился от темы, чтобы упомянуть литературу подобного рода, отметить ее тесную связь с преступностью в стране и намекнуть, что вскоре весь этот вопрос будет вынесен на рассмотрение их светлостей. Сомнительно, однако, и я говорю это с крайним сожалением, зная, как шокирующе даже подозрение в подобном должно быть для лорда Шефтсбери, чтобы в каком-либо десятке «пенсовых выпусков» пагубного мусора, о котором идет речь, юный претендент на тюремную славу нашел бы столько стимулирующего материала, сколько было предоставлено в речи, или, скорее, речах его светлости по вопросу о закоренелых преступниках.

Нет, дела тех, кто выбирает преступный путь жизни, достаточно плохи, по совести говоря, но они гораздо менее романтичны, чем его светлость был склонен полагать. Лишенные мелодраматического костюма «бандита», в который они были временно облачены, они ничего не теряют в своем ужасающем эффекте.

Правда, это трудно понять, но это несомненный факт, что преступник, который в полицейской номенклатуре является «мелким вором» (чтобы отличить его, можно предположить, от «респектабельного вора»), является, без исключения, самым неустроенным и жалким из всех людей; и если читатель настолько любопытен, что желает узнать основания, на которых я прихожу к этому выводу, я прошу его заверить, что я не полагаюсь на слухи, и я не завишу от того, что мне рассказывали воры, заключенные за свои преступления, считая маловероятным, чтобы заключенный в тюрьме хвастался своей любовью к преступлению и своим стремлением вернуться к нему. Я общался с ворами на свободе, будучи нераскрытым шпионом в их лагере, не один раз. Я приведу пример.

Это было много лет назад, и так как в то время я опубликовал подробный отчет об этом визите, меня можно извинить за то, что я лишь кратко упомяну об этом здесь. Это было на воровской лотерее, проводившейся в кабаке в одной из самых низких и худших частей Вестминстера. Я был тогда новичком в области исследований, и, основываясь на всем, что я слышал и читал, настроился на что-то очень ужасное и отчаянное. Я представлял себе банду разгульных головорезов, кичливых и наглых, с кучей денег, чтобы платить за бутылки бренди и яичного флипа без ограничений, и кучей хвастливых разговоров о доблестных делах прошлого и о своих хладнокровных и отчаянных намерениях на будущее. Точно так же мои ожидания надежды и страха включали богатое угощение в виде вокальных выступлений. Одно дело — слышать, как актеры на сцене в своих вялых и слабых изображениях древней игры «высокого Тоби» и доблестных дел Рыцарей Дороги извергают такие волнующие душу излияния, как «Nix my Dolly Pals» и «Claude Duval», но каково это — слушать те же смелые куплеты из уст настоящих «ревущих парней», некоторые из которых, возможно, потомки тех самых героев, которые ехали «вверх по Холборн-Хилл в телеге» и которые не могли хорошо расслышать добрые слова, произносимые сопровождающим капелланом, из-за шумного обмена буйными «шутками», происходившего между водителем, курившим короткую трубку, чьим сиденьем в телеге был гроб обреченного человека, и ликующей толпой, устроившей праздник, чтобы посмотреть на веселье!

Но во всем этом я был мрачно разочарован. Я достал билет на лотерею у дружелюбного полицейского инспектора (одному богу известно, как они оказались у него, но у него в бумажнике была целая коллекция подобных билетов), и, замаскировавшись для этого случая, я вошел в грязную маленькую лавку, где продавали спиртное, и предъявил свои верительные грамоты хозяину за стойкой. Пока что дело было многообещающим. Упомянутый хозяин был таким неприятным на вид злодеем, какого только можно пожелать. У него был сломанный нос и деревянная нога, и оба эти уродства, несомненно, были симптомами яростных драк, в которые он время от времени вступал со своими уродливыми клиентами. Когда я вошел, он был занят тихим шепотом с тремя головорезами, которые могли бы быть его братьями по аналогичному роду занятий, но обанкротившимися и опустившимися. Когда я подошел к стойке, четыре стриженые головы, склоненные вместе в беззаконии, внезапно отделились, и хозяин сделал вид, что он невинен, и напевал безобидную мелодию так, что это было совершенно мелодраматично.

Я намекнул на свое дело, и он коротко ответил: «Проходи дальше», одновременно указывая на заднюю дверь рывком большого пальца через плечо. Ну, теперь-то! По ту сторону задней двери я обнаружил каменный двор, в конце которого в темноте тускло виднелось длинное, низкое, ветхое здание со светом, пробивающимся сквозь щели. Это, значит, и был воровской притон! — место, куда отчаянные мужчины и женщины, сделавшие грабеж и насилие ночным делом своей жизни, стекались, чтобы растратить в разгуле и распутстве свою нечестно нажитую добычу! Меня бы не удивило, если бы я обнаружил привратника, вооруженного парой «верных пугачей», а каждый гость мужского пола из компании — с дубинкой, торчащей из нагрудного кармана его пальто.

Дверь открылась в ответ на мой стук. Я отдал стоявшему там разносчику пива свой билет и вошел. Должен признаться, что моим первым ощущением, когда я небрежно обвел взглядом помещение, было отвращение к тому, что меня заставили с таким трудом набраться смелости для столь малого повода. Здание, в котором я оказался, было кегельбаном, обставленным скамьями и столами; и там присутствовало около тридцати человек. Насколько я помню, треть из этого числа составляли женщины, в основном молодые, одна или две были просто девочками лет шестнадцати или около того. Но Дженни Дайвер там не было, ни Полл Мэггот, ни Эджуорт Бесс. Ни одна дама с локонами, вьющимися по ее алебастровым плечам, не нашла места на коленях галантного кавалера по своему выбору. Не было видно ни капитана Мэхита, элегантно нюхающего табак из украшенной бриллиантами табакерки, или бросающего в розовый атласный подол своей возлюбленной горсть гиней, чтобы заплатить за еще больше бренди. Бедные несчастные! Женские плечи, собравшиеся там, говорили скорее о костях, чем об алебастре, в то время как выцветшие и заштопанные хлопчатобумажные платья служили заменой розовому атласу, а прически самого скромного фасона венчали лица, отнюдь не выражающие ни подлинного веселья, ни даже отчаянной решимости к беззаботности и утоплению забот в чаше. Не было даже чаш, как в старые добрые времена, только вульгарные оловянные кружки из-под портера, из которых компания с благодарностью прихлебывала свое четырехпенсовое пиво. Не было ни признаков веселья, ни даже жизнерадостности; не больше хвастовства и бравады, или притворства легкости и свободы, чем если бы каждый мужчина и женщина, присутствовавшие здесь, были заперты «под стражей» и в любой момент могли быть вызваны, чтобы встретиться лицом к лицу с тем проклятым куском скрытых доказательств, которого они все время боялись. Конечно, вечер был еще ранний, и хотя компания, возможно, собралась главным образом с целью утопить «скучную заботу», этот злобный бес, будучи недавно погруженным, мог в настоящее время превосходить их махинации и быть в состоянии держать свою уродливую голову над жидкостью, налитой для его уничтожения. Или, может быть, опять же, будучи очень мощной «скучной заботой», крепкого и зрелого возраста, он мог быть в состоянии продержаться много часов против слабых и водянистых элементов, призванных противостоять ему.

Во всяком случае, насколько я мог заметить, не было никаких предзнаменований поражения синего и угрюмого беса. Его зловещие крылья, казалось, были распростерты от одного конца кегельбана до другого и охватывали даже председателя, который, будучи евреем и всего лишь скупщиком краденого, мог бы, как можно было предположить, быть менее восприимчивым, чем остальные. Среди большой и невинной части общества, по-видимому, преобладает убеждение, что вор — это существо, отличающееся не менее внешностью, чем характером, от честного хозяина, за счет которого он живет. Я не раз слышал от людей, чье любопытство привело их в уголовный суд, когда идет процесс, представляющий более чем обычный интерес, замечание, что на самом деле этот заключенный или тот не выглядел как вор, или фальшивомонетчик, или убийца, как бы то ни было. «Господи помилуй», — однажды услышал я восклицание пожилой дамы в случае с часто судимым негодяем из племени «щеголей», над чьим трогательным процессом она пролила много слез, — «Господи помилуй!» — сказала она, когда присяжные признали его виновным и приговорили к двум годам каторжных работ, — «такой худой, и благородный, и еще в очках! Клянусь, я бы прошла мимо этого молодого человека двадцать раз, не мечтая позвать полицию». С другой стороны, есть очень много людей, менее простодушных, чем эта пожилая дама, которые неизменно смотрят на человека сквозь атмосферу преступления, реального или предполагаемого, которая окружает его, и с помощью ее искажающего влияния выставляют такого злодея, который удовлетворяет их проницательность. Если бы кто-то из этого последнего разряда был удостоен частного просмотра компании, собравшейся для участия в лотерее мистера Маллинза, и был бы предварительно проинформирован, что они все до единого воры, по всей вероятности, они бы выглядели ворами; но я убежден, что если бы их показали неподготовленному и непредубежденному наблюдателю, его мнение было бы таково, что компания, собравшаяся в кегельбане «Курчавого барсука», была не хуже, чем бедная группа безработных портных, или полировщиков, или ткачей, или какого-то другого ремесла, члены которого претендуют на благородство, которое черная одежда и высокий цилиндр якобы придают владельцу; и час в их обществе, подобный тому, что я провел, не был бы достаточен, чтобы развеять это невинное впечатление. Их расходы были самого скромного рода, ни один человек из шести не решался на большее, чем кружка пива. Их разговор, хотя и не самый элегантный, меньше всего касался жалкого ремесла, которым они занимались; действительно, эта тема вообще никогда не упоминалась, за исключением меланхоличного упоминания о Питере или Джерри, которые были недавно «пойманы» и должны были провести «три месяца в тюрьме». Было одно замечание, торжественно адресованное одним пожилым человеком другому пожилому человеку, смысл которого в то время озадачил меня не на шутку. «Невезуха! Ну, ты можешь так сказать. «Черная Мария» — единственная, кто сейчас делает бизнес. Каждая поездка полна, как двухпенсовый омнибус!» Я слушал так внимательно, как позволяла осторожность, в ожидании дальнейших упоминаний о таинственной женщине, которая делала «весь бизнес» и «каждая поездка» была «полна, как двухпенсовый омнибус», но в разговоре не промелькнуло ничего, что могло бы пролить свет на темную леди; поэтому я мысленно сделал заметку для обращения к моему другу-инспектору. Он рассмеялся. «Ну, она в последнее время делает бойкий бизнес, должен сказать», — сказал он. — «Черная Мария», сэр, — это наш фургон того цвета, который увозит их отбывать срок».

Но, как уже отмечалось ранее, в поведении мужчин и женщин, присутствовавших на лотерее Маллинза, не было ничего, что указывало бы на то, что они наслаждались гнусным ремеслом, которым занимались, или что они получали от него хотя бы обычный комфорт и удовлетворение. Конечно, могло случиться так, что образцы воровского класса, собравшиеся передо мной, были не из самых бойких, но, принимая их такими, какими они были, и помня, какой это был бездушный, виноватый, жалкий и оборванный набор, идея применения к ним таких огромных репрессивных механизмов, как предложенная гуманным комиссаром городской полиции, кажется просто смешной.

В то же время я хотел бы, чтобы было ясно понято, что моя жалость к вору этого класса отнюдь не побуждает меня советовать не принимать более эффективных мер, чем те, что существуют в настоящее время, для его искоренения. Уважение народа к законам страны — это главный столп ее силы, и те, кто не уважает законы, действуют как крысы, подтачивающие этот столп, и хотя крысы, собравшиеся на лотерее Маллинза, были не очень грозной породы, их ненависть к закону и их злобное неповиновение ему были безошибочны. Например, предметом для лотереи был шелковый носовой платок, и он был должным образом выставлен, вися на балке в конце кегельбана. Поводом для лотереи было то, что мистер Маллинз только что был освобожден после четырех месяцев тюремного заключения, и что во время его вынужденного отсутствия дома дела шли очень плохо, и не в последнюю очередь потому, что бедная миссис Маллинз страдала от чахотки. Упоминая эти печальные подробности своего несчастья, мистер Маллинз, благодаря за оказанную ему благотворительность, выглядел воплощением меланхолии. «Встанет ли она когда-нибудь на ноги, больше чем я могу сказать», — сказал он, уныло покачивая своей коротко остриженной головой, — «я думаю, шансов немного, когда тебя выписывают из Бромптона неизлечимым. Да, друзья мои, в последнее время все против меня, и моя удача совсем отвернулась. Но есть одна вещь, которую я должен упомянуть» (и здесь он поднял голову с веселым удовлетворением, сияющим в его глазах), «и я уверен, что те из вас, кто не знает этого, будут очень рады услышать: носовой платок, который выставлен здесь на лотерею, — это самый тот, за который меня посадили». И, судя по сердечным аплодисментам, последовавшим за этим объявлением, нет сомнений, что аудитория мистера Маллинза была очень рада это услышать.

Но даже после этого стимула дух компании не поднялся сколько-нибудь значительно. Начали петь песни, но никто не пел «Nix my Dolly Pals» или «Claude Duval». Никто не затянул громогласный гимн в честь «рубинового вина», или чаши, или даже более скромного, хотя и не менее приятного, пенящегося кувшина. Была пара комических песен, но предпочтение отдавалось тем, которые имели глубоко сентиментальный или даже похоронный оттенок. Джентльмен, который просветил меня насчет «Черной Марии», спел «Могильщика», припев к которому, «Я предоставлю тебе такое жилье, какого у тебя никогда не было раньше», был подхвачен с большим воодушевлением всеми присутствующими. Сам Маллинз, обладавший неплохим альтом, слегка подпорченным, возможно, четырехмесячным пребыванием в суровой атмосфере Колд-Бат-Филдс, спел «Мою милую Джейн», и было очень странно наблюдать, как это упрямое, клейменное тюрьмой лицо, насколько Маллинз мог его настроить, приняло выражение, соответствующее очаровательной простоте слов песни. Я был рад заметить, что его старания были оценены и потребовали исполнения на бис.

Безусловно, песни в целом, которые воры пели в тот вечер в кегельбане «Курчавого барсука», были гораздо менее предосудительными, чем те, которые можно услышать в любой вечер в любом из наших лондонских мюзик-холлов, и все было тихо и чинно. Конечно, я не могу сказать, в какой степени это могло быть связано с определенными правилами и предписаниями, которые соблюдал решительного вида джентльмен, обслуживавший за стойкой. Была, однако, одна вещь, которую он не мог навязать, и это была та доброта, которая побудила их встретиться вместе в тот вечер. Я раньше слышал, как и все, о «чести среди воров», но должен признаться, что никогда не подозревал, что сострадание и милосердие были среди связей, которые связывали их вместе; и когда я услышал заявление председателя о собранной сумме («лотерея» была делом формальным, а шелковый платок — лишь деликатным прикрытием свободного дара шиллингов), когда я услышал сумму и огляделся, подсчитав, сколько это может быть на человека, и далее, когда я обратил внимание на изможденный и нищий вид владельцев этих голов, мне почти стыдно признаться, что если бы в течение следующих нескольких дней я поймал исследующую руку в карманах своего пальто, у меня едва ли хватило бы духу сопротивляться.

ГЛАВА VIII. ЮНЫЕ ВОРЫ.

Начало пути вниз. — Кандидаты на почести Ньюгейта. — Черные пятна Лондона. — Жизнь с точки зрения юного грабителя. — Молодые новобранцы, которых труднее всего исправить. — Скорбное подведение итогов. — Фаза преступного вопроса, оставшаяся без внимания. — Начинающие взломщики. — Потоки, которые поддерживают в полном разливе Черное море преступности. — Пропагандисты «висельной литературы». — Еще один выстрел по крепости дьявола. — «Ядовитая литература». — «Звездная Сэл». — «Пантера Билл».

Это совершенно верно, что, если считать проституток и скупщиков краденого, в одном только лондонском Сити есть двадцать тысяч человек, питающихся ежедневным хлебом нечестности; их гораздо больше. И худшая часть дела в том, что те, кто не включен в эту партию, составляют самую болезненную и отталкивающую черту полной картины. Достаточно шокирующе созерцать седовласого, шатающегося преступника, держащегося за переднюю часть скамьи подсудимых, потому что он не осмеливается полностью довериться своим дрожащим ногам, и не имеющего больше ничего сказать в свою защиту, чем Фейгин, когда дело дошло до конца — «старик, милорд, очень старик»; и мы даем ему нашу жалость без колебаний, потому что нас больше не беспокоят страхи за его враждебность в отношении настоящего или будущего. С ним все кончено, или почти все. Могила разверзлась для него, и мы не можем не чувствовать, что, в конце концов, он причинил себе гораздо больше вреда, чем нам, и когда мы размышляем об ужасном отчете, за который он вскоре будет призван ответить, наша враждебность отступает, и мы бы рекомендовали его милосердию, если бы это было возможно. Нет, не тех, кто прошел весь путь своей преступной жизни, мы должны бояться, а тех, кто в силу своего нежного возраста пока лишь слабые малыши на дороге, ведущей на каторгу. Было бы поучительно, а также принесло бы большую пользу, если бы можно было получить достоверную информацию о начале пути вниз для наших юных преступников. Без сомнения, было бы обнаружено, что в прискорбно большом числе случаев начало не лежало в нынешних владельцах вовсе, но что они были выведены и воспитаны в нем, унаследовав его от своих родителей, как наследуются определенные формы физических заболеваний.

В очень немногих случаях их обучает воровству отец, который, возможно, прошел через все различные фазы уголовного наказания, от простого местного сарая для распутывания пакли и беговой дорожки до далекого каменного карьера и шахты, и поэтому знает все об этом. Упомянутый человеческий волк и враг всякого закона и социальной гармонии, его прародитель, не берет своего первенца на колени, как только тот проявляет признаки знания добра от зла, и не делает все возможное, чтобы внушить его юному уму, каковы должны быть первые принципы его жизни как кандидата на почести Ньюгейта.

Это было бы достаточно плохо, но то, что происходит на самом деле, еще хуже. Чтобы обучить собственного ребенка путям праведности, необходимо сделать его осведомленным о существовании путей беззакония и зла, чтобы, когда он непреднамеренно приближается к последним, он мог распознать и избежать их. Так, с другой стороны, если по дьявольскому наущению ребенок должен стать смелым и уверенным на неправильном пути, правильное должно быть представлено ему в свете настолько смешном, чтобы сделать его совершенно отвратительным для него. Тем не менее, сравнение проводится, и дела могут сложиться так, что однажды он может быть приведен к пересмотру разумности своего выбора и, возможно, к изменению своего предыдущего решения. Но если он не получил никакого обучения вовсе; если в темном притоне, в котором он рожден и в котором зарождается его детский интеллект, ни один луч правды и истины никогда не проникает, и он вырастает в использовании своих конечностей и такого количества мозгов, какое дает ему его скотское воспитание, и не имея другого занятия перед собой, кроме как следовать по стопам своего отца-вора — насколько более безнадежен его случай?

Спрашивает ли читатель, есть ли такие случаи? Я могу ответить ему с печальной уверенностью, что в одном только Лондоне их можно насчитать тысячами. В частях Спиталфилдса, на Флауэр-энд-Дин-стрит, и на Кент-стрит, и во многих других улицах, которые можно было бы перечислить, они являются ужасом для мелких лавочников, а в Коу-Кросс, с его ужасными щелями в стене, которые служат входом в дворы и переулки — Бит-Элли, Фрайинг-Пэн-Элли, Теркс-Хед-корт и Брод-Ярд, они кишат, как клещи в гнилом сыре. Как правило, полиция редко знакомится с этой воровской мелюзгой (если бы они это делали, оценочное число лондонских грабителей было бы значительно увеличено); но время от времени, точно так же, как килька появляется вместе с уловом скумбрии, читаешь в полицейских отчетах о «Тимоти Маллинзе, очень маленьком мальчике, чья голова едва достигала барьера скамьи подсудимых»; или о «Джоне Смите, ребенке столь нежного возраста, что достойный магистрат выглядел сильно шокированным», обвиняемом в каком-то одном из сотни актов мелкого воровства, с помощью которых бедные маленькие несчастные умудряются отсрочить муки голода. Где польза от рассуждений с мастером Маллинзом о его злых склонностях? Единственная склонность его существования — это склонность собаки — обеспечить себя против определенных грызущих болей в животе. Если у него есть другая склонность, то это убежать из страха перед последствиями, что тоже по-собачьи. Все аргументы, которые вы можете выстроить против этого маленького человеческого бродяги с одной идеей, не смогут убедить его в его вине; вы можете быть уверены, у него есть свое личное и глубоко укоренившееся мнение по этому вопросу, и если он втирает кулаки в глаза и делает все возможное, чтобы они прослезились — если, находясь в присутствии магистрата, он искажает свое лицо в притворной агонии, это лишь потому, что он чувствует по тону его светлости, что тот желает мучить его, и достаточно проницателен, чтобы знать, что «сдаться», как он бы выразился, — это способ отделаться легко.

Но предположим, что он не был подавлен присутствием магистрата и чувствовал себя свободным говорить то, что у него на уме, без оговорок, как он говорил бы это одному из своих. Тогда он сказал бы: «Это все очень хорошо для вас сидеть там, вы, который не только позавтракал, но и можете позволить себе щеголять серебряной зубочисткой, чтобы ковырять в зубах после этого, это все очень хорошо для вас проповедовать мне, что я никогда не сделаю ничего хорошего, но в один из этих дней приду к чему-то, что очень плохо, если я не брошу пути воровства и не возьмусь за честные пути. Есть так много разных видов честных путей. Ваш — хороший. Я не такой дурак, чтобы не знать, что лучше ходить честными путями, подобными тем, в которые вы попали, и носить золотые цепочки и бархатные жилеты, чем рыскать в рваных вельветовых штанах, и уклоняться от полицейского, и быть вором: но как мне попасть на такие честные пути? Дадите ли вы мне толчок к ним? Дадите ли вы мне подсадить — я такой маленький малый, видите ли — на нижнюю ступеньку лестницы, которая ведет к ним? Если это не в вашей компетенции сделать, может быть, вы могли бы порекомендовать меня леди или джентльмену, которые бы это сделали? Нет! Тогда как же мне попасть на честные пути? Должен ли я начать их, как только покину этот полицейский участок, из которого вы так любезны меня отпустить? Должен ли я позволить шансам украсть репу с прилавка или буханку из тележки пекаря пройти мимо меня, пока я буду идти прямо, высматривая честный путь? — прямо, и прямо, пока у меня не начнутся голодные судороги (у вас никогда не было голодных судорог, мистер Магистрат), и я не упаду на дороге? Я не такой дурак, спасибо. Я не вижу в этом смысла. Я могу лучше устроиться на нечестных путях. Я очень обязан ВАМ. Я уверен в корке хлеба, хотя и жесткой, пока я придерживаюсь последнего, и если я сломаюсь, вы позаботитесь обо мне на некоторое время и немного откормите; но предположим, я отправлюсь на охоту за теми честными путями, о которых вы только что проповедовали, и я пропущу их, что я тогда? Случайный нищий, полуголодный на пинте жидкой каши, или «шокирующий случай нищеты», и главный персонаж на коронерском дознании!» Все это мастер Тимоти Маллинз мог бы привести, и кроме того, чтобы наградить его дополнительным месяцем за неуважение к суду, что мог бы сделать или сказать магистрат?

Ряды малолетних воров в огромном количестве пополняются детьми, рожденными в воровской среде. Рассуждая на эту тему, один мудрый и опытный священнослужитель говорит: «Некоторые становятся ворами с младенчества. В большинстве случаев их родители — воры; в других — дети являются сиротами или брошены родителями, и тогда они, как правило, попадают в руки профессиональных наставников воров. В каждом районе, где процветает преступность, есть множество детей, которые никогда не знали своих родителей, которых кормят и одевают старые воры, заставляя их зарабатывать на жизнь нечестными делами. Когда родители-воры попадают в тюрьму или на каторгу, их дети остаются предоставленными самим себе и попадают в руки наставников-воров. Вот, значит, один из главных источников преступности. Эти дети в ней воспитываются. Они не получают никакого нравственного воспитания; и до тех пор, пока не появились бесплатные школы для бедных, они не имели ни малейшего представления о честности, не говоря уже о морали и религии. Ожесточенные голодом, запуганные суровым обращением и ставшие ловкими благодаря бдительной муштре, этот класс воров, пожалуй, самый многочисленный, самый дерзкий, самый хитрый и самый трудноисправимый». С моральной точки зрения эти дикари находятся в гораздо худшем положении, чем дикари в пустыне, поскольку все преимущества цивилизации служат их преступным привычкам. Бедные, беспомощные маленькие дети буквально вырастают в преступной среде и не имеют возможности узнать, что поступают неправильно; они не могут помочь себе сами и имеют все основания рассчитывать на сострадание каждого, кто любит ближнего своего.

Действительно, этих юных новобранцев преступного мира труднее всего исправить. Они одинаково неуязвимы как для убеждений, так и для угроз. У них есть глубокое убеждение, что это вы неправы, а не они. Что вы неправы прежде всего в том, что присвоили себе все блага, которые дает мир, не оставив им ничего, кроме того, что они могут украсть; а во-вторых, они считают все ваши попытки убедить их оставить жалкую жизнь вора ради столь же бедного, хотя и более почетного существования честного парня, лицемерием и эгоизмом. «Никаким добрым чувствам не дают возобладать; все их страсти искажены, все способности извращены. Они верят, что все священники — лицемеры, судьи и мировые судьи — тираны, а честные люди — их злейшие враги. Искренне веря в это и не веря ни во что другое, они идут против всех, и чем чаще их сажают в тюрьму, тем сильнее становится их нечестность».

Это, безусловно, печальный итог нашего нынешнего положения и будущих перспектив в отношении столь значительного процента тех, для кого мы строим тюрьмы. Трудно избавиться от чувства раздражения, когда ты, как честный человек, которому порой приходится с трудом оплачивать налоги и сборы, созерцаешь эту уродливую, безнадежную картину. И все же мы никогда не должны забывать, что эти существа стали преступниками не по своей воле. Они такие, какими родились, выросли и были воспитаны, и единственный способ избавить общество от этой язвы — это сделать все возможное, чтобы защититься от их разрушительного влияния, и принять меры, чтобы предотвратить появление нового поколения таких же преступников.

Как этого добиться — решать законодателям. До сих пор эта сторона преступного вопроса почти не привлекала внимания наших законотворцев. Однако, похоже, они наконец начинают осознавать ее важность. Недавно в Палате лордов лорд Ромилли предложил провести эксперимент: забирать из того вертепа, где они воспитывались, детей воров, осужденных дважды или трижды, в возрасте старше десяти лет; забирать их навсегда и помещать под защиту государства, давать им образование и обучать ремеслу. Если я правильно помню, предложение его светлости не встретило особого одобрения. Некоторые из слушателей сочли, что это поощрение преступности, поскольку дает закоренелому вору именно ту долю семейного облегчения, которой он в своем эгоизме желал бы больше всего. Но лорд Ромилли парировал это возражение разумным доводом: сама по себе работа не опускает натуру вора ниже животной, и вполне справедливо предположить, что, вместо того чтобы побуждать его «квалифицироваться» для государственной опеки, страх лишиться детей может даже остановить его на преступном пути.

Одно, по крайней мере, несомненно: стране обошлось бы гораздо дешевле, если бы этих начинающих взломщиков и карманников ловили и изолировали от общества до того, как их натура окончательно пропитается рассолом мошенничества. Мальчишки-воры — самые вредные и расточительные. Они залезут на крышу дома и ради того, чтобы украсть свинцовый желоб стоимостью полкроны, причинят такой ущерб, который можно исправить только счетом от строителя фунтов на двадцать. На днях один мальчик украл семейную Библию стоимостью пятьдесят шиллингов и, сорвав позолоченные застежки, выбросил книгу в сточную канаву; застежки он продал скупщику краденого за два с половиной пенса! Можно с уверенностью предположить, что в случае с мальчишками-ворами, которые полностью находятся в руках других, прежде чем они смогут «заработать» десять шиллингов наличными, они, как правило, должны украсть на сумму не менее четырех фунтов, а иногда и вдвое больше. Но давайте возьмем потери при сбыте по минимуму и скажем, что он получает четверть стоимости украденного; чтобы заработать полтора шиллинга в день, он должен воровать на сумму две гинеи в неделю — сто девять фунтов в год! Какую бы меньшую сумму ни потратило государство на его обучение, одежду и воспитание, нация осталась бы в выигрыше.

Было бы бессмысленно пытаться проследить истоки преступных наклонностей у этого класса мелких преступников. Не зная значения термина «строгая честность», они совершенно не осознают, что нарушают ее. Они могут никогда не раскаяться, ибо не чувствуют угрызений совести за то, что следовали велениям своей натуры. Никакой пользы не принесет попытка залатать достойным материалом старый плащ греха, в который их облачили при рождении и который они носят с тех пор, пока он не стал их второй кожей. Чтобы они могли принести хоть какую-то реальную пользу как члены честного общества, они должны быть исправлены в самом строгом смысле этого слова. Их испорченная мораль должна быть обнажена до самых костей, так сказать, и ее гнилой фундамент должен быть исправлен с самого глубокого слоя. Трудно переоценить тяжесть этой задачи; действительно, нет ничего сложнее, разве что выкорчевать из взрослого преступника крепкие и узловатые корни греха, которые впиваются, охватывают и душат его лучшие качества. И это должно стать утешением и поддержкой для того, кто берется за исправление детей-преступников.

Однако не следует думать, что рост детской преступности ограничен исключительно теми регионами, где она является эндемичной; если бы это было так, наши перспективы на облегчение казались бы гораздо более обнадеживающими, чем сейчас, ибо, как уже говорилось, все, что потребовалось бы, — это засеять эту пагубную почву спасительной солью здравого и полезного учения, и уродливая растительность исчезла бы.

Но существуют и другие, более грозные источники, из которых текут притоки, питающие и поддерживающие на полном разливе наше черное море преступности; более грозные, потому что они принимают форму не неудержимых родников, пробивающихся на поверхность просто потому, что их к этому вынуждают силы, с которыми они не в силах бороться, а скорее хорошо спланированных искусственных акведуков и каналов, на развитие которых затрачивается немало интеллекта. С мальчиком, который, хорошо зная, что такое хорошо и что такое плохо, выбирает последнее, гораздо труднее иметь дело, чем с тем, кто с самого начала был «неправильным», не зная, что такое «правильно».

Более того, мальчик, которого учили отличать добро от зла, мальчик, который ходил в школу и умеет читать, имеет преимущество перед своим бедным братом из трущоб — преимущество, которое с невыразимой суровостью оборачивается против общества в целом; у него есть наставники, которые, обнаружив его слабость, делают своим бизнесом и источником прибыли взять его за руку и повести по тому жизненному пути, к которому его призвала нечестная склонность.

Я имею в виду тех низкопробных, мерзких субъектов, владельцев и издателей того, что можно правдиво описать как «литературу висельников». Как проклятие Лондона, это заслуживает особого места в храме позора и должно стоять на первом месте. Величайшая трудность заключалась бы в том, чтобы найти скульптора с таким непревзойденным мастерством, чтобы он смог изобразить на одном каменном лице все отвратительные пороки и страсти, которые должны ему принадлежать. Я знаю, это избитая тема. Я по-своему долбил ее и в газетах, и в журналах, и многие люди, куда более достойные, делали то же самое. Поэтому она избита. Ни по какой другой причине. Само по себе это беззаконие так же энергично и живо, как и прежде, и каждую неделю обновляет свои серные страницы (тем временем пуская все более глубокие корни в почву, которая его питает), но, к сожалению, оно попадает в категорию зол, от разоблачения которых публика «устала». Это очень раздражает и не может не обескураживать. Возможно, на эту жалобу можно ответить так: публика не устала от этого конкретного зла среди многих других, отравляющих здоровье ее души, она просто устала от того, что ей о нем напоминают. Исследователям на менее трудных поприщах везет больше. Как, например, удачливому первооткрывателю золотого прииска. Каждый был бы рад пожать ему руку — руку, которая чувствовала и поднимала тяжесть самородков и желтых крупинок пыли; более того, многие были бы готовы подстричь ему ногти в надежде обнаружить под ними достаточно золотых отложений, чтобы окупить свои хлопоты. Но, конечно, в городе с таким блестящим коммерческим предпринимательством, как наш, вряд ли можно ожидать, что человеку, который избавит его от чумы, будет оказано столько же почестей, сколько тому, чей великолепный гений способствовал наполнению денежных мешков в подвалах Банка.

Однако, рискуя прослыть человеком, имеющим слабость биться головой о каменные стены, я не могу упустить эту возможность или удержаться от того, чтобы еще раз не выстрелить из своей маленькой пугалки по этой крепости дьявола. Читатель, возможно, уже слышал об этой мерзости достаточно, чтобы удовлетворить свой вкус, и пусть будет уверен, что автор написал больше чем достаточно, чтобы удовлетворить свой; но если каждый человек сделает свой «вкус» целью и вершиной своих стремлений, любой высокий парень на цыпочках, в конце концов, сможет заглянуть через головы большинства из нас. Главная трудность в том, что десятки и сотни тысяч мальчишек, которые отрывают пенни от его более законного использования, чтобы купить порцию вышеупомянутого пагубного мусора, еще «не наелись им». Хуже этого может быть только то, что поставщики печатных отбросов тоже не наелись, но, став процветающими и мускулистыми на хорошем питании, которое обеспечили им их чудовищные прибыли, они постоянно осваивают новые участки, каждый из которых грязнее и ядовитее предыдущего.

В данный момент передо мной лежат полдюжины этих еженедельных грошовых выпусков «захватывающих романов», адресованных мальчикам и распространяемых исключительно среди них — и девочек. Отнюдь не потому, что количество этих ядовитых грошовых книжонок в продаже мало, мне не удалось приобрести большее разнообразие. Год или около того назад, желая написать письмо на эту тему в ежедневную газету, я выудил в одной маленькой лавке газетчика, расположенной в удобном районе Клеркенвелл, который больше, чем любой другой квартал метрополии, переполнен работающими детьми обоих полов, значительное количество — двадцать три образца этой литературы висельников. Но если я и не подозревал об этом раньше, мой опыт в тот раз убедил меня, что покупать больше трети этого количества было бы пустой тратой пенсов. Конечно, ожидать честной торговли со стороны таких субъектов, которые могут заниматься «собственностью» подобного рода, в высшей степени абсурдно, но можно было бы подумать, что они, из «деловых» соображений, будут поддерживать хоть какое-то подобие того, чтобы давать пенни за пенни. Однако это не так. В трех случаях из моих двадцати трех номеров я обнаружил одну и ту же историю, опубликованную дважды под разными названиями, в то время как по крайней мере для половины остальных разница с их собратьями настолько незначительна, что никто, кроме внимательного читателя, ее не заметит.

Шесть грошовых книжонок передо мной включают: «Банда скелетов», «Тайбернский Дик», «Черный рыцарь дорог», «Дик Терпин», «Мальчик-взломщик» и «Звездная Сэл». Если меня спросят, так ли хитро замаскирован яд, содержащийся в каждой из этих газет, и смешан с безобидными на вид ингредиентами, что мальчик с острым умом и порядочным складом ума может быть обманут его коварной соблазнительностью? Я отвечу: нет. Единственная тонкость, используемая в этом драгоценном сочинении, заключается в том, чтобы уберечь его от оскорбления притупленных ноздрей закона до такой степени, которая вынудила бы его вмешаться. Если снова спросят, признаю ли я, хотя и неохотно, что ловкачи, благодаря удивительному проявлению такта и изобретательности, ставят закон в такое положение, что он не был бы оправдан, вмешавшись? Я совершенно определенно отвечу, что ничего подобного не признаю; но, напротив, я очень удивляюсь неуклюжести законодательной машины, которая позволяет такому количеству негодяйства проскальзывать сквозь свои шестеренки и сети.

Дерзость, до которой доходят эти открытые поощрители мальчишек-разбойников и Тайбернских Диков, чтобы достичь своих гнусных целей, поразительна. Не прошло и двух-трех лет с тех пор, как процветающий член этой банды, чьи деловые помещения находились на Флит-стрит или в нескольких дверях от нее, чтобы дать хороший старт своему опубликованному отчету о каком-то воре и убийце, публично объявил, что покупатели определенных номеров получат шанс на приз в грандиозной раздаче кинжалов. Образцы смертоносного оружия (сделанные, можно предположить, по тому же образцу, что и тот, которым «лихой Джек» в романе пригвоздил полицейского к пояснице) были выставлены в витрине магазина издателя и в свое время попали в руки глупых мальчишек, чьи умы были хорошо подготовлены к «дерзким подвигам» чтением «номеров 2 и 3, прилагаемых бесплатно к номеру 1».

Однако было бы полной ошибкой полагать, что главный элемент успеха издателя яда заключается в прославлении грабителей и головорезов. Конечно, он ни в коем случае не может позволить себе обойтись без упомянутых ингредиентов в вареве своего гнусного зелья, но его первая и главная надежда — на похоть. Все подчинено этому. Он нарисует своим юным читателям героя большой дороги, настолько свирепого по своей натуре и настолько безрассудного в пролитии крови, что он заслужил среди своих товарищей лестный прозвище «Пантера». Он покажет смелую пантеру во всей красе, рассекающим череп упрямого старика в его дорожной карете, который не хочет отдавать свои деньги, или сажающим старуху на кухонный огонь в качестве справедливого наказания за то, что она спрятала свои гинеи в печи, при выуживании которых пантера обжигает пальцы; он покажет хитрого «пантеру», пробирающегося сквозь половицы своей камеры в сточную канаву под ней, через которую он должен совершить побег к реке, а затем взмахом своего волшебного пера он перенесет «пантеру» в «будуар» Звездной Сэл и покажет вам, как слабо качество доблести в присутствии «этих двух королев земли» — молодости и красоты! Храбрый пантера, как только он переступил порог этой великолепной девицы (которая, кстати, является воровкой и пристрастилась пить бренди «полными бокалами»), вульгарно выражаясь, «никуда не годится». Высокомерный изгиб его губ, взгляд его орлиных глаз, «изящный контур его мужественной фигуры», одного жеста которого достаточно, чтобы подавить назревающий бунт среди его дикой команды, — все это падает ниц и становится бессильным перед королевским величием Сэл. Но нет опасений, что читатель потеряет веру в Пантеру Билла из-за этой признанной слабости. Как нарисованная Автором (интересно, называет ли себя так этот вредоносный негодяй?), Звездная Сэл — существо такой изысканной прелести, что сам Юпитер мог бы преклонить перед ней колени. Она такое бесподобное сочетание совершенства, что приходится описывать ее прелести отдельно и так подробно, что каталог всего этого занимает не менее шести страниц.

Именно в этой области своего дьявольского бизнеса автор «Звездной Сэл» преуспевает. Очевидно, что ум человека в его работе, и он задерживается на ней с любящей рукой. Никогда не было такого нежного анатома. Он начинает с головы Сэл и упивается ее каштановыми локонами, которые «шелковистыми, змеиными прядями резвятся на ее плечах, белых, как восточная слоновая кость». Он не глубокомыслен в описании лбов, и ее он проходит как «чистый, как снег», или носов, нос Сэл описан кратко как «тонко очерченный»; но он хорошо разбирается в языке глаз — плохом языке. Он игриво кружит вокруг глаз Сэл и рассуждает о ее бровях как об «эбеновых дугах», из-под которых она выпускает свои мучительные стрелы любви. Он берет ее за ресницы и описывает их как «золотую бахрому, скрывающую врата рая», и, наконец, он погружается в глаза Сэл, плавающие в сладострастной истоме и беременные нежным приглашением Пантере Биллу, который сгорал в пылкой привязанности, как «рябь волн яркого синего моря для крепкого пловца». Здесь невозможно повторить, что еще говорится о глазах Звездной Сэл, или о ее зубах, «как богатый жемчуг», или о ее «надутых коралловых губах, в которых прячутся тысячи крошечных бесов любви». Имейте в виду, что эта наша работа предназначена для чтения мыслящими мужчинами и женщинами; что она не задумана как развлекательная работа, а как попытка изобразить лондонцам проклятия Лондона в простой и неприкрашенной манере, в надежде, что они могут быть побуждены к некоторому подобию искупления от них. Как не нужно отмечать, это было бы совершенно невозможно для того, кто берется за такую задачу, если бы он был либо брезглив, либо привередлив в обращении с материалом в своем распоряжении; но я не смею следовать за нашим автором дальше в его описании личных прелестей Звездной Сэл. Если бы я это сделал, судьбой этой книги было бы быть брошенной в огонь, и каждый порядочный человек, который встретил бы меня, счел бы себя оправданным в том, чтобы пнуть или проклясть меня; и все же, добрые отцы и матери Англии — и все же, старшие братья и взрослые сестры, тонны этого птичьего клея из преисподней продаются в Лондоне каждый день христианского года.

Кто из нас может сказать, что его дети в безопасности от этого заражения? Мальчики, как хорошо воспитанные, так и плохо, ужасно любопытны к таким вещам, и шансы очень ясны, сэр, что если бы упомянутый птичий клей был сорта не более пагубного, чем тот, который липнет к пальцам, мы могли бы в этот самый момент обнаружить руки моего маленького Тома и вашего маленького Джека, перепачканные им. Допустим, что это маловероятно, что это в последней степени невероятно, даже; все же самые отдаленные вероятности уже не раз оказывались мрачными реальностями, и просто подумайте на мгновение о приступе ужаса, который охватил бы любого из нас, если бы это случилось! Давайте на мгновение представим себе наш испуг и замешательство, если бы мы обнаружили, что наши маленькие мальчики пируют этим смертоносным плодом в тайне своих комнат! Показалось бы нам тогда, что это тема, обсуждение которой мы «уже закончили»? Были бы мы довольны тогда пожать плечами в старом стиле и нетерпеливо воскликнуть против варварского вкуса писателей, которые были такими утомительно назойливыми? Вряд ли. Какое милое смятение последовало бы за этим ужасающим открытием! — обыск ящиков и шкафов, чтобы убедиться, что ни один остаток яда в виде лишней страницы или около того не спрятан! — болезненный допрос виновника, который до сих пор и не мечтал о чудовищности того, что он делал! — поношение и угрозы, которые были бы направлены против недобросовестного газетного агента, который поставлял пагубный грошовый товар! Боже мой! Какой был бы колоссальный шум! Но, слава Богу, нет страха, что это случится.

Разве нет? Каковы гарантированные основания безопасности? Это потому, что само собой разумеется, что весь такой грубый и вульгарный мусор находит свой уровень среди грубых и вульгарных и не может найти опоры выше своего собственного уровня? Это может быть так по разуму, но, к сожалению, это неразумный факт, что этот самый грошовый яд находит покупателей на высотах выше своей естественной низкой и грязной ватерлинии, почти невообразимых. Как иначе объяснить, что по крайней мере четверть миллиона этих грошовых номеров продается еженедельно? Как это происходит, что в тихих пригородных районах, далеко от лондонских трущоб и пагубной атмосферы, которую они порождают; в безмятежных и мирных полусельских городках, где процветают благородные школы-интернаты, почти всегда можно найти какого-нибудь мелкого лавочника, который любезно принимает партии «Синей кожи» и «Тайн Лондона» и ненавязчиво снабжает своего хорошо одетого маленького клиента этими полнотелыми статьями? Допустим, мой дорогой сэр, что ваш юный Джек или мой двенадцатилетний Роберт имеют умы слишком чистые, чтобы искать или жаждать литературы подобного рода, но нередко она находится без поиска. Это заразная болезнь, точно так же, как холера, тиф и чума являются заразными, и, как всем известно, не нужно личного контакта с пораженным телом, чтобы передать любую из этих ужасных болезней здоровым и крепким. Известно, что испорченный клочок тряпки распространял чуму и смерть по всей деревне, точно так же, как случайный лист «Пантеры Билла» или «Дерева Тайберна» может посеять семена аморальности среди стольких мальчиков, сколько может произвести город.

ГЛАВА IX. ВОР НЕПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ.

Зарегистрированные и незарегистрированные воры лондонских охотничьих угодий. — Неизбежность урожая порока. — Водители и кондукторы омнибусов. — «Наблюдатели». — Лондонская генеральная омнибусная компания. — Скандал их системы. — Лавочник-вор. — Фальшивые веса и меры. — Фальсификация еды и напитков. — Наш старый закон: «Я честен настолько, насколько могу себе позволить!». — Рудиментарные упражнения в искусстве грабежа.

Существуют незарегистрированные, а также «зарегистрированные» воры. Сколько первых делают Лондон своим охотничьим угодьем, пересчитать гораздо труднее. И не так уж неуместно, как могло бы показаться на первый взгляд, классифицировать обе фазы мошенничества под одним общим заголовком. Мы должны рассмотреть источники, из которых происходит наша армия лондонских воров. Это не так, как если бы чума, которая поражает нас, была похожа на другие чумы и проявляла себя мягко или вирулентно в соответствии с четко определенными и установленными провокаторами. Напротив, урожай наших полей преступности даже более неизменен, чем наш урожай пшеницы или ячменя. Зерно кукурузы, брошенное в землю, может не взойти, но семена порока, имплантированные в благодатную почву, обязательно прорастут, если только сама природа почвы не будет изменена. Как уже говорилось, количество наших лондонских воров несколько уменьшилось за последние годы, но лишь на шесть или семь процентов. Если сейчас их двадцать тысяч, то через год, с учетом роста населения, будет, скажем, девятнадцать тысяч.

Какими бы ужасающими ни были криминальные отчеты по городу Лондону, было бы напрасным заблуждением полагать, что когда «двадцать тысяч» прошли перед нами в обзоре, вся отвратительная картина была раскрыта. Правительственная статистика имеет дело только с «профессиональными преступниками»; то есть с тем классом лиц, которые отказались от всякой мысли жить честно и которые, взвешивая вероятные последствия, смиряются с жизнью систематического грабежа и изучают существующие возможности, а также вероятные новые изобретения, точно так же, как это делает изобретательный столяр или инженер честным путем.

Поскольку важнейшим вопросом является то, каковы основные источники, из которых с такой устойчивостью и уверенностью черпаются новобранцы для великой преступной армии, было бы неплохо поинтересоваться, сколько нечестности допускается среди нас без проверки, просто потому, что она не принимает именно ту форму и цвет, которые должна принять, прежде чем настолько оскорбит нас, что мы будем настаивать на вмешательстве закона. Возможно, это должно сделать нас более мягкими в нашем обращении с ворами, осужденными как таковые, осужденными и отправленными в тюрьму, когда мы подумаем о тысячах людей всех рангов, которые знают честность только по названию и которые при малейшем толчке невзгод соскользнули бы с прямого пути, на котором в течение многих лет они были не лучше, чем бесстыдные самозванцы и нарушители, и сразу же погрузились бы в грязные пути профессиональных воров. Перестает быть чудом, как постоянно заполняются вакансии в рядах преступности, когда мы размышляем о хлипкой перегородке, которая скрывает так много кажущихся честными людей, и случайный разрыв которой раскрыл бы вора, давно практикующего, спокойного и смелого благодаря безнаказанности. Существуют целые сообщества людей, составляющие полные ветви нашей социальной экономики, на которых лежит пятно нечестности, и их хозяева прекрасно знают об этом, и все же год за годом им позволяют продолжать ту же работу. Более того, я думаю, что могу зайти так далеко, чтобы утверждать, что настолько полно неверие в честность своих слуг со стороны этих хозяев, что в меру своих способностей они страхуются от потерь от краж, выплачивая упомянутым слугам очень маленькую зарплату. Яркий пример этого предоставляют кондукторы омнибусов на службе Генеральной омнибусной компании. Я не потому выделяю ее, что упомянутая компания ведет свой бизнес более свободно, чем другие владельцы этих транспортных средств, а потому, что это публичная компания, пользующаяся многими привилегиями и монополиями, и публика имеет несомненное право ожидать от нее справедливого обращения. Я не знаю, сколько омнибусов, каждый из которых требует кондуктора, постоянно курсирует по улицам Лондона, но их число должно быть весьма значительным, судя по тому факту, что выручка только Лондонской генеральной омнибусной компании колеблется от девяти до десяти тысяч фунтов еженедельно. Теперь компании хорошо известно, что их кондукторы грабят их. Джентльмен из моих знакомых однажды представил секретарю компании изобретательное устройство для регистрации количества пассажиров, которое омнибус перевозил за каждую поездку, но секретарь не смог его принять. «Это бесполезно для нас, сэр», — сказал он. — «Машина, которая нам нужна, — это та, которая сделает наших людей честными, а это, боюсь, та, которую мы вряд ли встретим. Они будут грабить нас, и мы не можем помочь себе». И зная это, компания платит кондуктору четыре шиллинга в день, причем упомянутый день, как правило, состоит из семнадцати часов — с восьми одного утра до часа следующего. Водитель, ввиду того, можно предположить, что он избавлен от искушения обращаться с деньгами компании, получает шесть шиллингов в день, но его мнение о преимуществе, которое кондуктор все еще имеет перед ним, можно почерпнуть из того факта, что он ожидает, что последний будет платить за любое разумное количество солодового или спиртного напитка, которое он может потребить в течение долгого палящего жаркого или морозного холодного дня, не говоря уже о сигаре или двух и неизменном прощальном стакане, когда жестоко длинный рабочий день подходит к концу.

По-видимому, также в силу этого соглашения между кондуктором омнибуса и его работодателями вмешательство закона, даже в случаях обнаруженного мошенничества, не требуется. Понимается, что Лондонская генеральная омнибусная компания содержит довольно большой штат наблюдателей, мужчин и женщин, которые проводят свое время, катаясь в омнибусах и отмечая количество пассажиров, перевезенных в конкретной поездке, с целью сравнения отчетов с выручкой кондуктора. Должно, следовательно, случаться, что обнаружения мошенничества многочисленны; но помнит ли читатель, чтобы когда-либо читал в полицейских отчетах о том, что кондуктор был привлечен к ответственности за грабеж?

Конечно, Компания может претендовать на право вести свой бизнес так, как считает нужным в отношении интересов акционеров, но если этот «лучший способ» включает в себя потворство кражам со стороны своих слуг, что может означать не что иное, как поощрение воров, становится серьезным вопросом, следует ли позволять интересам ее акционеров стоять перед интересами общества в целом. Может быть, преследование нечестного кондуктора — это лишь добавление к денежному убытку, который он уже нанес Компании, но вопрос, который гораздо ближе касается публики, — что становится с ним, когда внезапно и с позором они выставляют его за свои двери? Никто не наймет его. Через несколько недель его нечестно нажитые сбережения исчерпаны, и он, человек, который месяцами или годами, возможно, привык баловать себя щедро, оказывается без шестипенсовика, и, что хуже, с клеймом на своей репутации настолько черным и широким, что его шансы получить работу в том же качестве совершенно слишком отдаленны для расчета. Уважаемый парикмахер, который отказался брить угольщика на том основании, что он был слишком вульгарным субъектом, чтобы попасть под деликатные операции бритвы брадобрея, и которому замурзанный напомнил, что он только что перед этим брил пекаря, оправдал свое поведение тем, что его профессиональное достоинство заставляло его провести черту где-то, и что он провел ее на пекарях. Точно так же и Лондонская генеральная омнибусная компания. Они проводят черту на ворах безрассудных и глупых. Пока их слуга довольствуется тем, что наживается на их собственности с достаточной осмотрительностью, чтобы сделать разоблачение ненужным, он может оставаться их слугой; но они берут за правило никогда больше не нанимать человека, который был настолько неосторожен, что его обнаружили.

Как было показано, трудно представить более удовлетворительное существование, чем жизнь кондуктора омнибуса для человека, потерявшего всякое чувство честности; с другой стороны, так же трудно представить человека, настолько полностью «поверженного», как тот же кондуктор, опозоренный и безработный. Легко увидеть, на какие небольшие стимулы такой человек может быть привлечен в ряды преступников. У него нет моральных принципов, которые нужно преодолеть. Его вороватая рука была в кармане его хозяина почти каждый час дня в течение месяцев, возможно, лет. Он не раскаивается, и если бы он был таковым и сделал признание в этом смысле, ему ответили бы недоверчивыми насмешками и издевками все, кто его знал. Лучшее, чего он желает, — это встретить такой же легкий метод получения фунтов, как когда он весело трудился восемнадцать часов за зарплату в четыре шиллинга. Поскольку это вершина его амбиций, вскоре он натыкается на то, что кажется даже более легким способом зарабатывания денег, чем старый путь, и он бесцеремонно появляется не в новом характере, а в том, в котором у него был долгий опыт, но без маски.

Я хотел бы, чтобы было четко понято, что я не включаю всех кондукторов омнибусов в это огульное осуждение. Что среди них есть честные, я не сомневаюсь; в то же время я без колебаний повторяю, что в большинстве случаев от них ожидается, что они будут вести себя нечестно, и у них нет нежелания разочаровывать это ожидание. Я также верю, что человеку гораздо труднее быть честным в качестве слуги компании, чем если бы он был на службе у «маленького хозяина». Почти невозможно человеку честности присоединиться и работать гармонично в банде мошенников. Шансы против того, что он это сделает, могут быть рассчитаны точно по числу, которое составляет банду. Это не только из принципа, что они возражают против него. Если он не «делает, как они», он становится свидетелем против них каждый раз, когда сдает свои деньги. И он делает, как они. Это так намного легче делать, чем, в состоянии человека, тяжело работающего за сравнительно меньшую плату, чем зарабатывает обычный дорожный рабочий, в одиночку выступать в защиту честности в пользу компании, которая нескрываемо в пользу уютного и комфортного компромисса и не имеет желания быть «потревоженной».

Это большой скандал, что такой системе позволено существовать; и группа работодателей, достаточно подлых, чтобы потворствовать таким сделкам, может ожидать лишь небольшого сочувствия от публики, если нечестность, которую она молчаливо поощряет, обглодает ее до костей. Каковы условия контракта между работодателем и наемным работником? Простыми словами, вот они: «Мы прекрасно осознаем, что вы обращаетесь к нам, хорошо зная нашу систему ведения бизнеса, и с преднамеренным намерением грабить нас, насколько вы можете безопасно; и в целях самообороны, поэтому, мы будем платить вам то, что вы можете, если хотите, рассматривать как зарплату, два пенса три фартинга в час, или четыре шиллинга в день из семнадцати часов. Мы знаем, что вероятности таковы, что вы будете добавлять к этим четырем шиллингам ежедневно еще пять или шесть. Согласно нашему расчету, вы будете это делать. Наши директора пришли к выводу, что как кондукторы омнибусов обычного типа, вы не можете ожидать, что будете грабить нас на меньшую сумму, чем эта, и мы не склонны ворчать, пока вы остаетесь такими умеренными; но не выходите за рамки, как вы цените свое положение со всеми его сопутствующими привилегиями. Как человека, который грабит нас только на, скажем, пять шиллингов в день, мы считаем вас подходящим и надлежащим лицом для обслуживания наших пассажиров-дам и джентльменов; для заботы об их удобстве и комфорте, короче говоря, как достойного представителя Л. Г. О. К. Но берегитесь, как вы переступаете границы умеренности, как мы недвусмысленно определяем их для вас! Если вы это сделаете, мы вышвырнем вас в одно мгновение, и ни при каких обстоятельствах мы никогда больше не наймем вас».

Принимая такой взгляд на дело, кондуктор омнибуса, хотя и имеет право на первое место в рядах воров непрофессиональных, вряд ли может быть назван наименее извинительным среди этого братства. Есть много тех, кто, глядя сверху вниз на «када» со своей вершины высокой респектабельности, в десять раз хуже, чем он. Возьмите, например, лавочника-вора. Он гораздо больший злодей, чем полуголодный несчастный, который выхватывает баранью ногу с крюка мясника или какой-то предмет одежды, заманчиво развевающийся снаружи магазина торговца тканями, потому что в одном случае преступление совершается, чтобы душа и ужасно худое тело могли быть спасены от разлуки, а в другом случае беззаконие заставляет потакать алчному желанию правонарушителя растолстеть, носить великолепные украшения и ежегодно проветривать свою громоздкую тушу в Маргите.

У него достаточно для своих нужд. Его заслуги, такие, какие они есть, наиболее щедро сопровождают его; но этого недостаточно. О «честном пенни» очень хорошо говорить; на самом деле, в его ловко принятом характере честного человека, так же хорошо говорить об этом громко и не нечасто, но какая это чушь, если вы придете к прямому, тупому и «деловому» взгляду на дело, надеяться когда-либо составить состояние накоплением «честных пенни»! Почему, тридцать этих жалких вещей составляют не более полкроны, если вы позволите каждой носить свое простое глупое лицо, тогда как если вы покроете ее аккуратно и предложите — подкрепленную вашей репутацией респектабельности, которую ваш банковский счет, конечно, доказывает вне всякого сомнения — она сойдет за подлинное серебро, и вы сделаете два и пять пенсов за один раз! Вы не называете это «деланием», вы, грабители прилавка и денежного ящика, это вульгарное выражение, используемое «профессиональными» ворами; вы называете это «стричь тонко». Вы также не покрываете медью медные пенни и не выдаете их за серебряные полкроны. Если бы вы не были очень сильно прижаты, вы бы презирали такой низкий и опасный вид бизнеса. Ваш — гораздо более безопасная система грабежа. Вы просто подсовываете неосторожному покупателю жженые бобы вместо кофе, молотый рис вместо аррорута и смесь сала и куркумы вместо масла. Вы отравляете хлеб бедняка. Он пьяница, а вы даже не удовлетворены тем, что обманываете его на его заработки так долго, как он может счастливо жить как валяющийся в пиве и джине, то есть пиве и джине, как первоначально изготовленных; вы должны, чтобы выжать несколько лишних полпенни ежедневно из бедного несчастного, положить зерна рая в его джин и кокулюс индикус в его солодовый напиток! И, более ненасытные, чем пиявка, вы не довольствуетесь тем, что обманываете его на двадцать пять процентов с помощью отвратительных смесей и фальсификации, вы должны пропустить его через мельницу и подрезать его еще немного тоньше, когда он доходит до весов! Вы должны подпиливать свои веса и лепить комки жира под коромыслом и красть унцию или около того из его фунта бекона. Если бы вы сделали это после того, как он покинул ваши помещения, если бы вы осмелились последовать за ним наружу и украдкой, вставив руку в его карман, вытащили бы кусок из фунта, который он только что купил у вас, и он поймал бы вас на этом, вы бы дрожали в руках полицейского в очень короткое время, и, заклейменный в газетах как мелкий вор, вы бы никогда больше не осмелились открыть засов своих магазинных ставней. Но с помощью своих нечестных весов и гирь вы можете продолжать воровать куски с утра до ночи, с утра понедельника до вечера субботы, и жить долго, чтобы украшать свою удобную церковную скамью по воскресеньям.

Мне нужно извиниться за то, что я прилип к вам еще немного дольше, мистер Лавочник-Вор, потому что я так ненавижу вас. Я ненавижу вас больше, чем когда-либо, и вы будете радоваться, когда я скажу вам почему. Несколько месяцев назад казалось, что ваша долгая карьера жестокого грабежа вот-вот будет пресечена. Отличный лорд и джентльмен, лорд Э. Сесил, взял на себя труд привлечь внимание Палаты общин к состоянию закона в отношении фальшивых весов и мер, а также фальсификации еды и напитков. Его светлость проинформировал достопочтенных членов, что количество обвинительных приговоров за фальшивые веса и меры в течение прошлого года составило большое число — тысячу триста, и это было исключая шесть округов, а именно: Саутуарк, Ньюингтон, Сент-Джордж, Ганновер-сквер, Паддингтон и Стрэнд, которые по причинам, лучше известным местным властям, не сделали никакого отчета вообще. В одном только Вестминстере, и в течение шести месяцев, сто человек были осуждены, и было обнаружено, что из них двадцать четыре, или почти одна четвертая часть всего числа, были лицензированными трактирщиками, а сорок семь были молочниками, зеленщиками, торговцами сыром и другими, кто снабжал бедных едой, составляя в общей сложности семьдесят процентов торговцев продовольствием. В приходе Сент-Панкрас количество обвинительных приговоров за фальшивые веса и меры превышает таковые каждого другого прихода. Но в будущем, как бы ни процветало старое беззаконие, отчеты мошенников покажут значительное уменьшение. Это было устроено превосходно самими хитрыми прихожанами. Когда последняя партия лавочников-мошенников Сент-Панкраса была судима и осуждена, всплыл уродливый факт, что немало из них были джентльменами, занимающими официальные должности в приходе. Это было серьезно. Назойливых парней, которые вызвали неприятное разоблачение, называли «судом присяжных», чьим делом было набрасываться на злодеев, когда они считали нужным, раз в течение каждого месяца. Вестрия имеет власть над этим драгоценным судом присяжных, слава богу! и после заседания в торжественном совете, прихожане, некоторые из них, несомненно, с конфискованными легкими весами и недостаточными мерами джина и пива, терзающими их сердца, приняли резолюцию, что в будущем суд присяжных должен оставаться дома и заниматься своим делом, пока клерк вестрии не даст ему свободу пройти по земле, тщательно подготовленной для него.

Ссылаясь на скандальную фальсификацию еды, лорд Э. Сесил заметил: «Достопочтенный джентльмен, президент Совета по торговле, в одном из своих обращений, которыми он электризовал публику и своих избирателей, заявил, что великой панацеей от бед рабочего класса является свободный стол для завтрака. Теперь он, лорд Э. Сесил, был последним человеком в мире, который возражал бы против любого пересмотра налогообложения, если бы он основывался на действительно здравых основаниях. Но при всем должном уважении к достопочтенному джентльмену, была одна вещь даже более важная, а именно, стол для завтрака, свободный от всех примесей». И затем его светлость перешел к цитированию бесчисленных примеров чудовищной и опасной несправедливости, о которой идет речь, очень к назиданию собравшихся членов, если повторные «ура» и «слушайте, слушайте» что-то значили. Это было многообещающе, и так, как должно быть. Как заметил лорд Сесил, «когда я спрашивал себя, почему эта великая нация, которая хвастается тем, что она такая практичная, и которая всегда готова подхватить обиды других людей, так покорно подчинилась этому чудовищному и растущему злу, единственным ответом, который я мог дать, было то, что дело, которое было делом каждого, стало делом никого». Несомненно, это был взгляд на дело, который принял каждый присутствующий по случаю член, и очень рады они, должно быть, были, когда обнаружили, что то, что было делом каждого, стало делом кого-то наконец.

И что сказал президент Совета по торговле, когда он пришел ответить на предложение лорда Сесила: «Что, по мнению Палаты, целесообразно, чтобы Правительство Ее Величества уделило свое самое раннее внимание широко распространенной и наиболее предосудительной практике использования фальшивых весов и мер и фальсификации еды, напитков и лекарств, с целью внесения поправок в закон в отношении наказаний, ныне налагаемых за эти правонарушения, и предоставления более эффективных средств для обнаружения и предотвращения мошенничества»? Обещал ли достопочтенный президент быстро и щедро свою самую сердечную поддержку похвальной цели, которую он имел в виду? Нет. Как бы удивительно это ни казалось великому множеству рабочих людей, которые снабжают лавочника-мошенника его главной добычей и которые до одного готовы поклясться достопочтенным джентльменом, он не сделал ничего подобного. Он начал с того, что без колебаний выразил свое мнение, что инициатор вопроса, совершенно непреднамеренно, конечно, сильно преувеличил все дело. И далее, что, хотя могут быть частные случаи, в которых может быть показан большой вред здоровью и много мошенничества, все же общие заявления подобного рода являются опасными и почти наверняка несправедливыми.

«Теперь я готов доказать, — продолжал достопочтенный джентльмен, — что преувеличение благородного лорда — я, разумеется, не говорю о намеренном преувеличении — столь же велико в вопросе о весах и мерах, как и в вопросе о фальсификации товаров. Вероятно, он не знает, что в списке лиц, использующих неточные весы — я не говорю «мошеннические»; никакого различия между теми, кто намеренно занимается мошенничеством, и теми, кто допускает случайную неточность, не проводится, и наказание за это точно такое же, а само нарушение выявляется с не меньшим рвением. Теперь благородный лорд, вероятно, удивится, узнав, что многих людей ежегодно штрафуют не потому, что их весы занижают вес, а потому, что они его завышают».

Вероятно, однако, его светлость, который, очевидно, уделил много внимания этому предмету, является знатоком как этой, так и всех других его областей, и он не так удивлен, как, можно предположить, был менее осведомленный президент Совета по торговле, когда эта аномалия была доведена до его сведения. Вероятно, лорд Сесил знает, что во многих видах бизнеса один и тот же лавочник в одной и той же лавке как покупает, так и продает товары на вес, и в таком случае нет ничего удивительного в том, чтобы обнаружить гирю весом в семнадцать унций на фунт. Более того, возможно, мистеру Брайту это неизвестно, но у нечестных лавочников есть весьма распространенный трюк — держать под рукой средства для корректировки своих фальшивых весов в кратчайшие сроки. Это несложный процесс. Гири, как правило, «юстируются» или корректируются путем добавления или удаления небольшого количества свинца, который для этой цели залит в углубление, где закреплено кольцо гири. Поскольку эта свинцовая пробка приподнимается кончиком ножа, нет ничего проще, чем добавить или извлечь клин из того же материала. Кончик ножа приподнимает свинцовую крышку, рукоятка ножа ударом загоняет ее обратно, и дело сделано. В то же время даже самый хладнокровный мошенник, зная, что «инспектор» находится по соседству, не всегда может ловко провернуть свой фокус, и это в немалом числе случаев может объяснить вес, который «больше, чем нужно». Кроме того, если рассматривать вопрос с самой широкой точки зрения, было бы явно опасно позволять системе «средних значений» подменять собой строгое и неукоснительное правосудие. Отношения между покупателем и лавочником быстро пришли бы в печальное расстройство, если бы последнему было позволено оправдываться за продажу пятнадцати унций масла вместо полного фунта тем, что у него где-то завалялась семнадцатиунцовая гиря, и вероятностью того, что то, чего он не доложил сегодня, покупатель получил сверх меры в фунте свиного сала, купленном вчера.

Снова послушаем мистера Брайта как защитника саморегулирования: «Если корпорации и магистраты не проявляют достаточного интереса к этому делу, если люди, избирающие корпорацию, так мало заботятся об этом, я думаю, это является веским доказательством того, что проблема не столь обширна, вредна и обременительна, как ее описал благородный лорд. Мое собственное впечатление относительно фальсификации товаров заключается в том, что она проистекает из очень большой и, возможно, неизбежной конкуренции в бизнесе; и что в значительной степени она провоцируется невежеством покупателей. Поскольку невежество покупателей в целом уменьшается, мы можем надеяться, что вскоре фальсификация продуктов питания также уменьшится. Совершенно невозможно, чтобы вы осуществляли надзор за лавками страны с помощью инспекторов, и совершенно невозможно, чтобы у вас были люди, ходящие по лавкам, чтобы покупать сахар, соленья и кайенский перец, отдавать их на анализ, а затем возбуждать жалобы против лавочников и приводить их к магистратам. Если бы за людьми в их частном бизнесе каждый час в день следили правительственные чиновники и инспекторы, жизнь не стоила бы того, чтобы ее прожить, и я бы посоветовал им переехать в другую страну, где они не подвергались бы таким досадам».

Зная, из какого источника исходит это мнение о коммерческой морали, невольно начинаешь испытывать недоверие, прочитав его один раз. Неужели нечаянно была пропущена строка — строка, содержащая ключ к загадке и раскрывающая тонкий сарказм, скрытый под поверхностью? Но нет — ни двукратное, ни трехкратное прочтение не проливает нового света на эту тайну. Вот мистер Джон Брайт, президент Совета по торговле, поборник рабочего человека и стойкий защитник права тех, кто обливается потом в честном труде, вдоволь вкушать не облагаемые налогом еду и питье, оправдывает тех, кто под видом честной торговли обворовывает рабочего человека, обирает его буханку, его кувшин с пивом, его сахарницу, его молочник — словом, все, что он покупает, чтобы есть или пить. «Мое собственное впечатление, — говорит достопочтенный президент, — заключается в том, что фальсификация возникает из-за конкуренции в бизнесе». Очень может быть, но разве это оправдывает ее? Нам постоянно напоминают, что «конкуренция — душа торговли», но мы не хотели бы думать, что это так, если термин «конкуренция» должен считаться синонимом фальсификации или, говоря простым языком, грабежа. «Совершенно невозможно, чтобы у вас были люди, пытающиеся выявить нечестного торговца в его махинациях с целью его наказания». Почему же это невозможно? Разве покой этой священной «души бизнеса» должен быть нарушен из-за такого пустякового предлога, как благополучие тел какого-то неотёсанного народа, который не занимается коммерцией? Отнюдь не «невозможно» заменить бдительные меры по выявлению мелкого воришки, который обкрадывает бедную вдову на полпенни с ее трехпенсового угля или сироту на кусок из ее скудного пайка хлеба; правительство должно считать это одной из своих главных обязанностей. Другие нации не находят это невозможным. Во Франции комиссар полиции имеет право войти в любую лавку и изъять любой подозрительный товар, разумеется, неся всю ответственность за неправомерное изъятие. В Пруссии, как сообщил Палате лорд Сесил, «всякий, кто сознательно использовал фальшивые весы и меры, подлежал тюремному заключению сроком на три месяца, штрафу от пятидесяти до тысячи талеров и временному лишению прав гражданства. Во-вторых, там, где фальшивые весы и меры не использовались регулярно, мог быть наложен штраф в тридцать талеров или правонарушитель мог быть отправлен в тюрьму на четыре недели. В-третьих, фальсификация продуктов питания или напитков наказывается штрафом в 150 талеров или шестью неделями тюремного заключения. В-четвертых, если используются ядовитые вещества или материалы, правонарушитель подлежит тюремному заключению на срок, не превышающий десяти лет. В-пятых, если доказано, что фальсификация причинила серьезный физический вред, может быть вынесен приговор от десяти до двадцати лет тюремного заключения». И все же в этой стране преступления такого рода могут быть наказаны лишь наложением штрафа в 5 фунтов стерлингов с оплатой судебных издержек. Это не вчерашние законы. Они выдержали испытание многими годами, и французы с пруссаками не находят «невозможным» продолжать их спасительное применение. Но любопытно, какой необычный взгляд люди, облеченные властью у нас, порой имеют на лицензию, которая должна быть предоставлена «торговцу». Я помню, как однажды присутствовал в окружном суде, где рассматривалось дело между оптовым торговцем горчицей и владельцем закусочной. Владелец закусочной отказался платить за определенную партию горчицы, доставленную ему, на том основании, что его клиенты не стали ее есть. Действительно, ее едва ли можно было назвать горчицей, так как она была не чем иным, как мукой, окрашенной куркумой, и, опираясь на медицинское свидетельство, ответчик в основном полагался на этот пункт, то есть на то, что это вообще не горчица, чтобы добиться оправдательного вердикта. Но судья не хотел об этом слышать; в своем резюме он заметил, что бессмысленно утверждать, что этот продукт — не горчица; это горчица в коммерческом смысле, каково бы ни было ее качество, и на этом основании вынес вердикт в пользу истца на заявленную сумму.

Должен признаться, что в то время у меня были сомнения относительно того, является ли это здравым законом, но после заявления президента Совета по торговле я вынужден признать возможность того, что я ошибался. «Конкуренция — душа коммерции»; конкуренция — родитель фальсификации; фальсификация — это воровство как правило, и убийство как исключение. Буханка, состоящая из муки низкого сорта, риса, картофеля и квасцов, — это «пшеничный хлеб» «коммерции». Ядовитая жидкость, состоящая из небольшого количества солода и хмеля, разбавленная патокой и куколем, — это пиво «коммерции». И, согласно тому же правилу, кусок сала, прилепленный под чашу весов в лавке, или дюйм, отрезанный от аршина суконщика, или фальшивое дно в кружке трактирщика составляют весы и меры «коммерции». Все эти маленькие безобидные торговые трюки, по-видимому, входят в сферу «частного бизнеса» торговца, и, по словам президента Совета по торговле, если за торговцем в погоне за его частным бизнесом нужно следить и шпионить со злонамеренной целью привлечь его к ответственности по закону, то чем скорее он покинет страну и поселится среди более покладистого народа, где есть простор для его коммерческого предприятия, тем лучше для него.

Несомненно, лучше для него и лучше для нас. Однако я бы сделал одно различие. Когда его беззаконие будет обнаружено, он не должен остаться совсем без вознаграждения за свои прошлые заслуги. Ему следует помочь с отъездом за границу. Его не должны просить платить ни пенни за проезд, и, более того, его должны обеспечить добротной одеждой из линси-вулси, а голову его должны обрить наголо, чтобы палящее солнце Бермуд или Гибралтара не перегрело его мозг для будущих коммерческих спекуляций.

Однако нужно нечто более убедительное, чем «горчица коммерции», чтобы заставить нас с удовлетворением проглотить утверждение президента о том, что «в значительной степени фальсификация поощряется невежеством покупателей», и нас не сильно утешает предположение, что «по мере того, как невежество покупателя уменьшается, фальсификация продуктов питания также будет уменьшаться». Определенно, это радужная перспектива для невежественного покупателя! Никакой помощи для него не будет, никакого облегчения. Он должен терпеть обман в весе и мере и медленно отравляться пивом, которое он пьет, и хлебом, который он ест, пока не найдет время и деньги, чтобы обеспечить себе научное образование и не станет искусным знатоком химии, способным обнаружить фальсификацию на вид или запах. Это то, что имеет в виду президент Совета по торговле, или что? Он не может иметь в виду, что обман терпят потому, что потребитель не хочет утруждать себя тем, чтобы воспользоваться законами, созданными для его защиты, потому что ему четко дают понять, что, хотя такие законы существуют, они остаются недействующими из-за «невозможности» иметь инспекторов и детективов, которые ходили бы и вынюхивали в «частном бизнесе» лавочника и досаждали ему. Если невежество честного человека должно рассматриваться как удобная возможность для мошенника, то нет причин, почему иммунитет, которым пользуется нечестный лавочник, не должен быть таким же снисхождением, которое позволено профессиональному вору. Именно «невежество покупателя» позволяет мошеннику подсунуть ему фальшивые деньги вместо настоящих или поддельную подпись вместо подлинной. Именно невежество зеленого юнца из деревни относительно порочных путей Лондона позволяет шулеру с легкостью и полнотой обобрать его. Несомненно, если бы мы все были одинаково «настороже», как говорится в просторечии, если бы никто не имел преимущества перед своим соседом в хитрости, проницательности, подозрительности и всех других элементах, которые составляют «человека мира», тогда профессия обманщика стала бы настолько жалкой, что даже закоренелые мошенники ради спасения жизни культивировали бы ту честность, которая преобладает как лучшая политика, хотя это было бы очень против их естественной склонности; но, возможно, обнаружилось бы, что существуют тысячи и десятки тысяч простых людей, которые предпочли бы оставаться в «невежестве», не желая становиться «людьми мира» в указанном выше смысле, и выбирая ради спасения своих душ быть ягнятами, у которых есть руно, которое можно потерять, чем хищными волками, чье существование зависит от стрижки ягнят.

Кстати, о практике обмана посредством фальсификации продуктов питания и напитков, здесь, возможно, будет уместно упомянуть, что во время обсуждения один член парламента, к которому мистер Брайт выразил большое доверие, объявил, что использование квасцов в хлебе, далеко не будучи вредным, является положительно полезным. Доктор Летеби, однако, придерживается несколько иного мнения. Недавно в Обществе искусств он прочитал доклад на эту тему. Вот его мнения по этому вопросу:

«Путем добавления квасцов из низкосортной и даже испорченной муки можно сделать вполне сносную на вид буханку. Свойство квасцов заключается в том, чтобы делать клейковину жесткой и предотвращать ее обесцвечивание под воздействием тепла, а также сдерживать действие дрожжей или фермента на нее. Поэтому, когда они добавляются к хорошей муке, это позволяет ей удерживать больше воды и, таким образом, давать большее количество буханок; в то время как добавление их к плохой муке предотвращает размягчающее и разрушающее действие дрожжей на слабую и некачественную клейковину и тем самым позволяет ей выдерживать воздействие тепла в процессе выпечки. В зависимости от качества муки будет и пропорция квасцов, и, следовательно, их количество будет варьироваться от 2 до 8 унций на мешок муки. Эти пропорции дадут от 9 до 37 гран квасцов в квартерной буханке — количества, которые легко обнаруживаются химическими средствами. Действительно, существует простой тест, с помощью которого можно легко обнаружить гораздо меньшие количества. Вам нужно только окунуть ломтик хлеба в слабый раствор кампешевого дерева в воде, и если присутствуют квасцы, хлеб быстро приобретет красный или пурпурный оттенок. Хороший хлеб не должен иметь черных пятен на верхней корке; он не должен становиться размокшим и влажным в нижней части при хранении; он не должен плесневеть при хранении в умеренно сухом месте; он должен быть сладким и приятным на вкус и запах; он не должен давать при замачивании тягучую, кислую жидкость; и ломтик, взятый из центра буханки, не должен терять более сорока пяти процентов веса при высыхании».

Снова говоря о жестокости и нечестности различных «софистикаций», практикуемых продавцами продуктов питания, относительно неэффективности законов, принятых для их пресечения, добрый доктор говорит:

«Парламент пытался решить этот вопрос законодательным путем, как в «Законе о предотвращении фальсификации продуктов питания или напитков» 1860 года; но поскольку закон является лишь разрешительным, он не дал почти никакого эффекта. Даже в тех местах, как в лондонском Сити, где он был введен в действие и были назначены государственные аналитики, это не принесло никакой пользы; фактически, он остается в своде законов мертвой буквой. Говоря о Сити, я могу сказать, что были предложены все стимулы для эффективной работы закона, но ничего из этого не вышло. В прежние времена средства правовой защиты от таких правонарушений были быстрыми и эффективными. В «Assisa panis», например, как изложено в «Liber Albus», существуют не только строжайшие правила относительно того, как должен вестись бизнес пекаря, но и наказания за их несоблюдение. «Если будет обнаружен какой-либо изъян, — говорится в нем, — в хлебе пекаря в городе, в первый раз пусть его провезут на волокуше от Гилдхолла до его собственного дома по большим улицам, где собирается больше всего людей; и по большим улицам, которые являются самыми грязными, с некачественной буханкой, висящей у него на шее. Если во второй раз он будет уличен в том же правонарушении, пусть его провезут от Гилдхолла по большой улице Чип, как сказано выше, к позорному столбу, и пусть его поставят к позорному столбу, и он останется там по крайней мере один час в день; и в третий раз, когда будет обнаружен такой изъян, его провезут, печь будет разрушена, а пекарь навсегда лишен права заниматься торговлей в городе». Далее нам сообщается, что Уильям де Стратфорд понес это наказание за продажу хлеба недостаточного веса, а Джон де Строд — «за изготовление хлеба из грязи и паутины». Один седовласый правонарушитель был освобожден от волокуши из-за своего возраста и суровости сезона; и, по-видимому, в последний раз это наказание было применено в шестнадцатый год правления Генриха VI, когда так провезли Саймона Френша. Подобное наказание присуждалось мясникам и виноторговцам за мошеннические сделки; ибо нам говорят, что мясника возили по улицам лицом к хвосту лошади за продажу зараженной свинины на рынке, а на следующий день его поставили к позорному столбу с двумя большими кусками его зараженной свинины над головой и надписью, в которой излагались его преступления. В судебных решениях, записанных в «Liber Albus», есть двадцать три случая, когда позорный столб был назначен за продажу гнилого мяса, рыбы или птицы; тринадцать — за незаконные сделки пекарей и шесть — за правонарушения виноторговцев и торговцев вином. Поистине, мы деградировали в этих вопросах».

И пока мы говорим о непрофессиональных ворах и их легком превращении в категорию, юридически клейменную и признанную, нелишне будет вкратце заметить странные идеи о честности, которых придерживаются и практикуют тысячи наших твердолобых и, за исключением упомянутой странной слабости, вполне достойных и порядочных «подмастерьев». Любопытно, как много галлюцинаций преобладает среди нас по поводу «обычной честности». Как будто существует несколько качеств этой добродетели: «обычная», «средняя» и «высшая», как в домашнем хлебе; и что, продолжая сравнение, хотя «высшая», несомненно, приятнее, и ее всегда использовали бы, если бы могли себе позволить, честность, называемая «обычной», столь же полезна и в целом является единственным сортом, на котором может существовать рабочий человек.

«Я настолько честен, насколько могу себе позволить», — замечание, часто звучащее из уст тех, кто действительно и по-настоящему зарабатывает на хлеб и приобретает достойную репутацию в поте лица своего. Им никогда не приходит в голову, что такое признание равносильно признанию в нечестности, и поскольку это просто вопрос степени, то обычный вор на тех же основаниях может претендовать на привилегию пожать им руку как своим равным. Человек, который устанавливает планку своей честности не выше этого уровня, становится легкой добычей искушения. Если он «настолько честен, насколько может себе позволить», и не более того, это просто означает, что его средства не соответствуют его потребностям, он уже допустил тонкий конец клина нечестности, чтобы заполнить пробел, и если указанный пробел, к несчастью, расширится, клин должен войти еще глубже, пока не произойдет полное расщепление системы, и сам клин не станет единственной твердой вещью, за которую можно ухватиться.

То, что этот печальный финал достигается не чаще, является великим чудом и свидетельствует о том, что многие люди принимают своего рода хромающий компромисс, шагая, так сказать, одной ногой по пути праведности, а другой — по грязному пути мелкого воровства, пока не дойдут до конца своей жизненной веревки и обе ноги не соскользнут в могилу.

Это факт, одновременно унизительный, но он стоит там, суровый и непреклонный, и его нельзя отрицать, что ежедневно занимаются своим обычным делом и проходят как честные сотни и тысячи трудящихся, которые, если бы их различные злоупотребления были преданы огласке и они были бы привлечены к ответственности, оказались бы в тюрьме, не прожив и дня дольше. И это не должно нас сильно удивлять, поскольку мы хорошо знаем об этом и, возможно, в немалой степени несем за это ответственность, так как именно из-за нашего ленивого пренебрежения это зло стало столь прочно укоренившимся; в то же время следует помнить, что это ничуть не оправдывает тех, кто практикует и наживается на нашем безразличии к мелким кражам, так же как нежелание преследовать профессионального карманника не смягчает вину правонарушителя.

Вид нечестности, о котором идет речь, не подпадающий под официальный термин «профессиональный», имеет много псевдонимов. Обычно его называют жаргонным словом «перки», что является удобным сокращением слова «перквизиты» (дополнительные доходы), и в руках тех, кто его использует, оно оказывается словом удивительной гибкости. Оно применяется к таким пустякам, как огарки восковых свечей, и может быть растянуто так, чтобы покрыть вороватое присвоение нашим слугой забытых пальто и жилетов. Как недавно было разоблачено в газетах, нередко ваш дворецкий или повар вступает в сговор с недобросовестным торговцем, которому разрешается назначать «свои собственные цены» при условии, что, когда ежемесячный счет оплачен, первый вор передает второму два шиллинга или полкроны с фунта. Однако не об этих лощеных и сытых непрофессиональных ворах я хотел бы сейчас говорить, а скорее о рабочем человеке — например, о подмастерье-портном.

Слышал ли кто-нибудь когда-нибудь о рабочем портном, который был бы застрахован от присвоения чужих товаров, или, как он игриво называет это, «обрезков»? Разве это не стандартная шутка в торговле — эти «обрезки»? Слышал ли кто-нибудь, чтобы портного сторонились его товарищи по работе или избегали соседи из-за его пристрастия к «обрезкам»? И все же, что это, как не другое слово для обозначения «воровства»? Если я доверяю строителю столько-то лесоматериалов, столько-то камня и столько-то кирпичей, чтобы построить мне дом, а потом обнаруживаю, что с помощью ловких уловок и махинаций он ухитрился заставить меня поверить, что весь материал, который я ему дал, был использован в моем доме, тогда как он умудрился украсть достаточно, чтобы построить себе небольшой коттедж, принимаю ли я его юмористическое объяснение, что это всего лишь «обрезки», и прощаю ли его? Нет. Я считаю своим долгом предоставить ему возможность объяснить это дело магистрату. Но если я доверяю своему портному материал для костюма, а потом до моего сведения доходит, что он «выкружил» из него лишний жилет, который он оставляет себе или продает для собственной выгоды, считаю ли я это серьезным актом грабежа? Мне стыдно признаться, что нет; я могу почувствовать гнев и проникнуться презрением к портным, но я не предпринимаю никаких шагов, чтобы привлечь мошенника к правосудию. Я говорю себе: «Это подлый трюк, но они все так делают», что крайне несправедливо по отношению к сообществу портных, потому что, хотя я могу подозревать, что они все так делают, у меня нет доказательств этого факта, тогда как у меня есть доказательство того, что в их гильдии есть нечестный портной, и я не имею права предполагать, что они не сочли бы за услугу, если бы я помог им избавиться от него.

И это почти такая же хорошая шутка, как называние прямого воровства комичным именем «обрезки», что портной будет делать это и все время настаивать на своем праве быть причисленным к честным людям. Он настаивает на этом, потому что никогда не был замечен в краже чего-либо, кроме таких товаров, из которых делают одежду. Когда он идет домой, принося ваш новый костюм, он не счел бы грехом зайти в то хранилище краденых товаров, «скупку», и продать там полоску вашей неиспользованной ткани за шиллинг, но вы можете смело доверять ему в прихожей, где висят шляпы, зонты и пальто. Он скорее подумал бы о том, чтобы взломать ваш дом с помощью ломов и отмычек, чем о том, чтобы вытащить носовой платок, который он увидел выглядывающим из кармана одного из этих пальто.

Как с портным, так и с обойщиком, и портнихой, и оклейщиком обоев, и водопроводчиком, и всеми остальными. Я не говорю, что каждый раз, когда они берут лоскут того или фунт веса сего, у них перед глазами стоит чудовищность преступления, которое они собираются совершить. В том, что они делают, они не видят большого вреда. Действительно, укажите им и дайте понять, что их преступление должно быть лишь справедливо представлено перед уголовными властями, чтобы обеспечить им месяц на беговой дорожке, и они, как правило, были бы потрясены настолько, что не повторили бы правонарушение. И хорошо было бы, если бы они были потрясены настолько, чтобы не делать этого, прежде чем их настигнет несчастье. Именно тогда, когда наступают «трудные» времена и действительно трудно заработать честный пенни, эти элементарные упражнения в искусстве грабежа оборачиваются против человека. Именно тогда ему нужна его броня, защищающая от искушения, а она — посмотрите! — вся в дырах и изъедена ржавчиной, и он падает при первом же натиске врага.

ГЛАВА X. ПРЕСЕЧЕНИЕ ПРЕСТУПНОСТИ И НАКАЗАНИЕ.

Предложение лорда Ромилли относительно образования детей преступников. — Отчаянные преступники. — Аллеи Боро. — Худшие кварталы, как правило, не самые шумные. — Дурной пример «висельных героев», «Дика Терпина», «Блюскина» и т. д. — Талант «одурачивать леди Грин». — Мнение достойного губернатора о лучшем способе «сломить» плохого мальчика. — Привязанность к «матери». — Темная камера и ее обитатель. — Трогательное интервью.

Не кто иной, как лорд Ромилли, рассуждая о тревожной распространенности и росте преступности, особенно среди несовершеннолетних преступного класса, замечает: «Признанным фактом является то, что у детей существует большая склонность следовать призванию своего отца, а в случае детей воров другого выбора нет. Они становятся ворами, потому что их так воспитывают, и у них нет другой профессии, которой они могли бы заняться. Чтобы поразить корень зла, я бы предложил, чтобы, если человек совершил тяжкое преступление, всех его детей в возрасте, скажем, до десяти лет забирали у него и воспитывали за счет государства. Возможно, можно было бы сказать, что человеку, который хотел обеспечить своих детей, в таком случае нужно было бы только совершить тяжкое преступление, чтобы достичь своей цели, но я считаю, что эффект был бы прямо противоположным. Я верю, что ни один уважающий себя человек не совершил бы тяжкое преступление ради такой цели, и что если бы мы больше знали о чувствах воров, мы обнаружили бы, что у них есть своего рода мораль и они проявляют привязанность к своим детям. Мое мнение заключается в том, что забрать у них детей было бы эффективным способом наказания; и хотя расходы могли бы быть большими, они окупились бы через несколько лет за счет уменьшения преступности».

Хотя мнения лорда Ромилли по этому вопросу могут несколько опережать общепринятые, нет сомнений, что они направлены в правильную сторону. Преступность можно подавить, но ее никогда нельзя искоренить, просто обрезая цветущие ветви и сучья, которые она выпускает; ее нужно атаковать у корня, а ребенок-вор — это корень взрослого роста, жесткого, сильного и шести футов высотой. Тот же самый аргумент, который используется в отношении упразднения запущенных детей, применим и в случае младенца, рожденного в преступлении. Гнездо, в котором поколениями размножалась преступность, должно быть разрушено. Однако только посвященным известно, где можно найти уединенные места, где находятся эти гнезда. Корреспондент «Таймс» недавно провел исследование, из отчета которого приводится следующий отрывок.

«Мне показали в восточной и южной частях Лондона то, что я почти могу назвать десятками людей, о которых детективы, сопровождавшие меня, выражали серьезные сомнения в том, что моя жизнь была бы в безопасности среди них хотя бы на час, если бы стало известно, что у меня при себе 20 или 30 фунтов; и, прежде всего, если бы преступление — проломить мне голову — могло быть совершено при таких обстоятельствах, которые дали бы хорошие шансы избежать обнаружения. Я не хочу сказать, что эти отчаянные преступники ограничены каким-то конкретным кварталом Лондона; к сожалению, это не так, или если бы это было так, есть только один конкретный квартал, в котором мы хотели бы видеть их всех заключенными, и это Ньюгейт. Но как бы многочисленны они ни были в других местах, есть, безусловно, один квартал, в котором они преобладают, и это вокруг аллей Боро. Здесь можно найти не только самые низкие описания позорных домов, но и сами гнезда и питомники преступности. Большая масса этого класса здесь просто неисправима. Их рука против каждого человека; их жизнь — это один непрерывный заговор против обычаев собственности и безопасности общества. Они были вскормлены, воспитаны и закалены в сценах вины, невоздержанности и распутства. Здесь можно найти самые низкие из низших сортов пивных в Лондоне, а вероятно, и в мире, признанные притоны «фальшивомонетчиков», взломщиков, воров и фальсификаторов. Едва ли найдется степень в преступлении, главные представители которой не могли бы встретиться среди трущоб Боро. Есть люди, которые были осуждены снова и снова, но есть также сотни известных головорезов, которые до сих пор не осуждены и которые благодаря удивительной удаче, а также тонкой хитрости сумели до настоящего времени избежать обнаружения. Величайшая ошибка — полагать, что все или даже большинство преступных классов постоянно проходят через руки правосудия. Гриффит, фальшивомонетчик банкнот, которого судили, кажется, в 1862 году, заявил в тюрьме, что он занимался печатанием фальшивых банкнот более 15 лет. Конечно, этот человек усердно скрывал свое занятие от полиции, но есть сотни других, которые почти открыто занимаются столь же преступными и гораздо более опасными делами, в которые полиция не может вмешаться. Нашим нынешним делом должно быть выявление этих бродяг, а нашим будущим призванием — уничтожение их признанных притонов. Нет смысла убивать одну осу, если мы оставляем гнездо нетронутым. Воры, надо помнить, — это полное братство, и они имеют совершенную организацию между собой. Квартал вокруг Кент-стрит в Боро, например, почти полностью заселен ими, и дома, которые они занимают, — очень хорошая собственность, ибо воры заплатят почти любую сумму арендной платы и будут платить ее регулярно ради того, чтобы держаться вместе. Вид этого квартала низкий, грязный и мрачный. Неясность языка и поведения, конечно, свойственна всем его частям, но это, как правило, не буйный район. Воры не грабят друг друга, и у них есть здоровый страх устраивать скандалы, чтобы это не привело полицию на их печально известную территорию. Эти притоны являются не только убежищами и местами пребывания преступников, но и учебными колледжами для молодых воров. Помимо преступлений, которые возникают, я мог бы сказать, почти естественно из страсти или бедности — помимо также простого ослабления моральной культуры, вызванного ежедневной демонстрацией очевидного успеха в преступлении, известно, что организованная коррупция осуществляется взрослыми ворами среди лондонских мальчишек».

Именно взяв этих детей за руки и обеспечив их работой, приятное упражнение которой само по себе убедит их в том, насколько бесконечно превосходит в качестве «политики» честность, которую следует предпочесть той, что отправила их отца в Портленд, мы можем сделать больше добра, чем путем сочинения стольких законодательных актов, сколько появилось со времен Великой хартии вольностей. Что касается детей, которые не являются потомством воров, но которые каким-то образом попадают в преступные ряды, несомненно верно, что пагубная литература, не раз упоминавшаяся на этих страницах, делает многое, чтобы склонить их к дурным путям. Это убеждение, которое оправдано не только наблюдением и выводом, но и признанием самих несовершеннолетних заключенных. Это факт, что по крайней мере пятьдесят процентов молодых воров, заключенных в тюрьму, при опросе на эту тему заявляют, что именно блестящий пример, поданный такими висельными героями, как «Дик Терпин» и «Блюскин», впервые сбил их с пути праведности, и что большая часть их нечестно нажитых доходов была потрачена на покупку таких восхитительных биографий.

Это, однако, почва, по которой следует ступать с осторожностью. Как бы полезны ни были такие откровения в том, чтобы направлять нас к выводам, на которых могут быть основаны энергичные действия, следует постоянно помнить, что не вся чистая и незапятнанная правда исходит из уст несовершеннолетнего привычного преступника в тюрьме, не больше, чем от его старших в тех же условиях. Талант одурачивать «леди Грин», как непочтительно называют тюремного капеллана, высоко ценится среди воровского братства. Мальчики сообразительны, как и мужчины, по-своему, а в некоторых вопросах гораздо быстрее. Они менее упрямы, чем большинство взрослых того же класса, и более остро чувствуют озорство, особенно когда его практика может принести им некоторую выгоду. Я был свидетелем нескольких таких случаев, и многие другие были доведены до моего сведения тюремными чиновниками. Как, например, в одной тюрьме, которая останется безымянной, у губернатора есть твердое убеждение, что один огромный источник юношеской порочности — это табачная трубка. И действительно, у него есть веские основания для такого вывода, поскольку почти каждый мальчик, попадающий под его опеку, свидетельствует о его проницательности. Его старые клиенты никогда не подводят. Он неизменно спрашивает малолетнего правонарушителя на эту тему, и неизменно получает ответ, который ожидает и который благоприятствует его любимой теории: «Это все из-за курения, сэр; я никогда не знал, что такое дурные привычки, пока не пристрастился к табаку». Вероятности, однако, таковы, что маленькие злодеи знают о слабости губернатора и подыгрывают ему.

По-видимому, это так тем более, потому что эти же мальчики, когда их помещают в другую тюрьму, хозяин которой ездил на коньке другого образца, меняют свою мелодию, чтобы соответствовать чрезвычайной ситуации. Есть тюрьма в пригороде Лондона, одна из самых больших и, насколько я имел возможность судить, одна из самых хорошо управляемых и проводимых; но у губернатора есть своя мальчишеская слабость. Он твердо убежден в своем уме, что главная пружина преступности — это чтение того рода литературы, о которой здесь упоминается. Это факт, общеизвестный среди юного преступного населения, и они никогда не упускают возможности извлечь из него максимум пользы, когда приходит время. Я совершил обход его тюрьмы с этим губернатором однажды, когда «мальчишеское крыло» было занято около сорока арендаторами, и в каждом случае был задан важный вопрос, и в большинстве случаев был получен ответ: «Это те самые пенсовые номера, которые я имел обыкновение выписывать, сэр», или слова в этом роде, и маленький обманщик был вознагражден похлопыванием по голове и наставлением «всегда говорить правду».

У того же джентльмена есть еще одна особенность; она не заслуживает того, чтобы ее клеймили как слабость, ее природа столь любезна. У него есть твердая вера в то, что лучший способ «сломить» плохого мальчика — это воззвать к его былой привязанности к матери. «Мальчик, который равнодушен к призыву такого рода, в моем мнении безнадежен», — сказал достойный губернатор, и, отдавая должное мальчикам, находившимся в то время под его опекой, я должен признаться, что среди них не было ни одного равнодушного, ибо все они послушно плакали, в некоторых случаях ревели так громко, как позволяло строгое ограничение системы молчания, как только затрагивался деликатный предмет.

Эффект этого талисмана был любопытно продемонстрирован в случае с мальчиком, таким же развращенным и закаленным маленьким негодяем, какого только можно себе представить. Его приняли только накануне, и он уже был заключен в темную камеру за возмутительное поведение.

Я никогда раньше не видел темной камеры и поэтому не имел представления, какое это ужасное место. Камера внутри камеры. Внутренность первой настолько черна, что, когда губернатор вошел в нее, я быстро потерял его из виду, и я узнал о том, что он открыл внутреннюю дверь, только услышав щелчок ключа в замке.

«Выходи сюда, парень», — воскликнул он твердо, но по-доброму.

Парень вышел, вырисовываясь как маленькое и рваное пятно сумерек в полной черноте, пока постепенно не появился перед нами. Он был не крупным парнем, не более тринадцати лет, я бы сказал, с коротко остриженной головой-пулей и со старым жестким лицом, в котором было вдвое больше тринадцати лет порока.

Тюремная одежда состояла из своего рода блузы и брюк, оба из плотного шерстяного материала грифельного цвета. Был вечер, и, очевидно, пленник, не надеясь на освобождение в ту ночь, до того, как мы потревожили его, приготовился ко сну. Его метод, несомненно, полученный из частого опыта распоряжаться своим нарядом так, чтобы получить из него как можно больше тепла, был несколько любопытным: он освободил свои брюки от подтяжек, так что они опустились ниже его ступней, а воротник блузы был натянут высоко над его ушами. Из-за своего затрудненного облачения он вышаркивал из кромешной тьмы со скоростью улитки, его белые хлопчатобумажные подтяжки волочились сзади, как хвост, и завершали его гоблиноподобный вид.

«Это очень плохой парень, сэр», — заметил губернатор сурово; «он пришел только вчера, а сегодня, находясь на прогулке с остальными, он должен был вести себя плохо, и когда надзиратель сделал ему замечание, он должен был выругаться на него какой-то ужасной клятвой. Именно за это он здесь. Сколько раз ты был здесь, парень?»

Парень (отчаянно сглатывая). «Три раза, сэр!»

Губернатор (сурово). «Что! Говори правду, парень».

Парень (с решительной попыткой выковырять слезы из глаз костяшками пальцев). «Четыре раза, сэр».

Губернатор. «Четыре раза! И так ты будешь продолжать, пока тебя не отправят прочь, боюсь. Ты умеешь читать, парень?»

Парень (с покаянным ерзанием). «Да, сэр; хотел бы я, чтобы не умел, сэр».

Губернатор. «А! Почему так?»

Парень (с печальным покачиванием своей головы-пули). «Потому что тогда я не читал бы ни одной из тех книг о разбойниках, сэр; это они были началом всего».

Губернатор. «А!» (пауза) «У тебя есть мать, мой парень?»

Парень. «Бу-у-о!»

Губернатор. «Отвечай мне, мой парень, у тебя есть мать?»

Парень (судорожно сжимая углы своих воротников и пряча в них глаза). «Да-да-есть, сэр!»

Губернатор. «А, я так и думал! Где она живет?»

Парень. «Ман-Манчестер, пожалуйста, сэр!» (дрожащее шмыганье, указывающее на надвигающийся взрыв).

Губернатор. «И как ты думаешь, каковы были бы ее чувства, если бы она могла видеть тебя таким, какой ты есть сейчас?»

Парень. «Бу-у-о!» (здесь корчась так мучительно, что пришлось пожертвовать рукой от глаз, чтобы спасти брюки от сползания). «Бу-у-о! Я как раз думал о ней, когда вы открыли камеру, сэр! Бу-у-у-о!»

Губернатор. «Ты думал о своей матери, э? Ну, ну, я рад это слышать. Если я позволю тебе вернуться в твою камеру, ты пообещаешь никогда больше не ругаться?»

Парень. «Бу-у! Да, сэр».

Губернатор. «Можешь идти тогда».

И с лицом, почти сияющим от неожиданного удара удачи, неисправимый молодой вор схватился за штанины и потрусил по длинному тусклому коридору, пока, за исключением его белого хвоста, не исчез в темноте.

«Они не любят темную камеру», — заметил гуманный губернатор, глядя вслед удаляющейся фигуре; «что угодно, только не это».

«Особенно младшие заключенные, я бы сказал», — ответил я.

«О, я не знаю этого», — сказал губернатор, в то же время, однако, качая головой скорее как человек, который знал, но не хотел говорить.

ГЛАВА XI. ВЗРОСЛЫЕ ПРЕСТУПНИКИ И НОВЫЙ ЗАКОН ДЛЯ ИХ ЛУЧШЕГО УПРАВЛЕНИЯ.

Недавнее законодательство. — Статистика. — Билль лорда Кимберли о «привычных преступниках». — Нынешняя система держателей лицензий. — Отчет полковника Хендерсона. — Социальные враги подозреваемых людей. — Недалекий полицейский и вред, который он может причинить. — Высматривание шанса. — Последний ресурс отчаянной честности. — Братский призыв. — «Джинджер уладит ее». — Головорезы, которые должны быть заключены в тюрьму пожизненно.

Рассматривая термины «профессиональный вор» и «привычный преступник» как синонимы, теперь, когда мы переходим к краткому рассмотрению того, каковы в настоящее время средства, принятые для исправления преступников и пресечения и наказания преступности, и каковы самые последние и правдоподобные предложения по поправкам и улучшению, мы находим работу уже сделанной для нас, и ничего не остается, кроме как отобрать из множества доказательств «за» и «против», которые были недавно представлены общественности.

Общие расходы на наши тюрьмы и заключенных за 1867 год составили 657 129 фунтов стерлингов и распределились следующим образом: (1) Чрезвычайные расходы на новые здания и т. д. — 177 553 фунта 19 шиллингов 9 пенсов; (2) Обычные расходы — 108 218 фунтов 15 шиллингов 11 пенсов; (3) Жалованье должностных лиц и т. д. — 213 285 фунтов 15 шиллингов 5 пенсов; (4) Питание, пособия по болезни, одежда заключенных и т. д. — 158 071 фунт 5 шиллингов 3 пенса. Среднегодовой расход на одного заключенного по каждой статье затрат был следующим: (1) Чрезвычайные расходы — 9 фунтов 17 шиллингов 4 пенса; (2) Обычные ежегодные расходы — 6 фунтов 0 шиллингов 3 пенса (в сумме 15 фунтов 17 шиллингов 7 пенсов); (3) Должностные лица и обслуживающий персонал — 11 фунтов 17 шиллингов 1 пенс; (4) Питание заключенных — 6 фунтов 11 шиллингов 1 пенс, одежда — 2 фунта 4 шиллинга 7 пенсов (в сумме 8 фунтов 15 шиллингов 8 пенсов). Таким образом, общая сумма на одного заключенного составила 36 фунтов 10 шиллингов 4 пенса, или 26 фунтов 13 шиллингов, если исключить чрезвычайные расходы на здания и т. д. Средний показатель в 36 фунтов 10 шиллингов 4 пенса выше соответствующего среднего показателя за 1865–1866 годы на 2 фунта 1 шиллинг 8 пенсов. Средний показатель в 26 фунтов 13 шиллингов выше соответствующего среднего показателя на 15 шиллингов 1 пенс. Эти средние значения рассчитаны на основе общих сумм по каждой статье расходов и общего среднего ежедневного количества заключенных во всех тюрьмах. Средняя стоимость содержания одного заключенного, естественно, сильно варьируется в разных тюрьмах. Самый высокий показатель — в Алнике: 114 фунтов 3 шиллинга 2 пенса против 110 фунтов 1 шиллинга 2 пенсов в 1865–1866 годах, 108 фунтов 2 шиллингов 5 пенсов в 1864–1865 годах и 88 фунтов 15 шиллингов 11 пенсов в 1863–1864 годах, при среднем ежедневном количестве в одного заключенного в каждый из этих годов! В Океме средняя стоимость за 1866–1867 годы составляет 80 фунтов 13 шиллингов 3 пенса при среднем ежедневном количестве в 10 заключенных против 93 фунтов 16 шиллингов 2 пенсов в 1865–1866 годах и 87 фунтов 1 шиллинга 9 пенсов в 1864–1865 годах при среднем ежедневном количестве в 8 заключенных в каждый из этих годов; в Эпплби — 70 фунтов 2 шиллинга при среднем ежедневном количестве в 6 заключенных; в Илфорде — 51 фунт 6 шиллингов при среднем ежедневном количестве в 20 заключенных. Самые низкие средние показатели следующие: в Халле — 16 фунтов 17 шиллингов при среднем ежедневном количестве в 173 заключенных; в Солфорде — 16 фунтов 17 шиллингов 8 пенсов при среднем ежедневном количестве в 568 заключенных; в Ливерпуле — 18 фунтов 8 шиллингов 9 пенсов при среднем ежедневном количестве в 952 заключенных; в Девонпорте — 18 фунтов 12 шиллингов 4 пенса при среднем ежедневном количестве в 58 заключенных; в Дареме — 18 фунтов 16 шиллингов 9 пенсов при среднем ежедневном количестве в 433 заключенных; в Манчестере — 19 фунтов 1 шиллинг 3 пенса при среднем ежедневном количестве в 631 заключенного. Ниже приведены сравнительные расходы на одного заключенного по всем тюрьмам за каждый из последних шести лет: 24 фунта 3 шиллинга 4 пенса, 23 фунта 7 шиллингов 5 пенсов, 23 фунта 7 шиллингов 10 пенсов, 24 фунта 3 шиллинга 3 пенса, 25 фунтов 17 шиллингов 11 пенсов и 26 фунтов 13 шиллингов.

Общая численность полиции и жандармерии за тот же год составляет 24 073 человека против 23 728 в предыдущем году. Общая стоимость содержания за год составляет 1 920 505 фунтов 12 шиллингов 2 пенса против 1 827 105 фунтов 16 шиллингов 7 пенсов в 1866 году, что означает рост более чем на 5 процентов, последовавший за увеличением на 78 647 фунтов 17 шиллингов 1 пенс, или 4,5 процента, по сравнению с суммой за 1864–1865 годы. По сравнению с общими расходами за 1856–1857 годы, первый год, за который были представлены отчеты в соответствии с Законом, увеличение в 1866–1867 годах составляет 654 926 фунтов, или более 51 процента. Увеличение численности полиции и жандармерии за тот же период составляет 4 886 человек, или более 25 процентов.

Количество лиц, преданных суду в 1867 году, было меньше, чем в любой из четырех лет, непосредственно предшествовавших 1866 году. Увеличение в 1867 году по сравнению с 1866 годом наблюдается в числе мужчин, а именно на 328 человек. В числе женщин наблюдается уменьшение на 206 человек. Ниже приведены данные о количестве лиц, преданных суду за каждый из последних 20 лет:

1848

30,349

1855

25,972

1862

20,001

1849

27,816

1856

19,437

1863

20,818

1850

26,813

1857

20,269

1864

19,506

1851

27,960

1858

17,855

1865

19,614

1852

27,510

1859

16,674

1866

18,849

1853

27,057

1860

15,999

1867

18,971

1854

29,359

1861

18,326

 

Как уже упоминалось на этих страницах, лорд Кимберли взял на себя ответственность за внесение широкого и важного вопроса о реформе уголовного права на рассмотрение законодательного органа для его пересмотра и преобразования. Представляя этот законопроект о подавлении преступности, его светлость напомнил собравшимся пэрам, что в 1853 году, после очень обстоятельного обсуждения вопроса о ссылке, было решено, отчасти из-за пороков системы, а отчасти из-за решительных протестов наших австралийских колонистов, к которым отправляли наших каторжников, что она должна в значительной степени прекратиться, и, соответственно, был принят Закон, впервые вводящий наказание в виде каторжных работ в качестве замены ссылки в большинстве случаев. С того времени ссылка была ограничена Западной Австралией и Бермудскими островами. Число отправляемых в Западную Австралию не превышало в среднем 460 человек в год. Однако колонисты, несмотря на столь умеренное пополнение, отнюдь не чувствовали себя польщенными оказанной им «честью», и ввиду их решительных протестов в течение нескольких лет ссылка в Австралию полностью прекратилась.

Каторжные работы стали замещающей мерой, а их главной особенностью стало условно-досрочное освобождение. Система подавала надежды, но как только она начала работать в полную силу, общественность встревожилась из-за количества каторжников, разгуливающих по стране с такими разрешениями, и тогда было решено провести еще одно изменение. Была назначена комиссия под председательством лорда Карнарвона для изучения всего вопроса о каторжных работах, результатом чего стал отчет, содержащий несколько важных рекомендаций. Главной из них было то, что сроки каторжных работ, которые составляли всего три года, в будущем не должны быть менее семи лет. Другая, почти столь же важная рекомендация заключалась в том, что каторжники, приговоренные к каторжным работам, должны сначала подвергаться девятимесячному одиночному заключению, а затем трудиться на общественных работах в течение оставшегося срока, на который они были осуждены, но с возможностью сокращения этой части наказания за счет прилежания и хорошего поведения. Были также установлены положения, в соответствии с которыми с тех пор осуществлялся полицейский надзор, а также условия, при которых лицензии могли быть получены за хорошее поведение. Как далее заявил его светлость, когда рассматривался Закон 1864 года, высказывались большие сомнения в том, возможно ли осуществить удовлетворительную систему, при которой хорошее поведение каторжников и их прилежание во время работы на общественных работах могли бы быть измерены настолько точно, чтобы они могли заслужить сокращение срока наказания. Однако опыт показал, что система в своем действии была в значительной степени успешной, особенно когда руководство этим делом перешло в руки полковника Хендерсона, сменившего покойного сэра Джошуа Джебба. Под руководством полковника Хендерсона удалось добиться от каторжников действительно упорного и терпеливого труда, который необходим, прежде чем они смогут получить смягчение приговора. Стоимость работ, выполненных каторжниками в трех каторжных тюрьмах — Портсмуте, Портленде и Чатеме — в течение 1868 года составила 106 421 фунт стерлингов, в то время как расходы на содержание этих учреждений составили 110 532 фунта, так что заработок почти сравнялся со всеми расходами, которые понесла страна; более того, что касается Чатема, где имеются большие возможности для прибыльной работы по производству кирпича для общественных нужд, была получена фактическая прибыль. В 1867 году среднее ежедневное количество каторжников в Чатеме составляло 990 человек, а стоимость их труда — 40 898 фунтов 7 шиллингов, в то время как расходы на их содержание и надзор составили 35 315 фунтов 18 шиллингов, таким образом, образовался излишек в 5 582 фунта 9 шиллингов. При этой новой и улучшенной системе, в которой последняя упомянутая особенность проявляется столь удовлетворительно, преступность снизилась. В 1865–1866 годах количество обвинительных актов составило 50 549, а в 1866–1867 годах — 55 538, что показывает увеличение на 4 989, или чуть менее 10 процентов. С 1856 по 1862 год среднегодовое количество осужденных, исключая дела, рассмотренные в упрощенном порядке, составляло 13 859, в то время как в 1867 году это число составило 14 207. Его светлость пояснил, что он начал с 1856 года, потому что в предыдущем году был принят Закон об уголовной юрисдикции, позволяющий рассматривать значительное количество преступлений в упрощенном порядке. Хотя это показывает кажущееся увеличение с 13 859 до 14 207, необходимо помнить, что за этот промежуток времени население увеличилось почти на два с половиной миллиона человек, так что наблюдается скорее уменьшение, чем увеличение в пропорции к населению. Однако, сколь бы удовлетворительным ни был этот результат, лорду Кимберли казалось, что, поскольку мы естественным образом получаем новый опыт из года в год, обнаруживаются новые возможности для совершения преступлений и находятся новые средства борьбы с этими правонарушениями, необходимо время от времени корректировать нашу систему и делать ее более совершенной. Еще одна причина для тщательного изучения и поиска способов улучшения нашей системы — это полное прекращение ссылки; ибо, хотя за последние несколько лет мы не отправляли в наши колонии очень большое количество каторжников, очевидно, что пребывание 500 каторжников в год в этой стране влечет за собой значительное увеличение числа каторжного населения. Число мужчин, находящихся сейчас на условно-досрочном освобождении, составляет 1 566, а женщин — 441; в 1870 году их, вероятно, будет 1 705, а лет через десять — чуть менее 3 000.

Однако они составляют лишь малую часть большого преступного класса. Средний показатель за 1865–1866, 1864–1865 и 1863–1864 годы по последнему дает следующие результаты:

Известные воры и грабители — 22 959, скупщики краденого — 3 095, проститутки — 27 186, подозрительные лица — 29 468, бродяги и нищие — 32 938, что составляет в общей сложности 122 646 человек. Только в столице в 1866–1867 годах насчитывалось 14 648 человек, живущих нечестным путем, и 5 628 проституток. В 1865–1866 годах это число составляло 14 491 и 5 554 соответственно.

Поскольку вышеизложенное является в основном обоснованием лорда Кимберли для выдвижения его «Законопроекта о закоренелых преступниках», давайте рассмотрим его первое положение, касающееся каторжников, которые на основании условно-досрочного освобождения пользуются условной свободой, и выясним, какую именно систему он намерен заменить и каковы практические результаты работы этой последней упомянутой системы, а именно той, которая по рекомендации комитета под председательством лорда Карнарвона стала законом в 1864 году. Следующий меморандум о действующей системе отчетности лиц, имеющих лицензии, перед полицией в соответствии с Законом о поправках к каторжным работам 1864 года был недавно издан полковником Хендерсоном, комиссаром столичной полиции:

«Лицо мужского пола, имеющее лицензию, обязано лично явиться в главный полицейский участок района, в котором оно проживает, в течение трех дней после своего освобождения. Печатная описательная форма на владельца лицензии отправляется из тюрьмы в полицию с указанием адреса, по которому человек до своего освобождения заявил, что намерен проживать. Дежурный офицер, когда владелец лицензии является, инструктирует его, что он должен делать, а также вручает ему печатное уведомление. Никаких дальнейших шагов полиция с этой даты в течение месяца не предпринимает, после чего, если владелец лицензии снова является, он считается соблюдающим закон».

«После проверки, чтобы убедиться, что указанный адрес является правильным, полиция не осуществляет за ним дальнейшего надзора, и его жилище больше не посещается».

«Если владелец лицензии не является, как указано выше, или его видят, или подозревают в ведении беспорядочного образа жизни, тогда полиция проводит негласное расследование, и, как это часто бывает, если обнаруживается, что он покинул адрес, по которому проживал, его описание вносится в "Полицейскую газету" с указаниями по задержанию».

«Работодатели никогда не информируются полицией о том, что они нанимают владельца лицензии».

«Владельцы лицензий, задержанные за правонарушения, жаловались мировым судьям, что полиция преследует их, но при расследовании такие заявления всегда оказывались беспочвенными».

«Не было известно ни одного случая, чтобы полиция вымогала деньги у владельцев лицензий».

«Общество помощи освобожденным заключенным (39, Чаринг-Кросс) с санкции государственного секретаря берет на себя заботу о владельцах лицензий».

«Владельцы лицензий, желающие поместить себя под опеку этого Общества, обязаны после освобождения явиться в полицейский участок на Кинг-стрит в Вестминстере, где им вручается уведомление».

«Посыльный из тюрьмы Миллбанк сопровождает владельцев лицензий в полицейский участок, и после выполнения этой формальности весь местный полицейский надзор прекращается до тех пор, пока от Общества не поступит отчет комиссару».

«Из 368 владельцев лицензий мужского пола, освобожденных в округ столичной полиции в 1868 году, 290 поместили себя под опеку Общества помощи освобожденным заключенным либо при освобождении, либо впоследствии».

«Из-за этой разделенной юрисдикции возникали трудности, но в случае принятия этого законопроекта надзор за каторжниками, которые помещают себя под опеку Общества помощи заключенным, будет осуществляться полицией совместно с сотрудниками Общества и может быть организован так, чтобы избежать любого чрезмерного вмешательства в дела этих людей; фактически, полиция в такой же степени заинтересована в том, чтобы попытаться помочь владельцам лицензий получить честную работу, как и в том, чтобы арестовать их, если они ведут себя ненадлежащим образом, и для этой цели было бы вполне достаточно, если бы владелец лицензии был обязан по условиям своей лицензии сообщать об изменении места жительства и работы, поскольку ежемесячный отчет не имеет особой ценности, пока полиция осуществляет надлежащий надзор».

«Что касается ареста владельцев лицензий или лиц, дважды судимых за тяжкие преступления, ясно, что все должно зависеть от личного знания полицейским констеблем личности и биографии подозреваемого».

«При обычных обстоятельствах ни один констебль не вмешивается в дела владельца лицензии, и он не стал бы арестовывать человека по подозрению, не сообщив предварительно об обстоятельствах комиссару, который приказал бы провести негласное расследование и дал бы инструкции, если необходимо, для ареста этого человека».

«Идентификация была бы облегчена по сравнению с нынешней благодаря предлагаемой центральной регистрации».

Таким образом, согласно действующему законодательству, в случае, если человек с условно-досрочным освобождением не соблюдает полицейские правила, и после того, как он доставлен к мировому судье, предусмотрено, что если судья убедится, что он не зарабатывает на жизнь честным трудом, он может быть заключен под стражу для отбывания первоначального срока тюремного заключения. Однако в рамках ограничений предлагаемого нового законопроекта предлагаются гораздо более строгие меры. Бремя доказательства своей честности будет лежать на человеке, имеющем лицензию. «Владелец лицензии может быть в любое время вызван полицейским констеблем к мировому судье и обязан доказать, что он зарабатывает на жизнь честным трудом, при этом бремя доказательства лежит на нем; если он не может доказать свою честность, он может быть заключен под стражу для отбывания своего первоначального срока каторжных работ».

Теперь очевидно, что вышеупомянутая статья предлагаемого «Законопроекта о закоренелых преступниках» сопряжена со многими серьезными возражениями. Во-первых, наделение полиции таким объемом безответственной власти — это шаг, едва ли оправданный опытом относительно интеллекта и честности «силы», какой бы удовлетворительной она в целом ни была. Не может быть сомнений в том, что, как правило, суперинтенданты, инспекторы и сержанты во всех отношениях соответствуют возложенным на них обязанностям; если бы не незавидная известность, недавно приобретенная должностным лицом, занимающим еще более высокое положение, комиссары также могли бы быть включены в этот благоприятный список.

Столь же верно и то, что подавляющее большинство людей в «силе» выполняют свой долг эффективно; в то же время неоспоримо, что существуют исключения из этого хорошего правила. Но слишком часто наши уголовные хроники напоминают нам, что совершенная броня добродетели не всегда представлена шлемом и синим мундиром. Совсем недавно произошел тревожный случай этого. Была арестована банда грабителей и скупщиков краденого, и вскоре на сцене появился некий человек, тогда инспектор железнодорожной детективной полиции, а ранее занимавший ответственную должность в столичной полиции, взявший на себя, с хладнокровием, которое свидетельствовало о его большом опыте, обязанность выгораживать вора и устраивать его побег от праведного правосудия. Ричардс — имя этого субъекта, и он был, очевидно, хорошо известен широкому кругу знакомых, чья слава зафиксирована в архивах Олд-Бейли. С поразительной дерзостью мистер Ричардс обратился к двум детективам, ведущим дело, и предложил им по десять фунтов каждому, если они пойдут навстречу его клиентам, дав лжесвидетельство в день суда. К счастью, честность двух офицеров оказалась сильнее заманчивой взятки, и злополучный переговорщик оказался в еще более глубокой грязи, чем те, кому помогла бы его бескорыстная доброта. В то же время нельзя не задаться вопросом: первый ли это раз, когда мистер Ричардс проявил свою услужливость, и еще более важный вопрос: одинок ли он, или есть другие из его школы? Как и в случае со всеми большими сообществами, полицейские силы должны включать в себя людей злобных, предвзятых, упрямых и глупых. Вероятно, нет серьезных оснований для тревоги, что под удобным прикрытием, которое предоставляет рассматриваемая статья, полицейский, недобросовестный и бесчестный, мог бы, вымогая деньги у бедных несчастных, находящихся в его полной власти, собрать богатый и неправедный урожай и свести на нет одно из главных положений законопроекта. Это возражение, которое не имеет большого веса. Ни один закон, который мог бы быть принят, не смог бы поставить преступника, грабителя и взломщика в большую зависимость от нечестного полицейского, чем он находится сейчас. Как неоднократно сообщается в наших уголовных отчетах, своего рода странная близость, которая обычно существует между вором и его естественным врагом, полицейским, весьма примечательна; последний так же хорошо знаком с притонами первого, как и с жилищами своих собственных друзей и родственников. Если враги встречаются на улице, знакомство признается своего рода уверенным взглядом «я могу взять тебя, когда захочу» с одной стороны, и полубезразличным, полуизвиняющимся взглядом с другой. Когда наступает кризис и вор «разыскивается», его окликают как Джека, Тома или Билла, и захват осуществляется самым удобным и деловым образом, какой только можно себе представить.

При таком гармоничном положении дел ничто не могло бы быть проще, если бы они оба были согласны, чем взяточничество и коррупция самого гнусного толка, и, принимая на веру слова полковника Хендерсона о том, что «не было известно ни одного случая, чтобы полиция вымогала деньги у владельцев лицензий», и, далее, учитывая неадекватную плату, которую полицейский получает за объем требуемой от него интеллектуальной и бдительной службы, страну можно поздравить с тем, что у нее в целом есть такой почти без исключения хороший слуга.

Вероятно, именно упрямый полицейский причинил бы наибольший вред в этом направлении. Деятельный, чрезмерно усердный человек, не злобный, не бесчестный и не мстительный, а просто слишком стремящийся завоевать себе репутацию «проницательного и умного». Это, вероятно, был бы молодой полицейский, желающий компенсировать свой недостаток опыта демонстрацией необычайной прозорливости. Для доморощенных, неофициально культивируемых идей такого человека о добре и зле казалось бы малополезным «подозревать» человека, если он немедленно не примется испытывать его с величайшей строгостью, чтобы узнать, насколько подозрение было оправдано.

Конечно, в законопроекте, принятом Палатой лордов, делается попытка защититься от слабостей и недостатков констеблей, вменяя им в обязанность получение письменного разрешения от начальника, прежде чем они арестуют человека и доставят его к мировому судье; но на самом деле это может вообще ничего не значить. Можно предположить, что все доказательства, которые потребуются директору полиции, прежде чем он даст письменное разрешение, — это заявление полицейского, подающего заявку, о том, что у него есть веские основания для подачи такой заявки. Несомненно, от него ожидалось бы, что он представит убедительное дело; но это, как чрезмерно усердный и предвзятый человек, он обязательно сделает. Суперинтендант или кто-либо другой, обладающий властью выдать письменный ордер на арест «подозреваемого», не мог бы путем допроса заключенного убедиться в справедливости действий своего подчиненного, сделать это означало бы узурпировать должность мирового судьи. И этот процесс, вероятно, сопровождался бы тем недостатком, что упомянутый письменный приказ об аресте приобрел бы важность, которая ему на самом деле не присуща. Если бы человека арестовали просто по распоряжению обычного полицейского, велика вероятность, что мировой судья тщательно изучил бы дело и руководствовался бы при вынесении приговора исключительно доказательствами и собственным усмотрением; но дело по новому закону предстало бы перед ним в значительной степени предвзятым. Ему сообщают, что ордер, узаконивший арест человека, был выдан не из смутного предположения, что он может быть оправдан: должностное лицо закона — человек, облеченный властью, — санкционировал арест, и вот его письменное свидетельство о том, что он счел этот шаг целесообразным.

Опять же, давайте на мгновение задумаемся о трудностях, которые всегда должны сопровождать доказательство своей честности человеком, который, согласно авторитетному мнению лорда-канцлера, «не имеет репутации, которую можно потерять». «Что касается того, что было сказано о вреде, наносимом репутации человека надзором, он должен заметить, что репутация человека исчезает после двух судимостей. Было бы праздным говорить, что после двух судимостей у человека есть репутация».

В случае человека, в отношении которого никогда не возникало подозрений в преступлении, ему было бы достаточно легко доказать свою честность в любой день или в любой час дня, когда его могут об этом попросить; но совсем другое дело — индивид, который даже не смеет претендовать на репутацию честного человека, доказать, что подозрения, питаемые против него, беспочвенны. Следует помнить, что трудности положения бедного несчастного почти исключают возможность того, что он сможет показать, что зарабатывает на хлеб достойным образом. В большинстве случаев окажется, что это человек без профессии, или, если она у него есть, он, вероятно, скроет ее и попытается остаться вне поля зрения всех, кто знал его и историю его падения, скрываясь среди огромного множества людей, которые берутся за любую грубую работу, приносящую им шиллинг. В Лондоне, да и во всех больших городах, есть сотни и тысячи людей, которые «перебиваются» как-нибудь — как придется, и которые, хотя все это время остаются честными парнями, сочли бы трудным отчитаться и представить доказательства того, чем они занимались в прошлый понедельник, а затем в среду, сколько они заработали и у кого они это заработали. Такие люди «перебиваются случайными заработками», очень часто в тех местах, где, если бы там увидели человека, находящегося под полицейским надзором, это вызвало бы подозрения относительно его намерений. Например, многие шиллинги или шестипенсовики «подбираются» людьми, у которых нет ничего лучше, чем околачиваться возле железнодорожных станций и пароходных пристаней в ожидании пассажиров, у которых есть багаж, который они хотят перенести. Но предположим, что человек, «освобожденный условно», прибегнет к такому способу получения средств к существованию и что его день за днем «околачивающимся» в таких местах видит бдительный детектив, который знает, кто он и что он такое, — с какой степенью доверчивости власти восприняли бы его заявление о том, что он «ищет возможность перенести чей-то сундук или саквояж»! По всей вероятности, это наивное утверждение вызвало бы улыбку на лице мирового судьи, слушающего дело, и в зале суда раздался бы «смех».

Опять же, как хорошо известно, сотни людей ищут работу в доках. Их невинным светлостям могло бы показаться, что нет ничего проще, чем человеку доказать свою занятость в таких гигантских и строго регулируемых учреждениях, как Лондонские доки или доки Святой Екатерины, с их штатом чиновников в ливреях и ответственными привратниками. Докер при приеме на работу получает билет, а когда уходит, его обыскивают, чтобы убедиться, что он не украл ничего из ценных товаров, разбросанных повсюду. Но факт остается фактом: нет системы более свободной, или более небрежной, или более жалкой, чем та, которая царит в отделах черной работы этих огромных центров погрузки судов и складирования. Каждое утро ворота доков осаждаются толпой, шумной, как та, что в старые времена роилась у дверей приюта для бродяг; и если лохмотья, заплаты и изможденные голодом лица что-то значат, то качество обеих толп примерно одинаковое. Только люди, которые не могут найти ничего другого, обращаются в доки за работой, ибо плата составляет всего три пенса в час, а труд — выгрузка и разгрузка товаров из трюмов судов — жестоко тяжел; и нередко нанимают человека на полтора или два часа, а затем увольняют. Но это лучше, чем ничего, и это «готовый пенни» — подчеркнуто пенни, — который жалкий, пристыженный, дважды судимый человек, с остатками совести и добрых намерений, искал бы как последнее средство отчаянной честности, когда все другие источники исчерпаны. Но ему было бы почти невозможно доказать, что он работал в доках; никто его там не знает. Он мог бы быть там нанят двадцать раз, и каждый раз в другой бригаде и под началом другого бригадира. Его товарищи по работе на это время — незнакомцы, носящие не имена, а номера. Если бы ему пришлось спасать свою жизнь, ему было бы трудно доказать, что он время от времени находил «работу» в доках, и, несмотря на все свои честные усилия, он рисковал бы тем, что его лицензия была бы аннулирована, и его отправили бы обратно досиживать свой первоначальный срок до конца.

Опять же, может даже случиться так, что подозреваемый, способный доказать свою честность, окажется почти в таком же безвыходном положении, как и тот, кто в силу обстоятельств, не зависящих от него, был не в состоянии это сделать. При существующей системе, как мы знаем со слов полковника Хендерсона, хозяева никогда не информируются полицией о том, что они нанимают владельца лицензии; но он перестал бы быть уверенным в этом огромном преимуществе, если лорд Кимберли добьется своего. Как метко замечает граф Шефтсбери: «Владелец условно-досрочного освобождения предстает перед мировым судьей; и что происходит? Он доказывает, что зарабатывает на жизнь честным трудом, и судья отпускает его. Он возвращается на свою работу, и работодатель также увольняет его. Бывало и раньше, что людей увольняли работодатели при несколько схожих обстоятельствах. Как можно компенсировать человеку такую потерю? Вы не можете этого сделать; и все же вы подвергаете людей, которые могут зарабатывать на жизнь честным трудом, опасности того, что это случится с ними, если они откажутся от требования денег за молчание или каким-либо иным образом оскорбят нечестного полицейского констебля. Я знаю в данный момент молодого человека, который, хотя и был судим, сейчас имеет достойную работу и получает хорошую зарплату. Он живет в страхе, что при обстоятельствах, о которых я упомянул, его могут доставить к мировому судье. Поверьте, сотни людей в таком положении сейчас следят за ходом этого законопроекта».

«На основании слов покойного сэра Ричарда Мейна было заявлено, что полиция благодаря статье, настаивающей на ежемесячной отчетности каторжников, смогла обеспечить работой многих людей, имеющих условно-досрочное освобождение; это, однако, весьма сомнительно. То, что некоторые места могли быть получены для этих людей благодаря усилиям полиции и Общества помощи освобожденным заключенным, может быть правдой; но в чем я уверен, так это в том, что какие бы отчеты ни составляла полиция о местах, которые они получили для освобожденных каторжников, они не получили ничего похожего на то количество, которое эти люди получали для себя до принятия столь строгой меры».

Несомненно, существует глубина преступности, до которой человек может опуститься, поставив себя совершенно вне досягаемости чего-либо, кроме человеческого сострадания. Его исправление совершенно безнадежно, и он не лучше хищного дикого зверя, чья свирепость будет длиться ровно столько, сколько сохранится его звериная сила; он, вероятно, укусил бы своего лучшего друга на последнем издыхании. Тип негодяя, о котором здесь идет речь, возможно, будет лучше понят с помощью следующего примера, «взятого из жизни» несколько месяцев назад. Это случай негодяя, преданного суду за «удушение» и едва не убившего джентльмена. Восхитительное послание было написано душителем «Биллом» своему брату; и было доверено заключенному, который отбыл свой срок и собирался покинуть тюрьму, для передачи из рук в руки. Однако либо из страха, либо из забывчивости письмо было оставлено и обнаружено властями.

«Тюрьма Данди, 18 июля 1868 г. — Дорогой брат, единственное, чего я боюсь, — это та баба; если ты сможешь уладить с ней дело, я ничего не боюсь; но если она поклянется, что видела, как я схватил его за горло, мне не поздоровится, ибо они чертовски строги к удушению. Затем, опять же, если она скажет, что видела его с такой суммой денег, клянусь богом! они могут пришить мне и ограбление; а там семь лет — как пить дать. Ты не знаешь, что такая сука может наговорить. Ради бога, это можно уладить между вами, и только эта баба пойдет против меня. Если этот парень в городе, его можно было бы легко уладить, я думаю; ты мог бы его задобрить, надеть на него перчатки и все такое, и заставить его сказать, что он не может опознать меня в суде; это было бы все, что нужно; или очень легко дать этой бабе дозу. Подговори Джинджер; кто, черт возьми, обратит внимание на то, что шлюха откинет копыта? Я бы сделал это для тебя. Если кто-то из них улажен, скажи Джинджер просто подписаться М. Х. внизу ее письма, чтобы я знал. Я думаю, было бы хорошей идеей, если бы моя мать нашла этого парня частным образом и обратилась к нему; у него было бы немного сочувствия к ней, я думаю; если бы ты затащил его в Гаррик, женушка могла бы поговорить с ним так мило. Если бы ты уладил хотя бы одного из них, это все, что нужно; ибо я уверен, что против меня нет ничего, кроме них двоих. Включи мозги и ни перед чем не останавливайся; скажи им, чтобы не боялись лжесвидетельства в этом деле; их никак не могут привлечь за это; клянись, что черное — это белое; я должен выкрутиться, если они сделают все правильно; клянись чем угодно; клянись, что у них парики с голов слетят; нет никакой опасности быть привлеченным за лжесвидетельство в этом деле, ни черта нет. — Билл».

В начале письма через всю страницу было написано следующее:

«Отрави эту бабу, если она не сделает то, что нужно; клянусь богом! я бы ни секунды не раздумывал, чтобы спасти своего брата! Джинджер уладит ее, если ты ей скажешь».

Следующее было написано внутри конверта письма:

«Они не должны забыть о том, что у меня болит рука; это тоже может мне помочь, так как было бы не очень вероятно, что я мог схватить его за горло и сжать его, как сказано в моем обвинительном заключении. Это будет хороший аргумент, я думаю, учитывая, что он крепкий мужчина. Скажи им, чтобы обязательно настаивали на том, что не видели этого парня, и что я спал в доме в ту ночь; вряд ли я мог держать его одной рукой; они могут поклясться, что моя правая рука была очень больна, не пригодна для использования, как она была, и это без ошибок».

В ходе дачи показаний выяснилось, что значение слова «парень» (bloke) — «человек, которого женщина может подцепить на улице»; что «баба» (moll) — это имя для женщины; и что «Джинджер» — это прозвище одной из свидетельниц.

К негодяям такой школы, если к кому-либо вообще, относится ужасное предложение лорда Карнарвона о пожизненном заключении без надежды или даже возможности освобождения.

«Праздно говорить, что субъект стольких судимостей не является абсолютно и безнадежно ожесточенным: они принадлежат к классу лиц, на которых наказание только тратится, и единственное, что остается, — это запереть их на всю оставшуюся жизнь и исключить возможность причинения ими какого-либо вреда обществу. Я считаю, что такой курс лучше для них и для общества и что против него нельзя привести разумных возражений. Каторжные учреждения этой страны уже окупают себя, и избыточные расходы очень малы; с другой стороны, если вы посмотрите на расходы, которые преступник навязывает государству при его обнаружении, суде и других уголовных процессах, совершенно ясно, что самым дешевым курсом для страны было бы запереть его. Что касается самого человека, то это также самый гуманный и добрый курс. Он меняет самое жалкое состояние жизни за тюремными стенами на состояние сравнительной чистоты и порядка внутри. И если вы подсчитаете время, которое такой человек провел в тюрьме — прерываемое только более короткими интервалами, в течение которых он был выпущен на свободу и снова пойман, — окажется, что разница между периодом, фактически проведенным в тюрьме, и пожизненным заключением была бы на самом деле очень незначительной».

Как не нужно упоминать, однако, закоренелые преступники приведенного выше типа — это скорее исключение, а не правило. Опыт учит нас, что стать человеком с условно-досрочным освобождением — не значит неизменно превратиться из человеческого существа в черствого зверя — слепого и глухого в пороке и упорно решившего продолжать в том же духе до конца; дайте ему справедливый шанс исправиться, и во многих случаях он воспользуется им, даже с благодарностью. Статистика Общества помощи заключенным побуждает нас надеяться на лучшее даже в отношении худших представителей преступного класса. Как уже было показано, сами каторжники признают и с благодарностью ценят преимущества, предоставляемые им гуманистами, чья штаб-квартира находится у Чаринг-Кросс. Из 368 каторжников мужского пола, освобожденных за один год, только 78 не подали заявления на получение пособия. Из последнего отчета Общества следует, что общее число освобожденных заключенных, которым ассоциация оказала помощь с мая 1857 года, составило 5 798 человек, но среднее число недавно уменьшилось, потому что в последнее время меньше заключенных освобождалось по лицензии. Число тех, кто обратился в Общество в течение первых шести месяцев прошлого года (1868), составило 145 человек, из которых 26 эмигрировали; 44 нашли хорошую и постоянную работу в столице; 15 ушли в море; 25 были отправлены в места за пределами округа столичной полиции и помещены под надзор местной полиции, а 35 были классифицированы как неудовлетворительные и плохие: но сюда вошли все те, о ком было известно, что они имеют честную работу, но были так классифицированы, потому что не смогли отчитаться перед полицией, как того требует Закон.

Еще предстоит увидеть, поддержит ли Палата общин новые и суровые меры, которые лорды стремятся принять против осужденного человека, находящегося на свободе по условно-досрочной лицензии. Одно можно сказать наверняка: было бы лучше вообще отменить условно-досрочное освобождение, чем использовать его как камни преткновения на пути к исправлению человека. Единственная цель условно-досрочного освобождения — дать владельцу шанс вернуться к честному образу жизни на несколько месяцев раньше, чем он смог бы это сделать по жесткому сроку своего приговора. Несомненно, необходимо, насколько это возможно, остерегаться злоупотребления этой привилегией. Человеку следует предоставить полную и достаточную возможность заниматься честными делами, если он к этому склонен; но справедливо, чтобы власти оставляли за собой право держать его, так сказать, на привязи, чтобы иметь возможность притянуть его обратно к надежному якорю, если его плохое поведение сделает такой шаг желательным; но тем временем привязь должна быть свободной — она ни в коем случае не должна быть обмотана вокруг рук человека, чтобы препятствовать его честному использованию, или вокруг его шеи, чтобы задушить его. В Уэйкфилде, как нам сообщают, существует организация, благодаря которой каждый заключенный после освобождения — будь то по условно-досрочному освобождению или иным образом — мог найти дом на шесть или двенадцать месяцев, пока он не сможет найти работу для себя или пока работодатель не придет искать его. Восемьдесят процентов лиц, прикрепленных к учреждению в Уэйкфилде, занялись честной работой и устроились на ней. Несомненно, такой результат должен побудить тех, кто облечен властью, основывать подобные учреждения в других частях страны.

 

Вернемся, однако, к проекту Законопроекта о закоренелых преступниках. Не только человек с условно-досрочным освобождением имеет причины дрожать от страха, что он станет законом; дрожать от страха перед несправедливостью, а не перед справедливостью, то есть. Класс, на который его суровые положения влияют главным образом и, как я осмелюсь предположить, жестоко, — это те несчастные, которые отбыли два отдельных срока тюремного заключения. Со дня своего второго осуждения человек должен находиться под полицейским надзором в течение семи лет. У них есть преимущество перед человеком с условно-досрочным освобождением в том, что от них не требуется периодически являться в полицейский участок; но, как и преступник более глубокого пошиба, в любой день в течение семи лет надзора они могут быть арестованы полицией и доставлены к мировому судье, чтобы доказать, что они не получают средства к существованию из нечестных источников. Если они не смогут этого сделать, они должны быть заключены в тюрьму на год. О самом вопросе «Что такое закоренелый преступник?» газета «Таймс», комментируя сообщение своего корреспондента, замечает: «Мы говорим: прогуляйтесь с полицией, и они покажут вам этот класс во всех его разновидностях так же легко, как вам могли бы показать животных в Зоологическом саду. Вот они — люди, в характере и призвании которых никто никогда не стал бы сомневаться. Мы все ломали голову над возможной судьбой какого-нибудь раскаявшегося каторжника, склонного стать респектабельным, но которому мешает вмешательство полиции. Почему, среди настоящих подлинных представителей преступности — среди людей, описанных нашим корреспондентом, — нет человека, который мечтает или когда-либо мечтал о каком-либо честном призвании... Профессия имеет свои градации, как и любая другая; и вот компания первоклассных воров и другая компания, представляющая противоположный конец шкалы. В одном заведении они модно одеты и не совсем лишены манер; в другом тип — это сам Билл Сайкс, вплоть до его бульдога. Но через все эти описания, будь то дома или обитателя, хозяина или гостя, высокого или низкого, вора или скупщика, проходит одно допущение, которое мы доводим до сведения наших читателей как практически решающее вопрос перед нами. Оно заключается в следующем: что насчет «закоренелой преступности» всего класса в сознании любого причастного к этому человеческого существа нет ни малейшего сомнения... Практика прошлого поколения была простой: какое-нибудь мелкое правонарушение обычно начинало, тогда как и сейчас, преступную карьеру. Оно было обнаружено и наказано, и преступник был отправлен обратно на свое место в обществе. Второй, а возможно, и третий акт более глубокой вины следовал за этим, и выпускник преступного мира был приговорен к ссылке за моря. Пока это наказание сохраняло хоть какой-то ужас, оно, возможно, было эффективным; но задолго до того, как от него отказались, оно стало признаваться скорее признанным благом, чем наказанием теми, кто был к нему приговорен. Результатом было постоянное выделение преступного класса с одной стороны и удаление с другой в другую сферу, когда они созревали для путешествия, — удаление рассматривалось как поощрение к совершению подобных правонарушений. Мы должны сделать болезненное признание, что часть этого мрачного цикла не может быть существенно изменена. Когда человек осуждается за свой первый преступный акт, мы не можем знать, является ли это изолированным поступком или это первый плод целой жизни. Когда он перешел от меньшего к большему и доказал, что он ожесточился в преступлении, мы вынуждены защищать общество, удаляя его из него... Не предполагает это предложение и той обширной и детальной системы полицейского шпионажа, которой опасались некоторые люди. Честный человек всегда может держаться подальше от таких сомнительных обстоятельств; и если он не ставит себя в них, он так же независим от полиции, как любой не осужденный англичанин. Когда человек был дважды судим, это, безусловно, не является большим лишением — лишить его привилегии пытаться и замышлять преступление безнаказанно».

III. — Профессиональные нищие.

ГЛАВА XII. НИЩИЙ СТАРОГО ВРЕМЕНИ.

«Только нищий» — Братство 333 года назад — Жестокий закон — Происхождение законов о бедных — Ирландское различие в рядах нищенства — Прокламация короля Карла — Камберлендская дисциплина.

Если бы здравый и простой смысл читателя не делал это совершенно ненужным, было бы важно заранее заметить, что быть «только нищим» не делает человеческое существо проклятием для своего вида. Среди величайших и самых известных людей были нищие, и многие из могущественнейших, стонущие под сокрушительным бременем отвлекающей власти и необузданного богатства, оплакивали свою судьбу и завидовали беззаботному нищему, чья уменьшившаяся сила была по крайней мере достаточна для того, чтобы нести его тонкий кошелек, чье сердце было таким же легким, как его желудок, и чьи самые смелые мечты о богатстве никогда не взлетали значительно выше уютного сарая для сна, теплого старого поношенного пальто и шестипенсовика. Конечно, во многих случаях эти неудовлетворенные люди, возможно, не давали никакого твердого рассмотрения относительно такой решительной перемены состояния, которая могла бы им подойти. Рассказывают об одном короле Шотландии, что, устав от забот управления, он ускользнул из своего дворца и его приторной роскоши, чтобы вкусить наслаждения, которые привязаны к существованию оборванных бродячих нищих; но хотя его величество делал вид, что получил большое удовольствие, и впоследствии серьезно рассуждал о большой моральной пользе, которую это ему принесло, не записано, что он упорствовал в течение очень долгого времени в погоне за вновь открытым благословением или что он проявлял какое-либо сильное желание вернуться к нему. Возможно, убедившись в преимуществах бедности, он великодушно решил оставить ее своим подданным, довольствуясь такими случайными проблесками ее, которые можно было получить, выглянув в окно.

Прошло 333 года с тех пор, как нищий перестал зависеть от добровольной благотворительности, и государство настояло на его поддержке приходами. В 1536 году был принят Закон парламента, отменяющий право нищего просить общественную милостыню. Под страхом штрафа в двадцать шиллингов в месяц за каждый случай невыполнения приходские власти были обязаны обеспечить работой трудоспособных. О налоге на бедных, как мы понимаем этот термин сейчас, тогда не думали, деньги, необходимые для помощи нищим, в основном поступали от сборов в церквях, система, которая в ограниченной степени позволяла духовенству осуществлять свое благочестивое влияние, как в старые времена, и до разрушения монастырей и религиозных домов Генрихом VIII. Именно вышеупомянутое массовое разграбление, которое произошло сразу после Реформации, впервые открыло людям в целом огромное количество нищих, которые были среди них. Закон 27 Генриха VIII, гл. 25, запрещал беспорядочную раздачу милостыни.

То, что благотворительный горожанин мог пожертвовать, он был обязан раздать в пределах того прихода, в котором проживал. При старом, более свободном порядке дел нищий получал большую часть своих доходов от путешественников; однако этот одиозный закон эффективно отрезал его от этого плодотворного источника снабжения, поскольку предусматривал, что любой прихожанин или горожанин, раздающий милостыню за пределами своего округа, должен выплатить государству десятикратный размер пожертвованной суммы. Упоминается ли, был ли получатель подаяния в состоянии выступить в качестве «осведомителя» с обычным преимуществом получения половины штрафа, не сказано.

Против закоренелых нищих закон был особенно суров. За первое осуждение полагалась порка, второе приводило к отсечению правого уха, а если после этого он оставался глух к мягким увещеваниям закона, в отношении него приводился в исполнение смертный приговор.

Этот жестокий закон, однако, оставался в силе не более десяти лет; одним из первых актов Эдуарда VI было смягчение наказаний за нищенство. Но даже при правлении этого гуманного короля наказание для нищего было чем-то гораздо большим, чем просто шутка. Любой человек, способный работать, но не желающий этого и отказывающийся от «работы», пусть даже за плату, которой едва хватало на еду и питье, мог быть заклеймен на плече, и любой желающий взять на себя это обременительное бремя мог объявить этого человека своим рабом на два года. Его рацион в это время был более скудным, чем тот, что выделялся пауперам в наши времена. Если хозяин раба был щедрым человеком, он мог одарить его объедками со своего стола или мясными отходами, которыми брезговали его собаки; но по закону он был обязан обеспечить его лишь достаточным количеством хлеба и воды. Если такая скудная пища не побуждала его взяться за работу, хозяин мог заковать его в цепи и выпороть до полусмерти; и до тех пор, пока он не доводил его до смерти, закон оставался к нему снисходителен. Иногда бедняга, доведенный до отчаяния, убегал, но в случае поимки его клеймили на щеке и приговаривали к пожизненному рабству; а если и это не излечивало его склонность к «бегству», его вешали без суда. Любой работодатель, имеющий склонность к такому товару, как неисправимый беглец, мог взять этого человека в рабство на всю жизнь; но если желающих не находилось, его заковывали в кандалы и заставляли работать на ремонте дорог.

Однако вскоре выяснилось, что при таких мягких законах невозможно поддерживать братию нищих в должном состоянии духа; и после трех лет испытаний старый закон Генриха был восстановлен в полной силе.

В 1551 году появились признаки системы, на развитие которой потребовалось более трехсот лет и которая даже сейчас вряд ли может претендовать на совершенство. Были назначены сборщики, в чьи обязанности входило вести учет имени, места жительства и рода занятий всех, кто, по-видимому, был способен жертвовать, а также тех, чья беспомощная нужда давала им право на помощь. Согласно древнему постановлению, вышеупомянутые сборщики должны были «вежливо просить каждого мужчину и женщину, чтобы они по своему милосердию еженедельно жертвовали на помощь бедным». Однако пожертвования были добровольными, а не принудительными; на скупердяя не оказывалось иного давления, кроме визитов священника или церковных старост, которые увещевали его к благотворительности; но так как многие скряги оставались непреклонными, добровольная система просуществовала не более двенадцати лет; затем статут, регулирующий помощь бедным, был пересмотрен, и было провозглашено законом, что любое лицо, способное внести вклад, но отказывающееся это сделать, может быть вызвано к мировому судье, который обложит его налогом по своему усмотрению и заключит в тюрьму, если он останется упорным.

Этот последний акт был принят в 1563 году, но девять лет спустя мы обнаруживаем, что правительство вновь призывают исправить то, что все это время оставалось неудовлетворительным делом. Очевидно, что меры, принятые для поддержки немощных бедняков, способствовали ослаблению оков, придуманных для подавления профессиональных нищих. Последние вновь процветали, и было сочтено целесообразным еще больше укоротить их ограниченный поводок. Был принят закон, гласящий, что «все лица, здоровые и крепкие телом, способные к труду, не имеющие земли или хозяина, не занимающиеся законной торговлей, ремеслом или промыслом, а также все обычные рабочие, здоровые телом, праздношатающиеся и отказывающиеся работать за разумную плату, которая обычно дается, должны за первое нарушение быть жестоко выпороты и клеймены через хрящ правого уха раскаленным железом диаметром в дюйм».

Этот мягкий и умеренный наказ был издан под эгидой девственной королевы Елизаветы, и следует заметить, что во время того же благословенного правления были приняты законы, касающиеся труда и рабочих, которые, если бы их возродили, пришлись бы не по вкусу тред-юнионистам и бастующим в целом. Согласно статутам 39 Елизаветы, гл. 3 и 4 (1598 г.), отказ работать за признанную и обычную плату подвергал недовольного наказанию: «открыто пороть, пока его тело не станет окровавленным, и немедленно отправлять из прихода в приход, самым прямым путем в приход, где он родился, чтобы там он занялся трудом, как подобает истинному подданному». Согласно тем же актам Елизаветы, надзиратели за бедными в каждом приходе были уполномочены собирать путем «налогообложения каждого жителя, священника, викария и прочих, а также каждого владельца земель, домов, десятины, шахт и т.д. такие суммы денег, которые им потребуются для обеспечения достаточного запаса льна, пеньки, шерсти и других товаров или материалов, чтобы занять бедных работой, а также надлежащие суммы для помощи хромым, слепым, старым и немощным лицам». В силу указанных актов мировые судьи были уполномочены заключать в тюрьму трудоспособных, которые не хотели работать; а церковные старосты и надзиратели были обязаны строить подходящие дома за счет прихода исключительно для приема немощных бедняков.

Однако, как отмечает г-н Халлидей (чьему превосходному труду «Происхождение и история законов о бедных» я обязан многим материалом, использованным в этом обзоре), «эти простые положения со временем были сильно искажены, и в управление законом о бедных было внесено много злоупотреблений. Одной из самых пагубных практик была та, что была установлена мировыми судьями графства Беркс в 1795 году, когда, чтобы удовлетворить потребности рабочего населения, вызванные высокими ценами на продовольствие, каждому рабочему, обратившемуся за помощью, из приходского фонда выплачивалось пособие в зависимости от количества членов его семьи. Это пособие колебалось в зависимости от цены на галлонную буханку из муки второго сорта, и шкала была скорректирована так, чтобы возвращать каждой семье сумму, которая в заданном количестве буханок стоила бы дороже, чем в годы обычного изобилия. Этот план был задуман в духе благожелательности, но готовность, с которой он был принят во всех частях Англии, ясно показывает отсутствие здравых взглядов на этот предмет. При системе пособий рабочий получал часть средств к существованию в виде приходского дара, и поскольку фонд, из которого он предоставлялся, формировался из взносов тех, кто не нанимал рабочих, так же как и тех, кто нанимал, их работодатели, имея возможность частично переложить бремя оплаты их труда на других, были прямо заинтересованы в увековечении этой системы. Те, кто нанимал рабочих, рассматривали приходской взнос как часть фонда, из которого они должны были получать оплату, и, соответственно, снижали уровень заработной платы. Рабочие также рассматривали фонд как источник заработной платы. Следствием этого стало то, что рабочий стал смотреть на приход как на источник дохода, по праву, без всякого учета своих реальных потребностей; и он получал заработную плату за свой труд лишь как один из второстепенных источников средств к существованию. Его характер как рабочего стал цениться меньше, и его ценность как работника таким образом снизилась под совокупным воздействием этих двух причин».

В старые времена, как и сейчас, ирландцы, по-видимому, заметно выделялись в рядах нищих. Как показывают недавние отчеты, в столице на одного нищего любой другой национальности приходится почти три попрошайки, прибывших с Изумрудного острова; и что так было еще во времена правления короля Карла II, достаточно свидетельствует следующая прокламация:

«Прокламация о скорейшем выдворении ирландских нищих из этого королевства в их собственную страну и о подавлении и упорядочении мошенников и бродяг в соответствии с законами.

«Поскольку это королевство в последнее время страдает от большого числа ирландских нищих, которые живут здесь праздно и опасно и являются дурным примером для уроженцев этого королевства; и поскольку множество английских мошенников и бродяг процветает гораздо больше, чем в прежние времена — некоторые бродяжничают и просят милостыню под видом солдат и моряков, другие под предлогом немощности, становясь тем самым бременем для добрых людей страны — все это происходит из-за пренебрежения надлежащим исполнением законов, ранее с великим провидением созданных для помощи истинно бедным и нуждающимся и для наказания закоренелых мошенников и бродяг: для исправления столь великого зла и предотвращения многих опасностей, которые последуют из-за пренебрежения этим, Король, по совету своего Тайного совета и своих судей, приказывает, чтобы все законы и статуты, ныне действующие для наказания мошенников и бродяг, были должным образом приведены в исполнение; и, в частности, чтобы все ирландские нищие, которые сейчас находятся в любой части этого королевства, бродяжничая или прося милостыню под каким бы то ни было предлогом, немедленно покинули это королевство и вернулись в свои страны и там пребывали».

Власти Камберленда и Уэстморленда, по-видимому, нашли способ, который оказался успешным в сокращении числа бродяг, ранее наводнявших эти графства. В недавно опубликованном отчете говорится: «Вследствие частых и общих жалоб жителей этих двух графств на многочисленные грабежи, совершаемые бродягами, в конце 1867 года было решено строго применять Закон о бродягах. Результатом стало то, что за год, закончившийся на Михайлов день 1868 года, в двух графствах было задержано 524 человека за попрошайничество от дома к дому, и 374 из них были заключены в тюрьму. Эффект был в некоторой степени похож на тот, что наблюдался во время чумы крупного рогатого скота; когда полиция говорила бродягам на границе, что они должны либо остановиться, либо пройти дезинфекцию, и они поворачивали назад. Среднесуточное число бродяг и попрошаек в двух графствах за год, закончившийся на Михайлов день 1868 года, составляло всего 150 человек, что дает общее сокращение на 6935 человек в год; и различные мелкие кражи, кражи со взломом и другие преступления заметно сократились. Главный констебль сообщил, что принятые меры принесли самые благотворные результаты в пресечении профессионального нищенства и предотвращении преступлений; и он убежден, что если бы закон применялся повсеместно и единообразно, бродяжничество как промысел было бы очень скоро положено конец. Он говорит, что, как правило, состояние рук позволяет полиции отличить профессионального бродягу от рабочего человека, действительно путешествующего в поисках работы, и что все трудности можно было бы устранить, потребовав от последнего получения сертификата от начальника полиции места отправления, который защитил бы его от задержания и который также мог бы гарантировать определенную помощь в назначенных местах на его пути».

ГЛАВА XIII. РАБОТА ПО НАКАЗАНИЮ И ИСПРАВЛЕНИЮ.

Эффект деятельности «Общества по подавлению нищенства» — Государственные дела, выполняемые частным предпринимательством — «Общество помощи освобожденным заключенным» — Тихая работа этих обществ — Их метод работы — Любопытная статистика — Удивительные колебания — Дьявольское мошенничество.

Общество по подавлению нищенства сделало больше для пресечения мошенничества и привлечения злоумышленников к наказанию, чем само правительство, несмотря на весь сложный и дорогостоящий аппарат, находящийся в его распоряжении. Кстати, это не единственный пример того, как дела, сугубо государственные, игнорируются государством и передаются на усмотрение мастерства, энергии и настойчивости нескольких частных лиц. Родственной ассоциацией той, чья сфера деятельности — лучшее управление лондонскими нищими, является та, что посвящает свои силы исправлению вернувшихся каторжников. Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с этим вопросом, знает об огромном количестве прочного и существенного блага, которое совершило «Общество помощи освобожденным заключенным». То, что лица, которых это касается в первую очередь — сами вернувшиеся каторжники, — полностью ценят преимущества, предоставляемые указанным Обществом, достаточно доказывается тем фактом, что из 368 владельцев лицензий, освобожденных в метрополии, 290 обратились в его руки. Несомненно, такие договоренности оказываются столь же удобными, сколь и экономичными для правительства; но справедливо ли возлагать ответственность такой величины на частных лиц — это другой вопрос; или же облегчение, которое оно приносит, дешево куплено нашими правителями ценой столь недвусмысленного признания их неспособности.

Так тихо и незаметно эти самопровозглашенные стражи общественной морали выполняют возложенные на себя трудные обязанности, что можно с уверенностью предположить, что ни один человек из тысячи не знает, каковы их главные цели, не говоря уже о средствах, с помощью которых они достигаются. Что касается Общества нищенства, то нет сомнений в том, каково общее впечатление. Его обычно считают своего рода любительской детективной ассоциацией для обнаружения мошеннического попрошайничества — Обществом, у которого на службе состоят некие хитрые личности из ненавистной породы «шпионов», зарабатывающие себе на жизнь тем, что скрываются в тени, заглядывают людям через плечо и тайно подслушивают их частные разговоры. Полный масштаб полезности Общества, согласно вульгарным предрассудкам, представлен несчастным «попрошайкой», пойманным с поличным при получении милостыни и доставленным к мировому судье, чтобы ответить за это чудовищное беззаконие. Люди, однако, которые знают об Обществе не больше этого, знают лишь о самой малой и наименее важной из его функций. Это ассоциация помощи бедным в широком масштабе. У него есть свои рабочие сараи для проверки подлинности нищих, обращающихся в офис, не говоря уже о настоящей беговой дорожке собственной конструкции. Более того, оно заявляет о своей способности предложить подходящую работу каждому трудоспособному нищему, направленному к нему. Ниже приведен метод работы Общества. План учреждения состоит в том, чтобы снабжать подписчиков билетами, которые предназначены для раздачи только уличным нищим и которые обеспечат допуск в офис Общества, где заявитель осматривается дежурным или помощником управляющего, который направляет такую немедленную помощь, какая, по его суждению, может показаться уместной.

Если заявитель кажется заслуживающим помощи и не имеет жилья, выдаются деньги, достаточные для того, чтобы снять его на ночь. В случаях, когда заявитель, по-видимому, имеет право на немедленную помощь со стороны какого-либо лондонского прихода, паупер направляется к надзирателям такого прихода. Если, как в некоторых случаях, заявителю необходимо вернуться в последующий день, он снабжается обратным билетом, который снова вводит его в офис для получения дальнейшей помощи. Тем временем, если это возможно, наводятся справки о характере паупера, которыми руководствуется дежурный управляющий при назначении надлежащей помощи. Мужчины направляются в помещения Общества для рубки дров, а женщины и дети — в комнату для расщипки пеньки. Во время работы мужчины получают восемь пенсов, а женщины четыре пенса в день на оплату жилья и два приема пищи, а каждый член семьи — один прием пищи; по субботам — двойная денежная надбавка с дополнительным приемом пищи, чтобы они могли забрать его домой, дабы у них не было оправдания для попрошайничества в воскресенье. Каждый прием пищи зимой состоит из пинты питательного супа и шестой части четырехфунтовой буханки хорошего хлеба; а летом — четверть фунта сыра и такая же пропорция хлеба. В конце недели, если они обратятся, заказ на работу может быть возобновлен, пока они не проработают месяц, после чего дело закрывается, если только дежурный управляющий не сочтет желательным продление занятости; в этом случае оно передается в комитет, который возобновляет заказ еще на месяц или предоставляет другую помощь, которую они сочтут наиболее вероятной для предотвращения необходимости возвращения к уличному попрошайничеству. Чтобы пресечь повторные обращения от одних и тех же лиц, те, кто привычно прибегает к приютам для бездомных или столичным работным домам для ночлега, а к Обществу — за едой, если это мужчины, должны выполнить три часа работы на мельнице; если женщины — три часа работы по расщипке пеньки, прежде чем им будет выдана еда; и мужчины могут также, если возможно, получить три дня работы по дроблению камней. Заявителям такого рода, делающим более шести обращений в течение одного года, в дальнейшей помощи отказывается, если только в ходе расследования они не будут признаны заслуживающими поддержки.

Лица, которые не были в Лондоне шесть месяцев, не считаются объектами благотворительности; но еда дается лицам, проезжающим через Лондон в поисках работы, чтобы помочь им в пути. В случае нищих, неспособных к труду, размер ежедневного пособия составляет 6 пенсов для одинокого мужчины, 9 пенсов для мужчины, его жены и маленького ребенка и 1 шиллинг в любом другом случае; но это пособие может быть удвоено в субботу вечером по усмотрению дежурного или помощника управляющего. Рабочие на мельнице получают 6 пенсов в день, а жена и дети работающих лиц могут получить один прием пищи. Жены мужчин, работающих либо на мельнице, либо на каменном дворе, также могут иметь работу и получать заработную плату при условии, что их совокупный заработок не превышает одного шиллинга в день.

Недавно выпущенный «Отчет» Общества показывает вид и объем дел, проведенных через его должностных лиц до конца 1867 года. Он содержит много интересного, а также поучительного, и немало того, что озадачивает. Нам сообщают, что в течение года 644 бродяги были арестованы и доставлены к мировому судье, и что из этого числа 311 были заключены под стражу, а 333 отпущены. С начала до конца 1867 года через руки Общества прошло более 10 000 случаев «случайной» помощи, а также от 400 до 500 случаев, которые упоминаются как «зарегистрированные» — термин, можно предположить, который отличает обычный случайный случай от того, который требует расследования и частного дознания. Среди общего числа было роздано 44 347 порций еды, а также значительная сумма денег и некоторая одежда; причем нередко руководство одевает оборванного, нуждающегося беднягу, обращающегося за помощью, и дает ему старт в мире таким образом, что, если у него есть намерение, это дает ему справедливый шанс восстановить достойное положение.

Самая любопытная часть дела, однако, проявляется в простом и ясном табличном отчете, который представляет ежегодное число бродяг, получивших помощь, направленных на работу и приговоренных к надлежащему наказанию со времени первого основания Общества нищенства. В первый год существования Общества, когда схема была новой, а урожай бродяг — готов к сбору, и офицеры стремились приступить к своей новой и необычной работе, 385 «закоренелых нищих» были пойманы и отправлены в тюрьму. Утешительно знать, что в прошлом году (1867) это число значительно сократилось и что не более 311 были приговорены. Это может показаться не таким уж большим сокращением, но если мы учтем не только колоссально возросшее население с 1818 года, и, что не менее важно, прогресс интеллекта, ловкости и хитрости среди этого, как и любого другого сообщества, обреченного жить упражнением своего ума, результат — тот, с которым страну можно поздравить.

Когда, однако, мы начинаем рассматривать длинную колонку, которая с первого взгляда раскрывает цифры, относящиеся к арестам бродяг за пятьдесят лет подряд, на наши надежды о том, что промысел беспутного бродяги верно, хотя и медленно, угасает, накладывается решительный демпфер. Как и следовало ожидать от класса, столь беспорядочного в своих движениях, было бы трудно измерить их по какому-либо фиксированному стандарту; но едва ли можно быть готовым обнаружить ужасающую степень неопределенности, которая преобладает в отношении прихода и ухода этих бродяг-самозванцев, когда их не хватает и когда можно ожидать их нашествия. Они подобны холере или чуме и имеют свои сезоны вялости, а затем — всеобщего распространения и вирулентности. Законы, управляющие движениями профессионального нищего, непостижимы. Вы можете вести с ним войну и прореживать его ряды, преследовать его и притеснять, и к концу года быть в состоянии показать в простых, недвусмысленных цифрах, что он и наполовину не такой грозный малый, каким был в прошлом году; что вы притупили его жало и уменьшили его размеры. Вы продолжаете войну на истребление, и в следующем году вы в состоянии раскрыть в черно-белом виде дальнейшие славные результаты. Тысяча превратилась в семьсот, а затем семьсот — в четыреста. Такими темпами, прежде чем пройдут еще два года, вы можете сорвать лохмотья со спины последнего нищего и повесить их на городских воротах как пугало и предостережение против возрождения отвратительного промысла.

Но увы нашим обманчивым надеждам! Приходит другой год — тот, который показал, что наши семьсот нищих сократились до четырехсот — и без всякой видимой причины враг, искалеченный и более чем наполовину убитый, как казалось, вновь появляется на сцене, здоровый и невредимый, и с годами жизни в запасе. Четыреста превратились в шестьсот. Нет средств объяснить это. Депрессия в торговле и широко распространенная бедность не сделают этого, ибо такие времена — времена процветания и откорма для профессионального нищего. Когда «подаяние» становится порядком дня, и благотворительность, тошнотворная при виде лишений и бедствий, которые кажутся бесконечными, закрывает глаза и раздает свои дары всем приходящим, тогда наступает урожай для попрошайки, тогда он может преследовать свое постыдное призвание с относительной безнаказанностью. Если нам требовались доказательства этого, они предоставлены статистикой Общества. В 1865 году, который был обычным, довольно хорошим годом для рабочего человека, число арестов бродяг достигло 586, в то время как в следующем году, когда нужда преобладала так сильно, а на крики о голоде так щедро откликались по всей длине и ширине страны, число нищих-самозванцев, которые попали в беду, составило всего 372.

Будет, пожалуй, лучше, чтобы читателю были представлены цифры за различные годы именно так, как они стоят в последнем выпущенном отчете Общества. Как будет видно, по какой-то причине, которая не объясняется, нет данных за четыре года с 1830 по 1833 включительно. К «списку арестованных бродяг» прилагается запись о количестве дел, специально расследованных и «зарегистрированных», а также отчет о количестве порций еды, которые были розданы в каждом году.

Годы.

Зарегистрированные дела.

Арестованные бродяги.

Роздано порций еды.

1818

3,284

385

16,827

1819

4,682

580

33,013

1820

4,546

359

46,407

1821

2,336

324

28,542

1822

2,235

287

22,232

1823

1,493

193

20,152

1824

1,441

195

25,396

1825

1,096

381

19,600

1826

833

300

22,972

1827

806

403

35,892

1828

1,284

786

21,066

1829

671

602

26,286

1830

848

—

105,488

1831

1,285

—

79,156

1832

1,040

—

73,315

1833

624

—

37,074

1834

1,226

652

30,513

1835

1,408

1,510

84,717

1836

946

1,004

68,134

1837

1,087

1,090

87,454

1838

1,041

873

155,348

1839

1,055

962

110,943

1840

706

752

113,502

1841

997

1,119

195,625

1842

1,223

1,306

128,914

1843

1,148

1,018

167,126

1844

1,184

937

174,229

1845

1,001

868

165,139

1846

980

778

148,569

1847

910

625

239,171

1848

1,161

979

148,661

1849

1,043

905

64,251

1850

787

570

94,106

1851

1,150

900

102,140

1852

658

607

67,985

1853

419

354

62,788

1854

332

326

52,212

1855

235

239

52,731

1856

325

293

49,806

1857

354

358

54,074

1858

329

298

43,836

1859

364

305

40,256

1860

430

350

42,912

1861

446

335

73,077

1862

542

411

47,458

1863

607

451

45,477

1864

413

370

55,265

1865

774

586

52,137

1866

481

372

38,131

1867

488

311

44,347

 

54,767

27,609

3,713,726

Предполагая, что Общество постоянно нанимает одно и то же количество офицеров и что они всегда поддерживаются в одном и том же состоянии активности, трудно объяснить несоответствие, отображаемое вышеприведенными цифрами. Почти кажется, что полиция нищенства была одарена предвидением того, что должно произойти; что они знают, по лаю собак или какому-то другому безошибочному признаку, когда «нищие идут в город», и выходят, как рыбаки при приближении сельди или скумбрии, подготовленные и полностью решившие сделать хороший улов.

Жаль, что, несмотря на хорошую работу, которую оно выполняет, Общество по подавлению нищенства имеет веские причины сетовать на сокращение общественной поддержки, которое оно в последнее время испытало. Ничто не могло быть более многообещающим, чем его запуск. Оно вышло в поле со штатом всего из восьми констеблей и доходом в 4384 фунта стерлингов; и нельзя сказать, что оно разочаровало ожидания своих покровителей. В первый год своей работы оно привлекло к ответственности 385 профессиональных бродяг. Его успех прогрессировал. Спустя двадцать пять лет, в 1842 году, мы находим его с доходом в 6576 фунтов стерлингов; и то, что процветание не притупило его энергию, видно из того факта, что в упомянутом последнем году произошел, в глубоких водах, где эта скользкая и прожорливая рыба, неисправимый нищий, подстерегает добычу, великолепный улов из более чем тринадцати сотен. Воодушевленное столь удачным ходом дел, а также добротой и щедростью признательной публики, Общество затем добавило новую ветвь к своей деятельности — ветвь попрошайнических писем; которая, следует понимать, изначально не входила в сферу его операций ни в каком виде.

По истечении еще четверти века, однако, мы обнаруживаем, что вместо увеличения дохода на одну треть, как это произошло в первой четверти века существования Общества, его ресурсы сократились почти наполовину по сравнению с доходом 1842 года.

Так быть не должно. Как было показано, кормление заслуживающих помощи бедняков, а также наказание закоренелых бродяг составляет заметную черту деятельности Общества, и это невозможно делать без адекватных средств. Можно было бы предположить, что принятие Закона о бездомных бедняках уменьшило бы число заявителей в это и другие благотворительные общества; но существует большой класс лиц, временно оставшихся без работы, для которых случайные приюты работных домов бесполезны и которые не обращаются там за помощью. Число лиц этого класса, которые обратились с билетами в офис Общества в течение прошлого года, было более чем вдвое больше числа таких заявителей в предыдущем году, составив в 1866 году 4378 человек; но в 1867 году — 10 532. Среди этих бедных людей было роздано 44 347 порций еды, состоящих из 7389 четырехфунтовых буханок, более четырех тонн сыра и 785 галлонов супа. В дополнение к этому количеству еды, 65 фунтов 7 шиллингов небольшими суммами денег были выданы тем, чьи случаи казались подходящими для такой помощи.

Задержанных случаев было 644 по сравнению с 693 такими случаями в 1866 году; но хотя в течение части года использовались сокращенные силы полиции, почти такое же количество старых правонарушителей было заключено под стражу мировым судьей, составив 311 по сравнению с 372 в 1866 году. Число попрошайнических писем, направленных в офис для расследования в течение прошлого года, составило 2019, что несколько меньше, чем количество таких обращений за 1866 год. Из 2019 писем 790 были от неизвестных заявителей; 620 — от лиц, ранее известных должностным лицам Общества, но требующих более недавнего расследования; и 609 — от лиц, слишком хорошо известных, чтобы требовать какого-либо расследования.

Следующие случаи, произошедшие в течение прошлого года, покажут способ, которым Общество имеет дело с самыми разными классами заявителей, попавших в сферу его деятельности:

«№ 617. Ф. Дж. — Этот молодой человек, 24 лет от роду, пришел в офис с билетом подписчика. Он заявил, что в последний раз работал бухгалтером в Манчестере, покинул это место в апреле и с тех пор был в Лондоне в поисках работы, в чем потерпел неудачу, и, не имея здесь друзей, стал нуждаться. Он был хорошо говорящим одиноким человеком, казался правдивым в своих заявлениях и стремился вернуться в Манчестер, где у него были родственники, которые помогли бы ему. По просьбе председательствующего управляющего ему дали старую одежду, которая улучшила его внешний вид, и тридцать шиллингов были переданы констеблю для оплаты его проезда, что было сделано, а остаток был передан ему. Через несколько дней он написал письмо из Манчестера, в котором заявил, что у него есть все перспективы получить работу, и выразил большую благодарность за то, что было сделано для него в этом офисе».

«№ 883. С. Ф. — Эта женщина, 37 лет, обратилась в Общество с билетом подписчика, утверждая, что ее бедственное положение было вызвано тем, что ее муж бросил ее, а сама она не могла найти работу из-за отсутствия приличной одежды. Ее отправили в комнату Общества для расщипки пеньки, чтобы она поработала, и пока она была там, она накопила достаточно денег, чтобы купить несколько предметов одежды. Было проведено расследование; и, обнаружив, что ее заявления были правдивы, а характер хороший, ей нашли место, на котором она до сих пор находится, по-видимому, удовлетворяя своих работодателей и имея перспективу получить достойное существование в будущем».

«№ 169 150. С. У. Г. — Эта бедная женщина, вдова рабочего, 45 лет, делала все возможное, чтобы воспитать свою семью в почете, держа небольшую лавку по продаже угля и овощей, делая имбирное пиво и т.д. в летние месяцы; и несколько детей были почти на самообеспечении, когда она потеряла зрение и была найдена в состоянии бедствия. Ее старшая дочь была вынуждена оставить свое место, чтобы присматривать за домом; но, имея навыки работы на швейной машине и перспективу получить работу на дому, было решено рекомендовать этот случай для щедрой помощи, чтобы можно было приобрести машину и дочь таким образом смогла бы помогать растить младших детей дома, каковой цели, есть основания надеяться, было достигнуто».

«№ 54 494. К. Т., псевдоним С. — Хорошо одетая женщина была арестована по ордеру, обвиняющему ее в получении благотворительных взносов путем ложных предлогов; она была известна должностным лицам Общества в течение многих лет, и за это время в офис было подано множество жалоб на нее; при аресте в предыдущих случаях никто не хотел выступать против нее. В данном случае она обратилась к леди, проживающей в Ратленд-гейт, с просьбой о займе в 2 фунта стерлингов, чтобы позволить ей отвезти брата в Шотландию, которого она представила как только что покинувшего больницу Бромптон очень больным, и что ей посоветовали отвезти его к его родному воздуху, где у них были друзья. Чтобы усилить свою просьбу, она упомянула имена двух или трех лиц, известных леди, к которой она обращалась, и как будто была послана одним из них к ней; на веру в сделанные заявления ей помогли 2 фунтами 6 шиллингами; но последующее расследование убедило эту леди, что заявление было ложным. В то время, когда заключенная была взята под стражу, у нее при себе было 5 фунтов 8 шиллингов 5,5 пенсов; и, будучи ознакомленной с обвинением, она признала себя виновной в этих преступлениях и предложила вернуть деньги; но после того, как дело было изложено мировому судье, он приговорил ее к трем месяцам тюремного заключения, а деньги, найденные у нее, были направлены на ее содержание во время пребывания там».

«№ 42 064. Т. Б., с рядом псевдонимов, был снова арестован одним из констеблей Общества; он был известен как мошенник, пишущий попрошайнические письма, более двадцати лет, и за этот период был трижды сослан и столько же раз освобожден по билетам об условно-досрочном освобождении. В этом случае (в компании с женщиной, которую он представил как районного посетителя) он обратился к джентльмену, проживающему на Итон-сквер, заявив, что он «г-н Бонд», один из надзирателей прихода Сент-Мэрилебон, и дал свою карточку с этой целью. Получив интервью, он сказал, что он и леди с ним заинтересовались от имени «миссис Коул», вдовы с шестью детьми, уроженки Ледбери в Херефордшире, которая хотела вернуться домой, где она смогла бы получить средства к существованию для себя и семьи, и он искал подписки, чтобы купить семье немного одежды и средства для покрытия расходов на их проезд. Джентльмен, хорошо знавший Ледбери и верящий заявлению заключенного, дал ему 10 шиллингов; но впоследствии обнаружив, что его обманули, получил ордер на его арест, и дело было ясно доказано, он был приговорен к трем месяцам тюремного заключения; и мировой судья заметил, что более закоренелого преступника никогда не приводили перед ним, и что следует обратиться к министру внутренних дел, чтобы заставить его закончить свой неистекший срок в два года и три месяца».

«№ 54 889. М. У. — Женщина с младенцем на руках была арестована одним из констеблей Общества за попытку получить деньги путем ложных предлогов от джентльмена, проживающего в Портленд-плейс, заявив, что ее муж находится в санатории Борнмута, и предъявила письмо, якобы от медицинского сотрудника учреждения, которое было следующим: «Национальный санаторий, Борнмут, Хантс. — Резидент-хирург желает сообщить миссис У., что ее муж, у которого лопнул кровеносный сосуд, находится в очень опасном состоянии. Джеймс У. очень желает видеть свою жену и просит ее приехать как можно скорее». Эта записка была подписана как от имени резидент-медицинского сотрудника. Она заявила обвинителю, что, не имея средств на оплату проезда по железной дороге, она обратилась к нему за помощью, так как он был добр к ее мужу в предыдущих случаях. Будучи арестованной и задержанной для наведения справок, она признала правдивость обвинения, выдвинутого против нее; и дело было ясно доказано, она была приговорена к трем месяцам тюремного заключения. Заключенная и ее муж долгое время вели эту систему обмана, но из-за того, что стороны отказывались выступать в качестве обвинителей, ранее не были осуждены».

Но остается еще заметить одного члена братии, пишущей попрошайнические письма, по сравнению с которым все остальные — просто невинные и безобидные писаки. После опыта столь долгого и разнообразного, и столь многих конфликтов, острых и суровых, с их естественными врагами — офицерами «Общества», и столь многих разоблачений и поражений, можно было бы разумно надеяться, что профессиональный нищий, чей гений принимает эпистолярный оборот, должен найти свою изобретательность почти исчерпанной; но, как показали недавние откровения, механизм, направленный против него для его подавления, лишь отточил его ум и сделал его более грозным, чем когда-либо. Хотя это было обнаружено лишь недавно, трудно сказать, как долго существовало это дьявольское желание обманывать неосторожных. Очень возможно, что многие «уловки» меньшего калибра были изобретены, прошли свой путь, умерли смертью всех уловок, в то время как обсуждаемая скрывалась в темноте, росла и процветала.

Было бы почти невозможно для воображения, наиболее плодовитого на злые выдумки, придумать что-то более дьявольское и вредоносное, или зло, которое могло бы быть совершено с меньшим страхом разоблачения. Главная пружина этой милой схемы — не обманывать благожелательность и доверчивость живых, а очернить и опорочить характер мертвых. Стереть из сердец тех, кто был ближе и дороже всего ему — мужу, мертвому и похороненному, — все добрые воспоминания о нем; сорвать, так сказать, с его бедного честного тела белый саван, в который его завернули нежные руки, и показать, что он жил и умер предателем, лицемером и самозванцем, лживым до самого последнего вздоха, с которым он прощался со своей женой, своей «единственной любимой»; и это для того, чтобы какой-то хладнокровный негодяй мог вымогать у обманутых возмущенных выживших wronged человека несколько жалких фунтов или шиллингов, как получится.

Процесс, с помощью которого может быть совершено обсуждаемое злодейство, гораздо проще, чем кажется на первый взгляд. Главное условие успеха самозванца — он должен проживать на большом расстоянии от тех, кого он намерен обмануть. Мошенник живет во Франции или Германии, иногда так далеко, как Америка. Первый «ход» — заглянуть в газетные некрологи в поисках подходящей жертвы. Джентльмен, который умирает молодым, оставляя жену и многочисленную семью оплакивать свою горькую утрату, — не редкий случай, на котором останавливаются. Если при жизни он был человеком, который, по своему положению в жизни, должен был быть довольно хорошо известен, тем лучше. Письмо пишет женщина. Она, конечно, пишет человеку так, как будто нисколько не подозревает, что он мертв. Следующая подлинная копия такого письма лучше всего проиллюстрирует холодное, жестокое, тонкое злодейство, необходимое для успеха «уловки мертвеца», как ее называют в профессии:

«Мой самый дорогой Роберт, — Только после того, как я перенесла тошнотворное разочарование, которое сопровождало мои последние три письма, отправленные по старому адресу, я решаюсь написать на твой частный адрес, в горячей надежде, что этот мой отчаянный призыв к твоей многократно испытанной щедрости не попадет в другие руки, кроме твоих собственных.

«Я не могу думать, что отец моего мальчика мог охладеть к той, чья вся жизнь посвящена ему, которая бежала из дома и от друзей и поселилась в чужой стране и среди незнакомцев, чтобы ее любимый не был обеспокоен, — чтобы его дом был миром. Увы! Что такое мой дом? Но я не буду упрекать тебя. Если бы я была одна, я бы предпочла умереть, чем причинить тебе хоть малейший укол беспокойства; но, как знает мой дорогой Роберт, я не одна. Бог все еще бережет нашего мальчика для меня, хотя я очень боюсь, что предсказание врача, что он поправится после того, как ему исполнится десять лет, не сбудется. Иногда, когда я сижу по ночам — долгим, утомительным, задумчивым ночам — наблюдая за своим больным любимым и думая о тех старых временах короткой горькой сладости, я желаю, чтобы ты мог видеть его, так похожего на тебя самого; но мысль тут же утихает, когда я размышляю о боли, которую причинило бы тебе созерцание нашего бедного отца-сироты. Я почти искушена благодарить Бога, что он не может оставаться дольше на земле; но трудно, жестоко трудно видеть, как он страдает от нужды, а также от своей болезненной болезни. Сделай это ради старых времен, пришли мне немного денег, пусть даже всего несколько фунтов. У нас нет другого ресурса, кроме работного дома. Во всяком случае, умоляю, пришли мне ответ на это и облегчи ужасное ожидание, которое преследует меня.

«P.S. Поскольку я была, по причинам, слишком болезненным, чтобы раскрыть их тебе, вынуждена покинуть жилье на В.-стрит, пожалуйста, направь в почтовое отделение, —. Твоя, всегда верная и преданная,

Элизабет —».

Как оказалось, джентльмен, которому было адресовано это злодейское послание, до последних нескольких лет своей кончины проживал в далекой части земного шара, и при таких условиях, которые делали десятилетнюю близость с какой-либо английской Элизабет совершенно невозможной; но, к сожалению, его выжившие были довольны тем, что отнеслись к попытке мошенничества с молчаливым презрением, и вероятная возможность привлечь к надлежащему наказанию одного из банды самых вредоносных мошенников, каких только можно представить, была упущена. Вероятно, только очень специфическое и исключительно убедительное доказательство того, что письмо не могло относиться к г-ну Роберту —, спасло его друзей от болезненной тревоги и, возможно, грабежа. Гораздо менее хлопотно замять такое дело, чем расследовать его. Конечно, никто бы ни на мгновение не заподозрил, исходя из точного и правильного поведения мертвого человека, что он мог когда-либо быть виновен в такой порочности и глупости; но так трудно читать человеческое сердце. Такие вещи случались; и теперь, когда вспоминаешь —

Это самая ядовитая часть — «теперь, когда вспоминаешь!» Что может быть легче, чем вспомнить, из десяти тысяч воспоминаний о человеке, чьим обществом мы делились двадцать лет или более, один или два поступка, которые в то время считались «странными причудами», но теперь, рассматриваемые в свете, который проливает на них проклятое письмо, кажутся частями того самого дела, которое так неожиданно вышло наружу? Возможно, человек был тайно благотворителен и на благотворительные цели тратил часть своего дохода, не упоминая, как, когда и где, или не ведя никакой бухгалтерской книги. Как его средства так таинственно таяли в его руках, было загадкой даже для его самых близких друзей — теперь очевидно, куда уходили деньги! Но что ж, нет смысла обсуждать это сейчас; он ушел отвечать за все свои грехи, и остается только благочестиво пожелать, чтобы Бог, в бесконечном просторе Своего милосердия, простил ему даже этот огромный грех. Тем временем, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы это низкое создание приходило как бродяга, возможно, со своим мальчиком, и стучалось в дверь, отчаянно решив быть под опекой человека, который был причиной ее разорения и изгнания. Лучше послать ей десять фунтов с короткой запиской о том, что г-н — теперь мертв, и ей будет бесполезно беспокоить снова. Это то, что не произошло в приведенном случае, и по указанным причинам; но это могло бы, и во многих случаях, несомненно, случалось; и это стоило бы целого годового улова обычных мошенников, пишущих попрошайнические письма, если бы Общество по подавлению нищенства могло поймать члена банды «мертвой уловки» и передать его в нежные руки закона.

ГЛАВА XIV. ПОПРОШАЙНИЧЕСКИЕ «УЛОВКИ».

Разнообразие и качество мошенничества — Превосходные достижения современного практика — Рецепт успеха — Сила «наглости» — «Пение» и «мелкая уловка» — Оценки их доходности — Искусство трогать женские сердца — Полу-обидчивый трюк — Лондонский «попрошайка» — Пик «сезона голода».

«Уловки», к которым прибегнет человек, решившийся на бродячую жизнь, почти не поддаются исчислению; и, как естественное следствие, качество мошенничества в современной практике превосходит то, что служило для обмана наших дедов.

Иначе и быть не может. По мере развития цивилизации и совершенствования нашего механизма для подавления и обнаружения мошенничества, так, если он вообще хочет жить, профессиональный самозванец должен приложить все мастерство и хитрость, которыми он наделен, чтобы уравновесить чашу весов на своем конце. С бродяжничеством так же, как и с воровством. Если бы наша нынешняя система полиции не имела более грозных противников, с которыми нужно иметь дело, чем те, что жили и грабили во времена тех знаменитых парней, Ричарда Терпина и мастера Блюскина, Ньюгейт мог бы в течение нескольких лет быть превращен в отель трезвости, а наши различные исправительные учреждения — в огромные промышленные дома для беспомощно нуждающихся. Так, если бы хорошо обученный персонал под командованием того проницательного нюхача на притворство и обман — г-на Хорсфорда — был призван разгромить старомодную армию фальшивой слепоты и калек, чьи культи были фиктивными; и неуклюжих ноющих попрошаек, которые заставляли грязные лохмотья служить оправданием бедности, которые красили ужасные язвы на своих руках и ногах и использовали мягкий вид побелки, чтобы изобразить на своих наглых лицах бескровную бледность чахотки, — мы могли бы разумно надеяться избавиться от всего сообщества за месяц.

Едва ли будет преувеличением сказать, что активное и разумное противодействие, оказываемое в последние годы нищим, привело к тому, что этим ремеслом занялся класс людей с куда более выдающимися способностями. Я хорошо помню, как однажды, проведя ночь в компании бродяг и нищих, я слышал, как этот вопрос обсуждался серьезно и обстоятельно, причем людьми, которые, судя по их положению в жизни, несомненно, принадлежали к тем, чьему мнению придается немалый вес. Разговор начал один молодой человек, который, полулежа на своей подстилке из сена и с довольным видом попыхивая короткой трубкой, рассказывал, как он «надул» администрацию работного дома, убедив их в том, что не обращался за помощью в этот приют для бродяг по меньшей мере месяц, хотя на самом деле ночевал там три ночи подряд. Разумеется, эта шутка вызвала бурный восторг у его слушателей, а один приятель, с глубоким восхищением покачивая головой, выразил изумление тем, как удалось провернуть такое дело. «Как!» — ответил наглец. — «Да как, конечно, с помощью наглости. Все что угодно можно сделать, если у тебя достаточно наглости. Нет смысла пытаться действовать робко и сдаваться, как только тебя прижали к стенке. Иди напролом до самого конца. Напусти на себя такой непробиваемый вид, что сам дьявол не раскусит. Вложи это в свои глаза и пусти слезу. Клянись истинной правдой; не останавливайся ни перед чем. Они обязаны тебе поверить. Им больше ничего не остается. Они думают, что лжи и наглости где-то приходит конец, и они — достаточно глупы, чтобы полагать, будто могут определить, когда этот конец наступает. Не позволяй своей наглости иметь какой-либо конец. Вот в чем ваша правота, ребята».

Рискуя шокировать читателя с тонкой душевной организацией, я привел полностью те выражения, в которых мой грубый сотоварищ по ночлежке изложил свое мнение о силе безграничной «наглости», поскольку из того же осведомленного источника вскоре последовала столь же лестная дань уважения эффективности сотрудников Общества по борьбе с нищенством, какой они только могли бы пожелать.

«Что ты собираешься делать завтра?» — спросил один другого, который, устав от песен, анекдотов и богохульства, перед тем как улечься на ночь, проклинал сквозь зевоту церковные власти за то, что они не дали ему одеяла потеплее. — «Все равно особо ничего не сделаешь в промежутке между тем, как закончишь крутить ручку и выйдешь, и тем, когда захочешь вернуться обратно. Похоже на заморозки; если так, думаю, я немного поканчу». («Кантить» — на жаргоне бродяг означает уличный певческий промысел).

«Я с тобой», — ответил его друг, — «если только не будет достаточно холодно, чтобы работать на «мелководье»; это лучший номер. Хотя толку нет, если не стоит лютый холод; вот в чем вся беда».

(Здесь можно упомянуть, что «мелководье», или, точнее, уловка «на мелководье», состоит в том, что нищий извлекает выгоду из своих лохмотьев и отвратительного состояния полунаготы; он обнажает плечи, колени и грудь без рубашки, посиневшие от холода. Обсыпание обнаженных частей тела обычной синькой помогает усилить эффект обморожения и вызвать сострадание у сердобольных прохожих.)

«Тут ты неправ», — вмешался сторонник «наглости», — «это еще не самое худшее. Самое худшее, что в этом вообще нет ничего хорошего. Что ни пробуй, все номера становятся такими же несвежими, как вчерашний «томми» (хлеб)».

«Это потому, что люди становятся такими черствыми, вот в чем дело», — заметил с ухмылкой молодой джентльмен, деливший постель с «наглым».

«Нет, и не в этом тоже; люди такие же мягкосердечные и простодушные, какими были всегда; и они бы раскошеливались, как раньше, если бы не эти...» (нечто слишком ужасное для печати) «...ищейки из Общества. Все дело в них. Это не обычная полиция. Они выше нищих, если их не натравят. Это те самые нищенские сыщики, которые зарабатывают на жизнь тем, что вынюхивают и высматривают каждого парня вроде нас, как только увидят его на улице. Они дают публике «наводку» (информацию), и публика верит им, чтоб их черт побрал!»

Эти наблюдения, очевидно, заставили «наглеца» задуматься о былых временах; и вскоре он снова вернулся к теме.

«Все теперь не то, что было раньше. Говоря о промысле на «мелководье»; господи благослови, ты бы знал, как это было, когда я был еще пацаном и ходил вместе со своей старухой. Ах, вот это была зима! Я часто слышал, как моя старуха говорила, что готова поручиться, что заработает на жизнь на весь оставшийся год, если только будет три месяца хороших крепких морозов. Я помню времена, когда нельзя было пройти и дюжины ярдов, чтобы не услышать, как распахивается окно или открывается дверь, и кто-то манит тебя, чтобы дать еды или медяков. Именно еда нас и губила».

«В каком смысле? Разве вам ее не хватало?»

«Слушай его! Не хватало! Нам ее доставалось чертовски много. Немного еды — это было очень даже неплохо, особенно если это была удобная мясная косточка, которую можно было смаковать с пинтой пива, когда чувствовался голод; но, чтоб их, они вечно перебарщивали. Нехорошо, понимаешь ли, носить сумку или что-то еще, когда ты на промысле «на мелководье». Это выглядит так, будто ты «профессионал», а это «не работает». Старуха обычно прятала здоровенную кучу в большой карман, который был у нее в юбке, а я запихивал «кусок» за пазуху рубашки, которая была подвязана на талии — сумка была спрятана под брюками для этой цели. Но, господи благослови, иногда этот проклятый промысел становился таким утомительным, что мы оба оказывались нагружены под завязку в два счета. Господи, как же моя старуха иногда ругалась из-за еды! Это было просто представление. Она была буквально согнута под тяжестью, а я набит так плотно, что не смел даже вздрогнуть, чтобы кусок хлеба или мяса не вывалился спереди, и все это время мы причитали, что не ели ни крошки с позавчерашнего дня. Потом кто-нибудь манил нас; и, может быть, это была служанка, у которой на блюде было достаточно еды для мужчины и его собаки. А старуха была вынуждена приседать в реверансе и делать довольный вид! Им бы только услышать ее! «Будьте вы прокляты!» — говорила моя старуха сквозь зубы. — «Хоть бы они подавились этими объедками; почему, черт возьми, они не могут дать нам медяками!» Но она не могла сказать это им, понимаешь; она должна была нацепить благодарную физиономию и сказать: «Бог благословит вас, милочка!» — так, будто если бы не эта еда, появившаяся в ту самую минуту, она бы упала замертво от голода».

«Но объедки тогда ценились, не так ли, Билли? Были места, где их можно было продать задолго до твоего времени, понимаешь, Билли?»

«Конечно, знаю. Они ценились, безусловно, когда можно было выбраться, чтобы продать их; но я говорю о неудобстве. Нам не нужна была еда, понимаешь; она нас портила. Представь теперь, что с нами поступали так, как я только что рассказал; мы оказывались нагружены под завязку, когда были в паре миль от дома. Что нам было делать? Мы не могли продолжать клясться, что умираем с голоду, когда еда выпирала из нас со всех сторон. Мы были вынуждены сбрасывать груз, прежде чем могли начать снова. Иногда нам приходилось совершать «долгий поход» (идти домой) с этим грузом, и так портился весь день. Если выпадал шанс, мы сбрасывали его в сточную канаву или в мусорную яму в конюшнях. Что угодно, лишь бы избавиться от него, понимаешь. Я бы хотел иметь сейчас ту кучу еды, от которой мы были вынуждены избавляться таким образом».

Несмотря на упадок промысла «на мелководье», однако, как читатель, должно быть, заметил, это занятие считается стоящим того, чтобы прибегать к нему в «сезон». Более популярная «уловка» в настоящее время — предстать перед публикой не в лохмотьях и с отвратительно обнаженными участками тела, а в добротной, испачканной в работе одежде, и принять вид либо стыдливого, непривычного к нищенству человека, либо честного рабочего-механика, который, отчаянно доведенный до крайности нуждой, облекает свой громкий призыв в тона возмущенного протеста против того, что богатая и процветающая Англия позволяет человеку, подобному ему, опуститься до того жалкого положения, в котором вы его сейчас видите. Он — одинокий попрошайка, и ведет себя настолько искусно, что только когда вы прислушиваетесь к его «речи» и обнаруживаете, что он повторяет в точности одни и те же слова снова и снова, вы начинаете подозревать, что он не совсем тот, за кого себя выдает. Как и «профессионал с мелководья», он предпочитает очень холодный или очень дождливый и ненастный день. Он не идет по улице посередине дороги, как обычный «поющий» или «причитающий» нищий; он идет по тротуару медленной и нерешительной походкой и через частые промежутки времени бросает поспешные и нервные взгляды назад, словно боясь, что за ним следят или его преследуют. Возможно, он действительно боится. Во всяком случае, если полицейский по редкой случайности прокрадется за угол, его шаги станут длиннее, и он выйдет с улицы, как обычный прохожий; но если он волен играть в свою «маленькую игру», он примется за нее следующим образом.

Оглядевшись несколько раз, он начинает привлекать внимание любого лица или лиц, которые могут смотреть на улицу из окна. Он внезапно останавливается и застегивает пальто, словно решившись на какое-то отчаянное действие. Громко откашлявшись, он прочищает горло и направляется к проезжей части; но, увы, прежде чем его ноги касаются границы тротуара, его мужество слабеет, и он проводит рукой по глазам и качает головой, что сразу же передает зрителям впечатление, что, как бы он ни желал этого, он не в силах совершить то, что мгновение назад задумал и считал себя достаточно сильным, чтобы выполнить. По крайней мере, если это не становится очевидным для зрителя, актер упустил свою цель. Он снова делает несколько нерешительных шагов — совсем немного — а затем снова кричит «кхм!», громче и яростнее, чем прежде, и бросается на середину дороги.

Если бы вы толкнули его туда или натравили на него собаку, и он прыгнул бы туда, чтобы спастись от ее клыков, взгляд, полный обиды, который он бросает на вас, не мог бы быть превзойден. Он не произносит ни слова целую минуту; он просто сурово скрещивает руки на груди и смотрит на вас вверх, в окно, как будто хочет сказать не столько «Что вы думаете о том, что я здесь стою?», сколько «Что вы думаете о себе после того, как довели меня до такого постыдного и унизительного дела?». Эти необходимые приготовления завершены, и он начинает громким, страстным голосом:

«Что!» — (пауза в несколько секунд) — «Что! Разве человек не сделает все, чтобы отогнать от своей двери ВОЛКА, который нападает на жену его сердца и его невинное потомство?»

Он, по-видимому, ожидает ответа на это, словно это торжественная загадка; хотя по угрюмому сведению бровей и мимолетному презрению, которое морщит уголки его рта, пока он продолжает оглядывать окна, кажется, он понимает, что это та загадка, которую из-за вашего полного невежества в таких делах вы никогда не отгадаете.

«Несомненно, друзья мои, вы удивлены, видя меня в этой унизительной позе, обращающимся к вам, как обычный нищий. Но кто я еще? Кто такой человек, который умоляет вас уделить ему из вашего изобилия — да, и вашей роскоши — пенни, чтобы спасти от голодной смерти тех, кто дороже ему, чем кровь его СЕРДЦА, если не нищий? Но, друзья мои, человек может быть нищим и все же не стыдиться этого. Я не стыжусь. Я мог бы стыдиться, если бы просил вашей милостыни для себя; но я бы не стал этого делать. Я бы скорее умер, чем опустился до этого; но что делать МУЖУ, когда у него жена слаба и больна после родов; когда она умирает от голода, потому что у меня нет питания, чтобы дать ей?» (Здесь следует яростное высмаркивание в чистый хлопчатобумажный носовой платок.) «Что, мои дорогие друзья, делать ОТЦУ, когда его малыши плачут, прося у него ХЛЕБА? Должен ли он стыдиться просить за них? Задайте себе этот вопрос, вы, у кого есть хорошие теплые очаги и все, чего только может желать сердце. Я не стыжусь. Это последнее средство отчаявшегося человека; и я снова спрашиваю вас, как своих собратьев, отвернетесь ли вы от меня и откажете ли мне в той малой помощи, о которой я вас прошу?»

Обычно он добивается успеха. Женщинам — молодым матерям и пожилым — трудно устоять перед бесхитростным упоминанием жены, «слабой и больной после родов», и удивительно хорошо сыгранным внезапным всплеском эмоций, который актер так старается скрыть под прикрытием высмаркивания. Конечно, он не располагающий к себе человек, и его манера просить несколько груба и напориста; но именно это в глазах неосторожных и подтверждает его подлинность. Если бы он «знал ремесло», он бы знал, что должен быть кротким и вкрадчивым, а не громкоголосым и требовательным. Короче говоря, его поведение — в точности поведение человека, трудолюбивого парня, когда есть работа, доведенного до отчаяния и решившего во что бы то ни стало набрать на буханку хлеба. Было бы чудовищно отказать такому бедняге из-за его прямолинейной, неуклюжей манеры просить; и вот монеты сыплются дождем. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз видел этого достойного господина; но я не сомневаюсь, что его жена до сих пор не оправилась от родов, что его дети все еще плачут, прося хлеба, и что он все еще не стыдится просить общественной милостыни, чтобы спасти их от голодной смерти.

Существуют и другие типы застенчивых, прямолинейных нищих, которые делают вид, что почти обижаются на милостыню, которую выпрашивают. Их много, как, впрочем, и всех уличных нищих, главным образом в самые суровые зимние месяцы. Сколько себя помню, банды людей бродили по дорогам в морозные месяцы, но до недавнего времени они неизменно были «певцами» с легендой о том, что пришли «весь путь из Манчестера». Но в наше время от песен отказываются. Лучше избегать старомодных форм и предстать в виде людей обездоленных и угнетенных, возможно, но все же сохранивших чувство собственного достоинства. Им нет нужды петь вам за ваши деньги; от них не требуется давать длинные и унизительные объяснения того, как они здесь оказались; вы и так все знаете. Вы, должно быть, читали в газетах, «что из-за многочисленных остановок общественных и частных работ в настоящее время сотни трудоспособных и достойных рабочих бродят по улицам Лондона, доведенные до тяжелой необходимости просить хлеб». Ну, это одни из них. Заметьте безошибочный признак того, что они работали на «общественных работах», а именно, на прокладке железной дороги — глину, запекшуюся на их «рабочих ботинках» и фустиановых брюках. Посмотрите на этого крепкого парня, главаря банды, с его грязными кулачищами и сажей на лице, и хоть на мгновение усомнитесь, что он достойный рабочий. Он инженер, без работы с прошлого Рождества, и с тех пор настолько стеснен в средствах, что не мог позволить себе потратить ни пенни на покупку мыла. Если не верите, спросите его. Но на эту или любую другую деталь он или его товарищи в общем-то не снизойдут. Все, что они делают, — это растягиваются по улице и слоняются, засунув руки в карманы, выкрикивая лишь: «Без работы!» «Хотим работать, а работы нет!» Если бы вы следовали за ними весь день, вы бы не нашли никаких изменений в их методе работы, за исключением часового перерыва в полдень, проведенного в пивной трактира. Если бы вы последовали за ними после этого, ваши шаги, по всей вероятности, были бы направлены в сторону Кит-стрит, Спиталфилдс, или Минт-стрит в Боро, в обеих из которых восхитительных мест полно ночлежек; и если бы вы были достаточно смелы, чтобы переступить порог и спуститься на кухню, там вы обнаружили бы веселую компанию, сидящую вокруг стола и делящую богатую добычу дня, попивая «долгих лет морозам» из стаканов с чистым ромом.

В то же время я был бы очень огорчен, если бы читатель понял меня превратно, решив, что я хочу внушить ему мысль, будто в каждом случае банды людей, встречающиеся на улицах зимой, — это бродяги и самозванцы. Нетрудно представить компанию бедных парней, действительно обездоленных; товарищей, возможно, по одной и той же работе, прибегающих к этому методу добывания шиллинга, а не обращающихся за ним в работный дом. Безработный землекоп или каменщик никогда не подумал бы пойти просить милостыню в одиночку, тогда как он не увидел бы большого унижения в том, чтобы присоединиться к «банде». Таким образом, он теряет свою индивидуальность и становится просто представителем угнетенной отрасли промышленности. Нет сомнений, что шесть пенсов, отданные такому человеку, на данный момент потрачены не зря; но было бы гораздо лучше, даже если бы это стоило многих шестипенсовиков, если бы рабочему никогда не позволяли прибегать к этому методу удовлетворения своих нужд. В большинстве случаев, возможно, безработный, который вышел на улицы просить деньги, при улучшении торговли поспешил бы вернуться к работе и был бы искренне рад забыть, до чего его довела нужда; но есть очень большое число рабочих, которые в лучшие времена живут, что называется, изо рта в рот, и от которых желательно скрывать, насколько легче добыть деньги попрошайничеством, чем работой. Для человека, который вынужден вкалывать в доках, например, за три пенса в час — а таких в Лондоне тысячи — это опасный опыт: обнаружить, что столько же можно заработать в среднем, просто прогуливаясь по обычной улице и время от времени поднимая руку к кепке. Или он может заранее знать по слухам, какой отличный дневной заработок можно сделать на «попрошайничестве», и в горьком поте низкооплачиваемого труда жаловаться, что он живет хуже, чем попрошайка. Лучше принять меры, чтобы не давать такому человеку повода «сломать лед».

Существуют, однако, и другие самозванцы среди нищенствующей братии, помимо тех, кто принимает профессиональный облик бродяги и нагло пытается публично заявить о своей притворной нужде и лишениях. Ужасное состояние нужды, в которое были погружены тысячи рабочих Лондона позапрошлой зимой, очень заметно развило «попрошайничество» в данном вопросе. Этот персонаж — не демонстративный мошенник. Его существование целиком и полностью обязано растущей вере в достойную бедность и убеждению, что в морозные «тяжелые» времена гораздо больше настоящих лишений терпят те, чья честная гордость не позволяет им кричать о своих нуждах и тем самым делать их достоянием гласности. Нет сомнений, что это совершенно верно, и, вопреки всему, что говорят по этому поводу ужасно прямолинейные филантропы, это качество, которое следует скорее взращивать, чем презирать. Как всем известно, в последние годы оно в значительной степени взращивалось. В Ист-Энде, в Попларе и Шедуэлле, где из-за застоя в судостроительной отрасли бедность была особенно распространена, целая маленькая армия благожелательно настроенных частных лиц ежедневно ходила из дома в дом и путем личного опроса и расследования тихо, деликатно и, насколько хватало сил, разумно распределяла имеющиеся в их распоряжении средства. Нет сомнений, что таким образом было сделано огромное количество добра и многие действительно достойные семьи получили еду, которые в противном случае голодали бы; но тревожный процент зла цеплялся за полы этого добра. Это неоспоримый факт, что в самых трущобных районах — тех, что были наиболее печально известны своей бедностью — стоимость жилья значительно возросла. Жильцы квартир, которые в предыдущее летнее время были не в состоянии удовлетворить еженедельные требования сборщика, теперь не только выполняли текущие требования, но и существенными взносами быстро погашали задолженность по арендной плате. Домовладельцы, которые месяцами были рады взять то, что могли получить, теперь стали неумолимы и настаивали на том, чтобы одна неделя была оплачена до того, как наступит срок следующей. Они могли позволить себе предаваться этой произвольной линии поведения по отношению к своим арендаторам. Арендная плата «росла»; комнаты, которые в обычное время стоили не более 2 шиллингов или 2 шиллингов 3 пенсов каждая, теперь стоили 3 шиллингов 6 пенсов. «Рэгменс-аллея», «Скуолор-корт» и «Грейт-энд-Литтл-Граймс-стрит» были в цене. Это были места, прославившиеся в газетах. Все читали о них; все слышали историю об ужасающих, душераздирающих страданиях, которые царили в этих знаменитых местах. Изо дня в день туда стекались благородные господа, и вслед за этими визитами приходили лавочники с носильщиками, несущими мясо, хлеб и бакалею. Быть жителем «Скуолор-аллеи» означало быть человеком с несомненными и неоспоримыми правами на общественный кошелек и быть обеспеченным всем необходимым. Быть обитателем «Грейт-Граймс-стрит» означало проживать в богадельне, более щедро наделенной средствами, чем у печатников, суконщиков или торговцев рыбой.

Невозможно было, чтобы такой рай существовал, не разнеся свою славу по самым отдаленным и глухим уголкам города. На севере, западе и юге попрошайки и самозванцы прослышали об этом и с завистью жаждали приобщиться к благам. И неудивительно! Здесь хлеб, мясо и уголь предоставлялись всем, кто просил, по меньшей мере на двадцать шиллингов в неделю; более того, их предоставляли даже без просьб. Не было необходимости переступать порог своего дома, чтобы искать их, ибо те, чьей счастливой задачей было раздавать призы, сами стучались в дверь и в самых нежных выражениях предлагали свою помощь. Все, что требовалось, — это снять жилье в «Рэгменс-корте» или «Литтл-Граймс-стрит», регулярно платить арендную плату, сидеть и ждать результата. И жилье было снято. Это неоспоримый факт, что в разгар «голодного сезона» в Ист-Энде Лондона, когда изо дня в день колонки ежедневных газет были тяжело нагружены объявленными подписками благотворителей, сотни сомнительных личностей, «рабочих» на вид, покинули другие части мегаполиса и с радостью платили гораздо большую арендную плату, чем привыкли, за привилегию поселиться посреди того, что громко и непрерывно провозглашалось «колонией беспомощных безработных, страдающих от голода и удерживаемых от прямой голодной смерти только ежедневными и ежечасными усилиями благотворителей».

Этого, конечно, можно было ожидать от профессионального нищего и попрошайки по призванию и воспитанию; но было бы интересно узнать, сколько бездельников — тех полубродяг, которые страдают от заблуждения, что они безработные только потому, что им отказывают в работе, и которые постоянно заняты смутным делом «поиска работы» — поддались великому искушению и с того времени стали настоящими попрошайками. У таких людей барьер, который нужно сломать, самого хрупкого свойства, и раз преодолев его, воздвигнуть его снова действительно трудно. Не слаще для трудолюбивых хлеб их труда, чем для праздных и распутных — хлеб незаработанный и бесплатный подарок табака, который можно курить в свое удовольствие в рабочие часы. Ужасно трудно выбраться из трясины лени, в которой человек пролежал долгое время, не делая ничего, кроме как открывая рот и позволяя другим кормить себя. Крайне маловероятно, что такой человек предпринял бы борьбу, пока оставался хоть малейший шанс сохранить свое комфортное положение. Привыкнув настолько к загрязнению тиной, он, скорее всего, завязнет в ней еще глубже, если увидит в этом то, что он считает своей выгодой, и быстрыми шагами он вскоре будет поглощен той безнадежной трясиной закоренелого нищенства, из которой нет возврата, кроме как в тюремную статистику.

ГЛАВА XV. СВЕТСКИЕ НИЩИЕ-РЕКЛАМОДАТЕЛИ.

Газетный план и деликатный процесс — Формы прошений — Новые применения фотографии — Личная привлекательность обездоленных — Помогите, или я погибну!

Помимо тех, кого я перечислил, есть по крайней мере два других вида нищенствующего племени, заслуживающих упоминания. Оба они — светские самозванцы. Один пользуется рекламными колонками газеты, чтобы известить благотворителей о своих скромных желаниях, в то время как другой предпочитает более частный и деликатный процесс, обеспечиваемый нашей современной почтовой системой. Оба притворяются «обедневшими джентльменами» и демонстрируют в своих призывах такую степень бесхитростности и простодушного доверия к милосердию своих ближних, что безошибочно говорит об их полном обладании этой христианской добродетелью, в то же время передавая читателю представление об избранном и весьма эксклюзивном положении, которое они должны были бы занимать по праву и с которого они так катастрофически опустились. С первого взгляда видно, что они ничего не знают о грубых и бесцеремонных путях мира, или о его скупости или склонности к подозрительности. Мы знаем это и жалеем их; в противном случае мы могли бы быть склонны отнести их к тем «наглецам», чью похвалу так горячо воспевал упомянутый ранее молодой джентльмен «мелководного» происхождения, и относиться к их наглым попыткам так, как они того заслуживают. Но трогательная простота несчастных созданий сразу же обезоруживает нас от подозрений. Например, кто мог бы удержаться от немедленного ответа на нижеприведенное «прошение», которое скопировано строго с оригинала? Оно было доставлено по почте и прикреплено как форзац к карточке, на которой были наклеены портреты шести маленьких детей, каждый из которых, очевидно, был «подготовлен» с особой тщательностью, что касается завивки волос и расположения платьев и лент, для фотографического процесса.

«Дети, которых нужно спасти. — Объявление разослано нескольким лицам, взятым из Лондонского справочника. Отец этих британских детей-протестантов — пожилой джентльмен, разоренный конкуренцией в бизнесе и уже не в том возрасте, чтобы начинать жизнь заново; а мать находится в очень шатком состоянии здоровья. Искать усыновителей противоречит родительскому инстинкту; к тому же в конечном итоге это может к тому прийти, так как к тому времени, когда их обучение закончится, через десять или пятнадцать лет, они, скорее всего, будут сиротами, и их будущие усыновители будут вполне рады этому (sic). В настоящее время отец, в своей тревоге за судьбу этих созданий, ищет тех, кто платил бы не отцу, а хорошим школам-интернатам за их одежду, содержание и обучение, а после школы следил бы, чтобы они ни в чем не нуждались. Поэтому желающих благотворителей просят указать, что они чувствовали бы склонность сделать для каждого ребенка, по одному из номеров, указанных внизу, на имя «Алфавит, до востребования, в почтовое отделение, № 1 Ливерпуль-стрит, Мурфилдс, E.C.», приложив карточку или конверт с адресом, чтобы обеспечить правильный адрес, если желателен ответ».

Другой метод применения фотографического искусства для подкрепления фальшивого нищенского прошения принимает форму еще более возмутительную, чем та, что была принята для демонстрации личной привлекательности шести обездоленных британских детей-протестантов. Во втором случае это портрет красивой молодой леди, лет двадцати, с обилием прекрасных волос и выражением лица, поразительно бесхитростным и пленительным. К портрету прилагалась записка следующего содержания:

«Дорогой сэр, — я уверена, когда вы узнаете причину, вы простите мне свободу, которую я беру, обращаясь к вам. Я вынуждена сделать это не только из-за вашей известной человечности, но и потому, что я видела вас и прочла на вашем лице, что вы не повернетесь глухим ухом к призыву, сделанному вам откровенно и доверчиво. Дело в том, мой дорогой сэр, что я абсолютно нуждаюсь в шести пенсах, чтобы купить еду. Я единственный ребенок отца, которого несчастье довело до состояния крайней нищеты. Матери у меня нет. Однажды у меня может появиться возможность рассказать вам об особых причинах нашего нынешнего затруднительного положения. Я сочла бы своим долгом сделать это, если бы мне посчастливилось сделать вас нашим кредитором на небольшую сумму. Умоляю, избавьте меня от боли описывать более подробно суть этого письма. Я осознаю смелость шага, который предпринимаю, но страдания моего несчастного отца должны служить мне оправданием. Я прилагаю свой портрет (сделанный, увы, в более счастливые времена, хотя едва ли шесть месяцев назад), чтобы вы могли видеть, что я не обычная нищенка. Если мой призыв тронет ваше сострадание ко мне, не будете ли вы так добры прислать записку на имя Аделаиды Ф. Т., почтовое отделение —?»

Джентльмен, которому было адресовано вышеупомянутое хитроумное сочинение, хорошо известен своей филантропией, и его имя часто появляется в газетах. Он пожилой джентльмен, у него есть взрослые сыновья и дочери, следовательно, он вряд ли мог быть пойман в ловушку прекрасной Аделаидой, которая «сочла бы своим долгом найти и лично поблагодарить своего благодетеля» в случае, если бы он переслал ей фунт или около того. Но все могло бы быть иначе, если бы вместо прямолинейного, проницательного человека мира он был человеком, страдающим тщеславием. Вот это бедное, молодое, красивое создание, которое видело его и прочло на его лице то, что побудило ее сделать ему такое жалкое признание в своей бедности — своей особой бедности! Да история об «особой причине», которая привела к внезапному падению такой семьи, должна стоить фунта, чтобы ее выслушать! Было ли оправдано бесчестить обещание, которое его лицо дало бедной молодой женщине? Эти или подобные размышления могли бы предать здравый смысл менее опытного человека, чем мистер Л—. Как бы то ни было, хитроумная записка послужила лишь поводом для размышлений как об одной из последних диковинок в жанре нищенских писем; что же касается портрета, то он дал обильную пищу для размышлений о том, насколько удивительно обманчива внешность — особенно женская внешность.

И если бы это был конец истории, добрый читатель, со всей своей честной британской склонностью давать обвиняемому презумпцию невиновности, мог бы искушаться воскликнуть: «И, в конце концов, кто знает, не был ли призыв к этому известному филантропу подлинным? Конечно, форма, которую он принял, была такой, что могла вызвать подозрение у человека, знающего о превосходящей ловкости и хитрости нищенствующих самозванцев; но в то же время в заявлении было достаточно вероятности, чтобы защитить его от клейма наглого мошенничества». Такие читатели будут рады услышать, что все сомнения по этому поводу были развеяны, причем следующим необычным и для одной заинтересованной стороны несколько неприятным образом. Упомянутый портрет попал в руки родственника мистера Л—, джентльмена с твердым сердцем по отношению к нищенствующим самозванцам и твердой решимостью подавлять и наказывать их всякий раз, когда он с ними сталкивался. Он был особенно настроен против нищих светского класса и был очень суров в своих нападках на отвратительный обман, предпринятый «Аделаидой Ф. Т.». Однажды днем, прогуливаясь по Оксфорд-стрит, он увидел, как оригинал изображенной преступницы появился перед ним, бесхитростно и невинно глядя в витрину магазина белья, в сопровождении другой леди. Сходство между первой леди и фотографией было настолько поразительным, что не оставляло сомнений в ее личности; однако, чтобы убедиться наверняка, наш друг вытащил последнюю из своего бумажника и скрытно сравнил ее с оригиналом. Это было так же верно, как то, что у него были глаза в голове. Там были волосы золотистого оттенка, собранные сзади и приподнятые от висков; там был прямой нос, маленький привлекательный рот и нежно очерченный подбородок. Суровый разоблачитель мошенничества, однако, не был склонен к милосердию из-за хорошенького личика; его путь долга был ясен перед ним, и, подойдя к леди, он обратился с нескрываемой суровостью: «Мисс Аделаида Т., я полагаю?» — «Вы ошибаетесь, сэр». — «Вовсе нет, мадам; мой друг недавно имел удовольствие получить от вас письмо с приложением вашего портрета». Едва ли стоило удивляться, что выражение ужаса овладело лицом леди, хотя оно было неверно истолковано джентльменом. Думая, что к ней обращается пьяный человек или маньяк, леди благоразумно отступила в магазин, на витрину которого она смотрела. Более чем когда-либо убежденный в том, что он не ошибся, друг Л— последовал за ней; и бог знает, какие серьезные последствия могли бы последовать, если бы леди не была известной покупательницей у этого торговца как дочь джентльмена, обладающего богатством и положением. Это, конечно, привело к объяснению и к самым искренним и смиренным извинениям со стороны преследователя мошенничества. Фотография была предъявлена, и, несомненно, это был портрет леди. Как он попал в руки коварной «Аделаиды Ф. Т.», никто не мог сказать, но, несомненно, он был выбран из-за своей красоты и располагающей бесхитростности. Была предпринята попытка схватить мошенников; но по какой-то причине они встревожились, и письмо-приманка, адресованное «Почтовое отделение —», оставалось там, пока не было возвращено через отдел невостребованной корреспонденции.

Кстати, идея просить «не для себя, а для другого» — это уловка, не ограничивающаяся эпистолярным самозванцем. В районе, где я проживаю, некоторое время назад появился прекрасный образец бескорыстной щедрости подобного рода: маленькая пожилая леди, одетая в черное, в лайковых перчатках на руках и в плаще, скромно отделанном черным крепом. Она постучала стуком человека, привыкшего к светскому обращению с дверным молотком, и можно ли ей поговорить с хозяйкой дома? Случилось так, что в этот момент хозяин дома выходил, и он, услышав просьбу, предположил, что, возможно, он может справиться не хуже. Несомненно, хотя это было пустяковое дело, чтобы занимать внимание джентльмена. Простой факт заключался в том, что маленькая пожилая леди была связана миссией милосердия для бедной души, недавно оставшейся без средств к существованию с девятью маленькими детьми: ее целью была покупка мангала и нескольких баков для стирки, чтобы вдова могла честно зарабатывать на жизнь для своего многочисленного потомства. «Я слишком бедна, чтобы предоставить ей все деньги из своего собственного скудного кошелька», — сказала пожилая леди, — «но у меня много свободного времени, и я думаю, вы согласитесь со мной, сэр, что его нельзя использовать более достойно. Я не прошу никакой большой суммы от имени бедного создания; я прошу только один единственный пенни. Я не возьму больше пенни. Я кладу пенни в эту маленькую сумочку, видите, и упорством я надеюсь, что скоро достигну своей цели». Пока маленькая пожилая леди говорила, она весело извлекла из складок своего плаща плотную льняную сумку, тяжелую от медных денег и содержащую, я бы сказал, по меньшей мере двенадцать шиллингов. Манера маленькой пожилой леди была правдоподобной и гладкой, и хорошо рассчитанной на то, чтобы обмануть «хозяйку дома» в девяти случаях из десяти. Но, к несчастью для нее, мне довелось познакомиться со многими странными маленькими пожилыми леди, а также с джентльменами, и у меня были свои подозрения. Я закрыл внешнюю дверь и встретил ее на коврике. «Прошу прощения, но не встречались ли мы раньше?» — спросил я ее. Она посмотрела вверх внезапно и резко, с немалым испугом на своем сморщенном старом лице. «Я... я думаю, нет, сэр», — пробормотала она. «Не знаете ли вы случайно джентльмена по имени Хорсфорд?» — был мой следующий вопрос. Маленькая пожилая леди выглядела еще более смущенной. «Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать свои дела, сэр», — сказала она с жалким притворством негодования, — «и не для того, чтобы отвечать на вопросы, которые не имеют отношения к моей благотворительной цели. Желаю вам доброго утра, сэр!» И с этими словами она открыла дверь, выпустила себя наружу; и, быстро спустившись по ступенькам, потрусила по улице с виноватой поспешностью, повернула за угол и скрылась из виду, прежде чем я успел решить, что с ней делать.

Рекламирующих себя нищих существует огромное множество. Очень многие из них дышат благочестивым духом, или, скорее, испускают дух; ибо редко эти обездоленные набираются мужества кричать, пока не дойдут в своем бедствии до самых дверей смерти. Нередко заголовки или «крючки» этих печатных призывов взяты из Библии. Вот один, например:

«Помогите, или я погибну!» — Рекламодатель (в свой шестьдесят седьмой день рождения) был когда-то благословлен солидным состоянием. Выпивка — он признается в этом — была причиной его разорения. Он все еще пьет; теперь уже не ради удовольствия и в роскоши, а чтобы заглушить грызение пробужденной совести. Если эта ужасная склонность не будет остановлена, рекламодатель чувствует, что должен погибнуть телом и душой! Кто спасет его? У него есть два сына в Канаде, которые являются трудолюбивыми людьми и полными трезвенниками, и которые приняли бы его с распростертыми объятиями, если бы он только смог собрать достаточно денег, чтобы купить какое-то скромное снаряжение и оплатить путешествие. — Адрес, X., Прескотт-стрит, Уайтчепел».

Нельзя не задуматься о том, что, прежде чем вносить вклад в фонд помощи эмиграции старого пьяницы — который, кажется, проснулся к осознанию своего унижения только теперь, когда его ограничили в джине — хотелось бы узнать мнение тех трудолюбивых людей, его сыновей, полных трезвенников в Канаде. Возможно, они предпочли бы чтить его на расстоянии. Согласно собственному признанию изобретательного старого джентльмена, он рассматривает своих сыновей только как возможные опоры, чтобы удержать его от могилы пьяницы; и если, будучи скованными под тяжестью, возложенной на них, они утонули бы вместе со своим отцом в той же бесчестной гробнице, это оказалось бы деньгами, безусловно, плохо вложенными. Все это при условии, что призыв подлинный, что по всей вероятности не так. Если бы его расследовали, единственная правдивая деталь в призыве, скорее всего, заключалась бы в трех словах: «он все еще пьет».

Вот еще одно, более недавнего времени, в области эмиграции:

«У леди есть возможность поехать в Америку, где она могла бы получить хорошее место гувернантки, но нет средств на приобретение снаряжения. Она была бы очень благодарна любому, кто одолжил бы ей 10 фунтов, которые она обещала бы вернуть с процентами в конце года».

Это хладнокровно, но почти лихорадочно по сравнению с приложенным:

«Деньги без обеспечения!» — Несомненно, эти насмешливые слова поразили многих читателей, помимо рекламодателя. В своей отчаянной ситуации он часто задавал себе вопрос: найдется ли в этом жестоком мире добрый самаритянин, который даровал бы ближнему своему благо столь драгоценное? Есть ли кто-то, кто, будучи благословлен средствами, может найти радость в том, чтобы поднять из трясины отчаяния бедного несчастного, выброшенного на берег черной реки безнадежности? Есть ли кто-то, кто сочтет это дешевым, одолжив десять фунтов на три месяца под двадцать пять процентов годовых, чтобы поднять до человеческого уровня человеческое существо, которое из-за отсутствия такой суммы стонет в пыли? Если так, пусть он пошлет Луч Солнца на имя G. S. R., № 17 Модельные ночлежки, —».

Нельзя не задать вопрос: G. S. R. — сумасшедший или просто идиот, который может считать «шуткой» потратить пять шиллингов за привилегию видеть столько строк пустого мусора в печати? Или, опять же, есть ли на самом деле какие-то основания на пять шиллингов полагать, что среди пятидесяти тысяч читателей ежедневной газеты может встретиться кто-то достаточно глупый, эксцентричный или причудливый, чтобы развлечь предложение G. S. R.? Трудно поверить в такую возможность. Тем не менее, в мире есть странные люди; каждый день дает доказательства этого факта. Не более месяца назад выяснилось, что пожилая леди, проживающая в Клэпхеме, уже много лет имеет привычку платить шарманщику тридцать шиллингов в неделю — по полсоверена вечером каждого вторника, четверга и субботы — за то, чтобы он приходил и играл полчаса под ее окном. Предположим, произошел разрыв между леди и ее музыкантом, и она поместила объявление в «Таймс» — «Леди, жительница тихого пригорода, желает нанять шарманщика. Условия службы, три получаса в неделю, 75 фунтов в год» — кто бы счел это чем-то иным, кроме как глупой шуткой?

Вот еще одно нищенское объявление простого и трогательного типа:

«Единственное утешение вдовы. — Рекламодатель просит доброй помощи у добросердечных и благожелательных лиц, чтобы выкупить ее фортепиано из рук брокера. Это лишь бедная старая вещь (оцененная всего в 12 фунтов), но она была ее единственным утешением и отрадой после смерти любимой единственной дочери, чьим инструментом оно было, и ее сердце разорвалось бы, если бы пришлось расстаться с ним. Его музыка и ее молитвы объединились бы, чтобы поблагодарить любого, кто был бы достаточно великодушен, чтобы вернуть его ей. Адрес — Коулбрук-роу».

Еще один пример, и с попрошайками-рекламодателями будет покончено:

«Пожилым и беззащитным. — Молодой человек, двадцати двух лет, крепкого телосложения, приятной наружности, с искренним и ласковым характером, желает стать сыном для любого пожилого человека или людей, которые сочли бы его компанию и постоянную преданность достойной платой за его содержание, одежду и поддержку в целом. Родители рекламодателя скончались, и у него нет ни одного родственника во всем белом свете. Богатства он не ищет, лишь того уровня комфорта, который обеспечивают скромные средства. Адрес: O. D., —».

Хотя трудно заставить себя проникнуться интересом к благополучию этого молодого джентльмена, мы не можем не задаться вопросом, какого успеха добилось его объявление. Остается ли он по-прежнему одиноким сиротой, растрачивающим свои многочисленные добродетели и мужские качества в мире, который для него — пустыня; или же ему удалось очаровать «некоего пожилого человека или людей» и в настоящее время он исполняет роль сына, становясь холеным и упитанным «на том уровне комфорта, который обеспечивают скромные средства»? Будь его инициалы J. D., а не O. D., мы могли бы вообразить, что это наш старый знакомый Джеремайя Диддлер объявился вновь. O. D. означает «Старый Диддлер» (Old Diddler), но Джеремайя-старик должен быть значительно старше двадцати двух лет. Однако мы можем быть уверены, что рекламодатель — отпрыск этого почтенного семейства.

IV. — Падшие женщины.

ГЛАВА XVI. ЭТО ПРОКЛЯТИЕ.

Трудности при рассмотрении темы — Вопрос о ее признании — Аргайл-Румс — Визит туда мистера Актона — Женщины и их покровители — Переменное население Уиндмилл-стрит — Креморн-Гарденс в разгар сезона.

Единственное объяснение, которое можно предложить сверхчувствительному читателю, несомненно испытавшему приступ тревоги при виде заголовка этой страницы, заключается в том, что было бы просто невозможно с какой-либо претензией на полноту описывать проклятия Лондона, не включив это в их число.

Безусловно, это проклятие, от одного упоминания которого, не говоря уже об исследовании, люди с тонкой душевной организацией инстинктивно содрогаются. Но, возможно, стоит порадоваться тому, что не все мы столь тонко организованы. Трусость нередко принимают за природную брезгливость. Так обстоит дело и с обсуждаемым предметом. Это неприятная тема — очень далекая от приятной; но это не является достаточным оправданием, чтобы оставить ее в покое. Мы никогда не должны забывать, что именно наше нежелание вмешиваться в грязные дела, которые не касаются нас непосредственно и лично, служит броней безнаказанности для злодеев. Чудовищное зло, о котором идет речь, достигло своих нынешних размеров главным образом потому, что мы молча терпели его и позволяли ему расти во всей своей пышной гнусности прямо у нас под носом; и вместо того, чтобы вырвать его с корнем, вместо того, чтобы хотя бы признать его существование, мы отворачивались, устремляли взоры к небу и благодарили Бога за многие ниспосланные нам милости.

И здесь автор спешит признаться, возможно, тоже с неприятным чувством трусости, что в его намерения не входит обнажать эту ужасную язву, разъедающую сердце и жизненные силы общества, во всей ее неприкрытой отвратительности. Несомненно, всегда лучше скрывать от публичного взора настолько, насколько это возможно, пятна и язвы, поражающие общественный организм; но если попытки скрыть их, набросить на них белые ткани и окропить розовой водой не служат никакой иной цели (помимо успокоения брезгливых), кроме как способствовать гниению и распаду, то становится жаль, что всю эту грязную материю нельзя вынести на свет божий, чтобы разобраться с ней в соответствии с нашими лучшими санитарными познаниями.

Спасительная, равно как и карающая рука закона должна быть протянута бесчисленному множеству тех, кто составляет то, что признано решительно «социальным злом». Утверждалось, что «взять этот вид порока под правовое регулирование — значит придать ему в глазах общественности своего рода законную санкцию». Священнослужители с кафедр проповедовали, что «никогда не может быть правильным регулировать то, что неправильно совершать и неправильно терпеть. Лицензировать аморальность — значит защищать и поощрять ее. Лица и дома, которые внесены в публичные реестры, естественно, считают себя, и считаются другими, находящимися под опекой и властью закона, а не под его запретом и пресечением, как им следовало бы быть».

Этой суровой и по сути своей нехристианской доктрине противопоставим аргумент одного ученого и блестящего писателя, который несколько лет назад имел мужество пролить немного целительного света на этот неприглядный предмет со страниц популярного журнала.

«Утверждается, что «молчаливая санкция», даваемая пороку таким признанием проституции, которое подразумевалось бы системой надзора, регистрации или лицензирования, была бы большим злом, чем все недуги (моральные и физические), которые ныне проистекают из ее бесконтрольного распространения. Но давайте задумаемся: игнорируя ее, мы не искореняем ее, мы даже не скрываем ее; она говорит во весь голос; она ходит повсюду; это порок, столь же очевидный и известный, как пьянство; он уже «молчаливо санкционирован» самим фактом своего дозволенного или попустительствуемого существования; самим обстоятельством, которое бросается нам в глаза: законодательные и исполнительные органы, видя это, оплакивая это, все же признают своим бездействием неспособность пресечь его и нежелание запретить его, и фактически говорят несчастным проституткам и их клиентам: «Пока вы не создаете публичного скандала, а прикрываете свои действия приличной завесой, мы не будем вмешиваться в ваши дела, но будем рассматривать вас как неизбежное зло». Пытаясь регулировать и контролировать их, власти не признают ничего больше того, что они уже признают на деле, а именно — свое желание смягчить зло, которое, как они обнаружили, они не в силах подавить. Запрещая практику проституции при определенных условиях, они не легализуют и не разрешают ее при всех прочих условиях; они просто объявляют, что при этих определенных условиях они считают себя обязанными незамедлительно вмешаться. Законодательство не запрещает пьянство, зная, что это было бы тщетно: но если человек в состоянии опьянения ведет себя беспорядочно, агрессивно или непристойно, или иным образом нарушает общественный покой или общественную мораль, оно выступает, чтобы арестовать и наказать его; однако, безусловно, никаким честным использованием слов это нельзя представить как санкционирование пьянства, когда оно не сопровождается непристойным или буйным поведением, ибо оно лишь провозглашает, что в одном случае вмешательство входит в его функции, а в другом — нет».

Ни один из ныне живущих писателей, однако, не осмеливается представить этот предмет публике так, как следовало бы. Стоит писателю, более смелому, чем его собратья, приподнять занавес, скрывающий тысячу и одну мерзость, которые произрастают в этом нашем великолепном городе, хотя бы на дюйм выше, чем позволяет «благопристойность», как взоры оскорбленной скромности немедленно прячутся за носовым платком, а общество в целом приходит в ужас от дерзости, если не сказать «непристойности», этого человека. Предупрежденный судьбой таких смельчаков, автор позаботится о том, чтобы избежать всех шокирующих откровений и изображения картин в их истинных красках, и ограничиться простыми черно-белыми, безобидными перечислениями и описаниями, излагая перед читателем сухие факты и цифры, чтобы он мог распорядиться ими по своей совести.

Нас должно склонить к милосердному отношению к падшей женщине размышление о монотонности страданий, которыми является ее существование. Она сама себе противна, и у нее нет иного выхода, кроме как бежать к джину и в нем спрятаться от самой себя. У нее нет даже удовольствия. Никогда не было придумано более мрачной шутки, чем та, что называет ее жизнь короткой и веселой. Правда, ее можно встретить в местах, где ищут развлечений и безудержного, безрассудного веселья; но выглядит ли она когда-нибудь веселой или, пока остается трезвой, безрассудно радостной? Я сейчас говорю не о низкопробной проститутке, беспринципной твари, которая валяется в пороке, грязи и крепком спиртном в переулках Шедуэлла, а о женщине с некоторым воспитанием и деликатностью, «хорошо одетой» особе, по сути, которая не «ходит по улицам» постоянно, а направляется в места популярного отдыха для лиц «быстрого» нрава, у которых есть деньги и желание потратить часть из них на то, чтобы «посмотреть жизнь». Такая женщина была бы частой посетительницей Аргайл-Румс, например; давайте обратимся к мистеру Актону и посмотрим, насколько сильно она там наслаждается.

«Самым поразительным для меня в этом месте была верхняя галерея, окаймленная подобной компанией. Казалось, что представители каждого класса оказались там по договоренности, не имея намерения заводить знакомства. Ряд лиц обоих полов, опять же, были очевидно посетителями исключительно ради развлечения; остальные же, по всем признакам, были в поисках интриг.

Полное безразличие стильных бездельников в этих застенках болезненно контрастировало с тревожными лицами многих незамеченных женщин, которым улучшенные манеры времени отнюдь не позволяют делать шаги навстречу. Я заметил несколько очень печальных глаз, которые противоречили смеющимся губам, когда они блуждали в поисках знакомого лица в надежде на дружеское приветствие. Там было лукавое торжество то тут, то там встречающейся сварливой девицы с ее выводком покровителей, и та же зависть, ненависть и злоба отвергнутой «бывшей», которую некоторые, как им казалось, видели в повседневном обществе. Слава преуспевающей блудницы была не менее очевидна, чем замешательство ее сестры, которой не повезло, которую нехватка места и возбуждения отбрасывала обратно к ее пустому «я». Аффектация сдержанности и благородства, пронизывавшая загоны этого верхнего яруса, казалась мне лишь обнажающей скелет; и я подумал, циркулируя среди разношерстной толпы внизу, что балкон за шесть пенсов лучше послужил бы для назидания, чем несколько более естественная и, во всяком случае, гораздо более шумная толпа вокруг меня. Что касается общественного порядка, это казалось восхитительным устройством; для владельца залов — прибыльным; для большинства его зажатых и стесненных обитателей — добровольным мученичеством; для всех них, делая более явными их глупость и несчастья, — ошибкой.

Основную массу общей компании в тот вечер составляли мужчины — молодые, среднего возраста и старые, женатые и холостые, всех оттенков ранга и респектабельности; и из них опять же большинство, казалось, не имело иной цели, кроме как убить час или два в философствовании, разглядывая друг друга и женщин вокруг, и слушая хорошую музыку, без мысли о танцах или намерениях окончательного разгула. Некоторые пришли с компаньонами нашего пола, чтобы потанцевать, а многие заплатили свои шиллинги только из любопытства. Некоторые хорошенькие гризетки были приведены своими любовниками, чтобы посмотреть и быть увиденными; и пару раз мне показалось, что я вижу «солнечный луч, сбившийся с пути», когда скромную молодую девушку выставлял напоказ глупый юнец или наставлял в прелестях города расчетливый мошенник. Танцоров было предостаточно, и случайная полька часто была, по взаимному согласию, началом и концом знакомства. Было мало признаков угощения или назойливости, и вовсе не было дурного поведения или пьянства. Было ясно, что два ручья населения встретились на Уиндмилл-стрит — один праздный и порочный по профессии или склонности, другой праздный в течение нескольких часов по принуждению. Между ними было мало слияния. Несколько дюжин пар первых, если бы не было казино, затеяли бы свои амуры на проезжих частях; толпа, составлявшая вторую часть, казалось, искала место без определенных целей, кроме легкой музыки и укрытия. Многие, чья истинно британская серьезность была устойчива к большему, чем вся показная роскошь собрания, полагаю, были бы там, даже если бы оно было ограничено только мужчинами. Я убежден, что они были открыты ни для флирта, ни для искушения, и я достаточно знаю общие вкусы моих соотечественников, чтобы утверждать, что они подвергались малому риску последнего».

Опять же, Креморн-Гарденс «в сезон» показался бы вероятным местом для поиска сирены, преданной жизни веселой, хотя и короткой. Давайте снова сопроводим мистера Актона.

«По мере того как ситец и веселое благопристойное общество отступали на восток на пенсовых пароходах, заходящее солнце приносило на запад кэбы, груженные скромной аморальностью в шелках и тонком белье. К десяти часам вечера возраст и невинность — которых в тот день было немало в этом месте — удалились, устав от развлечений, оставив массивные вязы, лужайки и клумбы с геранью, киоски, храмы, «монстр-платформы» и «хрустальный круг» Креморна мерцать в тысячах газовых огней исключительно для удовольствия танцующей публики. На этой платформе и вокруг нее вальсировали, прогуливались и ели, возможно, тысяча душ, семьсот из которых были мужчинами высшего и среднего класса, остальные — проститутки, более или менее prononcées. Я полагаю, что сотня пар — частично старые знакомые, частично импровизированные — были заняты танцами и другими развлечениями, а остальное общество, включая меня, вяло циркулировало по саду и наслаждалось в мрачном роде «подборкой» из какой-нибудь любимой оперы и прохладным ночным бризом с реки.

«Степень разочарования, которое он приобрел в этом мире, с силой обрушивается на мужчину средних лет, который в такой сцене пытается постичь прежнюю веру и древние радости, и, возможно, даже тщетно вообразить, что он мог бы каким-то образом начать все сначала. Я видел десятки, нет, сотни вокруг себя в том же положении, что и я. Мы были там, и некоторые из нас, я уверен, едва ли знали почему; но будучи там, и будучи очевидно невозможным наслаждаться местом на манер юности, было необходимо, я полагаю, пережевывать сладкие и горькие фантазии; а потом пришло так мало удовольствия, что британская солидность стала еще солиднее, чем когда-либо, даже в саду, полном музыки и танцев, и поэтому почти безмолвная процессия, не радостных гуляк, а задумчивых, измученных заботами мужчин и женщин, шагала вокруг платформы, как на горизонтальной беговой дорожке. Время от времени происходило мимолетное узнавание между прохожими: они, казалось, касались и уходили, как муравьи в спешке дел. Я ни на мгновение не думаю, что они могли знать, что среди них находится самоназначенный инспектор; но, даже если бы они знали это, общение полов вряд ли могло бы быть более сдержанным — как общее правило, всегда следует понимать. Что касается меня, я был занят, когда первый озноб перемен был стряхнут, в поисках шума, беспорядка, разврата и дурных манер. Безнадежная задача! Пикник в Бернем-Бичес, который не показал бы больше жизни и веселья, чем Креморн в ночь и время, упомянутые выше, был бы действительно провалом, если бы компания не состояла из антикваров или гробовщиков. Веселый взрыв смеха время от времени проносился через толпу, которая окаймляла танцпол и бродила по соседним сараям в поисках компании; но когда он проходил, вы очень отчетливо слышали вздох тополя, бурлящие сплетни тюльпанного дерева и всплеск маленького фонтана в беседке, который служил двум гипсовым детям бесконечным душем. Функция самого оркестра, казалось, заключалась в том, чтобы заглушить не шум, а тишину».

ГЛАВА XVII. СУХИЕ ФАКТЫ И ЦИФРЫ ПРОСТИТУЦИИ.

Статистика Вестминстера, Бромптона и Пимлико — Методы ведения гнусного бизнеса — Аристократические притоны — Высокий тариф — Ужасы социального зла — Сломанный мост за спиной грешницы — «Одетые постоялицы» — Всегда есть «наблюдатель» — Солдаты и матросы — «Крапивники Керрага».

Давайте в первую очередь рассмотрим степень, в которой нас поражает обсуждаемый ужасный недуг. Я не знаю, были ли сделаны более свежие отчеты, чем те, что у меня под рукой. Если бы можно было получить точную статистику по этой, как и почти по любой другой отрасли социальной экономики, я бы взял на себя труд поискать ее дальше, чем сделал; но я обнаружил, что расчеты, сделанные так сильно различаются один от другого, и в целом настолько несовместимы с вероятностью, что будет лучше взять достоверный отчет, пусть и десятилетней давности, и сделать поправку на прошедшее время. Власти столичной полиции несут ответственность за прилагаемые цифры.

Оказывается, что на указанную выше дату в пределах округа столичной полиции было огромное число 8600 проституток, и они были распределены следующим образом:

 

Бордели.

Проститутки.

В пределах районов Вестминстер, Бромптон и Пимлико насчитывается

153

524

Сент-Джеймс, Риджент-стрит, Сохо, Лестер-сквер

152

318

Мэрилебон, Паддингтон, Сент-Джонс-Вуд

139

526

Оксфорд-стрит, Портленд-плейс, Нью-роуд, Грейс-Инн-лейн

194

546

Ковент-Гарден, Друри-лейн, Сент-Джайлс

45

480

Клеркенуэлл, Пентонвиль, Сити-роуд, Шордич

152

349

Спиталфилдс, Хаундсдитч, Уайтчепел, Рэтклифф

471

1803

Бетнал-Грин, Майл-Энд, Шедуэлл до Блэкуолла

419

965

Ламбет, Блэкфрайарс, Ватерлоо-роуд

377

802

Саутуарк, Бермондси, Ротерхит

178

667

Ислингтон, Хакни, Хомертон

185

445

Камберуэлл, Уолворт, Пекхэм

65

228

Дептфорд и Гринвич

148

401

Килберн, Портленд, Кентиш-Таун и Камден-Таун

88

231

Кенсингтон, Хаммерсмит, Фулхэм

12

106

Уолхэм-Грин, Челси, Креморн

47

209

Не вдаваясь в отталкивающие подробности, я постараюсь дать читателю некоторое представление о различных методах, с помощью которых ведется этот гнусный бизнес. «Дома дурной славы» различаются по объему и качеству своих сделок так же широко, как дома честности и справедливой торговли. Есть дома «дурной славы» в самых фешенебельных кварталах города, точно так же, как они есть в Уоппинге — дома, которые сдаются и пересдаются, пока не достигают арендной платы в триста и четыреста фунтов в год. Однако не в этих аристократических притонах позора женщины страдают больше всего; в таких заведениях продаются только самые дорогие товары, и в интересах торговцев, которые ими промышляют, обращаться с ними настолько деликатно, насколько позволяют обстоятельства, баловать, уговаривать и ласкать их, как ласкают и балуют домашних животных. Да и сами существа не потерпели бы ничего похожего на жестокое обращение со стороны тех, кто их приютил. Они «знают себе цену» и, как правило, требовательны, властны и дерзки по отношению к своим «домовладельцам». В отличие от своих сестер по несчастью, глубже погрязших в пороке, они не испытали бы трудностей в поиске новых «квартир». Двери сотни заведений, подобных тому, которое она сейчас удостаивает своим проживанием, открыты для нее. С красивым лицом и полным кошельком вся дьявольская команда содержателей борделей — ее рабы, ее заискивающие, пресмыкающиеся рабы, готовые слизывать пыль с ее туфель, лишь бы она регулярно платила свою арендную плату в десять гиней в неделю и не забывала побуждать своих «друзей» пить шампанское по гинее за бутылку.

Возможно, веселая дама когда-нибудь придет к «горькому концу», но в настоящее время, за исключением моральной точки зрения, она не является объектом для сострадания. У нее, по крайней мере, есть все, на что она сознательно торгуется — прекрасная одежда, богатая еда, много денег, карета, чтобы ездить, рабское послушание ее «низших» и льстивое обожание тех, кто имеет с ней дело ради ее ценности. Очень часто (хотя при данных обстоятельствах сомнительно, является ли это преимуществом с какой-либо стороны) она находит дурака с деньгами, который готов жениться на ней; но довольна ли она принять достойную перемену и придерживаться ее, конечно, зависит от ее натуры. Придерживается ли ее муж своей опрометчивой сделки — вопрос, который может решить только время. Он, по крайней мере, если он порочный человек, а также дурак, может утверждать, что она будет немногим хуже, чем когда он нашел ее, если он оставит ее; в то время как, возможно, она может почерпнуть утешение из того же метода аргументации.

В любом случае, ей предстоит долгий путь вниз, прежде чем ее можно будет заклеймить как «обычную». В настоящее время она даже не включена в полицейские отчеты. Любой страж порядка в синем мундире, в скромной надежде заработать шесть пенсов, был бы только слишком рад прикоснуться к своей шляпе перед ней и открыть дверцу ее кареты завтра, и это даже у дверей ее благородной резиденции, которая находится в районе, слишком респектабельном, чтобы позволить заклеймить его как «бордель».

Только что процитированный полицейский отчет уточняет, что 8600 проституток, наводняющих мегаполис, включают 921 хорошо одетую и живущую в домах дурной славы. Это, однако, на первый взгляд свидетельствует о том, как мало полиция на самом деле знает о предмете, о котором они берутся отчитываться. Женщины, о которых здесь идет речь, относятся к ненавязчивому и порядочному сорту, чья основная опора в занятии — сойти за респектабельных лиц. Они были бы последними, кто прибег бы к постоянному проживанию в домах, чья слава была настолько дурной, что самый неопытный полицейский на посту мог бы указать на них. Совершенно слишком трудно возложить клеймо позорного на владельцев домов, в которых ищет жилье этот класс несчастных. В очень многих случаях женщины руководствуются двойной причиной при получении доступа в дом домовладельца, который не подозревает о ее истинном характере. Во-первых, и как уже было сказано, она хочет сойти в непосредственном окружении за респектабельную; и во-вторых, она не без оснований стремится избежать уплаты чудовищно высокой арендной платы, которую наложил бы на нее обычный содержатель борделя. Более того, особая ветвь ужасного бизнеса, которую она пробует, процветает при таком управлении, где она не процветала бы, если бы велась иначе. Как группа, женщины, о которых идет речь, должны рассматриваться как человеческие существа, которые не совсем опустились; и хотя в мрачной правде может быть в высшей степени абсурдно для кого-либо сознательно бросаться в море мерзости, а затем изображать жеманную манеру серьезности, следует сделать большую скидку на возможность того, что роковой прыжок не был сделан с холодным предумыслом, или что побуждение к нему было вызвано каким-то дьявольским гением, которому не было сопротивления. В любом случае, было бы тяжело для них, бедных несчастных, заставлять их отказаться от своих попыток скрыть свою деградацию, если, помимо корыстных мотивов, они искренне желают скрыть ее.

«Огромная доля тех, кто, пройдя через карьеру содержанок, в конечном итоге выходит на панель, в первом случае падает из-за простого преувеличения и извращения одного из лучших качеств женского сердца. Они уступают желаниям, которые не разделяют, из слабой щедрости, которая не может отказать ни в чем страстным мольбам человека, которого они любят. В теплом, любящем сердце женщины есть странное и возвышенное бескорыстие, которое мужчины слишком часто обнаруживают только для того, чтобы извлечь из него выгоду — позитивная любовь к самопожертвованию, активное, так сказать, агрессивное желание показать свою привязанность, отдавая тем, кто ее завоевал, то, что они считают очень дорогим. Это неразумная и опасная тоска духа, точно аналогичная той, что побуждает к самоотречению и самоистязаниям религиозного подвижника. Оба стремятся доказать свою преданность идолу, которого они воздвигли, бросая к его алтарю свои самые богатые и заветные сокровища. Это не романтическая или преувеличенная картина; те, кто считает ее таковой, не знали лучшей части пола или не заслуживают того, чтобы знать их».

Это смягчило бы сердца многих и удержало бы руки тех, кто сломал бы мост за спиной грешницы, если бы они могли знать об ужасных страданиях, которые часто сопровождают жизнь падшей женщины. 921 женщина, сомнительно названная «хорошо одетой и живущей в домах дурной славы», вовсе не представляют ужасы социального зла во всей его чудовищной целостности. Такие женщины, по крайней мере, свободны до определенной степени действовать так, как им угодно. Никаких ограничений на их передвижения не наложено; они могут оставаться дома или выходить на улицу, одеваться как им угодно и тратить свои жалкие заработки по своему усмотрению. Но у них есть сестры по несчастью, которым отказано в малейшей из этих привилегий. Их можно найти среди несчастных 2216, которые описаны как «хорошо одетые и ходящие по улицам». В отличие от веселой дамы, которая вьет свое пуховое гнездо на самых верхних ветвях смертоносного дерева анчар и находится вне подозрений или вульгарных упреков, эта бедная несчастная не имеет ни единого имущества во всем белом свете. Она лишь одна из тысячи, ходящих по улицам Лондона, самая жестоко используемая и угнетенная из всей большой семьи, к которой они имеют отношение. Они связаны по рукам и ногам гарпиями, которые являются их содержателями. Они бесконечно хуже, чем рабыни на негритянской плантации, ибо те, по крайней мере, могут претендовать на то, что лохмотья, которые они носят, принадлежат им, а также на долю жалкого жилища, общего для всей группы после рабочих часов. Но эти рабыни лондонской мостовой не могут похвастаться ни душой, ни телом, ни кричащими юбками, кружевами и лентами, которыми они украшены. Они полностью и целиком принадлежат дьяволу в человеческом обличье, который владеет притоном, который несчастная блудница учится называть своим «домом». Вы никогда бы не догадались о плачевной глубине ее нищеты, если бы встретили ее в ее нарядном облачении. Великолепная, от ее туфель с кисточками до широкополой и цветочной шляпы или чепца, венчающего ее виновную голову, она абсолютно беднее, чем самый жалкий нищий, который когда-либо скулил о корке хлеба.

Эти женщины известны как «одетые постоялицы». Это бедные несчастные, которые так или иначе доведены до самых низких глубин нищеты. Иногда причиной является болезнь. Иногда, если девушка попадает в плохой дом и еще слишком нова в ужасном бизнесе, чтобы подчиниться без протеста скандальным вымогательствам, практикуемым содержателем борделя, она «сломлена и доведена до этого» по замыслу и интригам. Девушка не так давно доверила моему другу-священнику следующую шокирующую историю. Доведенная до отчаяния угрозами негодяя, который владел ею, она обратилась к нему за советом. «Я была достаточно плохой раньше, я не отрицаю этого; но я не была воровкой. Я не привыкла к их путям больше месяца, и у меня был хороший сундук с одеждой, серебряные часы и золотая цепочка, когда я пошла туда жить, и все было очень хорошо, пока я тратила свои деньги как дура, покупала джин и угощала их всех; но когда я больше не могла этого терпеть и сказала ей (содержательнице борделя) прямо, что буду платить ей арендную плату и не больше (девять шиллингов в неделю за маленькую заднюю комнату), она поклялась, что сломает меня и «приведет к своему весу». Я не знала этого в то время; я не слышала об этом до тех пор, пока не стало слишком поздно. Она была достаточно честна в лицо и умоляла меня не оставлять ее, льстила мне и говорила, что она будет разорена, когда ее клиенты узнают, что самая красивая женщина оставила ее. Вот как она успокоила меня, пока однажды, когда я пришла домой, она не обвинила меня в ограблении джентльмена прошлой ночью на бриллиантовую булавку для рубашки, и там был парень, который сказал, что он «детектив», и хотя мой сундук был заперт, он открыл его до того, как я пришла домой, и поклялся, что нашел булавку, которую он показал мне. Это была сплошная ложь. Я была с джентльменом прошлой ночью, но он носил шарф с кольцом на нем; это я могла поклясться. Но было бесполезно что-либо говорить; я была воровкой, сказали они, и меня должны были взять под стражу. Что мне было делать? Я умоляла детектива не брать меня; я умоляла Матушку Х— заступиться за меня, и она притворилась, что делает это. Она пошла в другую комнату с детективом, а потом вернулась и сказала мне, что мужчина возьмет десять фунтов наличными, чтобы замять это дело. Я видела того человека с тех пор; он «хулиган» в плохом доме на Ватерлоо-роуд, но я искренне верила, что он полицейский в штатском, как он сказал. Конечно, у меня не было десяти фунтов, даже десяти шиллингов едва ли; но Матушка Х— сказала, что одолжит деньги «под залог»; и я передала ей — продала ей, по сути — в письменном виде каждый клочок одежды, который у меня был в сундуке и на мне. «Давай их тоже, Мэг», — сказала Матушка Х—, — «и тогда ты точно не убежишь». Я передала ей сундук, а также часы, и дала ей долговую расписку еще на пять фунтов, и тогда она «уладила» это с детективом, и он ушел».

«Вот как я стала «одетой постоялицей». Она недолго ждала, прежде чем открыла мне свое мнение. Она подошла и сказала мне в ту же ночь: «У тебя теперь новая хозяйка, моя дорогая мадам», — сказала она; — «ты должна работать на свое пропитание теперь; работать на меня, понимаешь? Ты не можешь работать — не можешь заработать ни пенни, если не одета шикарно, а каждая тряпка, которая на тебе, — моя; и если ты скажешь хоть слово поперек, я сниму их и вышвырну тебя». Так что я могла сделать или сказать?» — продолжала бедная несчастная, слезы текли по ее действительно красивому лицу; — «все девушки там были «одетыми постоялицами», и я верю, что они были рады видеть меня доведенной до их уровня. Они только смеялись, слыша, как Матушка Х— продолжает в том же духе. Я была «одетой постоялицей» с тех пор, не имея возможности получить ни шиллинга для себя, ибо она забирает все, что я получаю, и к тому же постоянно угрожает раздеть меня и выгнать, и подать на меня в суд за пять фунтов, которые я ей должна».

Мой информатор спросил ее: «Как она осуществляет такой контроль над вами? Она не всегда с вами; вы покидаете ее дом, чтобы ходить по улицам, я полагаю?»

«Так и есть, но не одна. Одетым постоялицам никогда не разрешается делать это, сэр. Я не была одной из них долго, но достаточно долго, чтобы узнать это. Всегда есть «наблюдатель». Иногда это женщина — старуха, которая ни на что другое не годится, — но в основном это мужчина. Он наблюдает за вами всегда, идя позади вас или на противоположной стороне дороги. Он никогда не теряет вас из виду, не бойтесь. Вы не посмеете даже зайти в паб за глотком джина, как он уже через минуту за вами, и должен выпить свой стакан тоже, хотя ему не разрешается делать это — пить джин, я имею в виду; и вам тоже не разрешается, ни капли, если старуха знает об этом. Вы должны ходить и искать свое пропитание, а наблюдатель должен следить, чтобы вы делали это — заботиться, чтобы вы выглядели остро, и прежде всего, чтобы вы не водили клиентов никуда, кроме как домой. И что вы получаете за все это? Вы наполовину сыты, и над вами издеваются день и ночь, и угрожают раздеть и выгнать; и когда вы дома, наблюдатель обычно околачивается рядом, и он «опустит» вас ударом в спину или бок (он не ударит вас в лицо, из страха испортить его), если Матушка Х— только подмигнет ему, хотя, возможно, вы рискнули попасть в беду и поставили ему много стаканов джина накануне вечером».

Трудно, действительно, представить человеческое существо в более плачевном положении, чем то, чья печальная история изложена выше, и которое является лишь «одним из тысячи». Есть те из сестринства, которые предстают в более отвратительном виде, как, например, орда человеческих тигриц, которые кишат в зловонных притонах у берега реки в Рэтклиффе и Шедуэлле. Эти, возможно, пали ниже в разврате, действительно, они сбиты в самую грязь и тину его, но они не страдают так, как богато разодетая «одетая постоялица». Они почти утратили человеческие чувства. За исключением случаев, когда они больны и в больнице, они никогда не бывают трезвыми. Как только ее глаза открываются утром, существо женского пола из «Тигровой бухты» стремится охладить свой пересохший рот из бутылки с джином; и «— ваши глаза, дайте нам еще джина!» — это молитва, которую она еженощно произносит, прежде чем пошатывается к своей соломе, чтобы храпеть, как худшая, чем свинья, которой она является.

Женщины солдат отличаются от женщин матросов. Как правило, они гораздо более приличны на вид, и они застрахованы от привычек животного опьянения скудными ресурсами мужчин, от чьей щедрости они зависят. Невозможно слишком глубоко погрузиться в кубок с вином или даже в кружку с портером на доход около четырех с половиной пенсов в день, и это болезненно иллюстрирует, каким жалким ремеслом может стать проституция, что она доходит даже до казарм.

За казармами; на дикой пустынной пустоши, где зимой и летом разбиты военные палатки.

Год или около того назад на страницах Pall Mall Gazette появились три графических и поразительных письма, касающихся ужасного состояния колонии женщин, которые «поселились» среди утесника на Керраг-Коммон и существовали на такую жалкую плату, которую могли позволить себе платить им расквартированные там солдаты. Эти существа известны в большом военном лагере и его окрестностях как «крапивники». Они не живут в домах или даже хижинах, а строят для себя «гнезда» в кустах. Цитируя слова автора, эти гнезда «имеют внутреннее пространство около девяти футов в длину и семи футов в ширину; и крыша находится не более чем в четырех с половиной футах от земли. Вы вползаете в них, как звери в укрытие, и нет возможности встать прямо, пока вы снова не выползете. Это грубые бесформенные купола из утесника, похожие на большие грубые птичьи гнезда, спрессованные из жестких веток и перевернутые вверх дном на земле. Стены имеют толщину около двадцати дюймов, и они действительно становятся довольно хорошо спрессованными — гораздо больше, чем можно было бы вообразить. Нет дымохода — даже отверстия в крыше, которая обычно наклонена вперед. Дым от дернового огня, который горит на полу хижины, должен выходить через дверь, когда ветер благоприятный, и медленно просачиваться через щели в стенах, когда нет. Дверь — это узкое отверстие, почти высотой со структуру — щель в ней, удерживаемая открытой двумя грубыми столбами, которые также служат для поддержки крыши. Чтобы удерживать ее внизу и защищать от ветров, которые так яростно дуют над Керрагом, дерн земли помещается сверху, здесь и там, с куском гофрированного железа (широко используемого в лагере, по-видимому — я видел много старых и ненужных кусков, лежащих вокруг) в качестве дополнительной защиты от дождя. Иногда кусок этого железа помещается в вышеупомянутую продольную щель, и тогда у вас есть дверь, а также дверной проем. Настила нет никакого вообще, ни попытки сделать притон более уютным, зарывшись в лоно земли. Процесс строительства, по-видимому, заключается в том, чтобы очистить дерн с поверхности равнины до требуемого пространства, срубить несколько кустов для строительного материала и позвать дружелюбного солдата или двух, чтобы возвести стены простым процессом укладки и топтания. Когда гнездо только что сделано, как то, которое я осмотрел первым, и если вам случится увидеть его в жаркий день, без сомнения, оно кажется довольно уютным убежищем. Спортсмен мог бы лежать там ночь или две без ущерба для своего здоровья или своей моральной природы. Но все гнезда не сделаны недавно; и если солнце светит на Керраге, горькие ветры дуют через него, с заливающими дождями в течение дней и недель подряд, и мили покрытой снегом равнины иногда лежат между этой жалкой колонией падших женщин и ближайшим городом. Ветер и дождь — их худшие враги (если мы не считаем человечество) и играют «старого крыжовника» с кустарниковыми жилищами. Удары одного и град другого вскоре разрушают их летний вид. Они становятся сумасшедшими, они падают на эту сторону и ту, они сжимаются внутрь и вниз на отверженных несчастных, которые жмутся в них, и дверные косяки не держат крышу, а комья земли не держат ее внизу. Гнездо — это не что иное, как дыра в утеснике, такую, для комфорта, любой дикий зверь может найти где угодно, оставляя чистоту вне вопроса».

В каждом из этих жалких логовищ, автор — который, имейте в виду, был очевидцем того, что он описывает — продолжает информировать нас, компании этих ужасных «птиц», варьирующиеся по количеству от трех до шести, едят, пьют, спят, готовят и принимают компанию. Что касается мебели и кухонной утвари, которыми снабжена каждая хижина, «самым важным предметом мебели была деревянная полка, идущая вдоль задней части гнезда и подпертая палками, вбитыми в земляной пол. Несколько кружек, несколько тарелок, несколько чашек и блюдец, подсвечник; два или три старых ножа и вилки, побитые и ржавые; несколько тусклых и помятых ложек; чайник (это было довольно богатое заведение) и несколько других предметов подобного характера были выставлены на полке; и это было приятное зрелище. Я заявляю, что был очень благодарен за чашки и блюдца; а что касается чайника, он выглядел как ковчег искупления в глиняной посуде. Если они не были — как я сказал себе, когда мои глаза впервые остановились на них — единственными человеческими вещами в этом месте, они действительно давали утешительную уверенность, что эти жалкие и отчаянные отверженные не полностью порвали с общими формами и привычками цивилизованной жизни.

«Под ней была навалена охапка затхлой соломы, первоначально контрабандой вывезенной из лагерных конюшен: это, вытянутое и встряхнутое на земле, было общей кроватью. Грубый деревянный ящик, такой, в каких упаковывают свечи, стоял в углу; одна или две кастрюли и ужасный старый чайник, который имел весь вид ведьмы, наказанной пьянством, были расположены в различных уголках в стенах из утесника; сковорода была воткнута в них за ручку, в компании с кривой железной палкой, используемой как кочерга; и — несомненно, это было там — дешевое маленькое зеркало было приклеено возле крыши. Эти вещи составляли всю мебель и обстановку гнезда, если мы исключим юбку или две, повешенные с интервалами. В этом месте не было табурета; а что касается чего-либо в форме стола, не было места даже для идеи такой вещи. За исключением чашек и блюдец, я сомневаюсь, является ли какое-либо австралийское туземное жилище более диким или более нищим: он может достать старую кастрюлю или две и знает, как разложить немного соломы на земле. Ни одно из других гнезд (и я верю, что заглянул во все из них) не было лучше или иначе обставлено. Единственная разница была в количестве глиняной посуды. В каждом из них можно было найти ящик из-под свечей. Я обнаружил, что это был вместилище тех маленьких личных украшений и заветных безделушек, которые женщины, в каждом классе жизни, копят с своего рода животным инстинктом. В каждом из них перевернутая кастрюля использовалась как сиденье, когда сидение на земле становилось слишком утомительным. Во всех них практика заключается в том, чтобы спать с головой под полкой (таким образом получая некоторую дополнительную защиту от ветра) и ногами к дерновому огню, который поддерживается горящим всю ночь возле дверного проема. Здесь становится очевидным использование перфорированной кастрюли. Она помещается над горящим дерном, когда крапивники располагаются на отдых, и так как в этих жилищах нет недостатка в воздухе, дерн горит хорошо и ярко под защищающим горшком. Еще одно воспоминание о приличной жизни видно в том факте, что женщины всегда раздеваются, чтобы спать на своей горсти соломы, их дневная одежда служит им покрывалом».

Сами «крапивники» описываются как почти все молодые и все, без исключения, ирландки. Им от семнадцати до двадцати пяти лет, и почти все они вышли из хижин в сельской местности. Иногда можно встретить деликатно выглядящего «крапивника», но как правило, это крепкие, с хорошими конечностями женщины, полные здоровья и силы; многие из них хорошенькие. В своем стиле одежды, не меньше, чем раздевания, они своеобразны. «Весь день они бездельничают в полуголом состоянии, одетые просто в одну фризовую юбку, и другую, столь же грязную, небрежно наброшенную на плечи; хотя, ближе к вечеру, они надевают приличный наряд первой девушки, которую я там встретил. Эта лучшая одежда сохраняется достаточно яркой и чистой; частота, с которой они видны развешанными на кустах для просушки, показывает, как часто их стирают и как хорошо. Эти наблюдения относятся к хлопковому платью, чулкам, белой юбке только; фриз и фланель никогда не знают ничего о мыле и воде вообще, по-видимому. «Керрагская юбка» хорошо известна на мили и мили вокруг; ее особенность, кажется, в том, что она накрахмалена, но не глажена. Разница во внешнем виде этих бедных несчастных, когда платье и юбка надеты, и когда они снова сняты (то есть, в тот момент, когда они возвращаются с «охотничьих угодий»), точно соответствует их языку и поведению, когда они трезвые и когда они пьяные». Коммунистический принцип управляет каждым «гнездом»; и правило «делиться поровну» соблюдается. «Ни у одной из женщин нет своих денег; то, что получает каждая компания, бросается в общий кошелек, и гнездо снабжается из него. То, что они получают, действительно мало: несколько полупенсов, вытряхнутых из одного кармана и другого, когда чистые накрахмаленные платья снимаются на ночь, составляют ежедневный доход, как раз достаточный, чтобы поддерживать тело и душу вместе».

Тщательное и вдумчивое расследование открыло отважному литературному исследователю, что «крапивники» по очереди занимаются покупками и ведут хозяйство, пока их сестры находятся вне дома «по делам». Разумеется, нет нужды упоминать, что именно самые молодые и привлекательные женщины занимаются добыванием денег. Учитывая, как суровы их лишения и как безрадостна жизнь, которую они ведут, неудивительно слышать, что многие из «крапивников» занимают землю, на которой ютятся, уже восемь или девять лет. «Я спросил одну из этих птичек постарше, как они устраивались на ночлег до того, как были изобретены “гнезда”. Она ответила: “Мы выбирали самый большой куст, какой могли найти, и ложились под него, поворачиваясь по ветру”. — “Перемещались вокруг куста, когда менялся ветер?” — “Истинная правда. А иногда мы просыпались, когда нас заносило снегом, а бывало, что и промокали под дождем”. — “А как вы сушили одежду?” — “Мы просто ждали погожего дня”».

Вышеприведенная и многие другие сведения о привычках и обычаях этих «кустовых женщин» Керрага были получены в дневное время; но этого было недостаточно для отважного искателя приключений из «Пэлл-Мэлл». Он прекрасно понимал, что крапивник — птица ночная, и увидеть ее в истинном обличье можно лишь при свете свечи внутри ее гнезда или при свете звезд и луны, когда она рыщет в поисках добычи. Отправившись в путь после наступления темноты, наш друг пробрался через общинные земли к гнездам, которые посещал накануне, и в особенности к тому, что было известно как гнездо № 2, обитательницы которого проявили себя весьма вежливыми и услужливыми.

«Когда я приблизился к нему, — пишет автор, — я увидел лишь одну жалкую фигуру. Скорчившись у тлеющего дерна, обхватив голову руками, сидела женщина, чей возраст я едва мог угадать, хотя, судя по копне черных волос, спадавших на руки и назад на ее обнаженные плечи, она должна была быть молодой. Она, по-видимому, дремала и не обращала внимания на шалости того самого кудрявого мальчугана, о котором я упоминал ранее; он играл на полу. Когда я обозначил свое присутствие, постучав по куску гофрированного железа, стоявшему у порога, женщина вздрогнула, словно от испуга; но, приглядевшись, она узнала меня, и я вошел. “Приставьте железо обратно, если позволите, — сказала крапивница, когда я вошел, — ветер сегодня дует прямо сюда, будь он неладен!”... Я хотел узнать, как моя жалкая спутница в этой одинокой, продуваемой всеми ветрами, неуютной лачуге превратилась из женщины в крапивницу. История началась с того, что у нее “не было ни отца, ни матери”, была тетка, державшая винную лавку в Корке, и артиллерист, который зашел в эту лавку, увидел девушку и соблазнил ее. Вскоре его полк был переведен в Керраг. Девушка последовала за ним, будучи уже беременной. “Он винил меня за то, что я пошла за ним, — сказала она. — Он не хотел иметь со мной ничего общего. Он велел мне прийти сюда и делать то же, что и другие женщины. А что я могла поделать? Мой ребенок родился здесь, в этом самом месте; и я была рада этому укрытию, и была рада, когда ребенок умер — спасибо Пресвятой Марии! Что мне было делать с ребенком? Его отца отправили отсюда, и скатертью ему дорога. Он очень плохо со мной обращался”. Помолчав минуту, женщина продолжила, к моему немалому удивлению: “Я покажу вам портрет человека получше, он далеко, он никогда не говорил мне грубого слова — благословенна земля, по которой он ступает!” И, порывшись в кармане своей слишком скудной и грязной юбки, она достала фотографический портрет солдата, вложенный в полдюжины засаленных писем. “Он музыкант полкового оркестра, сэр, и красавец мужчина; и я верю, что я ему тоже нравлюсь. Но его отправили на Мальту на шесть лет; я никогда больше не увижу своего милого”. И тогда эта несчастная, которая почти плакала, пока говорила, рассказала мне, как она дошла пешком до Дублина, чтобы увидеть его перед самым отплытием, “потому что бедняга хотел увидеть меня еще раз”».

«От этой женщины, столь странно сломленной, я узнал, что прошлой зимой она перенесла столько лишений, что твердо решила не оставаться в кустах еще на один такой сезон. “При первом же снегопаде я пойду в работный дом, вот увидите!” — сказала она тоном человека, который решил, что в таком случае он готов перерезать себе горло. — “Ну, вы поверите, сэр? — прошлой зимой снег был высотой с наш домик, и нам приходилось прорубать путь через него к людям, иначе мы бы совсем погибли”».

«...Вскоре раздался выстрел. “Пушечный выстрел!” — воскликнула моя спутница. — “Они скоро вернутся, и я надеюсь, что они не пьяны”. Я вышел послушать. Все было мертво тихо, и ничего не было видно, кроме огней в разных кустах, пока внезапно вдалеке не вспыхнуло пламя. Какой-то сухой дрок был подожжен солдатами, бродившими по общинным землям, в поисках которых вскоре подошел патруль, заглядывая в каждый куст. Вскоре послышались отдаленные голоса; они становились все ближе, и по их пронзительности и беспорядочности я понял, что это действительно возвращается группа крапивников, далеко не трезвых. Они были, по сути, мертвецки пьяны; и звук их голосов, когда они пробирались сквозь густую тьму, выкрикивая непристойности, прерываемые взрывами ужасного хохота, и время от времени разражаясь бранью, свидетельствовавшей о драке, был ошеломляющим. Признаюсь, теперь я почувствовал себя неловко. Я видел крапивников только трезвыми или протрезвевшими; какими они могут быть в состоянии яростного опьянения, мне еще предстояло узнать, и это открытие грозило быть крайне неприятным. Шум приближался и был тем более шокирующим, что можно было различить отдельные голоса и проследить за каждым из них через поток ругательств, непристойных песен и криков, или ужасных угроз, в которых подробно описывалась каждая часть человеческого тела. “Это ваши?” — спросил я свою спутницу с некоторым опасением, когда, наконец, постыдная компания вырвалась из темноты. — “Некоторые из них, думаю”. Но нет, они прошли мимо; зрелище было такое, что я задрожал. Я почувствовал себя человеком, получившим отсрочку, когда последняя женщина прошла мимо, пошатываясь. Снова послышались голоса, на этот раз исходившие от женщин, принадлежавших к кусту, где я проводил этот столь неприятный вечер. Пятеро в общей сложности — двое пьяных и трое сравнительно трезвых — вскоре появились у двери; одна из них была матерью Билли. При звуке ее голоса ребенок проснулся и заплакал, зовя ее. Она была самым отталкивающим существом во всем этом месте; но она поспешила снять с себя снаружи кринолин и остальную верхнюю одежду (почти все, что на ней было), вошла и очень нежно принялась нянчить мальчика. Другие крапивники также сняли платья и юбки и, сложив их, сделали из них сиденья внутри гнезда. Затем последовал важный вопрос от наблюдавшей крапивницы: “Какова удача?” — на что был ответ: “Средне”. Без малейшего колебания они пересчитали то, что у них было — жалкий итог. Сердце обливалось кровью, слушая подробности и видя эти деньги».

«Чтобы продолжить свои наблюдения немного дольше способом, приятным для этих несчастных изгоев, я предложил “угостить ужином”, предложение, которое, конечно, было встречено с радостью. Как бы поздно ни было, одна из крапивниц отправилась за ужином, вскоре вернувшись с буханкой хлеба, беконом, чаем, сахаром, небольшим количеством молока и банкой воды. Женщины принесли все это в таких скромных количествах, что мое угощение стоило не более (я получил сдачу и помню точную сумму) двух шиллингов и восьми с половиной пенсов. Сковорода была пущена в ход, и, казалось, для моего более трезвого гнезда крапивников намечался “веселый вечер”. Одна из них начала петь — некрасивую песню; но вскоре она замолчала, чтобы прислушаться к воплям горластой фурии из соседнего куста. “Это Кейт, — сказала одна, — и она напилась — сущий дьявол”. Я тогда услышал, что это была женщина такой свирепости в пьяном виде, что вся колония была в ужасе от нее. Одна из женщин рядом со мной показала мне свое лицо, расцарапанное в ту же ночь ногтями этой мегеры, и палец, почти прокушенный насквозь. Пока был слышен голос этого грозного существа, все в гнезде № 2 молчали — молчали из страха, что она сейчас появится среди них. Ее голос стих: снова началась песня; затем зашипела сковорода; и, возможно, именно этот звук привел к нам грозную фурию. Было слышно, как она идет из своего куста, бушуя на ходу. “Боже мой, вот она!” — воскликнула одна из женщин. — “Она идет сюда; и если она увидит вас, она сорвет с вас каждую тряпку!” В следующее мгновение свирепое существо ворвалось в наш куст, статная женщина ростом добрых пять футов десять дюймов, совершенно безумная от выпивки. Ее волосы рассыпались по спине; на ней почти не было одежды; и жуткая фигура бросилась на меня с большим кувшином, намереваясь разбить его о мою голову. Признаюсь, ее ужасный вид привел меня в оцепенение. Я был настолько поражен, что, думаю, она могла бы сбить меня с ног без всякого сопротивления; но, быстрая как молния, одна из женщин встала передо мной, расправив свою юбку. “Убирайтесь отсюда!” — закричала она в ужасе. — “Бегите!” И я так и сделал. Прикрытый этой дружелюбной и благодарной крапивницей, я вышел из гнезда и в темноте направился домой. Одна из девушек вышла, чтобы показать мне дорогу. Я расстался с ней в нескольких ярдах от гнезда и вскоре “заблудился” на общинных землях. Было около двух часов ночи, когда я добрался до Килдэра после своего последнего визита в эту постыдную кустовую деревню».

ГЛАВА XVIII. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА.

Законы, применяемые к уличным проституткам — Содержатели ночных заведений Хеймаркета — Современное положение полицейских магистратов — Посетители мюзик-холлов — Буфеты — Полуночный разврат — «Уютные местечки» — Чрезмерно усердные тупицы.

Шесть или семь лет назад в законы, применяемые к ночным уличным проституткам и нарушителям общественного порядка в целом, были внесены такие изменения, которые позволили лондонским магистратам при содействии полиции свести великий позор Хеймаркета к управляемым размерам. Полностью искоренить столь известную и чудовищную неприятность одним ударом было невозможно; но общественность в целом была вполне удовлетворена постепенным и успешным действием планов, принятых для окончательного уничтожения позорных «устричных лавок», кафе и винных магазинов, которые в былые времена делали ночь отвратительной от Сент-Джеймс-стрит до Пикадилли. Однако внезапно эта добрая работа получила серьезное препятствие. По обычному обычаю, содержатель закусочной, будучи вызванным к магистрату (мистеру Ноксу) за нарушение Закона, был оштрафован за правонарушение; и никто не ожидал ничего иного, кроме того, что штраф будет уплачен, и, за исключением его благотворного эффекта, на этом все закончится. Но, по-видимому, у оштрафованного содержателя «ночного заведения» были хитрые советчики, которые заверили его, что приговор незаконен и что ему достаточно подать апелляцию в вышестоящий суд, чтобы добиться его отмены. Предложенный курс был принят и увенчался успехом. Решение мистера Нокса было отменено, так как не было четко доказано, что падшие женщины, обнаруженные в помещении, действительно собрались там с аморальной целью.

Газета «Таймс», комментируя это, пишет: «Это вызывает всеобщее сожаление, поскольку вероятным результатом будет то, что в будущем содержатели хеймаркетских “ночных заведений” будут делать практически все, что им заблагорассудится, без всяких препятствий. Сэр Уильям Бодкин и его коллеги-магистраты, заседавшие на Мидлсекских сессиях по апелляции, поданной из Мальборо-стрит, постановили, что дело против содержателя “ночного заведения” не может быть возбуждено, если полиция не сможет доказать, что женщины, найденные в доме, собрались там с аморальной целью; возможно, они могли находиться там просто для законной цели подкрепления, а не для продолжения своего жалкого ремесла. Совершенно очевидно, что такая интерпретация закона, верна она букве или нет, полностью нарушает его дух. Характер женщин, посещающих эти “ночные заведения”, прекрасно известен. У них, более того, есть только одна возможная цель посещения этих мест. Следовательно, ясно, что они подпадают под дух закона против укрывательства лиц с сомнительной репутацией точно так же, как если бы они посещали эти дома в компании мужчин; и из этого следует, что никакой новый принцип законодательства, требующий долгого рассмотрения и неоднократных обсуждений, не был бы введен, если бы закон был распространен на них. Мы бы, по сути, не создавали новый закон, а придавали старому закону его надлежащий эффект — эффект, который фактически придавался ему, как отмечает мистер Нокс, в течение семи лет, и в последнее время с замечательными результатами. При таких обстоятельствах мы не видим возражений против возвращения закона на прежнюю удовлетворительную основу с помощью простого средства — короткого пункта в Законе о закоренелых преступниках. Закон уже касается низкопробных пивных, которые являются излюбленными местами посещения определенных опасных слоев общества; и добавление нескольких слов позволило бы ему иметь дело с такими “ночными заведениями”, как те, что мы обсуждали. Это не помешало бы последующему более зрелому и всестороннему законодательству по данному вопросу, в то же время это устранило бы задержку, которая довела полицейские власти до отчаяния и которая грозит дать новую жизнь серьезному национальному скандалу, как раз в тот момент, когда он был на пути к подавлению».

Старый закон, на который ссылается «Таймс», — это Акт Парламента 2-го и 3-го годов правления Виктории, гл. 47, озаглавленный «Акт о дальнейшем расширении полномочий полиции в Метрополии и ее окрестностях»; являющийся поправкой к первоначальному статуту сэра Роберта Пиля, 10-го года правления Георга IV. Статьи 44, 52, 54, 58 и 63 касаются, в частности, наказаний, налагаемых на падших женщин, нарушающих порядок.

44-я статья гласит следующее:

«И поскольку целесообразно, чтобы положения, установленные законом для предотвращения беспорядочного поведения в домах лицензированных трактирщиков, были распространены на другие дома общественного пользования; постановлено, что каждое лицо, которое имеет или содержит любой дом, лавку, комнату или место общественного пользования в пределах округа Столичной полиции, где продаются или потребляются провизия, спиртные напитки или прохладительные напитки любого рода (независимо от того, хранятся ли они или продаются в розницу там, или приобретаются в другом месте), и которое умышленно или сознательно допускает пьянство или иное беспорядочное поведение в таком доме, лавке, комнате или месте, или сознательно допускает любые незаконные игры или любые азартные игры в нем, или сознательно допускает или разрешает проституткам или лицам с заведомо дурной репутацией встречаться и оставаться там, подлежит за каждое такое правонарушение штрафу в размере не более пяти фунтов».

52-я статья того же статута предусматривает:

«Что Комиссары полиции имеют право время от времени, по мере необходимости, издавать постановления о маршруте, которому должны следовать все телеги, экипажи, лошади и лица, а также для предотвращения загромождения улиц или проездов в пределах округа Столичной полиции во все времена публичных процессий, народных гуляний или иллюминаций; а также давать указания констеблям для поддержания порядка и предотвращения любого загромождения проездов в непосредственной близости от дворцов и государственных учреждений Ее Величества, Высокого Парламента, судов права и справедливости, полицейских судов, театров и других мест общественного пользования, а также в любом случае, когда улицы или проезды могут быть переполнены или могут быть подвержены загромождению».

54-я статья предусматривает в продолжение:

«Что каждое лицо, которое, будучи ознакомленным с правилами или указаниями, которые Комиссар полиции издал для регулирования маршрута лошадей, телег, экипажей и лиц во время богослужения, а также для предотвращения загромождений во время публичных процессий и в других случаях, указанных выше, умышленно игнорирует их или не подчиняется им, подлежит штрафу в размере не более сорока шиллингов. И любой констебль, принадлежащий к силам Столичной полиции, имеет право взять под стражу без ордера любое лицо, которое совершит любое такое правонарушение на глазах у такого констебля».

Та же 54-я статья также предусматривает:

«Что каждая уличная проститутка или ночная гулящая, слоняющаяся или находящаяся на любом проезде или в общественном месте с целью проституции или приставания, к досаде жителей или прохожих, подлежит штрафу в размере не более сорока шиллингов и с ней следует поступать таким же образом».

И далее, что «каждое лицо, которое использует любую нецензурную, непристойную или оскорбительную лексику к досаде жителей или прохожих»; а также «каждое лицо, которое использует любые угрожающие, бранные или оскорбительные слова или поведение с намерением спровоцировать нарушение общественного порядка, или вследствие чего может быть вызвано нарушение общественного порядка», также может быть привлечено к ответственности. 58-я статья гласит:

«Что каждое лицо, которое будет найдено пьяным на любой улице или общественном проезде в пределах указанного округа и которое в состоянии опьянения будет виновно в любом буйном или непристойном поведении, а также каждое лицо, которое будет виновно в любом насильственном или непристойном поведении в любом полицейском участке, подлежит штрафу в размере не более сорока шиллингов за каждое такое правонарушение или может быть направлено, если магистрат, которым оно осуждено, сочтет нужным, вместо наложения на него любого денежного штрафа, в Исправительный дом на срок не более семи дней».

63-я статья гласит:

«Что любой констебль, принадлежащий к округу Столичной полиции, и все лица, которых он призовет на помощь, имеют право взять под стражу без ордера любое лицо, которое на глазах у такого констебля совершит правонарушение против настоящего Акта и чье имя и место жительства неизвестны такому констеблю и не могут быть установлены таким констеблем».

Полиция, согласно тому же Акту, уполномочена бороться с беспорядками, пьянством, беспорядочным поведением, скандалами, слонянием и загромождением, независимо от того, исходят ли они от проституток или других лиц. Регулярное слоняние на определенных фиксированных местах они уже держат под контролем, в общем и целом, без тирании; и далее предстоит рассмотреть, что можно сделать в случае так называемого «приставания» или назойливости, что является заметной чертой в общем обвинительном акте против проституции.

Человеку, не посвященному в тонкости закона, показалось бы, что статьи вышеупомянутого Акта Парламента вооружили полицию всеми необходимыми полномочиями, и что все, что требовалось, — это принуждать к соблюдению указанных статей, строго и без всяких поблажек, чтобы обеспечить значительное смягчение этого великого зла. Действительно, как было показано, полагая себя оправданными в том курсе, которому они следовали годами, полиция, несомненно, произвела огромные и важные изменения в облике Хеймаркета и его окрестностей после полуночи. Однако результат решения помощника судьи, по-видимому, совершенно лишил мужества достойного и неутомимого мистера Нокса, что можно понять из нижеприведенного газетного отчета о последнем деле, которое было представлено на его рассмотрение:

«Роуз Бертон, содержательница закусочной на Джермин-стрит, недавно известная как Кейт Фрэнкс, явилась, чтобы ответить на две повестки за укрывательство проституток. Полиция дала обычные показания. Они посетили дом ночью. Они нашли там мужчин и женщин; женщины — известные проститутки, некоторые принимали угощение. Беспорядков не было, и обычный сигнал звонком был подан, когда полиция появилась в доме. В защиту было заявлено, что доказательства были аналогичны тем, что были представлены перед магистратами Мидлсекса при апелляции, после заслушивания которых они отменили приговор, и что магистрат должен отклонить повестки. Мистер Нокс сказал, что он должен передать дело на Сессии, чтобы получить ясное разъяснение того, что имелось в виду. Если решение Суда будет против него, он должен умыть руки в этом деле. Он наложит уменьшенный штраф в 10 шиллингов, чтобы приговор можно было обжаловать на Сессиях. Мистер Фроггатт попросил принять решение по второму делу. Мистер Нокс поступит в нем так же, как и в последнем деле. Это была, так сказать, последняя отчаянная попытка. Если он потерпит неудачу, его честное намерение — не доставлять больше хлопот в этом деле; но доложить в Министерство внутренних дел, что усилия по реформированию состояния Хеймаркета полностью провалились. Мистер Эдвард Льюис, после некоторых консультаций с мистером Алленом-младшим и мистером Фроггаттом, сказал, что из-за технических трудностей будет невозможно подать апелляцию в Квартальные сессии до 24 июля. Мистер Нокс сказал, что для Парламента будет уже слишком поздно заниматься этим вопросом, так как сессия, скорее всего, закроется в начале августа. Помочь было нечем; содержатели ночных заведений должны продолжать действовать по-своему; полиция может прекратить свой надзор и воздержаться от выдачи повесток, так как он, безусловно, откажется выносить обвинительный приговор. Он отменит три приговора в этот день и отклонит повестки; он бессилен и поэтому не склонен настаивать на том, что в течение семи лет считалось законом, но что было внезапно опрокинуто на Квартальных сессиях. Затем мистер Нокс попросил суперинтенданта Данлопа сообщить о случившемся Комиссарам полиции».

В то же время справедливо будет представить читателю объяснение, данное помощником судьи по последнему случаю, когда этот вопрос рассматривался перед ним. Следует понимать, что рассматриваемое дело было не делом «Роуз Бертон», а другого представителя этой братии, который был оштрафован мистером Ноксом. Указанная сторона подала уведомление об апелляции, и полицейские власти заявили о своем намерении поддержать магистрата в его приговоре. Однако по какой-то необъяснимой причине в последний момент Комиссары полиции полностью самоустранились от дела, оставив его без защиты на рассмотрение мистера Бодкина. Решение ученого помощника судьи было следующим:

«В бумагах есть два дела об апелляциях против приговоров мистера Нокса за то, что он вызывал или позволял проституткам собираться; и при вызове этих двух дел адвокат сообщил, что солиситоры Комиссаров полиции написали письмо, в котором говорится, что они не будут поддерживать эти приговоры. При таких обстоятельствах у нас не было иного выбора, кроме как отменить их. Но я упоминаю об этом факте сейчас, потому что эти приговоры были предметом значительных комментариев и запросов в Палате общин. Я могу только сказать, что в этих делах вообще нет закона. Это полностью вопрос факта, и каждое дело должно рассматриваться по существу. Однажды мы отменили приговор при слушании, и по поводу этого решения было сказано очень много. Единственным доказательством было то, что полицейский зашел в дом между двенадцатью и часом и нашел мужчин и женщин, принимающих угощение, причем некоторые из женщин были проститутками. Никаких вопросов не задавалось; и не было ничего, что указывало бы на то, что человек, содержавший дом, знал, что они проститутки. Не было ничего, что указывало бы на то, что ранее было сделано какое-либо предупреждение против укрывательства или поощрения их прихода. Не было никакого звонка, чтобы предупредить о приближении полиции. На самом деле, не было ничего, кроме самого инцидента, что полиция до часа ночи, когда эти дома должны быть закрыты, нашла в них людей, принимающих угощение — некоторые из этих людей были проститутками. Хотя я не уклоняюсь от принятия на себя главной ответственности, присутствовало много магистратов, которые сформировали свое собственное мнение по вопросу, который был вопросом факта; и это казалось настолько явно не делом, которое удовлетворяло бы требованиям закона, что мы не стали вызывать адвоката для апеллянтов, а сразу отменили приговор. Действительно, после всего сказанного, я без колебаний заявляю, что если бы другое дело пришло сюда и было представлено нам в такой голой и неудовлетворительной манере, мы бы снова отменили приговор. Мы так же желаем, как и мистер Нокс, положить конец любой неприятности, будь то в Хеймаркете или где-либо еще; но мы не можем забывать, что мы находимся в суде права, обязанные действовать на основании таких показаний, которые даны под присягой перед нами, а не пускаться в расследования другого рода. Не было ни йоты доказательств о звонке в колокольчик или о чем-то большем, чем люди, принимающие угощение в часы, разрешенные законом, причем некоторые из этих людей были “несчастными”. Я не думаю, что какая-либо коллегия магистратов в королевстве могла бы при данных обстоятельствах прийти к другому выводу. Если другие дела поступят к нам, мы будем рассматривать их так же, как мы рассматривали последнее, в соответствии с силой показаний под присягой в суде, и никак иначе. Мне очень жаль, если наше решение побудило мистера Нокса, к которому я питаю большое уважение, воздержаться от вынесения обвинительных приговоров по другим делам, если только это не были дела такого же голого и неудовлетворительного характера, как то, которое мы решили».

С одной точки зрения, возможно, трудно переоценить важность этого судебного решения, особенно если, как предсказывает «Таймс», оно будет иметь эффект предоставления содержателям хеймаркетских притонов порока свободы делать практически все, что им заблагорассудится. Однако придание слишком большого значения этому делу в Хеймаркете может быть вредным в другом направлении. Это может привести общественность к решительно неверному выводу, что указанная хорошо известная улица, а также таверны и закусочные, которые она содержит, являются штаб-квартирой, тем одним главным источником, из которого течет чудовищный поток аморальности, затопляющий город заразой.

А это очень далеко от истины. Степень преступности хеймаркетских притонов уравнивается, а во многих случаях и значительно превосходится в дюжине различных частей Лондона каждую ночь в часы между десятью и часом — и это без протестов или препятствий со стороны полицейских властей или кого-либо еще. Я имею в виду лондонские мюзик-холлы. Один из самых сомнительных сгорел на днях; и было бы поводом для радости — почти для всеобщего благодарения — если бы десяток или около того подобных мест популярных развлечений, загрязняющих каждый квартал метрополии, разделили подобную участь. Конечно, мюзик-холлы придерживаются буквы закона в вопросе закрытия своих дверей до часа ночи; но во всех остальных отношениях их деятельность столь же вредна, как и у любого из преследуемых притонов в Вест-Энде. И я прошу читателя четко понять, что я цитирую не понаслышке. Нет ни одного мюзик-холла — от огромной «Альгамбры» на Лестер-сквер до неаристократического заведения в окрестностях Лезер-лейн, первоначально окрещенного «Рэглен», но более известного как «Рэг» — который я бы не посетил. И я обязан признать, что одни и те же проклятые элементы обнаруживаются в каждом из них.

В то же время следует признать — как бы постыдно и позорно ни было это признание — что не мюзик-холл вульгарного Ист-Энда или «за водой» представляет собой в особой степени те специфические черты, о которых здесь говорится и которые, говоря простым языком, являются распущенностью и проституцией. Тот, кто хочет стать свидетелем совершенства, до которого эти два проклятия могут быть доведены под покровительственным влиянием «музыки» и т. д., должен посетить запад, а не восток или юг метрополии. Он должен совершить путешествие на Лестер-сквер, к великолепной и дворцовой «Альгамбре», которую там можно найти. То, что он там обнаружит, откроет ему глаза на то, какой фарсовой вещью является закон, и как в течение часа он будет процеживать комаров и проглатывать верблюдов целиком, даже не поморщившись, не вздрогнув и даже не моргнув.

Я говорю бесстрашно, потому что все, что я описываю, можно увидеть сегодня вечером, завтра, в любое время, любому человеку, достаточно предприимчивому и любопытному, чтобы пойти и увидеть самому. Нет страха, что он пропустит это; нет шанса, что он выберет не тот вечер. В мюзик-холле всегда одно и то же. Его еда — это яд для других людей; и он может жиреть и процветать, пока честность голодает. Пагуба и проклятие общества — его главная опора; и внедрение очищающей метлы означало бы разорение бизнеса.

В то же время я хотел бы, чтобы было четко понято, что я не желаю внушить читателю впечатление, будто численное большинство посетителей мюзик-холлов — это люди с аморальными наклонностями. Напротив, я твердо убежден, что такие места являются прибежищем огромного числа наиболее респектабельной части рабочего класса. Это, я полагаю, факт, бережно хранимый владельцами мюзик-холлов и тщательно демонстрируемый ими всякий раз, когда их мораль подвергается нападкам. Они указывают на заполненный зал, шестипенсовую часть, где собираются ремесленники и рабочие, и нередко приводят с собой своих жен и дочерей; и триумфально спрашивают: «Разве вероятно, что мюзик-холл может быть тем, что представляют клеветники, когда он так посещаем?» И это совершенно верно, что очень большое число честных и умных людей привлекаются туда в поисках безобидных развлечений. Пусть они благодарят Бога за свое незнание злых путей мира, если им удастся найти его. Это не невозможно. При условии, что они не смотрят ни направо, ни налево, а платят свои шесть пенсов у двери и маршируют к отведенным им местам; и, все еще глядя прямо перед собой, направляют свой взгляд и свои органы слуха к сцене, с которой современный «комический вокалист» раздает на украденную мелодию слабые звенящие идиотизмы «собственного сочинения» — если они будут тверды в этом, они могут уйти не намного хуже после вечернего развлечения. Но пусть он не оглядывается по сторонам, особенно если он с женой или дочерьми, иначе он может обнаружить, что его покалывает чувство, которое ему никогда не доводилось испытывать раньше.

Честный верующий в безобидность мюзик-холлов, если бы он огляделся вокруг, сидя в шестипенсовом «партере», обнаружил бы в более чем одном месте то, что открыло бы его невинные глаза. Если бы его зрение было направлено вверх, к ложам и балконам, там бы он это обнаружил. Бесстыжие женщины, разряженные в безвкусные наряды, завитые и накрашенные, открыто и без маскировки расточающие свои ласки «глуповатым» молодым щеголям типа «коммерсантов» и лавочников, ради шиллинговой порции бренди с водой, которая дымится перед ними, и в предвкушении будущих выгод. Нет никакой ошибки в этих женщинах. Они не ходят туда, чтобы их приняли за кого-то другого. Они не делают больше маскировки из своей профессии, чем погонщики скота на общественных рынках. Они там в погоне за своим обычным призванием, и, какими бы великолепными существами они ни казались, любопытно наблюдать крайнее безразличие к ним швейцаров, когда они проходят мимо них. Это подтверждает старую пословицу о фамильярности, которая порождает презрение; кроме того, как клиент в простоте, накрашенная, свободно пьющая леди нежелательна. Я ни на минуту не хотел бы приписать без существенных доказательств столь подлую черту «бизнеса» какому-либо энергичному владельцу мюзик-холла в частности; но меня положительно уверяют те, кто должен знать, что в определенные признанные ночи падшие женщины допускаются в эти места без оплаты. Я знаю также как факт, что это не редкость для этих женщин-посетительниц мюзик-холлов нанимать извозчиков на «авось», последние везут свою «пассажирку» в «Альгамбру» или «Филармонию» без оплаты в настоящий момент, в расчете на то, что она в течение вечера «подцепит простака», которому вместе с леди потребуются его услуги, чтобы отвезти их в Хеймаркет или куда-то еще. Сколько вымогательства и грабежа может быть совершено под таким удобным прикрытием, нетрудно догадаться. Поскольку доказательства не совсем так безупречны, как могли бы быть, я не буду называть имен; но меня недавно с явной искренностью проинформировала одна из тех бедных разряженных несчастных — возможно, «платящая за жилье» — что некий владелец мюзик-холла выдавал женщинам ее класса «еженедельные билеты» за полцены, причем главное условие, прилагаемое к преимуществу, заключалось в том, что держательница не «промышляла» в дешевых частях зала; то есть среди тех, кто мог позволить себе платить не более чем за пинты пива.

Но именно у буфетов этих дворцовых обманов и фальшивок, по мере приближения полуночи и времени закрытия, можно увидеть, как разврат царит безудержно. Обычно в одном конце зала находится длинная полоса металлической стойки, за которой великолепно одетые барменши продают крепкие спиртные напитки. Кроме них есть «уютные местечки», или небольшие частные комнаты, куда могут удалиться застенчивые джентльмены, желающие разделить бутылку вина с недавней знакомой. Но бесстыдная нескромность места концентрируется у этой длинной стойки. В любую ночь здесь можно найти десятки проституток, соблазняющих простаков выпить, в то время как мужчины, которые не являются простаками, слоняются вокруг, куря трубки и сигары, и лишь потягивая, не выпивая глубоко, и с бдительными осторожными глазами на красивую игру в «кошки-мышки», которая разыгрывается вокруг них. Никто не пристает к ним и не намекает, что их поведение противоречит «второму и третьему годам Виктории, гл. 47». Вот они, десятками, сотнями, все до единой проститутки, делающие в точности то же, что они делают в позорных и преследуемых притонах Хеймаркета, и никто не вмешивается. Я говорю, делая все, что делает женщина из Хеймаркета; и это должно быть так, поскольку веселая покровительница мюзик-холлов делает просто все, что может, чтобы заманить дурака, которого она может в данный момент иметь на буксире. Она соблазняет его выпить; она пьет с ним; она строит глазки, подмигивает, шепчется и поощряет подобное поведение с его стороны, ее главная нескрываемая цель — побудить его продлить компанию после того, как яркий газовый свет ликерной стойки будет приглушен, а ее клиенты будут выставлены за внешнюю дверь. Если это не «сознательное допущение встреч проституток» для более удобного продолжения их ужасного ремесла, то что же это такое? И все же хитрые схемы и уловки для введения в заблуждение и пускания пыли в глаза полиции здесь не практикуются. Нет никаких разведчиков и «звонков», первые из которых заставляют вторые звенеть предупреждением о приближении врага. Враг, то есть полиция, на месте. Почти в каждом случае в вестибюле мюзик-холла можно найти умного ливрейного стража общественного спокойствия, размещенного здесь для того, чтобы он мог принимать к сведению подозрительных лиц и выдворять неподобающих персонажей. Если он случайно, как это наиболее вероятно, окажется полицейским, чей «обход» находится в окрестностях, он будет визуально совершенно знаком с каждой падшей женщиной, которая на милю вокруг на улицах промышляет своим беззаконным ремелом. Он узнает их, когда они с кивком старого знакомого проходят мимо кассира; он прогуливается к стойке, где женщины собираются, чтобы подготовить свою добычу, и он видит их дела, но он не обращает внимания и никогда не жалуется.

Конечно, человек не виноват; если бы ему приказали разгонять собрания проституток, где бы он их ни нашел, и предупреждать лиц, которые отпускают им спиртные напитки — точно так же, как от него ожидается в случае обычного трактира — что они укрывают дурных персонажей и должны прекратить это делать, несомненно, полицейский выполнил бы свой долг. Однако до тех пор, пока он не получит прямых приказов по этому вопросу, он беспомощен, и совершенно справедливо. Хотя хотелось бы видеть широкие полномочия для подавления проституции, переданные в руки полиции, крайне необходимо, чтобы указанная власть, находящаяся в руках обычного констебля Икс, скрупулезно контролировалась теми, кто поставлен над ним. Полицейские порой совершают печальные ошибки, как свидетельствует следующий чудовищный пример, представленный полицейскими отчетами не более месяца назад:

В Саутуарке миссис Кэтрин С., двадцати восьми лет, жена респектабельного человека, работающего в компании Юго-Восточной железной дороги, но описанная в протоколе обвинения как проститутка, была обвинена Джасом Бенстедом, полицейским констеблем 17 М Резерва, в занятии проституцией возле железнодорожного терминала Лондон-бридж. Констебль сказал, что около десяти часов предыдущей ночи он был на дежурстве возле железнодорожного терминала, когда увидел, как заключенная пристала к джентльмену. Полагая, что она проститутка, он подошел к джентльмену и, исходя из того, что он сказал, взял ее под стражу за приставание к нему. Заключенная здесь сказала, что с ней обошлись самым жестоким образом. Она была респектабельной замужней женщиной и жила со своим мужем на Драммонд-роуд, Бермондси. Она ходила навестить свою сестру в Пекхэм и имела обратный билет до Спа-роуд; но когда она прибыла на терминал Лондон-бридж, она опоздала на поезд; следовательно, она решила идти домой пешком, и как только она свернула на Дьюк-стрит, джентльмен остановил ее и спросил, не остался ли там автобус до Уайтчепела. Она сказала ему, что не знает, и как только он ушел, констебль подошел и взял ее под стражу. Она была заперта всю ночь. Заключенная здесь предъявила половину обратного билета для осмотра магистратом. Муж заключенной сказал, что он работает в компании Юго-Восточной железной дороги и проживает по адресу: Драммонд-роуд, 190, Бермондси. Его жена ушла из дома накануне днем, чтобы навестить сестру в Пекхэме, и он ожидал ее домой в десять часов. Он был удивлен ее отсутствием, и как только он узнал, что она заперта, он пошел в полицейский участок, но ему не разрешили ее увидеть. Он мог представить несколько свидетелей, чтобы доказать респектабельность своей жены. Мистер Берчем приказал немедленно освободить заключенную.

На этом дело закончилось, насколько это касалось магистрата; но нельзя не испытывать любопытства, было ли сделано что-то еще в этом вопросе. Оскорбленная и жестоко использованная женщина была освобождена, но было ли разрешено резервному констеблю Джеймсу Бенстеду сохранить свое место в полиции? Как возникла эта чудовищная «ошибка»? Очевидно, что бедная молодая женщина говорила правду; мистер Берчем решил этот вопрос, приказав ее немедленное освобождение. С любой точки зрения, Джеймс Бенстед показал себя совершенно недостойным оставаться констеблем. Вмешиваясь в дела прилично одетой женщины, которая должна была быть для него незнакомкой, просто потому, что он увидел, как она «пристала к джентльмену», он выставил себя в свете чрезмерно усердного тупицы. Если верить заявлению женщины, он солгал злобно и преднамеренно, когда сказал, что взял ее под стражу «из-за того, что сказал ему джентльмен». Там, где человек остается в неведении, чтобы разгадать тайну, как может, не исключено, что он может сильно ошибиться; но при таких условиях придет на память, что и раньше «несчастные», новые в этой жизни, давали смертельный повод полицейским, не «оплачивая свое положение», как называют шантаж определенного отвратительного рода; и неуклюжий Джеймс Бенстед мог потерпеть денежное разочарование. Искренне хочется надеяться, что тот тайный трибунал, перед которым предстают заблуждающиеся полицейские (где он?), не позволит столь вопиющему случаю пройти без внимания; и если после тщательного расследования полицейский Джеймс Бенстед окажется тем опасным человеком, которым он кажется, то он будет немедленно лишен своей официальной формы. Даже предполагая, что Джеймс Бенстед не хуже, чем неуклюжий чинуша, он как раз из тех, кто вызывает презрение и насмешки к закону, и чем скорее его уволят, тем лучше.

ГЛАВА XIX. ПРЕДЛОЖЕНИЯ.

Игнорирование зла — Наказание, подходящее для «дезертира» и соблазнителя — Принцип «ничего не знаю» и «ничего не делаю» — Эмиграция женщин с дурной репутацией.

Достаточно легко понять, если найти в себе мужество взглянуть в лицо этому худшему из всех социальных зол и спокойно исследовать многие формы, которые принимает его происхождение, насколько вполне возможно, что в состоянии разврата могут жить сотни и тысячи женщин, которые являются тем, кто они есть, не по своей реальной вине. «Тогда почему они не повернут назад и не исправят свою позорную жизнь?» — может спросить возмущенный читатель. «Они могут, если захотят. Разве нет этого, того и другого приюта, открытых для них?» Возможно, так. Только возможно. Но по причинам, намеченным в начале этой главы, можно было бы достаточно ясно показать, что «это, то и другое» в очень большой степени действительно и по-настоящему представляют собой сущность приютов, в которые проклятие допускается для очищения. Мы глупо и слепо игнорировали зло, и, следовательно, мы не были свободны обеспечить адекватный прием тем, кто жил в нем и теперь желает вернуться, если может, к достойной жизни. У нас есть некоторые приюты такого рода; но по вместимости они примерно так же приспособлены для выполнения огромного объема работы, готовой для них, как десятигаллонный фильтр был бы для очистки мутных вод Темзы.

Несомненно, существуют тысячи опустившихся и распутных несчастных, для которых двери таких домов реформы и убежища, если бы они существовали в изобилии, могли бы тщетно оставаться открытыми. Но пусть читатель на мгновение задумается, сколько их в этот момент, чье падение было в основном вызвано неуместным доверием и глупой уверенностью, и которые удерживаются в своей деградации из-за своего рода безумной и горькой злобы против самих себя. Как может поручиться каждый, кто интересовался этими падшими и любезно расспрашивал их об их состоянии и их готовности отвернуться от него, нет ничего более обычного в их устах, чем ответ: «Мне все равно. Это жизнь, достаточно хорошая для меня. Красивый образ я бы представила в благовоспитанной компании, не так ли? Бесполезно проповедовать мне. Я застелила свою постель, и я должна лежать на ней». И было бы обнаружено в бесчисленных случаях, что эти бедные несчастные не «застилали свою постель» в оригинале, как они это называют, и что это раскрывает удивительное количество прощения и щедрости в них, чтобы признать, что они это сделали. Если бы мы могли обнаружить правду, мы могли бы добраться до настоящих постельничих — злодейских фокусников диванов из роз, которые так быстро должны были превратиться в тернии и колючки — в соблазнителе и подлом дезертире. Если когда-нибудь Законодательный орган найдет достаточно мужества, чтобы всерьез взяться за этот великий вопрос, остается надеяться, что будет сделано достаточное обеспечение для надлежащего обращения с бессердечным негодяем. Как говорит автор в старом номере «Вестминстер Ревью»:

«Дезертир, а не соблазнитель, должен быть заклеймен тем же родом и той же степенью порицания, с какими общество ныне относится к трусу и мошеннику. Человек, который предпочитает стерпеть оскорбление, нежели вступить в бой; игрок, который подтасовывает карты, крапит кости или отказывается платить карточные долги, изгоняется даже из среды своих беспринципных товарищей как личность запятнанная и опозоренная. Пусть та же мера возмездия будет применена к соблазнителю, который бросает женщину, доверившуюся ему, и позволяет ей опуститься на самое дно. Мы говорим: дезертир, а не соблазнитель, ибо между ними такая же огромная разница, как между игроком и шулером. Простое соблазнение никогда не будет встречать крайней суровости среди людей светских, какими бы правильными и утонченными ни были их общие моральные принципы, ибо они всегда сделают большую скидку на юношеские страсти, благоприятствующие обстоятельства и возбужденное состояние чувств. Более того, они прекрасно знают, что существует огромная разница — что существуют все степени различия — между человеком, совершающим подобный проступок под влиянием пылких чувств и горячего темперамента, и хладнокровным, систематическим посягателем на женскую добродетель, которого все осуждают и избегают. Всеобщее чувство гласит, что нельзя по справедливости ставить этих людей в одну категорию и применять к ним одну и ту же меру осуждения. Но человек, который, удовлетворив свою прихоть, отбрасывает жертву, как изношенную одежду или сломанную игрушку; который позволяет женщине, поверившей его заверениям, опуститься с положения его спутницы до отвратительной жизни проститутки, поскольку его соблазнение и предательство не оставили ей иного пути; который не готов пожертвовать ни положением, ни состоянием, ни даже репутацией, чтобы спасти ту, которую когда-то любил, от такой бездны жалкого позора, — несомненно, должен быть более запятнанным, оскверненным и очерствевшим душой, более совершенно непригодным для общества или сочувствия джентльменов или людей чести, чем любой трус, любой игрок, любой мошенник!»

Я не претендую на то, чтобы быть первооткрывателем этого прекрасно написанного излияния мужского негодования. Его цитирует один джентльмен — джентльмен-медик, — который исследовал этот болезненный вопрос глубже и написал о нем более по существу, чем любой другой автор, с которым я знаком. Я имею в виду доктора Эктона. Том, в котором это содержится, по необходимости не является книгой, которую можно принести в гостиную, но это книга, которую всем мыслящим людям было бы полезно приобрести и прочесть. Доктор Эктон мастерски и мужественно берется за чрезвычайно сложный предмет; и хотя на самом деле он обладает столь же тонким складом ума, как леди, он не стесняется высказывать свои честные убеждения относительно распространенного зла проституции, как если бы это было зло, столь же общепризнанное и свободно обсуждаемое, как попрошайничество или воровство. На своих вступительных страницах он говорит:

«Тем, кто заявляет о реальном или притворном невежестве относительно проституции, ее бедствий и пагубных последствий, а также тем, кто ссылается на совесть, оправдывая свое бездействие, у меня есть один ответ. Указывая на внешние признаки проституции на наших улицах и в больницах, я спрашиваю, можем ли мы льстить себе надеждой, что этот вопрос разрешился удовлетворительным образом по принципу "ничего не знаю" и "ничего не делаю". Я намекаю на опасное самодовольство фарисея и умышленную слепоту левита, который "прошел мимо с другой стороны", и настаиваю на том, что после прочтения этой работы и проверки правдивости ее автора им следует либо опровергнуть ее доводы, либо самим обратиться в веру... У меня мало что можно сказать в качестве извинения за мою прямоту. Сама природа предмета вынудила меня к этому. Называть вещи, здесь рассматриваемые, иначе, чем их настоящими именами, было бы для любого писателя абсурдом, а для меня — грубым абсурдом. Собранный мною опыт может показаться оптимистам и отшельникам преувеличенным. Видения, в которые я погружался, могут быть трудны для понимания. Но этот сложный узел требует мечника, а не младенца. Жители провинциального города потребовали от лорда Палмерстона, чтобы ангел мора был остановлен днем национального поста и молитвы. "Я буду поститься с вами и молиться с вами, — был ответ государственного деятеля, — но давайте также осушать, чистить, мыть и соблюдать чистоту"».

Если этим отрывком из предисловия к книге доктора Эктона я побужу моих читателей-мужчин заглянуть в нее самостоятельно, я буду считать, что оказал добрую услугу делу, которое так близко сердцу этого достойного писателя. Будет хорошо, если эта краткая цитата привлечет внимание к другим выдержкам из того же подлинного источника, которые здесь представлены. По вопросу о соблазнении и дезертирстве мистер Эктон пишет:

«Если бы я не мог добиться замены ничтожного штрафа в полкроны в неделю на тюремное заключение для мужской стороны при соблазнении, я бы, по крайней мере, дал государству, которое теперь несет материальный ущерб из-за незаконнорожденности, некоторый интерес в ее выявлении и наказании. Работный дом теперь достаточно часто становится домом для брошенной матери и ребенка-бастарда; и опекуны бедных, я думаю, должны иметь право в интересах общины действовать как полиция по делам о незаконнорожденных и возмещать свои расходы. Я бы не позволил, чтобы содержание незаконнорожденного ребенка ложилось на плечи кого-либо, кроме отца. Я бы сделал это бременем для него, а не для его матери; и я бы не оставил его обнаружение, разоблачение и денежные потери на усмотрение последней. Молодой человек, у которого есть второй и третий незаконнорожденный ребенок от разных женщин, не прожил жизнь, не добавив к своей натуре некоторой низкой хитрости. Часто бывает, что парень такого сорта некоторое время, с помощью пустых обещаний и подарков девушке, которую он твердо намерен в конечном итоге бросить, откладывает выплаты на ее ребенка. Если он может в течение двенадцати месяцев, не вступая ни в какие соглашения (а мы все можем догадаться, насколько хитрость обиженной женщины поможет ей заключить такое, которое выдержит проверку), уклоняться от любого обращения с ее стороны к властям, ее законное требование аннулируется; и она сама, будучи безнаказанно отвергнутой, со временем становится обузой для своего прихода или союза. Но не так должно добродетельное государство попустительствовать тому, чтобы обязательства отцовства перекладывались на его общественные плечи, когда при очень незначительной модификации существующего механизма их можно было бы возложить на надлежащую спину, постоянно или временно, как это могло бы быть сочтено общественно целесообразным. Я бы постановил, говорю я, с помощью общества, что, во-первых, соблазнение женщины, должным образом доказанное, должно влечь за собой для мужчины тяжелый денежный штраф, в соответствии с его положением — вовсе не в качестве наказания, а для того, чтобы укрепить, самой твердой опорой кошелька, как его самого, так и его благие намерения против искушений и напора расчетливых женщин. Я бы не предложил последним, как я предвижу, немедленно возразят, эту награду за греховность — этот стимул быть соблазнителем; но, напротив, деньги должны причитаться общине и взыскиваться в окружном или высшем суде по иску ее органа, союза; и должны инвестироваться казначеем такого суда, или округом, или каким-либо государственным попечителем по делам о незаконнорожденных в пользу матери и ребенка. Доля ребенка в этом "выкупе за грех" должна удерживаться таким государственным чиновником до тех пор, пока риск того, что он станет обузой для общества как квази-бастард, не будет устранен замужеством матери или иным образом; а доля матери должна быть для ее пользы в качестве фонда для эмиграции или приданого».

«Мы не можем себе представить, — говорит другой авторитет, — чтобы кто-то мог всерьез полагать, что проституция стала бы более привлекательной или респектабельной от большей пристойности и благопристойности, которые административный надзор заставил бы ее придать своему внешнему виду. Мы знаем, что отсутствие таковых не удерживает людей с беспорядочными страстями от низменных занятий; и мы знаем, более того, что везде, где они нужны для нужд более щепетильного и утонченного класса развратников, они могут быть найдены. Мы также убеждены, что значительная часть необратимого разрушения чувств и характера, которое является результатом привычки посещать притоны проституции, должна быть отнесена на счет грубого языка и жестоких манер, которые там царят; и что этот порок, как и многие другие, потерял бы многое из своего зла, потеряв всю грубость, которая отделима от него. Мы также не опасаемся, что улучшение тона проституции, которое таким образом возникло бы, сделало бы ее несчастных жертв менее стремящимися вырваться из нее. Смягчайте ее ужасы и позолотите ее отвратительность как угодно, всегда останется достаточно, чтобы вызвать отвращение у всех, кто не потерян окончательно. Многое также — почти все — выигрывается, если вы можете сохранить хоть какую-то степень самоуважения среди падших. Чем больше его остается, тем больше шансов на окончательное искупление; всегда ошибочная и жестокая политика — позволять пороку становиться отчаянным и безрассудным». В интересах общества в целом, как и в интересах виновного индивида, мы никогда не должны разрушать мост позади такого грешника, как даже жалкая «несчастная».

V. — Проклятие пьянства.

ГЛАВА XX. ЕГО СИЛА.

Венценосное проклятие — Нет такой формы греха или печали, в которой оно не играло бы роли — «Скользкий камень» жизни — Статистика — Дела не становятся хуже — Армейские отчеты — Система фальсификации.

Какие бы разногласия ни возникали относительно масштабов и пагубного действия других проклятий, которые, наряду со всеми другими городами, поражают город Лондон, ни один здравомыслящий человек не станет оспаривать тот факт, что пьянство причинило больше вреда, чем все остальные социальные пороки вместе взятые. Нет такой формы человеческого греха и печали, в которой оно не играло бы постоянную роль. Это «скользкий камень», который в бесчисленных случаях предавал неосторожную или слишком самоуверенную ногу, и путь вниз по склону проходится так, что назад уже не вернуться. Как пишет доктор Гатри: «Поверьте мне, невозможно преувеличить, невозможно даже правдиво описать влияние этого зла, как на тех, кто к нему пристрастился, так и на тех, кто от него страдает; раздавленные мужья, жены с разбитым сердцем и, прежде всего, те бедные невинные дети, которые умирают от жестокости и голода, которые дрожат в своих лохмотьях на наших улицах, которые ходят босыми по зимнему снегу и со своими спутанными волосами, впалыми щеками и запавшими глазами дико и свирепо смотрят на нас из заштопанных и грязных окон. И проклятие не ограничивается низшим слоем общества. Несмотря на то, что привычки высших и средних классов значительно улучшились, порок все еще можно встретить во всех слоях общества. Он стоил многим слугам их места, а еще большая потеря — погубил их добродетель; он лишил хлеба многих торговцев; он лишил корону ее блеска и низвел высший ранг до презрения».

Однако приятно обнаружить, что дела не становятся хуже.

В количестве лиц, «подвергнутых суммарному преследованию» за различные правонарушения, мы наблюдаем устойчивое снижение в течение последних трех лет числа обвиняемых в «пьянстве» и «пьянстве с нарушением общественного порядка», причем соответствующие цифры составляют 105 310, 104 368 и 100 357, что показывает уменьшение за три года почти на 5000 случаев в год. В общем количестве дознаний за 1867 год, а именно 24 648, наблюдается снижение на 278 по сравнению с числом в предыдущем году. В вердиктах об убийстве наблюдается снижение на 17, а о непредумышленном убийстве — на 44, или 19,7 процента, вслед за снижением на 59, или 20,9 процента, по сравнению с числом в 1865 году. По категории «естественная смерть», по сравнению с цифрами за 1866 год, наблюдается снижение на 51, или 13,6 процента, в вердиктах «от чрезмерного употребления спиртного», вслед за снижением на 12 в 1866 году по сравнению с числом в 1865 году. Число лиц, преданных суду или освобожденных под залог за преступления, подлежащие судебному преследованию в течение года, как показано в полицейских отчетах, составило 19 416, и из них можно подсчитать, что около 14 562 (75 процентов — обычная пропорция) будут осуждены. К этому числу следует добавить (чтобы показать общее количество осужденных в течение года) 335 359 суммарных приговоров мировых судей (280 196 мужчин и 55 163 женщины). Большая часть этих случаев, правда, касалась правонарушений незначительного характера. Однако они включают 74 288 случаев «пьянства» и «пьянства с нарушением общественного порядка» (59 071 мужчина и 15 217 женщин) и 10 085 правонарушений против Законов о лицензированных торговцах спиртными напитками и пивом, а именно: 6 506 владельцами пивных (5 792 мужчины и 714 женщин); 3 258 лицензированными торговцами спиртными напитками (2 944 мужчины и 314 женщин); остальные 321 (293 мужчины и 28 женщин) состояли из других правонарушений по вышеуказанным Законам. Общее количество осужденных за правонарушения против Закона о заведениях, где подают прохладительные напитки, составило 3 032, а именно 2 871 мужчина и 161 женщина.

Это что касается гражданских лиц и тех, над кем полиция имеет контроль. Армейские отчеты, однако, не столь благоприятны.

Последний ежегодный отчет подполковника Хендерсона, R.E., генерального инспектора военных тюрем, раскрывает поразительный факт, что «в течение четырех лет число заключенных за пьянство неуклонно росло следующим образом: 1863 г. — 882; 1864 г. — 1 132; 1865 г. — 1 801; 1866 г. — 1 926».

Генеральный инспектор отмечает, что объяснение этого роста «следует искать в том факте, что солдаты, которые ранее подвергались суммарному осуждению и приговаривались к коротким срокам тюремного заключения в полковых камерах своими командирами за пьянство, теперь предстают перед военным трибуналом и приговариваются к тюремному заключению в военной тюрьме». Но точно такое же объяснение было дано в отчете за предыдущий год относительно роста числа заключенных в 1865 году по сравнению с 1864 годом. Поэтому, как бы ни было применимо это соображение к сравнению с прежними периодами, когда пьянство не рассматривалось военным трибуналом, оно совершенно не объясняет дальнейший рост, который произошел после того, как изменение было внесено.

Не следует полагать, что 1 926 случаев в 1866 году были случаями простого пьянства, такими, какие мы видим в полицейских судах, где они решаются штрафом в пять шиллингов. Правонарушением было «привычное пьянство», для которого в военном кодексе существует несколько определений; но большая часть заключений приходится на случаи пьянства «в четвертый раз в течение 365 дней». Поэтому, чтобы составить верное представление о распространенности этого порока в армии, мы должны добавить к случаям, представленным военному трибуналу, гораздо более многочисленные примеры, в которых правонарушители обнаруживаются менее четырех раз в год и наказываются своими командирами, или в которых они не обнаруживаются вовсе. Пьянство — это порок армии. Состояние чувств, которое царило в обществе два поколения назад, все еще сохраняется в армии. Тот вид «доброго товарищества», который является лишь другим названием для взаимного потакания в употреблении спиртных напитков, все еще преобладает в самой популярной из английских профессий, и с этой выгодной позиции он оказывает пагубное влияние на моральное состояние всего общества.

Следующий приказ, касающийся наказания за пьянство в армии, согласно указанию Конной гвардии, был только что опубликован:

«Первый и второй акты: внушение или заключение в казарме по усмотрению командира. За каждый последующий акт пьянства в течение трех месяцев после предыдущего акта — 7 шиллингов 6 пенсов; если прошло более трех и менее шести месяцев — 5 шиллингов; если прошло более шести и менее девяти месяцев — 2 шиллинга 6 пенсов; если прошло более девяти и менее двенадцати месяцев — запись в ротную книгу; если прошло более двенадцати месяцев — рассматривать как первый акт. Когда четыре предыдущих акта были совершены в течение двенадцати месяцев, к вышеуказанным суммам добавляется 2 шиллинга 6 пенсов, а максимальное ежедневное удержание составляет 2 пенса».

Спиртное, крепкое спиртное, ответственно за очень многое из того горя, которое поражает наше социальное состояние; но едва ли справедливо по отношению к многострадальному Алкоголю — духу достаточно безвредному, если им не злоупотреблять, — приписывать ему всю ту гибель, которая проистекает из бутылки и крана в кабаке. У Алкоголя достаточно грехов, за которые он должен отвечать; но нет сомнений, что на одну жертву его опьяняющих качеств можно насчитать две, которые «сошли в могилу» из-за различных смертельных ядов, которые трактирщик имеет обыкновение подмешивать в свои разбавленные напитки, чтобы придать им фиктивную силу и огонь. Давайте перечислим здесь несколько ингредиентов, с помощью которых владелец пивной переваривает свое пиво, а трактирщик «лечит» свой джин, ром и виски.

Как хорошо известно, самый распространенный способ фальсификации пива — это использование куколя индийского (cocculus indicus). В «торговле» он известен как «индийская ягода» и является плодом растения, которое растет на побережье Малабара. Это маленькая почковидная, шероховатая и черная на вид ягода, горькая на вкус, обладающая опьяняющим или ядовитым свойством. Она широко используется для усиления опьяняющих свойств напитка.

Наперстянка — это растение с крупными пурпурными цветами, обладающее интенсивно горьким тошнотворным вкусом. Это сильное слабительное и рвотное средство; вызывает вялость, головокружение и даже смерть. Это яд, и он используется из-за горьких и опьяняющих качеств, которые он придает напитку, в который его подмешивают.

Зеленый купорос, минеральное вещество, получаемое из железа, широко используется для придания портеру пенистой шапки. Считается, что зеленый купорос придает портеру в оловянной кружке тот особый вкус, который, как говорят пьющие, не ощущается, когда напиток подается в стекле.

Оленьи рога — это рога обычного самца оленя, натертые или соскобленные. Затем их кипятят в сусле эля, и они выделяют вещество густой консистенции, похожее на желе, которое, как говорят, предотвращает скисание опьяняющего напитка.

Белена, растение ядовитого характера, имеющее большое сходство с наркотическим ядом — опиумом. Она вызывает опьянение, бред, тошноту, рвоту, лихорадку и смерть и, по-видимому, используется главным образом для усиления опьяняющих свойств спиртных напитков; или, другими словами, чтобы сделать их более склонными вызывать эти эффекты у тех, кто употребляет эти напитки.

Ялапа, корень разновидности вьюнка, привезенный из окрестностей Халапы в Мексике, отсюда и название Ялапа. Используется как сильное слабительное в медицине. Его вкус чрезвычайно тошнотворный; он обладает сладковатой горечью. Используется для предотвращения скисания опьяняющего напитка; и, вероятно, для противодействия скрепляющему действию некоторых других ингредиентов.

«Мултум» — это смесь опиума и других ингредиентов, используемая для усиления опьяняющих качеств напитка.

Чернильные орешки — это наросты, образующиеся в результате нападения мелкого насекомого на нежные побеги дерева, которое растет в Азии, Сирии и Персии. Они имеют горький вкус и широко используются при крашении. Они также используются для окрашивания или осветления напитка.

Чилибуха (nux vomica) — это семя растения, все части которого имеют горький и ядовитый характер. Семена этого растения находятся в плоде, который размером с апельсин. Семена около дюйма в окружности и около четверти дюйма толщиной. Они не имеют запаха. Это сильный наркотический едкий яд, и он очень широко использовался в производстве опьяняющего эля, пива и портера.

Опиум — это загустевший сок белого мака, который наиболее обильно растет в Индии, хотя он также растет в Британии. Это самый разрушительный из наркотических ядов, и он является наиболее опьяняющим. Он наиболее свободно использовался в производстве опьяняющих напитков, потому что сама его природа заключается в том, чтобы давать большее количество опьяняющего вещества, чем любое другое растение.

Купоросное масло, или серная кислота, — это минеральный яд жгучего характера. По внешнему виду оно маслянистое и бесцветное, и не имеет запаха. Используется для усиления согревающих качеств напитка.

Поташ изготавливается из овощей, смешанных с негашеной известью, вываренных в горшках и сожженных — зола, остающаяся после сжигания, и есть поташ. Используется для предотвращения скисания пива или для его изменения, если оно уже скисло.

Квассия — это название дерева, которое растет в Америке и Вест-Индии. И древесина, и плоды имеют интенсивно горький вкус. Используется вместо хмеля для усиления горечи в напитке.

Полынь — это растение или цветок с пушистыми листьями и маленькими круглыми цветами. Семя этого растения обладает горькими и стимулирующими свойствами и используется для усиления возбуждающих и опьяняющих качеств напитков.

Верхушки тиса, продукт тисового дерева. Листья имеют чрезвычайно ядовитый характер, как и верхушки, или ягоды и семена. Используется для усиления опьяняющих свойств напитков.

Количества ягод куколя индийского, а также черного экстракта, ввозимых в эту страну для фальсификации солодовых напитков, огромны. Упомянутые ягоды якобы предназначены для использования дубильщиками и красильщиками. Большинство товаров передается потребителю в их замаскированном состоянии или в такой форме, что их истинная природа никак не может быть обнаружена неосторожным человеком. Экстракт, называемый безвредным, продаваемый в бочках емкостью от половины центнера до пяти центнеров пивоваренными аптекарями под названием «биттерн», состоит из кальцинированного сульфата железа (купороса), экстракта ягод куколя индийского, экстракта квассии и испанской лакрицы. Это мошенничество представляет собой, безусловно, самое предосудительное преступление, совершаемое беспринципными пивоварами.

И в эль, и в портер добавляется настой хмеля, и в целом портер более сильно охмелен, чем эль. Новый эль и портер, которые свободны от кислоты, называются мягкими; те, которые хранились некоторое время и в которых развилась кислота, называются жесткими. Некоторые предпочитают жесткое пиво; и чтобы удовлетворить этот вкус, трактирщики имеют обыкновение, при необходимости, превращать мягкое пиво в жесткое с помощью суммарного и простого процесса, а именно добавления серной кислоты. Опять же, другие предпочитают мягкое пиво; и трактирщики, когда их запас этого напитка невелик, а у них в изобилии старое или жесткое пиво, превращают последнее в мягкое, добавляя в него соду, поташ, карбонат извести и т. д. Практикуются и различные другие фальсификации. Наркотическое качество хмеля заменяется куколем индийским; сладость и цвет — лакрицей (невинный обман); густота — льняным семенем; кусачая острота — семенами тмина и кайенским перцем. Говорят, что квассия также используется с последней целью. Патока также используется для придания сладости и консистенции; в то время как для придания пиву пенистой поверхности прибегают к сульфату железа и квасцам. Таков полезный напиток, который ежедневно потребляют девять десятых английского народа!

Не свободна от манипуляций «доктора» и более аристократическая и дорогая жидкость, которая носит название вина. Мистер Сайрус Реддинг в своих показаниях перед специальным комитетом описывает способ, которым вина производятся производителями в Лондоне. Он заявил, что бренди-коул — то есть промывки из бочек из-под бренди — краситель, вероятно, сделанный из ягод бузины, кампешевого дерева, винного камня, гумми-дракона, настойки красного сандала или кудбера, широко использовались при подготовке продукта, который продается как портвейн. Весь экспорт портвейна составляет 20 000 бочек, и все же 60 000, как было заявлено в показаниях, ежегодно потребляются в этой стране. Что касается шампанского, тот же авторитет говорит: «В Англии шампанское изготавливалось из белого и сырого сахара, кристаллической лимонной или винной кислоты, воды, домашнего виноградного вина или грушевого сидра и французского бренди. Кошениль или клубника добавлялись для имитации розового цвета. Такая смесь на сельских балах или обедах проходит очень хорошо; но никто, привыкший пить настоящее вино, не может быть обманут этой подделкой. Букет настоящего шампанского, который столь своеобразен, повторяю, не может быть имитирован — это вещь невозможная. Кислотность в вине ранее исправлялась в этой стране добавлением негашеной извести, которая вскоре оседает на дно бочки. Это дало ключ к наблюдению Фальстафа, что в «хересе была известь», что было ударом по трактирщику, как бы говоря, что его вино мало стоит, имея свою кислотность, замаскированную таким образом. Что касается веществ, используемых различными винными докторами для ароматизации вина, им, кажется, нет конца. Растительность была исчерпана, а недра земли перерыты, чтобы поставлять мусор для этого шарлатанства. Вина под названиями британская мадера, портвейн и херес также производятся, основой которых является бледная соль, леденцы; французский бренди и портвейн добавляются, чтобы способствовать обману. Настолько нагло и печально известны эти мошенничества, что публикуются книги под названием «Руководства для трактирщиков» и «Директора лицензированных торговцев спиртными напитками», в которых изложены самые позорные рецепты, какие только можно вообразить, чтобы обманывать своих клиентов. Различные доки на Темзе не защищают покупателей от злоупотреблений нечестных дилеров; в этом многие обманываются. Естественно, хотя и ошибочно, предполагалось, что вино, купленное в доках, должно быть чистым продуктом. Малагский херес постоянно отправляется в Англию как настоящий херес из Хереса, Фигерас как портвейн и так далее. Портвейн отправляется из места своего произрастания в Гернси и Джерси и там перегружается, причем первоначальное количество утраивается для английского рынка, так что доки не являются гарантией».

Профессор К. А. Ли из Нью-Йорка сообщает нам, что «дешевая мадера изготавливается путем извлечения масел из обычного виски и пропускания его через уголь. В этом городе есть огромные заведения, где виски таким образом превращается в вино. В некоторых из тех, что посвящены этой отрасли бизнеса, виски вкатывают вечером, но вино выходит при дневном свете, готовое бросить вызов самому тщательному осмотру. Бакалейщик, после того как он отказался от гнусной торговли фальсификатами, заверил меня, что он часто покупал виски в один день у сельского торговца, а до того, как тот покидал город, продавал ему же тот же виски, превращенный в вино, с прибылью от 400 до 500 процентов. Торговля пустыми винными бочками в этом городе с таможенной маркой и сертификатом огромна; одни и те же бочки наполняются снова и снова, и всегда сопровождаются этим безошибочным тестом подлинности — таможенным сертификатом. Я слышал о бочке, проданной за двенадцать долларов. В окрестностях Нью-Йорка есть обширная мануфактура винных бочек, которые сделаны так близко к имитации иностранных, что обманывают опытных дилеров. Таможенные марки легко подделываются, а сертификаты никогда не заканчиваются. Я слышал, — сказал доктор Ли, — как дилеры рассказывали случаи, в которых обширные склады были заполнены этими искусственными винами; и когда купцы из сельской местности просили подлинные вина, им продавали их как таковые, уверяя их, что не может быть никаких сомнений в их чистоте. Считается, — отмечает он, — что ежегодный импорт того, что называется портвейном, в Соединенные Штаты намного превышает весь ежегодный урожай Альто-Дору».

Мистер Джеймс Форрестер, крупный производитель вин в Альто-Дору и других районах севера Португалии, и другой свидетель заявили, что существовала смесь под названием жеропига, состоящая из двух третей «сусла», или виноградного сока, и одной трети бренди, причем этот бренди примерно на двадцать процентов выше британской крепости бренди, используемая для придания характера портвейнам. Он далее заявил, что подслащивающие вещества во всем разнообразии и краситель из ягод бузины применяются с целью окрашивания его и придания ему тела. Более того, мистер Форрестер засвидетельствовал, что по нынешнему португальскому закону ни одно неиспорченное вино портвейн не допускается к ввозу в эту страну. «Если какой-либо дополнительный краситель абсолютно необходим спекулянту — я бы не предположил, что торговцам (ибо торговцы, как правило, не любят, если они не обязаны, продавать очень обычные вина и не любят прибегать к этим практикам) — тогда ягода бузины, я полагаю, является единственным красителем, используемым в этой стране, и стоит огромных денег».

Доктор Манро из Халла, автор книги «Физиологическое действие алкоголя» и других научных работ, дает следующие свидетельства об опасности, связанной с использованием алкогольных напитков в качестве лекарства:

«Я расскажу обстоятельство, которое произошло со мной несколько лет назад, результат которого произвел глубокое впечатление на мой ум. Я тогда не был трезвенником — хотел бы я им быть! — но я добросовестно, хотя и ошибочно, верил в восстанавливающие здоровье свойства стаута. Трудолюбивый, прилежный, богобоязненный человек, трезвенник с многолетним стажем, страдающий от абсцесса на руке, который очень сильно его истощил, обратился ко мне за советом. Я сказал ему, что единственное лекарство, которое ему нужно, — это отдых; и чтобы восполнить потерю, происходящую в его системе, и восстановить ущерб, нанесенный его руке, он должен поддерживать себя бутылкой стаута ежедневно. Он ответил: "Я не могу его принимать, ибо я уже несколько лет трезвенник". "Что ж, — сказал я, — если вы знаете лучше доктора, то нет смысла обращаться ко мне". Веря, как я тогда верил, что напиток действительно будет ему полезен, я настоял, чтобы он принимал стаут как лекарство, которое не помешает его обету. Он тревожно посмотрел мне в лицо, очевидно, взвешивая это дело в своем уме, и печально ответил: "Доктор, я был пьяницей однажды; я бы не хотел быть им снова"».

«Он был, вопреки своему желанию, убежден принимать стаут, и со временем он оправился от своей болезни. Когда он поправился, я, конечно, превозносил достоинства стаута как средства спасения его жизни, за что он должен быть всегда благодарен; и довольно читал ему лекции о том, что он такой фанатик (это слово), чтобы отказываться принимать бутылку стаута ежедневно, чтобы восстановить свое прежнее здоровье. Я потерял из виду своего пациента на несколько месяцев; но я с сожалением должен сказать, что в один прекрасный летний день, проезжая по одной из наших общественных улиц, я увидел бедного, жалкого, оборванного человека, прислонившегося к двери обычного кабака, пьяного и неспособного сохранять вертикальное положение. Даже в его бедности, пьянстве и нищете я обнаружил, что это был мой пациент-трезвенник, которого я не так давно убедил нарушить свой обет. Я не мог ошибиться. У меня были основания хорошо его знать, ибо он был членом методистской церкви; неутомимым учителем воскресной школы; ведущим молитвы, чьи искренние призывы к спасению других я часто слушал с удовольствием и назиданием. Я немедленно подошел к человеку и был поражен, обнаружив перемену, которую напиток за столь короткое время произвел в его внешности. С явным удивлением и пристально глядя на беднягу, я сказал: "С—, это ты?" С шатающейся походкой и проглатывая слова, он ответил: "Да, это я. Посмотри на меня еще раз. Ты меня не узнаешь?" "Да, я узнаю тебя, — сказал я, — и огорчен видеть тебя в этом пьяном состоянии. Я думал, ты трезвенник?"

«С особой ухмылкой на лице он ответил: "Я был им, прежде чем принял твое лекарство". "Мне жаль видеть, что ты позоришь себя таким поведением. Мне стыдно за тебя". Взбодрившись, как пьяные люди иногда делают, для необычайного усилия, он насмешливо ответил: "Разве не ты послал меня сюда за моим лекарством?" и с бредовым смешком он икнул слова, которые я никогда не забуду. "Доктор, твое лекарство вылечило мое тело, но оно прокляло мою душу!"

«Двое или трое его собутыльников, услышав наш разговор, взяли его под свою защиту, и я оставил его. Когда я уезжал, мое сердце было полно горьких размышлений о том, что я был причиной разрушения перспектив этого человека, не только в этом мире, но и в том, который должен прийти».

«Вы можете быть уверены, что я не спал много в ту ночь. Пьяный вид этого человека преследовал меня, и я обнаружил, что плачу над травмой, которую я ему нанес. Я встал рано на следующее утро и пошел к его коттеджу, с маленьким садом перед ним, на окраине города, где я часто видел его с женой и счастливыми детьми, играющими вокруг, но обнаружил, к моему огорчению, что он переехал некоторое время назад. Наконец, с некоторым трудом, я нашел его расположенным в бедном районе, недалеко от кабака, который он посещал накануне. Здесь, в таком доме, в каком никто, кроме пьяницы, не мог бы жить, я нашел его лежащим на соломенной постели, лихорадочным и истощенным от вчерашнего кутежа, ругающим свою жену за то, что она не могла достать ему еще выпивки. Она, стоя в стороне со слезами на глазах, сломленная заботой и горем, ее дети грязные и одетые в лохмотья, все без друзей и погрязшие в нищете! Какая это была развалина!»

«Изгнанный из церкви, в которой он когда-то был украшением, его религия принесена в жертву, его полезность испорчена, его надежды на вечность разрушены, теперь бедный подавленный раб своей страсти к выпивке, без милосердия и без надежды!»

«Я говорил с ним по-доброму, рассуждал с ним, поддерживал его, пока он не поправился, и никогда не упускал его из виду и не давал ему покоя, пока он снова не подписал обет».

«Ему потребовалось некоторое время, чтобы восстановить свое место в церкви; но я имел счастье видеть его восстановленным. Он теперь больше, чем когда-либо, преданный работник в церкви; и дело трезвости отстаивается во всех случаях».

«Можете ли вы удивляться, что я никогда не заказываю крепкие напитки для пациента сейчас?»

Одним из самых ужасных результатов тяжелого пьянства является тот вид безумия, который носит название «белая горячка» (delirium tremens); и его характерные симптомы могут быть описаны следующим образом: Мышечный тремор — особенно рук и языка при высовывании — наряду с полной бессонницей и бредом бормочущего, галлюцинирующего, суетливого, резкого, тревожного, опасливого характера. Пораженный пациент не имеет способности следовать за ходом мысли, полностью объяснить иллюзию или извращенное ощущение, или выполнить какое-либо действие правильно; ибо он может быть в один момент рациональным, а в следующий бессвязным, сейчас осознающим свое реальное состояние и окружающие реалии, а затем снова внезапно возбужденным самыми нелепыми фантазиями — главным образом спектрального рода — такими как странные посетители в виде человеческих существ, дьяволов, кошек, крыс, змей и т. д.; или тревожными событиями, такими как грабежи, пожары, преследования за преступления и тому подобное. Он легко довольствуется и удовлетворяется мягкостью и потаканием, и сильно раздражается и волнуется от ограничений и противодействия. Лицо обычно бледного грязного цвета и носит тревожное выражение; глаза испуганные, но тусклые, иногда значительно налитые кровью, и зрачки не сужены, если не были введены значительные дозы опиума или не наступили очень выраженные арахнидные симптомы; кожа теплая и влажная, часто обильно потеющая; язык иногда обложен, но обычно бледный и влажный, иногда удивительно чистый; аппетит небольшой, но пациент часто берет все, что ему предлагают; жажда отнюдь не острая, и редко или никогда нет тяги к спиртным напиткам; моча скудная и высокоокрашенная, и в некоторых случаях, которые доктор Манро (из чьего тома взято это описание) тестировал, содержащая большое количество альбумина, который, однако, исчезает сразу после окончания пароксизма; кишечные выделения желчные и зловонные; и пульс обычно колеблется от 98 до 120, обычно мягкий, но различной степени полноты и малости, в зависимости от силы пациента и стадии заболевания. Предшествующие симптомы отнюдь не являются специфическими или патогномоничными, но общими для многих фебрильных заболеваний, затрагивающих сенсориум в виде неоднократно нарушенных и бессонных ночей, возможно, с большей, чем обычно, суетливостью и возбужденностью в течение нескольких дней до этого. Пароксизм, который отличается явлениями, описанными выше — происходящими с удивительным единообразием, независимо от возраста и конституции — обычно проходит свой курс, если он не осложнен и правильно лечится, на второй или третий день, хотя иногда раньше, и он редко выходит за пределы пятого дня. Затем он заканчивается глубоким естественным сном, который может продолжаться много часов, и после которого, если он длится даже шесть часов, пациент просыпается слабым и вялым, но вполне связным. Осложнениями болезни являются судороги или кома, которые, если не являются немедленно фатальными, склонны оставлять страдальца развалиной на всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА XXI. ПОПЫТКИ ОСТАНОВИТЬ ЕГО.

Законопроект о разрешительных спиртных напитках — Его сторонники и их аргументы — Пьянство нации — Факты и анекдоты о трезвости — Почему сторонники полного воздержания не делают больших успехов — Умеренное питье — Тяжелое питье — Ошибка насчет детских петиционеров.

Недавно на сцене трезвости появилась группа благонамеренных джентльменов, которые, если бы они могли настоять на своем, хотя они бы смели каждый кабак и пивную с лица земли, все же достаточно добродушны, чтобы пойти навстречу противникам своих крайних взглядов на «треть», если не на «полпути». Сэр Уилфред Лоусон является признанным главой и поборником партии, и ее взгляды на всеважный предмет суммированы в Законопроекте о разрешительных запретительных спиртных напитках. Можно упомянуть, что указанный законопроект был отклонен Палатой общин подавляющим большинством голосов и поэтому на данный момент отложен. Он, однако, стоит как выражение мнения со стороны восьмидесяти семи членов парламента, подкрепленное 3 337 петициями, более или менее многочисленно подписанными, из различных частей королевства, относительно того, что следует сделать, чтобы остановить наступающее проклятие пьянства, и, как таковой, его достоинства могут быть здесь обсуждены.

Законопроект о разрешительных запретительных спиртных напитках, как описывает его сэр Уилфред Лоусон, предусматривает, что никакие кабаки не будут разрешены ни в одном районе, при условии, что две трети его населения согласны с тем, что от них следует отказаться. Если в приходе тридцать тысяч жителей, и двадцать тысяч из них будут того мнения, что кабаки — это неприятность, которую следует упразднить, остальные десять тысяч могут ворчать, но они должны подчиниться и либо оставаться жаждущими, либо отправиться в соседний и более щедрый приход.

Сэр У. Лоусон, предлагая второе чтение своего законопроекта, сказал, «что не требуется никакой статистики, чтобы убедить Палату общин в масштабах пьянства и вытекающих из него бедности и преступности, существующих в этой стране; и даже если кое-где пьянство может уменьшаться, это не влияет на его аргумент, который основан на том факте, что пьянство само по себе является плодотворным и признанным источником зла. Законопроект назывался «Разрешительным законопроектом»; но если бы правила Палаты позволили, его можно было бы с полным правом назвать законопроектом о подавлении пауперизма и преступности. Мера, несомненно, была непопулярна в Палате, но для него было утешением то, что, хотя достопочтенные члены расходились во мнениях относительно эффективности предложенного средства, все они сочувствовали цели, которую преследовали его сторонники. Трудности, которым, как он опасался, подверглись достопочтенные члены в течение последних нескольких дней при представлении петиций и ответах на письма, показали глубину и интенсивность интереса, проявляемого к этому вопросу вне стен парламента. Было представлено не менее 3 337 петиций в пользу законопроекта. Следует помнить, что в парламенте до прошлого созыва законопроект аналогичного характера был отклонен подавляющим большинством голосов, причем все видные ораторы, выступавшие против него в то время, заявляли, что они основывают свои надежды на уменьшение пьянства на распространении образования. Он согласился с этим мнением, но образование, чтобы быть успешным, должно быть правильного сорта; и в то время как армия школьных учителей и священнослужителей была занята обучением людей тому, что хорошо, их усилия, он опасался, были значительно нейтрализованы той другой армией из 150 000 трактирщиков и продавцов пива, поощряющих людей к привычкам пьянства. Все эти торговцы спиртным были лицензированы и уполномочены Правительством и получали оплату по результатам; следовательно, они имели прямой денежный интерес в содействии потреблению как можно большего количества спиртного. Естественно, если человек вступал в торговлю, он хотел вести как можно более крупную торговлю; и он всегда чувствовал, что сторонники трезвости приносили больше вреда, чем пользы, используя жесткий язык против продавцов пива, когда именно закон, который позволял им заниматься торговлей, был в первую очередь ответственен за результат».

Достопочтенный член объяснил, что законопроект никоим образом не вмешивается и не затрагивает систему лицензирования в том виде, в каком она существует в настоящее время; там, где жители желают, чтобы лицензии были предоставлены, лицензии будут продолжать предоставляться, как и сейчас. Но что мера стремилась сделать, так это дать возможность жителям района, или подавляющему их большинству, проголосовать в пределах этого района за предоставление каких-либо лицензий вообще — кристаллизовать общественное мнение, так сказать, в закон. Первое возражение, которое было выдвинуто против меры, заключалось в том, что было бы невозможно осуществить запрет в Англии; но почему должно быть невозможным в этой стране то, что было успешно осуществлено в Америке, Канаде и Новой Шотландии? Все, что он должен был сказать по вопросу о доходах, заключалось в том, что никакой объем доходов, получаемых от продажи опьяняющих напитков, не должен позволить ни на мгновение перевесить общее благосостояние людей; и что, если бы нынешний законопроект был принят, такая масса богатства накопилась бы в карманах людей, что Канцлер казначейства не встретил бы никаких трудностей в получении достаточных средств для управления страной. Далее возражалось, что меньшинству будут причинены большие неудобства в результате действия законопроекта; но здесь, опять же, следует смотреть на баланс преимуществ и недостатков, и удобство немногих не должно позволять перевешивать выгоду, которая была бы дарована огромной массе людей. Затем говорили, что каждый год будет происходить большая борьба по этому вопросу; но разве ежегодное моральное состязание не лучше, чем ночные физические конфликты у дверей кабаков? Движение в пользу запрета продажи спиртного исходило от бедных, и оно поддерживалось тем, что он мог бы назвать аристократией рабочего класса. Он спросил Палату, не было бы мудро, когда будущее этой страны должно быть в руках рабочего класса, уделить некоторое внимание их требованию о прямой мере такого сорта, которая была призвана положить конец признанному злу огромного масштаба.

«Что, — вопрошает «Таймс», комментируя аргументы сэра Уилфреда Лоусона, — изменилось бы для сэра Уилфреда Лоусона или любого из джентльменов, выступающих на трибунах обществ трезвости, если бы все питейные заведения в их округах закрылись завтра? Их личный комфорт нисколько бы не пострадал; вероятно, никто из них не заходит в паб, кроме как во время предвыборной агитации, от одного конца года до другого. Но это имело бы огромное значение для тех более скромных и бедных слоев населения, которые ежедневно пользуются услугами пабов. Если бы их закрыли, их комфорт был бы затронут самым существенным образом. Значительная их часть употребляет крепкие напитки, не злоупотребляя ими, и поэтому имеет на них такое же право, как юридическое, так и моральное, как на еду или одежду. Многие из них не смогли бы выполнить работу, которой добывают хлеб себе и своим детям, без этого; и единственный способ получить их обеспечивается нынешней системой пабов. У них, как правило, нет достаточного капитала, чтобы запастись спиртным впрок; и даже если бы был, такой план был бы не только расточительным и неудобным, но и подтолкнул бы их к совершению того самого преступления, которого пытались избежать. Им дешевле и удобнее покупать спиртное в небольших количествах по мере необходимости, а сделать это можно только в пабе. Кроме того, не следует забывать — хотя обеспеченные реформаторы из-за своей неопытности очень склонны это забывать, — что для многих из этих бедняков, живущих в переполненных, плохо проветриваемых и плохо освещенных комнатах, паб — единственное место, где они могут провести спокойный вечер в приятном и, возможно, поучительном общении с соседями после тяжелого рабочего дня. Лишить их этого уютного места отдыха в некоторых случаях было бы почти таким же суровым испытанием, как для богача — выгнать его из собственного дома и клуба. Нам, возможно, скажут, что все это может быть правдой, но вопрос сводится к выбору из двух зол, и что в целом для бедных слоев населения от использования пабов происходит гораздо больше бед, чем если бы их этого лишили. Но даже если мы допустим это ради спора, нам кажется странно несправедливым насильственно лишать человека привилегии, которая одновременно приятна и полезна для него, просто потому, что другой ею злоупотребляет. Несправедливость эта, к тому же, значительно усиливается тем фактом, что те, кто играет наиболее заметную и влиятельную роль в лишении его этой привилегии, не чувствуют на себе страданий, которые причиняют».

Вслед за сэром Уилфредом Лоусоном в Палате общин выступил мистер Бесли, который заявил, что ежегодно в этой стране на спиртные напитки тратится около ста миллионов фунтов стерлингов; и в наших тюрьмах, сумасшедших домах и работных домах всегда можно найти огромное количество жертв неумеренного потребления этих напитков. Мистер Бесли полагал, что нынешний способ ограничения продажи спиртного является чем угодно, но только не удовлетворительным. В этом отношении люди были бы лучшими судьями своих собственных потребностей — того, что требуется их собственным семьям и их собственным районам; и он верил, что если бы решение было передано в их руки, как это предполагал данный законопроект, злоупотребление спиртным было бы значительно смягчено. Он не питал надежд на то, что мы когда-нибудь сделаем людей трезвыми актом парламента, но он верил, что в силах законодателей уменьшить это зло в очень значительной степени. Предположим, расходы на спиртные напитки сократились бы наполовину, как полезно могли бы быть использованы пятьдесят миллионов, сэкономленные таким образом, в интересах самих бедняков! Он полагал, что жилье для бедных было бы среди первых работ, предпринятых на эти деньги. На пятьдесят миллионов можно было бы построить 250 000 жилищ стоимостью 200 фунтов каждое, и это были бы расходы, которые вызвали бы повышенный спрос на рабочую силу в самых разных отраслях.

Я не могу сделать ничего лучше, чем завершить эти краткие выдержки, воспроизведя встретившие громкие аплодисменты возражения министра внутренних дел мистера Брюса против Законопроекта о разрешительном запрете на продажу спиртных напитков.

«Самое полное средство от пьянства следует искать в воспитании у людей лучшего понимания собственных интересов, а не в законодательстве. Это, несомненно, стало причиной почти полного исчезновения пьянства среди высших классов, в сочетании с возросшим стремлением к интеллектуальным развлечениям и, как следствие, их доступностью. Но хотя образование в самом широком смысле является истинным лекарством от пьянства, нет причин против введения репрессивных или профилактических мер в интересах тех, кто живет в наших промышленных районах, особенно того большого класса, который занят нерегулярно и часто колеблется между голодом и случайным благополучием, для кого пьянство было убежищем от отчаяния. Вопрос заключался в том, в чьих руках должна быть сосредоточена власть ограничения? Некоторые думали, что в руках местных налогоплательщиков, другие — в руках мировых судей, третьи — в руках органа, избранного для этой цели. Он не мог сказать, какое предложение следует принять, но признавал, что есть доля разумного в требовании, чтобы количество пабов равномерно регулировалось в соответствии с численностью населения. Его спрашивали, возьмется ли он за решение этого вопроса. Решение вопроса способом, предложенным достопочтенным баронетом, немедленно лишило бы часть людей средств к развлечению, а владельцев пабов — их собственности. Это было бы действие ненужное и несправедливое, потому что, хотя признанные беды пьянства очень прискорбны, нет сомнений в том, что пабы, особенно когда ими хорошо управляют, действительно предоставляют значительной части людей средство для социального комфорта и развлечения. Его возражение против законопроекта заключалось в том, что он не только вызвал бы массу беспорядков во многих частях страны, но почти неизбежно привел бы к бунту. Конечно, суровое обращение, предложенное законопроектом, не подходит для людей, чьи единственные удовольствия были чувственными. Достопочтенный член парламента предложил, чтобы большинство в две трети налогоплательщиков района могло ввести законопроект в действие; но в этом предложении он проигнорировал значительную часть тех, кто наиболее заинтересован. Две трети налогоплательщиков оставляют гораздо больше одной трети населения на другой стороне, причем более важную часть населения в отношении этого вопроса, потому что она в значительной степени состоит из тех, кто живет во всех неудобствах съемного жилья. Опять же, было предложено, чтобы решение вопроса в каждом случае могло быть оставлено на усмотрение большинства населения; но здесь, опять же, можно сказать, что вопрос, вероятно, будет решен большинством лиц, наименее заинтересованных в нем — заинтересованных, то есть, только в отношении мира и порядка, и равнодушных к тому, насколько бедные слои общества лишены своих удовольствий. Что должны сделать законодатели, так это не лишать людей средств невинного развлечения, а предотвратить использование этих средств для поощрения преступности и грубой распущенности».

Как бы кто ни был склонен в основном согласиться с сэром Уилфредом Лоусоном и его коллегами, нелегко предоставить ему позицию, которую он занимает в начале своего аргумента, что «статистика не нужна». Это примечательный факт, и тот, который должен был заметить каждый, кто проявляет интерес к великому и важному вопросу пьянства нации, что среди сторонников принципов полного воздержания «статистика» неизменно считается «ненужной». Это, несомненно, серьезная ошибка, и та, которая скорее, чем любая другая, может бросить более глубокую тень недоверия в умы сомневающихся. Похоже, либо великое зло, о котором идет речь, настолько труднодоступно в своих различных разветвлениях, что бросает вызов усилиям статистиков, либо сторонники полного воздержания как группа проникнуты убеждением, что бедствия, возникающие от потребления спиртных напитков, настолько огромны, широко распространены и общепризнанны, что было бы пустой тратой времени приводить цифры в доказательство. Возможно, опять же, пьяница — настолько неприятный субъект, что праведный трезвенник, чистый душой и телом, испытывает отвращение к столь близкому общению с ним. Если последнее составляет хоть какую-то часть причины, по которой вопрос «пиво против воды» не должен быть представлен нам так честно и полно, как дважды два, то оппонентов можно отослать к социальным темам гораздо более отталкивающего рода, которыми многие благородные и великодушные джентльмены мужественно занимаются и старательно исследуют с целью представить их в том виде, в каком они есть на самом деле. В доказательство этого читателя отсылают к разделам этой книги, посвященным рассмотрению профессиональных воров и падших женщин.

Не может быть сомнений в том, что в вопросе, который так близко затрагивает домашнюю экономику народа, статистика не просто необходима, но и незаменима. Ничье слово не должно приниматься на веру, когда замешано так много важного. Человек может ошибаться; но от цифр никуда не деться. Человек в своем праведном энтузиазме может даже преувеличивать, но честная старомодная четверка никогда не может быть преувеличена до пятерки, а твердая единица не может быть так искажена правдоподобным аргументом, чтобы ложно представлять двойку. И все же, каким-то образом те, кто настаивает на столь полной революции в древней и общительной привычке пить, чтобы сделать ее зависимой от воли Брауна и Робинсона, будет ли их сосед Джонс пить пинту пива из блестящей оловянной кружки трактирщика, не предоставляют нам никаких цифр в поддержку своих крайних взглядов.

И этот недостаток наблюдается не только у тех непривычных людей, которые поднимаются на трибуну, чтобы делать устные заявления, и для которых обращение с большими и сложными числами могло бы оказаться неудобным. Практикующие писатели о трезвости проявляют такую же небрежность. У меня сейчас перед глазами изрядное количество томов о полном воздержании, но ни один из них не предоставляет желаемой информации. Среди своих книг я нахожу, во-первых, «Орации» Джона Гофа; но этот способный и пламенный человек, хотя и цитирует десятками примеры, от которых стынет кровь и волосы встают дыбом, рассказывая об ужасах, возникающих от потворства алкогольным напиткам, не оперирует статистикой. Доктор Джеймс Миллер пишет отличный трактат об алкоголе и его силе; но он оперирует общими фразами, а не фактами, подтвержденными цифрами. Вот том, содержащий «Тысячу фактов и анекдотов о трезвости»; но во всей тысяче ни один из них не говорит нам, сколько клиентов в определенный вечер посетило один хорошо известный паб, вошло трезвыми и вышло явно пьяными. Было бы ближе к делу, если бы такая информация — которую довольно легко получить — была представлена нам. Наконец, у меня есть «Энциклопедия трезвости». Теперь, подумал я, я уверен, что в том или ином виде найду здесь то, что ищу; но я искал напрасно. Данный том — объемная книга, содержащая около семисот страниц мелкого убористого шрифта. В ней можно прочитать все о физической природе невоздержанности, и об интеллектуальной природе невоздержанности, и о болезнях, вызванных употреблением алкоголя, и о прогрессе невоздержанности среди древних греков и римлян, вместе с историей и происхождением движения за трезвость в Америке; но что касается количества пьяниц, доставленных к мировым судьям и оштрафованных, или количества преступлений, которые во время суда оказались совершенными из-за пьянства, «Энциклопедия» молчит. Последнее — упущение, тем более прискорбное, что мы прекрасно знаем: если бы эти цифры были представлены, они произвели бы весьма поразительное впечатление. Можно возразить, что, поскольку у нас уже есть свидетельства мировых судей, начальников тюрем и судей об огромном количестве преступлений, которые можно отнести на счет крепких напитков, требовать большего неразумно; но это возражение можно справедливо встретить ответом, что сами мировые судьи, даже обсуждая вопрос трезвости, иногда делают неразумные замечания; как сделал на днях один столичный мировой судья, который в открытом суде заявил, что «если бы трактирщиков заставили закрыть свои заведения, в его услугах больше не было бы нужды». Он должен был знать лучше. Если бы все было так, как заявил достойный судья, это было бы равносильно утверждению, что трезвенники никогда не появлялись в его суде; но я думаю, что он вряд ли решился бы зайти так далеко.

По моему убеждению, именно колоссальный накал и пена языка, которыми злоупотребляют сторонники полного воздержания, мешают им добиться большего прогресса. Факты, которые они нам дают, подобно грогу пьяницы, обычно «горячие и крепкие», хотя и с очень, очень малым количеством сахара терпимости. Я нахожу, например, в записях о трезвости передо мной частые упоминания о большом количестве пьяниц, которых еженощно выбрасывают за двери пабов, где они проводили вечер, и оставляют валяться в канаве. Мы читаем об этом не только в книгах, мы слышим это из уст проповедников с кафедр и ораторов на публичных трибунах и в лекционных залах обществ трезвости. Но я осмелюсь заявить, что всякий, кто верит во что-то подобное, верит в то, что не является правдой. Каждый человек имеет право говорить в соответствии со своим опытом; и я говорю из своего. Думаю, я могу претендовать на столь же обширное знание лондонских путей — особенно окольных и неприглядных, — как почти любой другой человек; и я могу положительно сказать, что мне ни разу не доводилось быть свидетелем выбрасывания («выбрасывания» — это выражение) человека из двери паба, за которым следовало бы его беспомощное валяние в канаве. Более того, мне вовсе не нужно было быть свидетелем такого отвратительного и омерзительного зрелища, чтобы убедиться в бедах невоздержанности и в том, насколько необходимо реформировать существующие законы, касающиеся безрассудной выдачи лицензий в определенных районах. Мне вполне достаточно, более чем достаточно, чтобы убедиться, каким страшным проклятием является скотское потворство джину и пиву, когда я вижу человеческое существо, беспомощно выброшенное из паба и оставленное добираться домой как придется. В моих глазах он тогда не лучше свиньи; и если бы он начал валяться в сточной канаве, это было бы не более того, чего можно было бы ожидать; но он не «валяется в сточной канаве»; и нет необходимости изображать его в этом жалком положении, чтобы донести до порядочного ума, насколько ужасной бедой являются крепкие напитки, или чтобы шокировать человека, уже склонного к пьянству, до такой степени, чтобы он немедленно помчался в клуб трезвенников и подписал обязательство.

А теперь позвольте мне заметить, что никто, кроме меня, не может выше ценить усилия тех, кто делает своим жизненным долгом смягчение проклятия пьянства. Что меня раздражает, так это неверный, а нередко и слабый, и неэффективный способ, которым они за это берутся. Как я вижу этот вопрос, цель проповедника полного воздержания — не столько исправление пьяницы, уже пропитанного и проспиртованного, сколько удержание от безрассудного потворства тех, кто не питает отвращения к стимулирующим напиткам, но отнюдь не является пьяницами. Поэтому они, как правило, обращаются к людям, которые находятся в здравом уме и в состоянии взвешенно обдумать аргументы, выдвигаемые для того, чтобы побудить их полностью отказаться от алкогольных стимуляторов. Теперь должно быть ясно этим последним — здравомыслящим людям, которые пьют пиво не потому, что жаждут испытать особые ощущения опьянения, а потому, что добросовестно верят, что им лучше от его употребления, — должно быть очевидно, что триумфы трезвенников, демонстрируемые в виде обращенных пьяниц, в лучшем случае лишь поверхностные дела. «Любая гавань в бурю» — девиз потерпевшего кораблекрушение моряка; и, несомненно, жалкий пьяница с его бедной, сгнившей от джина печенью, парализованными конечностями и угасающим мозгом, возможно, с налетом белой горячки, подстегивающей его, мог бы действительно быть рад спастись в гавани трезвости; и неудивительно, если, исправившись от жизни зверя и вернувшись к человечности, он радуется и стремится во всеуслышание рассказать радостную историю своего искупления. Как средство убеждения рабочего человека в том, что он совершает зло, выпивая пинту дешевого пива, сторонник принципов полного воздержания любит выставлять свой «бренд из огня» — исправившегося пьяницу — и заставлять его с беглостью, которую обеспечивает повторение, излагать подробности своего прежнего ужасного существования — как он пил, как сквернословил, как богохульствовал, как разрушил свой дом и жестоко обращался с женой и детьми. Все это для того, чтобы он мог вскоре подойти к кульминации и сказать: «Таким я был, а теперь посмотрите на меня! У меня черный сюртук вместо рваной куртки из бумазеи; мой воротничок белее и жестче в своей чистоте, чем ваш собственный. Посмотрите, что сделала для меня трезвость, и примите курс, который принял я, и подпишите обязательство».

На что любитель умеренного и честного дешевого пива отвечает: «Я вижу в точности, что сделала для вас трезвость, и вы не можете быть ей достаточно благодарны; но нет никакой необходимости, чтобы она делала так много для меня. Если бы я горел, как вы говорите, что когда-то горели вы, и пылал в пожирающем пламени пьянства — пользуясь вашим собственным сильным языком, — я, несомненно, был бы так же рад, как и вы, прыгнуть в первый попавшийся резервуар с водой. Но я не пылаю и не сгораю. Мне лишь комфортно тепло под воздействием пинты пива, которую я только что выпил; и хотя я действительно рад видеть вас в резервуаре, если вы не возражаете, я пока останусь снаружи».

Опять же, из тона, принятого некоторыми профессорами полного воздержания, люди, вынужденные принимать такие вопросы на веру — те самые люди, кстати, которые скорее всего, «ради его же блага», присоединились бы к большинству в две трети, которое должно закрыть таверны, — были бы заставлены поверить, что те, кто посещает пабы, как правило, пьяницы; что хотя иногда несколько человек, которые в настоящее время не очень глубоко погрузились в отвратительный порок, могут быть обнаружены в гостиной и общем зале, одурманивающими себя пивом, таверна по сути является прибежищем человека, чья преднамеренная цель и намерение — пить, пока он не опьянеет, и который действительно это делает. Умеренный человек — индивид, который имеет привычку заходить в приличную гостиную таверны, которая является его «клубом», чтобы провести час перед ужином с трубкой, пинтой эля и безобидной болтовней с друзьями, — хорошо осведомлен об этом преувеличенном взгляде на свои действия; и это вряд ли смягчит его сердце по отношению к тем, кто хотел бы его «реформировать», или склонит его слушать с каким-либо терпением их аргументы. Он чувствует возмущение, зная, что это обвинение не соответствует действительности. Он не пьяница, и у него нет симпатии к пьяницам. Более того, он был бы так же готов, как и его критик-трезвенник, и столь же искренен в убеждении жалкого безрассудного пьяницу пива и джина отказаться от своей скотской привычки. Жаль, что существует так много недопонимания и искажений в столь важном аспекте обсуждаемого вопроса, когда при столь малых усилиях это можно было бы уладить. Если пабы — это зло, то это должно быть главным образом потому, что ленивые и чувственные люди прибегают туда по привычке ради удобства пить допьяна. Так ли это? У меня нет сомнений сказать, что в подавляющем большинстве случаев это не так. Вопрос можно было бы легко проверить; и почему этого не было сделано? Пусть сотня пабов в столице будет выбрана наугад, и столько же беспристрастных и заслуживающих доверия людей будет назначено следить за указанными пабами каждую ночь в течение недели. Пусть они особо отметят тех, кто не является любителем выпить, но кто ходит в паб с целью провести там час-другой; пусть они отметят их поведение, когда они входят, и снова, когда они выходят; и я не сомневаюсь, что в подавляющем большинстве случаев рабочий человек, ищущий просто часа вечернего развлечения и общительного общества, будет оправдан от чего-либо, напоминающего пьянство, или такой склонности к простому опьянению, которая требует вмешательства законодателей.

А теперь, пока мы говорим о статистике и тех особых влияниях, которые сторонники полного воздержания привыкли использовать против своего заблуждающегося брата — умеренно пьющего, я могу упомянуть то, что кажется мне крайне предосудительной практикой привлечения к сотрудничеству мальчиков и девочек — сущих маленьких детей — в интересах их дела. В парламентской дискуссии о Законопроекте о разрешительном запрете на продажу спиртных напитков полковник Джервис заметил по поводу 3337 петиций, представленных в его поддержку: «Я не знаю, правильно ли подписаны петиции, которые были представлены в его пользу; но, конечно, я видел приложенными к одной из тех петиций, которые пришли из моего района, имена, которые я не узнаю. Подписи могли бы, возможно, быть подписями детей из воскресной школы; но я не думаю, что петиции от детей должны проводить законопроект такого рода». Если бы это было любое другое дело, кроме дела трезвости, можно было бы быть склонным пропустить как бессмысленный намек, содержащийся в словах полковника Джервиса. Однако никто, кроме тех, кто знаком со странными методами, которые сторонники полного воздержания будут использовать для достижения своих целей, не будет склонен придавать им какое-либо значение. Дети — оружие большой силы в руках трезвенников. Почти как только они начинают лепетать, их учат предложениям, осуждающим беды, возникающие от потворства крепким напиткам; как только они могут писать, их имена появляются в объемном списке сторонников полного воздержания. На своих праздниках и пикниках они несут знамена, на которых начертана их решимость воздерживаться от того, чего они никогда не пробовали; и над своими бутербродами Томми Такер в своих первых штанишках обещает Гуди Тушус бокалом из хрустального источника и выражает намерение умереть так, как жил — сторонником полного воздержания. Я не холостяк, а человек, давно женатый, с «отрядом маленьких детей у колена», столь же многочисленным, возможно, как тот, что собрался у колена «Джона Брауна», увековеченного в песне. Но я должен признаться, что меня раздражают дети с тенденцией к трезвости, с которыми иногда приходится знакомиться. Я уже упоминал недавно опубликованный том под названием «Тысяча фактов и анекдотов о трезвости». Это название дано на обложке; титульный лист, однако, более щедро раскрывает характер его содержания. На нем начертано: «Одна тысяча анекдотов, фактов, шуток, острот, каламбуров и умных изречений о трезвости; подходит для ораторов, чтений за пенни, декламаций и т. д.». И, конечно, нет ничего предосудительного в том, что у сторонника трезвости должен быть свой «комический чтец»; и не может быть вопроса о возможности быть таким же забавным, даже веселым, за чашкой полезного, безвредного чая, как за стаканом грога. Но я очень сомневаюсь, что кто-либо, кроме сторонников полного воздержания, мог бы оценить некоторые остроты, которые, согласно упомянутой книге, иногда исходят из уст младенцев и сосунков. Вот образец:

«Остроумие ребенка. — «Папа, вино делает из человека зверя?»

«Тьфу, дитя, только изредка!»

«Это причина, почему у мистера Гоггинса на вывеске — «Развлечение для людей и зверей»?»

«Чепуха, дитя, что заставляет тебя спрашивать?»

«Потому что мама говорит, что вчера вечером ты пошел к Гоггинсу человеком, а вернулся зверем! И что он развлекал тебя».

«Это мамина чепуха, дорогая! Беги играть; у папы болит голова!»»

У меня может быть нелепое отвращение к развитию сообразительности определенного рода у детей, но должен признаться, что меня бы не сильно огорчило, если бы вышеприведенный блестящий маленький анекдот закончился упоминанием о том, что у папы заболело что-то еще, кроме головы.

Опять же: «Два маленьких мальчика посетили собрание трезвости в Отли в Йоркшире и подписали обязательство, что они не будут трогать или давать крепкие напитки никому. По дороге домой отец приказал им принести эля и дал им для этого бидон. Они подчинились; но после получения эля ни один из них не захотел нести его; поэтому они ломали голову, что им делать. Наконец они нашли выход. Был добыт длинный черенок от метлы, и, подвесив на него бидон, каждый взял по одному концу черенка и таким образом доставил спиртное домой, не пролив его».

Действительно нельзя понять, какой моральный урок можно извлечь из этих двух «забавных» историй о трезвости, если только не предполагается показать, что с высокого пьедестала полного воздержания ребенок может безнаказанно смотреть свысока, «подшучивать» и презирать своего пьющего пиво родителя. Скорее кажется, что слишком раннее пристрастие к принципам трезвости склонно оказывать на детский ум эффект, прямо противоположный гуманизирующему. Вот еще один пример, взятый со страниц «умных изречений»:

«Двух бедных маленьких детей, посещавших школу в Америке, на некотором расстоянии от дома, избегали другие, потому что их отец был пьяницей. Остальные в обеденное время шли на игровую площадку и ели свой обед; но бедные близнецы могли только смотреть. Если они приближались к тем, кто ел, последние говорили: «Уходите; ваш отец — пьяница». Но вскоре их научили вести себя иначе; и тогда было приятно видеть, как деликатны они были в своем внимании к двум маленьким несчастным».

Если такая презренная чепуха в значительной степени входит в образовательное питание, предоставляемое юному трезвеннику, мы можем дрожать за следующее поколение нашего пьющего пиво вида. Более того, оказывается, что эти отважные юнцы, когда они хорошо обучены, будут бесстрашно бороться с врагом, алкоголем, даже когда он найден укрепленным внутри взрослого существа; и очень часто с таким успехом, который кажется почти невероятным. Однако правдивая маленькая книга анекдотов о трезвости ручается за это, и больше ничего нельзя сказать. Ниже приводится трогательный пример того, как «однажды» группа маленьких девочек-трезвенниц стала средством обращения с пути истинного закоренелого пьяницы:

«Мы обычно снабжали маленьких мальчиков и девочек книжками обязательств и карандашами, и, будучи так оснащены, они получали для нас многочисленные подписи. Один человек, сильно пьяный, прислонился к дереву. Некоторые маленькие девочки, идущие из школы, увидели его там и сразу сказали друг другу: «Что нам делать для него?» Вскоре одна сказала: «О, я скажу вам: давайте споем ему песню о трезвости». И так они сделали. Они собрались вокруг него и запели: «Долой, долой чашу!» И так далее, прекрасными голосами. Бедному пьянице это понравилось, и вам бы тоже понравилось. «Спойте еще, мои маленькие девочки», — сказал он. «Мы споем», — сказали они, — «если вы подпишете обязательство о трезвости». «Нет, нет», — сказал он, — «мы не на собрании трезвости; к тому же у вас нет с собой обязательств». «Да, есть, и карандаши тоже», — и они подняли их перед ним. «Нет, нет, я не буду подписывать сейчас; но спойте мне!» И они снова запели: «Напиток, который в чаше пьяницы, — не напиток для меня». «О, спойте еще!» — сказал он. Но они были тверды на этот раз и заявили, что уйдут, если он не подпишет. «Но», — сказал бедняга, пытаясь найти оправдание, — «у вас нет стола. Как я могу писать без стола?» При этом одно тихое, скромное, хорошенькое маленькое создание робко подошло, приложив один палец к губам, и сказало: «Вы можете писать на своей шляпе, пока мы будем держать ее для вас». Человек подписал; и он рассказал эти факты перед 1500 детьми, сказав: «Слава Богу за этих детей! — они пришли ко мне как посланники милосердия».

Следует надеяться, что этот трогательный, если не сказать романтический, эпизод в истории «обращений» не будет прочитан так легкомысленно, что его главные красоты будут упущены. Он представляет картину, полную самых прелестных «деталей», которыми, чтобы насладиться в полной мере, нужно полюбоваться. Прежде всего, давайте возьмем пьяницу, слишком «далеко зашедшего» для передвижения, прислонившегося «к дереву». Прислонившись к дереву, с идиотской ухмылкой на своем раскрасневшемся и пьяном лице, и, возможно, пытаясь вспомнить в своей затуманенной памяти припев застольной песни, которую он недавно слышал и в которой участвовал в гостиной деревенского кабачка. «Что нам делать с ним?» «О, я скажу вам: давайте споем ему песню о трезвости». Вот вам готовая главная часть картины. Пьяница спиной к дереву, качающиеся зеленые ветви которого наклонили его помятую шляпу на левый глаз, и группа маленьких девочек, собравшихся полукругом вокруг него и пробуждающих его к сознанию первой волнующей нотой «Долой, долой чашу!». Слова звучат так, будто они лучше всего подошли бы к охотничьей мелодии, своего рода «Эй-хо, тантиви!», и можно представить, как пьяный сначала принимает ее за ту шумную мелодию и мягко щелкает пальцами в такт, будучи в данный момент несколько ограниченным в своих вокальных способностях. Можно представить, как он пьяно хихикает и щелкает пальцами — все слабее и слабее, по мере того как обнаруживает свою ошибку. Это не охотничья песня; это песенка о трезвости первой, чистейшей воды! Его сердце тронуто. Его теперь освободившиеся большие пальцы ищут уголки глаз, и обжигающие слезы мерцающе стекают по его раскаленному носу! «Спойте — спойте еще раз!» — хрипит он. Но нет; бесхитростные певицы сделали шаг вперед, и они намерены его удержать. «Не раньше, чем вы подпишете обязательство», — говорят они. Однако он так сильно умоляет, что они уступают в размере полутора куплетов. Все еще он упорствует; но постепенно сдается, пока, загнанный в угол, не запинается: «Но у вас нет стола». Затем приходит венчающий триумф картины — инцидент со шляпой. «Вы можете писать на своей шляпе — мы будем держать ее для вас». И дело было сделано!

Тот же том раскрывает другую историю столь похожего рода, что почти кажется, будто дети из первой истории доверили свой чудесный опыт детям из второй истории.

«Инцидент в Хрустальном дворце. — Следующий приятный инцидент был рассказан мне юным членом хора на недавнем празднике в Хрустальном дворце. Похоже, что некоторые из юных хористов развлекались на территории и увидели бедного человека, лежащего на траве в состоянии частичного опьянения. Их медали привлекли его внимание, и он начал оспаривать девиз «Вино — насмешник». Это привело к разговору, и дети попытались убедить его стать трезвенником и спели несколько мелодий. Один из дирижеров также присутствовал. Человек казался очень тронутым во время пения и плакал, сказал мой юный информатор, пока не протрезвел совсем. Он признался, что когда-то был трезвенником в течение трех лет, в течение которых ему это было очень полезно; но нарушил свое обязательство под влиянием своих товарищей. Однако его счастливо убедили подписать снова и записать свое имя в имевшуюся под рукой книгу обязательств, и перед тем, как они расстались, он сердечно поблагодарил молодых людей, сказав: «Я не приходил сюда, ожидая подписать обязательство. Теперь я смогу пойти домой к жене и детям и рассказать им; и завтра я смогу пойти на работу, вместо того чтобы быть в пабе». Каким благословением это может оказаться для той жены и семьи, если бедный человек сдержит свое решение! Пусть ни один ребенок не отчаивается сделать что-то для исправления пьяницы, но пусть все стремятся, любящим, нежным убеждением, когда представляется возможность, помочь сделать несчастного пьяницу благословенным, живя трезво».

Я был бы действительно огорчен «высмеивать» любую попытку, сделанную искренне и от всего сердца кем-либо ради блага ближнего, но на самом деле в таких излияниях, как процитированные выше, так много сомнительной искренности, что совсем не уверен, не задумано ли это как шутка. Просто, например, возьмите ту одну черту пьяницы, «лежащего на траве» и «проплакавшегося до трезвости», в то время как под руководством своего дирижера юные члены хора пели ему все песни, которые знали! Такая сцена сделала бы состояние фарсу, в котором мистер Тул играл бы пьяного человека.

VI. — Игроки на ставках.

ГЛАВА XXII. «РЕКЛАМИРУЮЩИЕ ИНФОРМАТОРЫ» И «КОМИССИОНЕРЫ ПО СТАВКАМ».

Порок азартных игр на подъеме среди рабочего класса — Спортивные «спекуляции» — «Модус» — Открытия на скачках — Мошенники на скачках — Паразиты поля для ставок — Их тактика — Дорога к краху.

Нет сомнений в том, что порок азартных игр растет среди английского рабочего класса. Лучшим доказательством этого является современное умножение тех газет, которые специально посвящены «спортивным» делам. Двадцать лет назад в Лондоне издавалось всего три или четыре спортивные газеты; сейчас их более дюжины. Однако было бы несправедливо рассматривать быстрый рост этих сомнительных изданий как несомненный симптом углубляющейся порочности масс. Дело вот в чем: хотя национальная страсть к азартным играм, к ставкам и пари, и к волнению от наблюдения за тем, как решается то или иное «событие», в последнее время возросла, это происходит главным образом потому, что у людей сейчас гораздо больше свободного времени, чем прежде. Им нужно развлечение для своих свободных часов, и они естественно ищут то, к чему у них наибольшая склонность.

Однако утешительно размышление о том, что в своих видах спорта и развлечениях англичане, и особенно лондонцы нынешнего поколения, менее варварски, чем представители прошлого. Если оставить в стороне скачки, любой, кто сейчас берет в руки для чтения обычную спортивную газету за пенни, не найдет в ней ничего более отталкивающего для своих чувств, что касается человеческих исполнителей, чем записи о плавании, крикете, беге, ходьбе и прыжках; а что касается четвероногих существ, то речь пойдет о собаках, участвующих в «травле» или гонках, или убивающих крыс в яме. В нынешний просвещенный век мы не устраиваем петушиные бои и не «бросаем» в кур, привязанных к колу на ярмарке в Масленичный вторник; мы также не устраиваем собачьи бои и не стравливаем этих смышленых существ на быков. В газете передо мной, которой нет и четверти века, есть подробный и графичный отчет о травле быка, на которой в гордости своего сердца владелец бульдога сделал вещь, которая в нынешний день обеспечила бы ему двенадцать месяцев каторжных работ, но которая в «доброе старое время» просто рассматривалась как поступок энергичного спортсмена. Белый бульдог по кличке «Сперт» совершил подвиги доблести против медведя, представленного перед ним и перед переполненной аудиторией. Однако, наконец, истощенное существо допустило ошибку в деликатном акте выступления, и те, кто ставил против собаки, разозлили ее хозяина, хлопая в ладоши. «Думаете, он не может этого сделать?» — взревел владелец собаки; «да я поставлю десять к одному в двадцатках, что он сделает это на трех ногах — с одной отрубленной лапой». «По рукам!» — крикнул кто-то. После чего владелец доблестного бульдога попросил тесак и, поставив левую переднюю лапу своей верной собаки на край ямы, отрубил ее одним ударом. Затем он мгновенно снова подтолкнул существо к медведю, и, разъяренная от боли, она тут же прыгнула на своего лохматого противника и пригвоздила его.

Нельзя отрицать, что иногда в спортивных газетах все еще появляется краткий отчет о «мельнице», которая недавно произошла между теми некогда весьма популярными джентльменами — членами «P.R.» (Призового ринга). Но общественный интерес к этому отделу «спорта» быстро угасает; и ни один читатель из сотни не захотел бы продираться через колонку за колонкой отчета о том, как Бромптонский Бизон разбил рыло Бермондсейскому Любимцу; и как последний в конечном итоге одержал победу, избивая глаза своего противника, пока тот не ослеп и не «стал шатким», и не мог даже видеть своего человека, не говоря уже о том, чтобы избежать ударов кувалдой, которые все еще колотили его несчастные ребра. Осталось очень мало тех индивидов, которые как «спортсмены» восхищаются «Raw-Head-and-Bloody-Bones» (Головорезом) в качестве распорядителя церемоний.

Все это время, однако, приходится опасаться, что спортивная газета наших дней раскрывает существование действительно большего вреда, большей существенной аморальности и мошенничества, чем когда-либо появлялось на их страницах прежде. Как четверть века назад кулачный бой был главной особенностью спортивной прессы, так теперь это скачки; не ради них самих, а ради удобного колышка, на который можно повесить ставку. Можно с уверенностью утверждать, что среди лондонцев один из пятисот не смог бы назвать главные качества, которыми должен обладать скакун; но это ничего не значит; или, возможно, можно сказать, что это значит все. Именно вера каждого человека в невежество своего соседа и его высокое уважение к собственной проницательности и своей «удаче» — вот в чем заключается секрет мании ставок на лошадей, поразившей нацию в настоящее время.

Как заметил читатель, болезнь, о которой идет речь, распространилась за последние несколько лет так быстро, что правительство наконец сочло нужным вмешаться спасительной рукой закона между жертвой и виктимизатором. Многочисленны спортивные газеты, и в высшей степени любезны они в выполнении роли посредников общения между невежественными людьми, нуждающимися в лошадином совете, и «знающими» людьми с ипподрома, которые за небольшое вознаграждение всегда готовы его дать, но было обнаружено определенными смелыми интриганами, что еще более широкое поле деятельности пока не возделано. Конечно, то, что замышляли эти смелые авантюристы, было против закона, и об этом они прекрасно знали, и поначалу действовали согласно осторожной шотландской максиме: не протягивать руку дальше, чем при коротком уведомлении можно было бы ее отдернуть. Успех, однако, сделал их дерзкими. Либо закон спал, либо он лениво видел, что они замышляют, и подмигивал, пока, наконец, становясь с каждой неделей все смелее, новая идея азартных игр, принявшая название «Спец», не приобрела гигантские размеры.

По всему нижнему Лондону и тенистым частям его пригородов окно почти каждого паба и пивной было усеяно какими-то объявлениями об этих «Спецах». Их были десятки. Были «Дептфордский Спец», и «Ламбетский Спец», и «Великий Северный Спец», и «Дерби Спец»; но все они означали одно и то же — лотерею, проводимую на более или менее честных принципах, приз в которой присуждался в соответствии с результатами выступлений определенных скаковых лошадей. Однако внезапно представители закона нагрянули на банду игроков и доставили их, со всем багажом, к мировому судье, чтобы ответить за их правонарушение.

При допросе первой партии в Боу-стрит, а также на их суде, была получена любопытная информация. Оказалось, что инициатор схемы жил в Дептфорде и что он занимался этим уже шесть или семь лет.

Розыгрыши проводились по субботам вечером, когда подавляющее большинство рабочих получало свою зарплату, и когда, после того как разнеслось по округе, что эти лотереи продолжаются, они были склонны приходить и тратить свои деньги на покупку тех билетов, которые еще не были проданы.

Если все билеты не были проданы, часть каждого приза вычиталась, и владельцам призов платили пропорционально количеству проданных билетов; и, поскольку было невозможно узнать, какое количество билетов было фактически продано, нельзя было определить, проводилось ли распределение справедливо или нет, или сколько было вычтено для оплаты расходов и получения прибыли организаторами предприятия. Несколько кэбов с билетами, листами результатов и т. д. были изъяты по месту жительства менеджеров «спеца».

В фирме было множество «партнеров», и они часто бывали в резиденции шефа и способствовали проведению лотерей. Тот или иной из них всегда присутствовал при розыгрыше номеров и при распределении призов. Один партнер был торговцем канцелярскими товарами на Стрэнде, и в его магазине продавались билеты на эти лотереи, а также то, что называется «листами результатов», которые продавались по одному пенни за штуку, и каждый из которых содержал результаты «розыгрыша», излагая, кто из владельцев билетов был достаточно удачлив, чтобы выиграть различные призы, а также рекламируя следующий «спец» или лотерею. Каждый из этих «спецов» относился к конкретной гонке, и билеты были по существу одинаковыми. На каждом сверху были слова «Дептфордский Спец» с номером и буквой, а в углу — название гонки, например, «Гандикап-свип Ньюмаркета», «Ливерпульский Гранд Нэшнл Стипль-чейз». В каждом из них было 60 000 подписчиков, а в том, что на «Тысячу гиней» — 75 000. Призы варьировались пропорционально; но в одном они составляли 500 фунтов стерлингов за первую лошадь, 300 фунтов стерлингов за вторую и 150 фунтов стерлингов за третью. Среди стартовавших должно было быть разделено 500 фунтов стерлингов, а среди не стартовавших — 600 фунтов стерлингов. Было также 200 призов по 1 фунту стерлингов и 300 призов по 10 шиллингов. На билетах было указано, что призы будут идти вместе со ставками и что листы результатов будут опубликованы в понедельник после розыгрыша. Было также условие, что в случае возникновения любого спора он должен быть передан редакторам «Эры», «Жизни Белла» и «Спортивного времени», и решение большинства должно быть обязательным. Если номера не были заполнены, призы должны были быть уменьшены пропорционально; с некоторыми другими деталями. На билетах или листах результатов не было имени печатника.

Детективы полиции, которым было поручено собрать доказательства для обвинения, доказали, что после покупки билетов они поднялись по лестнице в паб примерно без четверти семь. Они вошли в клубную комнату, где собралось около шестидесяти-семидесяти человек и где организаторы лотерей продавали билеты. Свидетель купил один билет и заплатил за него шиллинг. Он был такой же формы, как и остальные, а розыгрыш должен был состояться в тот же вечер. Кто-то встал и сказал (читая по нескольким листам бумаги в руке): «4200 билетов не продано»; он повторил это дважды. Затем он перешел к чтению по бумаге номеров нераспроданных билетов. Чтение заняло около получаса. После того как номера были зачитаны, они начали развязывать небольшой сверток билетов, который положили на стол. Они принесли еще несколько свертков, подобных первому, и продолжали развязывать их, пока не набралась целая бушель. Все билеты были пронумерованы. Затем они приступили к размещению всех билетов в большом колесе фортуны, предварительно хорошо перемешав их с песком, чтобы они не слипались. Колесо представляло собой своего рода бочку, вращающуюся на осях, с отверстием для руки. Один из организаторов спросил, есть ли у кого-нибудь из джентльменов спортивная газета. Никто не ответил, поэтому он достал свою; он (свидетель) полагал, что это была Sporting Life. Он сказал: «Кто-нибудь из джентльменов прочтет имена лошадей для Grand National?» Имена лошадей были зачитаны присутствующими за столом, в то время как для каждой из них вытягивались билеты, пока не были названы все лошади. Затем билеты были положены на стол, и обвиняемые приступили к развязыванию другого пакета. Они развязали кучу, составлявшую примерно четверть объема первой партии. Они поместили их в другое колесо фортуны. После этого в комнату вошли двое мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати, и, сняв куртки и закатав рукава, каждый подошел к колесам, которые вращали некоторые из присутствующих в комнате. Один из организаторов выкрикивал номера билетов и имя лошади для каждого приза.

Достаточно лишь упомянуть, в доказательство популярности, которой пользовались эти «спекуляции», что через две недели в том же пабе была разыграна похожая сцена. Детектив отправился в Bedford Arms, где услышал, что должно состояться распределение призов. Он вошел в клубную комнату. Там находились организаторы и около сорока обладателей призов. Один человек предъявил билет и передал его одному из директоров, который, изучив его, сказал: «Все в порядке», — и выплатил деньги, 405 фунтов стерлингов, состоявшие из чеков, банкнот и золота. Обладатель приза получил 405 фунтов стерлингов за приз в 500 фунтов, поскольку предполагалось, что не все билеты были проданы, и было сделано соответствующее сокращение. В течение вечера таким образом было роздано около сорока призов. После того как призы были разыграны, каждого попросили положить что-нибудь в чашу для двух мальчиков.

Заключенные были преданы суду, но им посчастливилось избежать наказания. Годами они бросали вызов закону и набивали свои карманы, пользуясь глупым доверием тысяч простофиль, которые бегали за их драгоценными «спекуляциями»; и приговор судьи, по сути, был не более суровым, чем это — он велел им остерегаться впредь так подставляться. Конечно, освобожденные лотерейные агенты пообещали, что будут остерегаться, и, несомненно, так и сделают. Не будучи к тому принужденными, они даже добровольно совершили акт благородной щедрости. Как было сказано ранее, полиция обнаружила у них и изъяла крупную сумму денег — тысячу четыреста фунтов. Эти добрые джентльмены из лотереи предложили распределить их между благотворительными организациями того прихода, в котором проживал их лидер, и с одобрения судьи, под приглушенные аплодисменты переполненного зала суда, это предложение было принято. Самое странное в этом деле было то, что благородные джентльмены раздали то, что им не принадлежало, так как тысяча четыреста фунтов представляли собой многие тысячи шиллингов, которые доверили им на хранение верующие в «спекуляции». Однако все, казалось, сочли, что освобожденные «спекулянты» вели себя достойно, если не благородно, и на этом дело закончилось.

Пузырь «спекуляций» лопнул, и полицейские власти проявляют признаки готовности применить механизм закона к более распространенному и коварному злу того же рода. Вместе с увлечением ставками естественным образом возник рой знающих, алчных щук, готовых воспользоваться этим. Это рекламные спортивные прогнозисты, «пророки ипподрома» и «комиссары по ставкам». Изгнанные с улиц, где они так долго публично вели свою торговлю, они прибегли к дешевой спортивной прессе, чтобы заявить о своих любезных намерениях и желаниях, а также об условиях, на которых они все еще готовы, даже из священного уединения своих домов, помогать и давать советы всем тем слабонервным, которые отчаиваются разориться достаточно быстро без такой дружеской помощи.

Если бы не ужасающее количество нищеты и разврата, которое это влечет за собой, было бы забавно изучать различные стили обращения «пророка» к невежественным людям и отмечать множество видов наживки, используемых для «ловли простаков», как говорят на сленге ипподрома, а также своеобразный метод каждого рыбака в выборе типа и размера крючка, который он использует, и длины лески.

По праву занимающим первое место в этом многочисленном семействе является непритязательный, но жизнерадостный и уверенный в себе джентльмен, который часто и с дорогостоящей пространностью рекламирует себя как счастливого создателя и владельца того, что он называет «Модус». Он описывается как инструмент «красоты, силы и мощи», и, несомненно, только потому, что его владелец, если бы он оставил его только себе и запустил на полную мощность, несомненно, выиграл бы все деньги в стране и тем самым положил конец спорту, он склонен предложить участие в его работе за небольшой эквивалент в виде нескольких почтовых марок. В своем скромном описании своего чудесного «Модуса» мистер М. говорит:

«Ежедневно получая несравненно богатые выигрыши с этим Модусом, еще одна великая и выдающаяся победа была весьма успешно достигнута на весенних скачках в Ньюмаркете. Выдающийся выигрышный Модус мистера М., по красоте, силе и мощи, еще ни разу не подвел в четком получении сокровищ еженедельных выигрышей и успехов. По этой причине сегодняшний выдающийся и денежный успех стал результатом работы с этим Модусом на весенних скачках в Ньюмаркете. Для приобретения превосходства над любым другим открытием для зарабатывания капитала на ипподроме, будь то секретным или публичным, он поистине чудесен. На самом деле, этот Выигрышный Модус никогда не ухудшается в своем характере, огромных богатствах или выигрышах, ибо он поразительно и правдиво безошибочен и никогда не подводит. Во всяком случае, он выиграет 18 000 или 20 000 фунтов стерлингов для любого инвестора до окончательного закрытия сезона. Не думайте, что это хоть сколько-нибудь вымысел, ибо это строгая истина. Мистер М. пользуется этой возможностью, чтобы с уважением поблагодарить своих покровителей за их комплименты, поздравления и подарки. Нет необходимости напоминать своим покровителям, что блестящий и богатый успех будет легко достигнут в Честере на следующей неделе, когда Выигрышный Модус мистера М. снова реализует свой безошибочный успех в тысячах».

Следует предположить, что мистер М. уже с помощью своего собственного «Модуса» выудил из рискованных вод азартных игр несколько из тех «18 000 или 20 000 фунтов стерлингов», о которых он говорит так легкомысленно; и, несомненно, первым размышлением читателя будет то, что ему следует поспешить потратить пустяк из своих огромных выигрышей на то, чтобы обеспечить себе хотя бы такое же хорошее знание английского языка, каким обладает ученик «дамской школы» шести лет от роду. Очевидно, что у мистера М. есть все деньги, которые ему когда-либо могут понадобиться, иначе он, конечно, не раскрыл бы свой драгоценный секрет на таких смехотворно легких условиях. Он запатентовал бы его и обрушился бы на любого опрометчивого человека, который нарушил бы его права, более ценные, чем те, что принадлежат мистеру Грейвсу или даже мистеру Беттсу, великому капитану «капсул». Нет, он выиграл все деньги, которые ему когда-либо могут понадобиться; в самом деле, как человек может быть бедным, пока он сохраняет владение этим чудесным талисманным «Модусом», прикосновение к которому превращает книгу ставок в твердую, солидную золотую жилу? Тем не менее, он требователен в отношении благодарности тех, кого обогащает его изобретение. Его гордость — записывать как можно больше примеров послушной благодарности своих ближних, и поскольку с жалостью и сожалением он осознает, что единственным залогом искренности человека является тот, который принимает форму государственной монеты, он вынужден, хотя и крайне против своей доверчивой и щедрой натуры, придавать большое значение благодарственным подношениям денежного характера. Каждую неделю он прилагает к своему описанию работы своего «Модуса» список тех «покровителей», от которых он получил известия в последнее время. Неверующие могут возразить, что в этом нет ничего нового, поскольку с незапамятных времен шарлатаны других профессий делали точно то же самое; но следует признать, что это, по крайней мере, должно быть принято как доказательство безразличия мистера М. к злому мнению критиков. Давайте возьмем отзывы за неделю скачек в Честере, которые, как он говорит, «выбраны наугад из огромного числа»:

«Сэр, — За отличие, честь и славу, ваш чудесный выигрышный Модус достоин своей известности. Я счастлив утверждать, что он принес мне 4220 фунтов стерлингов чистыми так быстро и легко в этом сезоне. Примите 200 фунтов стерлингов, прилагаемых. — Я, и т.д.

М. Артур Порсон».

«Мистер М., несомненно, считает свой выигрышный Модус безошибочным. Мистер Г. Мелвилл, безусловно, тоже так считает. Во всяком случае, мистер Мелвилл — очень удачливый победитель более чем 6400 фунтов стерлингов. 6400 фунтов стерлингов сразу — это ощутимый критерий его большой ценности для получения этих крупных выигрышей. Мистер Мелвилл присылает сумму денег со своими поздравлениями в качестве подарка. Мистер М. пусть примет ее».

«Сэр, — Окажите мне любезность, приняв прилагаемый чек на 50 фунтов стерлингов. Благодаря вашему, безусловно, очень успешному выигрышному Модусу, я, к моему бесконечному удовольствию, быстро становлюсь верным и никогда не подводящим победителем тысяч; ибо его золотое агентство уже чудесным образом выиграло мне 3400 фунтов стерлингов.

«К. Коньерс Грешем».

В заключение этот благодетель своего вида говорит: «Для этого успешного выигрышного Модуса и его бесконечных богатств пришлите конверт с маркой и обратным адресом, адресованный мистеру М., Регби». Это все. Отправьте конверт с адресом в Регби, и взамен вы будете поставлены, в сапогах и со шпорами, на путь к бесконечному богатству. Если, начав как нищий, вы позволите вскружить себе голову ошеломляющим градом безжалостного шторма соверенов и поскачете к черту, мистер М. не виноват.

Поразительная наглость этих рекламных мошенников сравнима только с доверчивостью их жертв. Как долго мистер М. представлял свой драгоценный «Модус» спортивной публике через колонки «лошадиных» газет, я не могу сказать; но одно можно сказать наверняка: пропорционально его успеху было и разочарование, которое он вызвал среди гусей, доверившихся ему. Нас уверяют, что самозванцы школы М. пожинают золотые урожаи; что тысячи и тысячи еженедельно клюют на его приманки; следовательно, тысячи и тысячи еженедельно открывают свои глупые глаза на неуклюжее мошенничество, жертвами которого они стали. Но М. из Регби все еще процветает; он все еще хвастается удивительными достоинствами, красотой, силой и мощью своего «Модуса» и хвастается выдающимся и денежным успехом этой недели, как будто это само собой разумеющееся. Мистер М. из Регби менее скромен, чем некоторые члены его братства. Вот индивидуум, который претендует на благородство:

«Карточка. — Частная информация о скачках!! — Джентльмен, который был заводчиком и владельцем скаковых лошадей, а ныне находится в хорошем коммерческом положении, достигнутом благодаря разумным ставкам, пользуясь редкими возможностями получения ранних сведений от самых успешных и опасных конюшен, будучи сам ограничен партнерскими ограничениями от спекуляций на ипподроме за свой собственный счет, думает, что мог бы использовать большие преимущества, имеющиеся в его распоряжении, открыв себя для переписки со скаковой публикой. Это подлинное объявление, стоящее того, чтобы его изучить. — Адрес: —, почтовое отделение, Стаффорд. Бесспорные рекомендации. Конверты с адресом. Никаких «систем» или других заблуждений».

Можно заметить, что, несмотря на хорошее положение, достигнутое рекламодателем благодаря «разумным ставкам», он не только был рад сбежать с поля, где было основано его состояние, и укрыться в скучных, размеренных регионах коммерции, но его «партнеры» запрещают ему в будущем собирать золотые яйца из любого лошадиного гнезда. Он набил толстый карман благодаря разумному применению своеобразной и трудной науки, в которой он хорошо разбирается; но все же его терпят его собратья по фирме только при четком понимании, что он больше никогда этого не сделает. Возможно, он стал слишком богат, и отдых и уединение необходимы для полного восстановления его здоровья. Возможно, он обязан «Модусу» — но нет, отставной заводчик и владелец скаковых лошадей четко информирует нас, что он не верит в «системы» или другие заблуждения: «за исключением лжи», — вот поправка, которая сразу приходит на ум человеку здравого смысла.

Образование считается главным условием успеха в большинстве профессий; но в ставках, по-видимому, необязательно, чтобы рекламный прогнозист или игрок на ставках был мастером английского языка, не говоря уже о главных добродетелях, чтобы составить состояние для себя или своих ближних. Вот член Манчестерских подписных залов, в доказательство:

«Джордж Д—и, член Манчестерских подписных залов, лично посещает все основные скачки. Поскольку некоторые лица использовали вышеуказанное имя, Г. Д. уведомляет, что у него нет никого, кто делал бы ставки за него, и любой, кто делает это, является мошенником на скачках».

Другой джентльмен избегает пророчеств и выбросил бы «Модус» собакам, если бы, возможно, его природные инстинкты не квалифицировали его особым образом для того, чтобы знать, что сделать это означало бы нанести незаслуженное оскорбление этим почтенным существам. Он делает ставку на «секретную информацию». Он не стремится мистифицировать своих читателей, принимая псевдоним, такой как «Конюшенная мышь», или «Уховертка», или «Шпион в яслях». Он смело признает свою личность как Джон —, из Лестер-сквер, Лондон, и приписывает себе «аутсайдера», который должен побить все остальное на поле. «Не руководствуйтесь, — говорит этот откровенный и прямолинейный спортсмен, — не руководствуйтесь ставками, а поддержите моего аутсайдера, чье имя едва ли когда-либо упоминалось в котировках, потому что очень умное подразделение, к которому он принадлежит, сделало свои ставки так тихо, что их секрет известен лишь немногим. Я в теме и знаю, что лошадь не стартовала в одной или двух гонках, которые могла бы легко выиграть, но была специально прибережена для этого. У меня есть несколько других абсолютных уверенностей, и я гарантирую, что буду особенно успешным в Честере. Условия: четырнадцать марок на весь митинг. Многие из второстепенных событий будут сведены к уверенностям; и чтобы воспользоваться этим, я готов телеграфировать самые последние новости, бесплатно, тем, кто честно заплатит мне с выигрыша; или я вложу любую сумму, переданную мне, гарантируя телеграфировать до начала гонки полные подробности. — Джон Г., Лестер-сквер, Лондон».

Как жаль, что те, кто льстит себе, что они интеллектуально квалифицированы, чтобы пуститься в один из самых опасных и трудных способов зарабатывания денег, не утруждают себя внимательным чтением и обдумыванием бесстыдных попыток мошенничества, подобных тем, что раскрыты выше! Джон Г. — один из «умного подразделения», говорит он. Столько же о его честности, когда он признается, что он «в теме» с людьми, которые манипулировали тем же чудесным «аутсайдером» и так маневрировали, чтобы пустить пыль в глаза ничего не подозревающим людям. Столько же о богатстве и положении «темы», когда Джон Г., признанный ее член, готов предать своих сообщников за небольшое вознаграждение в четырнадцать пенсов или меньше, если у вас не хватит такой веры в его честность. Он «оставит это на ваше усмотрение, сэр», как делает чистильщик, который убирает снег от вашей двери, или трудолюбивый негодяй, который счищает пыль с вашего пальто на ипподроме. Или он вложит любую сумму, которую вы, возможно, пожелаете доверить ему. В этом нет ни малейшего сомнения; и что более того, вы можете быть уверены, что он вложит ее так, чтобы обеспечить существенный возврат. Как еще ему создать респектабельный вид в Эпсоме или Аскоте и присоединиться к дерзкой, горластой банде, которая, с маленьким денежным мешочком, перекинутым через плечо, и небольшим, очень небольшим количеством денег внутри мешочка, проталкивается сквозь толпу, выкрикивая: «Я поставлю» на то, это или другое?

Дж. Г. с Лестер-сквер — не единственный рекламный прогнозист, который претендует на то, чтобы быть «в теме», и по этой причине быть в состоянии действовать как предатель своих друзей и благодетель странной публики. Вот объявление другого джентльмена.

«Великие события! — Огромные шансы!! — Две лошади были специально прибережены; и один из лучших судей на ипподроме говорит мне, что они — величайшие уверенности, которые он когда-либо знал. Что касается другого события, то оно полностью во власти владельца определенного животного. Я не колеблясь скажу, что никогда не было и никогда не будет лучшего шанса сорвать большой куш при ничтожном риске; ибо я могу получить огромные шансы 1840 фунтов стерлингов к 1 фунту, или 920 фунтов стерлингов к 10 шиллингам, или 460 фунтов стерлингов к 5 шиллингам; или я пришлю секрет за четырнадцать марок».

Вот Мюнхгаузен, достойный пожать руку и объявить братом Дж. Г. с Лестер-сквер. Он знает о предстоящей гонке, и он также знает о человеке, который намерен выставить в ней определенную лошадь, которая будет держать конное состязание в своей власти. Разумно предположить, что благородное животное, о котором идет речь, подчинится велениям своей природы и не поддастся слабому снисхождению или глупой щедрости. Несомненно, поэтому, она выиграет гонку; и рекламодатель, если он поставит на нее 5 шиллингов, уверен в том, что положит в карман 460 фунтов стерлингов! И все же он оказывается конкурирующим на том же грязном поле с десятком своих сородичей, требуя четырнадцать пенсов в почтовых марках.

«Конюшенные секреты! конюшенные секреты!» — визжит «Спортивный доктор»; секреты настолько драгоценные, что он никак не может выдать их менее чем за пять пенсов каждый. Пришлите пятнадцать марок и получите взамен «истинных и верных победителей Честера, Дерби и Оукс». «Спортивный доктор» родом из задней улицы на Блэкфрайарс-роуд. «Парикмахер-поэт» из Паддингтона трогательными словами умоляет своих благородных покровителей помочь ему в консультировании своих ближних о «хороших вещах, которые у него есть для них». «Покажите мои циркуляры своим друзьям, — говорит он; — мне будет выгодно, если вы это сделаете. Я дам 100 фунтов стерлингов любому благотворительному учреждению, если совет, который я даю, не будет в каждом случае лучшим, который можно получить за деньги». Следующий прогнозист в списке идет дальше этого. Он смело заявляет, что лишится крупной суммы денег, если не «вычислит» идентичных победителей «первым и вторым». Конечно, нет ничего более прозрачного, чем напыщенность такого рода; но вот она черным по белому:

«Мистер Бен У. лишится 500 фунтов стерлингов, если не пришлет первого и второго для Честерского кубка. Пришлите четыре марки и конверт с маркой, и пообещайте подарок, и я пришлю вам победителей Честерского кубка, Great Northern, Дерби и Оукс. — Адрес: —, Ватерлоо-роуд, Лондон».

Предложение мистера Бенджамина У. о «обещанном подарке» не является, однако, новинкой для рекламного прогнозиста. Многие из братства просят оплату наличными за «подсказку», которую они присылают — сумму, едва достаточную, чтобы купить им пинту пива — утверждая, что полагаются с удовлетворением на щедрость своих «покровителей», как называет их мистер Модус. Иногда к объявлениям прилагаются мягкие увещевания и напоминания о том, что доверие, которое прогнозист возлагал на своего покровителя, по-видимому, было неуместным. Последнего просят «не забывать о том, что причитается от одного джентльмена, пусть и в скромной сфере, другому». Один джентльмен становится весьма патетичным в призыве такого рода:

«Победители Great Northern, Дерби и Оукс за тринадцать марок, или одно событие за четыре марки, с обещанием подарка с выигрыша. Пришлите конверт с маркой без промедления. Джентльменов просят действовать достойно и прислать мне обещанный процент с Two Thousand, ибо трудящийся достоин своей платы. — Адрес: —, Камберленд-стрит, Челси, Лондон».

Другой джентльмен, наделенный таким хладнокровием и откровенностью, которые должны обеспечить ему достаток, даже если бы каждая лошадь была сметена с лица земли завтра, публикует следующее; и читатель, пожалуйста, имейте в виду, что эти различные объявления вырезаны из спортивных газет и скопированы дословно:

«Обратите внимание!! — Я никогда не даю рекламу, если не уверен в успехе. У меня сейчас есть действительно хорошая вещь для Дерби с шансом 100 к 1; уверен, что займет призовое место, за которое можно получить 25 к 1. — Приложите 1 шиллинг марками и конверт с маркой и адресом, и обеспечьте себе эту мораль. — Помните Перри Даун. — Адрес: Х—, почтовое отделение, Рединг».

Можно заметить, что все, что является весьма многообещающим, становится на сленге рекламного прогнозиста «моралью»; но есть два словарных определения этого термина — одно, касающееся его отношения к хорошей или плохой человеческой жизни, и другое, которое описывается как «поучение басни». Возможно, именно в этом последнем смысле прогнозист использует это слово. «Пришлите за моей «моралью» на гандикап Great Northern», — пишет мистер Уилсон из Халла. «Говорят, что золотой шар пролетает мимо каждого человека один раз в жизни!» — кричит «Быстрый взгляд» из Джон-стрит, Брикстон. «Увидьте это в моей моральной уверенности для Дерби. Увидьте это и не упустите возможности схватить его. Четырнадцать марок (неразрезанных) обеспечат его».

Это действительно должно быть радостной новостью для тех несчастных, чье зрение до сих пор радовалось в вопросе золотых шаров только при виде их, висящих тройкой над дружелюбной дверью ломбарда. Представьте себе возможность схватить золотой шар — шар, который должен уничтожить бедность и отправить калитки безденежья в космос, чтобы никогда не вернуться, за небольшую стоимость в четырнадцать почтовых марок! Они должны быть неразрезанными, кстати, иначе их талисманная добродетель будет потеряна. Худшее в этом то, что вы не можете ни увидеть его, ни схватить, пока Быстрый взгляд не увидит и не схватит ваши четырнадцать марок; и если вы все-таки упустите золотой шар, сомнительно, чтобы он вернул вам ваш жалкий один шиллинг и два пенса в качестве утешения в вашем разочаровании. Он не сделал бы этого, но он был бы очень рад дать вам еще один шанс. Его запас «золотых шаров» очень обширен. Он поставляет их, или, скорее, шанс схватить их, по четырнадцать пенсов за штуку в любое время в течение этих пяти лет, и он, несомненно, в состоянии «поддерживать движение шара» (золотого шара), пока все его клиенты не будут обеспечены.

Кстати, следует упомянуть, что рекламодатель, процитированный последним, а также несколько других, приведенных здесь, заканчивают свои призывы мольбой к публике остерегаться мошенников на скачках!

Знает ли читатель, что такое «мошенник на скачках» — существо, против чьих злоупотреблений так решительно предостерегают спортивную публику? Вероятно, нет. Еще более маловероятно, что он когда-либо был свидетелем охоты на «мошенника на скачках»; и поскольку у меня есть преимущество перед ним, возможно, здесь будет уместно просветить его по обоим пунктам. «Мошенник на скачках» — это человек, который заключает спортивный долг без разумной перспективы его выплаты. Против такого неплательщика нет законного средства. Хотя закон в значительной степени потворствует практике ставок и даже готов зайти так далеко, что предоставляет помощь своей полиции в поддержании такого порядка, чтобы множество могло комфортно предаваться своим азартным наклонностям, он не признает долгом, подлежащим взысканию, деньги, причитающиеся между двумя игроками. Это просто «долг чести», и у закона нет механизма, который мог бы его применить. Следствием этого является то, что среди братства игроков, когда человек показывает себя бесчестным, он наказывается толпой, которая в момент обнаружения его дефицита может оказаться вокруг него; и со степенью суровости, соответствующей мстительности и жестокости упомянутой толпы. По случаю, когда я был свидетелем «охоты на мошенника на скачках», я присутствовал на скачках, которые осенью 1868 года проводились в Александра-парке в Масвелл-хилле. Когда гонка за Гран-при была решена, глядя вниз с галереи трибуны, я заметил внезапное волнение среди потеющих, горластых, горластых джентльменов, которые ищут, кого бы поглотить, на ринге ставок внизу, и вскоре раздался магический крик «Мошенник на скачках!» Я слышал внезапный крик «Пожар!», поднятый ночью, и наблюдал его захватывающий, пробуждающий эффект на население; но это было ничто по сравнению с этим. Мгновенно, и как будто движимые одной смертельной ненавистью и жаждой мести, был совершен бросок к человеку в черной широкополой шляпе и с обычным мешочком игрока на ставках, перекинутым через бок, который спешил к воротам ограждения. «Мошенник на скачках! мошенник на скачках!» — кричала яростная толпа ринга, набрасываясь на беднягу; и в одно мгновение дюжина кулаков была направлена ему в голову и лицо, и он был сбит с ног; но он был довольно крупным и сильным человеком, и он быстро встал на ноги, чтобы снова быть сбитым с ног, избитым и затоптанным. Однако он снова поднялся, без шляпы, и с лицом, представляющим собой отвратительное пятно багрового цвета, и был оттеснен к воротам, мечась как сумасшедший, чтобы избежать ярости своих преследователей; но полицейский преградил путь, и они снова поймали его, и некоторые били его по лицу, в то время как другие срывали с него одежду. Один негодяй — я не могу иначе описать его — дернул бедного дьявола за рубашку на груди и оторвал рваную горсть ее, которую он бросил в огромную орущую толпу, теперь собравшуюся за перилами; другой оторвал рукава его пальто и подбросил их вверх; и таким же образом он потерял жилет и один из своих сапог. Казалось, что если они задержат его еще на мгновение, человек должен быть убит, и поэтому полицейский уступил ему дорогу, чтобы он мог сбежать.

Из огня да в полымя. «Мошенник на скачках! мошенник на скачках!» Воздух звенел от ненавистного слова, и, вырвавшись из ворот, он был сразу же схвачен передовыми людьми из орущей, кричащей толпы снаружи, которые сбили его с ног, били и колотили. Сражаясь за свою жизнь, он боролся, вырвался и побежал; но игрок на ставках бросил в него свой высокий стул и снова сбил его на землю в двадцатый раз, и снова процесс избиения и пинков возобновился. Как он спасся от них, было чудом, но он спасся; и с отчаянием крысы, преследуемой собаками, нырнул в пустой кэб и лежал там, сжавшись, пока пятьдесят трусливых рук тянулись вперед, чтобы вытащить его, или, если это не удавалось, чтобы тыкать и колоть его тростями и зонтиками. Наконец, конный полицейский пришпорил свою лошадь вперед и пришел на помощь, держа своего скакуна перед местом убежища. Тогда яростная толпа, которой нельзя было отказать, повернулась к полицейскому, и только его огромное мужество и решимость спасли его от того, чтобы быть сброшенным с лошади и подвергнутым жестокому обращению. Затем подошла другая полиция, и бедный рваный несчастный, мертвенно-бледный и залитый кровью, был вытащен и утащен без сознания, с висящей головой и волочащимися в пыли ногами, среди воя и ужасных проклятий пяти тысяч англичан.

Следующим соображением было, что с ним делать. Вывезти его с территории было невозможно, так как нужно было преодолеть расстояние почти в четверть мили, прежде чем можно было добраться до внешних ворот. На новой большой трибуне не было «карцера», как в Эпсоме и других местах. Ничего не оставалось, как пропихнуть его через люк и доставить подземным путем в подвал, в котором хранились пустые бутылки. И поистине благодарной должна была быть тишина и прохлада такого святилища после жестокого испытания, которому он так недавно подвергся. Была ли ему предоставлена вода, чтобы смыть раны, или был ли вызван врач, я сказать не могу. Там ему позволили оставаться до ночи, когда он прокрался домой; и через несколько дней местная газета кратко объявила, что «несчастный человек, который так опрометчиво вызвал ярость спортивного братства на скачках в Александра-парке, скончался»!

Для внимательного наблюдателя системы, которая правит на всех крупных скачках, нет ничего более примечательного, чем детское доверие, с которым широкая публика доверяет свои ставки «профессионалам», которые там роятся в ожидании. В случае игроков «ринга» они могут быть в относительной безопасности, поскольку в интересах всех, чтобы атмосфера этого священного ограждения, доступного только ценой полгинеи или около того, поддерживалась сносно приятной. Кроме того, как упоминалось в случае с несчастным «мошенником на скачках» на скачках в Александра-парке, упомянутое ограждение ограничено высокими перилами; и благотворный эффект поимки и убийства «мошенника на скачках» общепризнан. Что касается самих игроков на ставках, это позволяет им дать выход безрассудной свирепости, которая естественным образом сопровождает разочарованную жадность, в то время как широкая публика впечатлена тем фактом, что строгие принципы чести среди игроков действительно преобладают, что бы ни говорилось об обратном. Но на всех главных скачках наибольшее количество ставок, если не самые крупные суммы денег, рискуется за пределами магического круга. Именно здесь коробейник и мелкий торговец братства игроков колдуют с сапожником или плотником, пришедшим на праздник, за его полкроны. В тысячный раз нельзя не выразить изумление тем, что люди, которым приходится так тяжело работать за свои деньги — проницательные, твердолобые, здравомыслящие ребята, как правило, — расстаются с ними по столь смехотворно хлипкому предлогом. Здесь — среди суеты закусочных, из которых постоянно выходили люди, разгоряченные пивными и спиртными стойками, — роились сотни этих гарпий ставок; некоторые в тележках, но большинство из них сидели на табурете, каждый с клочком бумаги, на котором было напечатано какое-то имя, приклеенным к шляпе, и с денежным мешком, перекинутым через бок, и карандашом и горстью билетов. Это было все. Так же часто имя и адрес на шляпе или денежном мешке игрока на ставках были расплывчато выражены как «С. Пайпс, Ноттингем» или «Джон Браун, Оксфорд-стрит»; и кто такой Пайпс или Браун, не имел ни малейшего представления ни один человек из тысячи. И они не спрашивали, глупые чайки. Им было достаточно того, что они видели человека на табурете, якобы «игрока на ставках», выкрикивающего во весь свой огромный, вульгарный, сленговый голос, какие шансы он готов поставить на то, это или другое; и они стекались вокруг — привлеченные условиями, слишком хорошими, чтобы быть правдой, если бы они были достаточно хладнокровны, чтобы подумать хоть на мгновение, — и с готовностью предлагали негодяю на табурете свои кроны и полкроны, не получая от странного мистера Пайпса или мистера Брауна ничего взамен, кроме жалкого маленького билета с номером на нем. Это, на данный момент, завершало транзакцию; и принимающий шансы игрока на ставках уходил, чтобы посмотреть гонку, от которой зависела ставка. В очень многих случаях обмен маленького билета на деньги завершал транзакцию не только на данный момент, но и на все будущее; ибо, ощипав всех чаек, которых можно было поймать, нет ничего проще, чем Пайпсу обменяться шляпами с Брауном и сменить свои места; и эта милая парочка может безнаказанно отказаться от всей ответственности и открыть книгу ставок на следующую гонку в программе. Конечно, трудно найти терпение к глупым людям, которые сами пойдут в колодец; и когда они следуют работе своей собственной свободной воли, едва ли будет преувеличением сказать, что их не стоит жалеть. Но когда мошеннику или шулеру разрешается стоять на месте, чтобы он мог заниматься своим обычным делом, которое заключается в том, чтобы обманывать и грабить доверчивую публику, дело принимает несколько иной оборот.

Из всех видов рекламных игроков на ставках, однако, никто не является столь пагубным или не причиняет такого прискорбного зла обществу, как те, кто с дьявольской хитростью обращается к молодым и неопытным — фабричному парню и юноше из конторы или магазина. Сомневается ли кто-нибудь, есть ли у скачек привлекательность для тех, чей нежный возраст делает комплиментарным называть их «молодыми людьми»? Пусть он в день любой большой гонки убедится в этом сам. Пусть он совершит путешествие во второй половине дня «Дерби-дня», например, на Флит-стрит или Стрэнд, где расположены офисы спортивных газет. Возможно, не всем известно, что владельцы Sunday Times, Bell’s Life и других журналов спортивной направленности, в своем рвении превзойти друг друга в представлении самой ранней информации публике, берут на себя труд и расходы по обеспечению самой ранней телеграммы о результате скачек и выставлению ее в увеличенном виде на широком листе в витринах своих магазинов. Давайте возьмем, например, Sunday Times. Офис этой самой респектабельной из спортивных газет расположен недалеко от угла Флит-стрит, на Ладгейт-хилл; и удивительное зрелище можно увидеть там во второй половине дня великого конного состязания на Эпсом-даунс. В малом масштабе, и делая скидку на отсутствие живых провокаторов волнения, сцена является воспроизведением того, что в этот момент, или незадолго до этого, произошло на самом ипподроме. Три часа — это примерно то время, когда великая гонка проводится в Эпсоме, и в это время толпа на Флит-стрит начинает собираться. Она стекается с севера, с востока, с юга. С первого взгляда очевидно, что ее члены не просто праздно любопытны. Она не состоит из обычных пешеходов, которые случайно оказались на этом пути. Мясницкие мальчишки из соседнего большого мясного рынка спускаются с Ладгейт-хилл с непокрытыми головами и в поте лица, и в темпе, который говорит о том, насколько исключительно их жадные умы настроены на скачки: все в синих рабочих халатах, и с жиром и кровью их профессии, прилипшими к их обнаженным рукам, и к их сапогам с подковками, и к их волосам. Горячие и пульсирующие, они достигают обелиска посреди дороги, и там они занимают свою позицию, с глазами, устремленными на то в настоящее время пустое и невинное окно, которое вскоре расскажет им об их судьбе.

Я упоминаю мясницких мальчиков первыми, потому что по какой-то неизвестной причине они, несомненно, находятся в первых рядах юных игроков. В те дни, когда мерзость ставок на Флит-лейн еще держалась против полицейских властей, и день за днем узкий переулок за убогими домами там служил местом для стольких «профессиональных» игроков на ставках, с их досками и денежными мешочками, сколько могло поместиться в ряд, наблюдатель, стоящий в одном конце переулка, мог насчитать три синих халата на один предмет одежды любого другого цвета. Но хотя мясницкие мальчики заметно выделяются среди тревожной толпы на Флит-стрит в день Дерби, они далеко не в большинстве. Делать ставки на «Дерби» — это мания, которая поражает все профессии; и вверх по Фаррингдон-стрит можно увидеть представителей почти каждого ремесла, практикуемого в пределах Сити. Там есть чернильный мальчик-печатник, горячий из «машинного зала», с его грязным лицом и кепкой, сделанной из обертки от стопки бумаги; там есть ученик ювелира, с его белым фартуком с нагрудником, румяный от порошка румян и буры; и мальчик бумажника, с пестрыми брызгами рисунка его последнего «отреза», еще влажными на его рваных бриджах; и сотня других, все спешащие вперемешку к одному месту, и, в девяти случаях из десяти, с виной того, что «ускользнули», видимой на их потных лицах. Возьмите их возраст, когда они собираются в толпу из пятисот и более человек (их ожидают в таком количестве, что предоставляются специальные полицейские, чтобы держать проезжую часть свободной), и окажется, что более половины из них моложе восемнадцати лет. Более того, следует иметь в виду, что в большинстве случаев один парень представляет двадцать или более человек, работающих в одном «офисе» или на фабрике. Они бросают жребий, кто рискнет отправиться на незаконную миссию, и выбор пал на него. Опять же, и как упоминалось ранее, Sunday Times — лишь одна из десяти или дюжины спортивных газет, публикуемых между Ладгейт-хилл и Сент-Клемент-Дейнс; и в окрестностях каждого офиса можно встретить похожую толпу. Пусть читатель держит эти факты в уме, и он может прийти к некоторому смутному представлению о распространенности зла азартных игр на лошадях среди подрастающего поколения.

Значение этих различных фактов ясно рекламному прогнозисту, и он формирует свои приманки соответствующим образом. Он никогда не упускает возможности упомянуть, извещая своих юных поклонников, что в обмен на последнюю «хорошую вещь» будут приняты почтовые марки. Хорошо знает хитрый бессовестный злодей, что в коммерческом мире почтовые марки являются предметами очень частого использования, и что во многих учреждениях их раздают небрежно и позволяют им валяться в ящиках и на столах для «общего пользования». Вот искушение, готовое под рукой! «Пришлите четырнадцать марок Доджеру и получите взамен верную подсказку о том, кто выиграет Дерби». Вот марки, и чернила, и ручка, и конверт, и остается только применить их к использованию, которое предлагает Доджер. Это не воровство, по крайней мере, это не похоже на воровство, это отрывание четырнадцати марок от листа, к которому имеет доступ каждый в офисе и который будет заменен без вопросов, как только он будет исчерпан. Это в лучшем случае только «кража». В чем разница между написанием частной записки на офисной бумаге и присвоением нескольких жалких марок? Было бы иначе, если бы четырнадцать пенсов были твердыми деньгами — шиллинг и две пенсовые монеты. Ни один молодой бухгалтер с какими-либо претензиями на честность не был бы виновен в краже денег из офиса своего хозяина — но несколько марок! Доджер знает это достаточно хорошо, и каждое утро в его резиденцию на какой-нибудь задней улице на Ватерлоо-роуд доставляется довольно объемная посылка писем, ощущающихся как крошки.

Вот как Доджер ловит на удочку «камбалу» нежного возраста:

«Великие результаты от малых усилий! — Чтобы удовлетворить потребности тех, кто имеет скромные средства, У. У—н, из Тависток-стрит, готов принимать небольшие суммы для инвестиций в предстоящие великие события. Суммы, начиная с двух шиллингов и шести пенсов в марках (неразрезанных), могут быть отправлены по вышеуказанному адресу, и они будут инвестированы с должным вниманием к интересам нашего покровителя. Помните, что в настоящее время на рынке есть действительно хорошие вещи с шансом 100 к 1, и что даже такая небольшая сумма, поставленная на них, принесет спекулянту двенадцать фунтов десять шиллингов, за вычетом десяти процентов комиссии, которая является платой мистера У.».

«Смелое сердце никогда не выигрывало состояние! Записано, что самый известный Левиафан мира ставок начал свою карьеру как третий помощник в мясной лавке! У него была «причуда» на лошадь, и он был настолько сильно впечатлен идеей, что она выиграет, что умолял и занимал каждый фартинг, который мог собрать, и даже заложил пальто со своей спины! Его смелость и решимость были благородно вознаграждены. Лошадь, на которую он поставил, имела шанс 70 к 1, и после гонки он обнаружил, что является владельцем почти тысячи фунтов! Помните об этом. В море есть такая же хорошая рыба, как та, что когда-либо выходила из него. Не теряйте времени, отправляя четырнадцать марок Альфе, Джон-стрит, Ноттингем; и ждите счастливого результата».

Что это, как не ясный и недвусмысленный намек со стороны рекламного негодяя, что его жертвы не должны останавливаться ни перед чем, чтобы собрать деньги для ставок на «предстоящее великое событие»? Заложить, попросить, занять — что угодно, только не упустите шанс. Мясницкие мальчики, подумайте об удаче вашего мастера-Левиафана и немедленно снимите пальто со своей спины, или, если у вас нет достаточно хорошего предмета одежды, пальто вашего хозяина из шкафа для одежды, и поспешите заложить его. Никогда не бойтесь за счастливый результат. Задолго до того, как он сможет заметить его отсутствие, вы сможете выкупить его, помимо того, что будете в состоянии щелкать пальцами на него и, если хотите, начать на свой собственный «крючок» как букмекер.

Другой из этих «гидов для молодежи на ипподром» деликатно указывает, что если игроки на ставках только отдадут себя в его руки, он «вытащит их и высадит на сушу», определенно и наверняка, и с хорошим возвратом для их инвестиций. «Никаких знаний о скаковых делах не требуется со стороны инвестора, — пишет этот шарлатан; — действительно, как и во всех других деловых делах жизни, «малое знание — опасная вещь». Лучше довериться полностью тому, кто сделал это единственным изучением своего существования и может прочитать родословную и дела каждой лошади, которая за последние десять лет бегала за деньги. Крупные инвестиции не рекомендуются. Действительно, новичок ни в коем случае не должен «ставить» более полусоверена, и даже полкроны часто будет достаточно, и в руках практикующего человека, такого как рекламодатель, они могут пойти так же далеко, как неразумно инвестированный фунт или более».

Было бы интересно узнать, в скольких случаях эти паразиты букмекерских контор добиваются успеха, сколько их таких, кто живет, обирая простаков и одержимых азартом, и что это за жизнь. Судя по сомнительным районам города, откуда обычно родом эти «информаторы», жизнь не самая роскошная; но тут нам следует помнить старую максиму: «Легко пришло — легко ушло», и ее вероятное применение к тем гарпиям, которые охотятся за «неразрезанными» марками и получают их тысячами. Нет никаких сомнений в том, что многие из них считают эту игру стоящей, иначе они не прибегали бы так постоянно к рекламным колонкам в газетах. Сколько вреда они причиняют на самом деле, узнать невозможно. Газетное объявление, конечно, лишь прелюдия к дальнейшим делам: вы отправляете свои марки, а в ответ в большинстве случаев получаете не ту информацию, на которую, как вы полагали, вы сторговались, а «прейскурант» методов ведения дел этого информатора. В этом нет ничего нового или оригинального. Это адаптация старого трюка шарлатана-медика, который рекламирует «верное средство» от «всех болезней, какие только есть у человечества», за семь почтовых марок; но все, что вы получаете за свои семь пенсов, — это напечатанный рецепт приготовления неких снадобий, которые «можно приобрести только» у самого рекламодателя.

И было бы хорошо для легковерной публики, если бы вред, причиняемый этим братством рекламных шарлатанов от скачек, ограничивался лишь «четырнадцатью неразрезанными марками», до которых они такие охочие. Нет сомнений, однако, что это лишь мягкая и безобидная ветвь их гнусного промысла. Почти в каждом случае они сочетают использование своего сверхъестественного дара предсказания с прозаическим бизнесом «комиссионного агента», и, если верить слухам, порой они превращают это в дело, настолько адское по своей сути, насколько это вообще можно вообразить. Они могут, когда представится случай, быть такими же «любезными», как мошенник из ссудной кассы или ростовщик, дерущий 60 процентов, и прибыль, превышающая ту, что приносят оба этих занятия, может быть реализована, причем почти без всяких усилий. Никакого капитала не требуется, кроме изрядного запаса наглости и бездонного фонда хладнокровного мошенничества.

Судя по тому факту, что данный вид злодейства еще ни разу не был разоблачен в полицейском суде, справедливо будет предположить, что это современное изобретение; по этой причине я тем более стремлюсь зафиксировать и сделать достоянием гласности факт, имеющий отношение к этому предмету, который за последний год попал в поле моего зрения.

Впрочем, вряд ли это было в течение года, ибо это случилось в то время, когда дерзкая банда игроков «оккупировала» окрестности Ладгейт-хилл, и из-за какой-то заминки в механизме закона их было нелегко выдворить. Сначала они кишели в Брайд-лейн, Флит-стрит. Будучи вынужденными «двигаться дальше», они мигрировали на весьма подходящее место — пустырь, на котором веками стояли печально известные дома Филд-лейн и Уэст-стрит и под которым протекал зловонный Флит-дитч. Но даже это место сочли слишком хорошим, чтобы осквернять его ногой игрока-мошенника, и однажды прекрасным утром их вышвырнул оттуда сильный отряд городской полиции. После этого они предприняли отчаянную попытку закрепиться на тюремной стороне улицы Фаррингдон-стрит, где и оставались несколько месяцев.

Именно в это время я познакомился с героем этой небольшой истории. Я неоднократно замечал его с бледным изможденным лицом и тусклыми глазами, в которых не светилось ничего, кроме усталости от жизни. Это был высокий стройный молодой человек, и он носил свои залатанные и поношенные одежды так, словно привык к лучшему наряду; и, несмотря на выдающую потертость его ботинок и жалкий высокий черный цилиндр, он все еще цеплялся за респектабельную привычку носить черные лайковые перчатки, хотя ему приходилось сжимать кулаки, чтобы скрыть дыры на кончиках пальцев.

Он не выделялся среди букмекерских негодяев, с которыми общался, активным участием в сомнительных делах, которыми они занимались; напротив, он казался совершенно неуместным среди них, и хотя иногда кто-то удостаивал его кивком, было очевидно, что он «ничто для них» — ни как товарищ, ни как простак, которого можно обобрать. Казалось, его тянуло к ним некое непреодолимое очарование, которое он сам осуждал и которого стыдился. В те времена было принято, чтобы процветающий игрок на скачках изображал из себя джентльмена, который может позволить себе держать «человека», и привлекал к своей службе какого-нибудь бедного оборванца, готового заработать шесть пенсов, нося на шее «прейскурант» своего хозяина для обозрения любого, кто склонен к ведению дел. Главное занятие высокого оборванного юноши состояло в том, чтобы беспокойно бродить от одного такого носителя букмекерских карточек к другому, очевидно, с целью сравнить «цены» и «ставки», предлагаемые на ту или иную лошадь; но он никогда не делал ставок. Я не верю, что его денежные дела позволили бы ему это, даже если бы можно было поставить всего два с половиной пенса.

Я всегда высматривал своего жалкого на вид молодого друга, когда проходил там, и редко не находил его. Казалось, он обладал для меня неким очарованием, подобным тому, которое скачки имели для него. Однажды днем, заметив его в одиночестве и выглядящим еще более несчастным, чем я видел его до сих пор, когда он плелся по грязному тротуару в сторону Холборна, я нашел способ завязать с ним разговор. Моей целью было узнать, кто он и что он такое, действительно ли он так несчастен, как выглядит, и есть ли для него какая-то помощь. Я был готов проявить всю изобретательность, на которую был способен, чтобы осуществить этот деликатный план, но он избавил меня от хлопот. Как будто он был рад возможности сделать это, еще не дойдя до середины Холборн-хилл, он повернул разговор именно в нужное русло, и к тому времени, как мы достигли Тоттенхэм-Корт-роуд (он свернул туда), я знал о его печальной истории даже больше, чем здесь изложено.

«Какое деловое занятие приводит меня к букмекерам? О нет, сэр, я совсем не удивлен, что вы задаете этот вопрос; я сам задавал его себе так часто, что он не кажется мне новым. Я не преследую никаких деловых целей, сэр. Какое дело может преследовать такое жалкое пугало, как я? Скажите, что это я преследуем, и вы будете ближе к истине. Преследуем тем, от чего я никогда не смогу уйти или отвязаться: черт возьми!»

Он произнес последнее злое слово с такой решительной и горькой выразительностью, что я начал думать, будто он покончил с этой темой; но он начал снова почти сразу.

«Клянусь Господом, хотел бы я иметь дело! Если когда-либо парень и устал от своей жизни, то это я. Ну да, я молодой человек; но это чертовски слабое утешение, которое приносит мне этот факт. Черт возьми, нет! Только дольше ее терпеть. Как долго я ее терплю? Ах, теперь вы перешли к сути. Годами, вы думаете, я полагаю. Вы смотрите на меня и думаете про себя: “Вот идет бедняга, который так долго катился под откос, что пора бы ему дойти до конца или покончить с этим”. Тут вы ошибаетесь. Восемнадцать месяцев назад я был хорошо одет и процветал. Я был вторым клерком у —, торговцев провизией, в Сент-Мэри-Экс, с жалованьем сто сорок фунтов — с прибавкой по двадцать каждый год. А теперь посмотрите на меня!»

«Вам не нужно спрашивать меня, как это произошло. Вы говорите, что часто видели меня на Фаррингдон-стрит с букмекерами, так что, готов поспорить, вы можете догадаться, как я пришел к краху. Да, сэр, именно ставки на скачки погубили мое дело. Нет, я не шел к краху с открытыми глазами и потому, что мне нравилась эта дорога. Меня заманили в нее, сэр, как, готов поспорить, были заманены десятки и десятки молодых парней. У меня никогда не было страсти к ставкам. Заявляю, что до последних двух лет я никогда в жизни не делал ставок. Началось все с того, что ради забавы я поспорил на десять шиллингов с коллегой-клерком по поводу Дерби, которое вот-вот должно было состояться. Я никогда раньше не интересовался скачками; но когда я сделал эту ставку, мне стало любопытно просмотреть спортивные новости и отметить коэффициенты против фаворита. В один злополучный день я имел глупость ответить на объявление профессионального информатора. Он до сих пор продолжает эту игру, будь он проклят! Вы можете прочитать его имя в газетах сегодня утром. Если бы я не был таким чертовым трусом, знаете ли, я бы убил этого человека. Если бы у меня не было денег купить пистолет, я должен был бы украсть его и застрелить этого вора. Но что вы думаете? Я встретил его в понедельник, и он подшутил надо мной по поводу моих ботинок. В это время шел дождь. “Хотел бы я иметь пару непромокаемых, как у тебя, Бобби. Ты никогда не простудишься, пока они выпускают всю воду через пятку, которую набирают через носок!” Представьте, что я стерпел это после того, как он со мной обошелся! Представьте еще и это — я одолжил у него шиллинг и сказал: “Спасибо, сэр” за это! Ну, знаете, меня следовало бы накачать водой за то, что я это сделал!»

«Да, я написал “Роберту Б—и, эсквайру из Лестера” и отправил запрошенные марки на полкроны. Неважно, что я получил взамен. Так или иначе, это было то, что настроило мой ум на ставки, и я писал снова и снова. Поначалу его ответы были сдержанными и деловыми; но через месяц или около того после того, как я написал ему с жалобой на то, что он ввел меня в заблуждение, он ответил дружеской запиской, в которой говорилось, что он нисколько не удивлен, услышав о моих маленьких неудачах — новички всегда терпят неудачи. Они нелепо пытаются делать то, чего не понимают. “Просто чтобы показать вам разницу”, — сказал он, — “просто дайте мне поручение инвестировать фунт для вас на Эскотский кубок. Все, что я беру, — это семь с половиной процентов от выигрыша. Попробуйте хотя бы раз; фунт вас не разорит, и это может открыть вам глаза на то, как делаются состояния”. Я должен был тогда понять, что либо он, либо кто-то в Лондоне, кого он натравил, наводил обо мне справки, ибо другие записки отправлялись туда, откуда были направлены мои — на мою частную квартиру, — но эта пришла ко мне на склад».

«Ну, я отправил фунт и в течение недели получил почтовый перевод на четыре фунта восемь шиллингов в качестве результата его инвестиции. На той же неделе я снова сделал ставку — на этот раз два фунта — и выиграл один фунт пятнадцать шиллингов. Это было более шести фунтов с понедельника по субботу. “Вот как делаются состояния”, — смеялся я про себя, как дурак».

«Ну, он продолжал меня подстегивать, я точно не помню как, между Эскотом и Гудвудом, что составляет около семи недель, не больше. Иногда я выигрывал, иногда проигрывал, но в целом я был в плюсе. В конце концов я стал таким дураком, что всегда хотел ставить больше, чем он советовал. У меня дома сейчас лежат его письма, в которых он пишет: “Умоляю, не будьте опрометчивы; прислушайтесь к моему совету и помните, что большие риски означают большие потери, а порой и большие выигрыши”. Совсем по-отечески, знаете ли! Проклятый негодяй!»

«Ну, однажды в офис пришла телеграмма для меня. Я только что вернулся с обеда. Это было от Б—и. “Теперь вы можете сорвать сотню фунтов одним махом”, — писал он. — “Коэффициенты низкие, но результат верный. Не беспокойтесь о деньгах прямо сейчас. Вы джентльмен, и я вам доверяю. Вы знаете, что моим девизом все это время была “Осторожность”. Теперь это “Иди и побеждай”. Это наверняка. Отправьте мне слово немедленно, иначе может быть слишком поздно; и, если вы мудры, поставьте на это “куш””».

«Это был тот самый адский документ — смертный приговор всем моим хорошим перспективам. Именно прямота этого негодяя обманула меня. Он все время говорил: “Будьте осторожны, не будьте нетерпеливы, чтобы начать”; и теперь этот терпеливый осторожный злодей увидел свой шанс и посоветовал: “Иди и побеждай”. Я был совершенно сбит с толку перспективой сорвать сотню фунтов. Чтобы выиграть эту сумму, коэффициенты на лошадь, которую он упомянул, были настолько низкими, что пришлось рискнуть пятьюдесятью фунтами. Но он сказал, что риска нет, и я поверил ему. Я немедленно отправил ему телеграмму с поручением выполнить заказ».

«Лошадь проиграла. Я узнал об этом на следующее утро, прежде чем встал, ибо послал за газетой; и пока я был в ужасе, приходит моя хозяйка и говорит, что джентльмен по имени Б—и хочет видеть меня».

«Я никогда раньше его не видел, и он показался мне довольно легким парнем. Он был в ужасном состоянии — главным образом из-за меня, — хотя только Господь знал, сколько он потерял на этой “продаже”. Он приехал экспрессом исключительно для того, чтобы облегчить мою тревогу, зная, какими “трусливыми” иногда бывают молодые джентльмены из-за таких пустяков. Хотя он действительно заплатил пятьдесят фунтов твердым золотом из своего кармана, он не торопился их возвращать. Он возьмет мой вексель на два месяца. Все будет в порядке, без сомнения. Он проникся ко мне симпатией просто из-за моей прямоты в письмах. Теперь, когда он имел удовольствие видеть меня, он бы ни на грош не побеспокоился, если бы пятьдесят фунтов, которые я ему должен, были пятьюстами».

«Заявляю вам, что я так мало знал о векселях, что не знал, как его составить; но я был очень рад, что мне показали способ, и отдал его ему, и снова и снова благодарил его за доброту. Это было началом моего пути к черту. Если бы я не был дураком, я мог бы спастись даже тогда, ибо у меня были друзья, которые одолжили бы или дали мне дважды по пятьдесят фунтов, если бы я попросил их об этом. Но я был дураком. Через день или два я получил записку от Б—и, напоминающую мне, что выход из трудного положения лежит по тому же пути, по которому я в него попал, и что небольшая разумная “поддержка” поправит мои дела еще до того, как наступит срок оплаты моего векселя. И я был достаточно глуп, чтобы попасть в ловушку. Я не хотел занимать, чтобы выплатить пятьдесят фунтов, но я занимал направо и налево, у матери, у братьев, под всевозможными лживыми предлогами, чтобы следовать “советам”, которые Б—и постоянно присылал мне. Когда я исчерпал их терпение, я сделал больше, чем просто занял; но об этом мы не будем говорить. Через пять месяцев с начала я остался без родственника, который признал бы меня или заговорил со мной, и без работодателя — сломленный, разоренный. А вот и Б—и, как я уже говорил, с белым цилиндром, сдвинутым набок, и золотой зубочисткой, подшучивающий надо мной по поводу моих старых ботинок. Что я делаю ради заработка? Ну, я рассказал вам так много ценного, что могу рассказать и это. Там, где я живу, это “ломбард”, и старуха, которая его держит, не умеет читать и писать, а я веду ее “книгу”. Вот как я получаю немного завтрака, ужина и постель, на которой можно лежать».

[С тех пор как было написано выше, полиция под энергичным руководством своего нового начальника ведет активную и успешную войну против публичных игроков и игорных агентов. Трюк со “спекуляцией” был уничтожен, “букмекерские конторы” были взяты штурмом и разгромлены, и есть даже неплохая перспектива, что худшая черта этого грязного бизнеса, та, что скрывается за благовидным плащом “комиссионного агента”, может быть искоренена. То, что это может произойти, должно быть искренним желанием всех здравомыслящих людей, которые хотели бы разрушить этот барьер современного и чудовищного роста, который блокирует продвижение социальной чистоты и вызывает, возможно, больше разорения и невосполнимого ужаса, чем любые другие два из рассматриваемых здесь Проклятий.]

VII. — Растрата благотворительности.

ГЛАВА XXIII. МИТРОПОЛИТЕНСКИЙ ПАУПЕРИЗМ.

Приходская статистика — Публика держит кошелек — Нельзя ли заставить действующие агентства давать большие результаты? — Необходимость справедливого налогообложения — Суть проблемы Закона о бедных — Моя главная мысль, когда я был «бродягой» — Кто наиболее склонен к падению? — «Работа на кривошипе» — Полезность трудовых дворов — Шкалы помощи — К чему приводит разрушение дома.

Ниже приводится отчет о количестве пауперов (за исключением душевнобольных в приютах и бродяг) на последний день пятой недели апреля 1869 года и итоговые данные за соответствующую неделю 1868 года:

Союзы и отдельные приходы (последние отмечены *).

Пауперы.

Соответствующий итог в 1868 году.

 

Внутридомовые. Взрослые и дети.

Внедомовые.

Итого за 5-ю неделю апр. 1869 г.

 

 

 

Взрослые.

Дети до 16 лет.

 

 

Западный округ:

 

 

 

 

 

* Кенсингтон

809

1,379

1,545

3,733

2,874

Фулхэм

364

988

696

2,048

1,537

* Паддингтон

460

1,004

660

2,124

1,846

* Челси

702

896

744

2,342

2,272

* Сент-Джордж, Ганновер-сквер

753

852

642

2,247

2,127

* Сент-Маргарет и Сент-Джон

1,131

1,791

1,313

4,285

5,742

Вестминстер

1,101

749

558

2,408

1,874

Итого по Западному округу.

5,320

7,659

6,158

19,137

18,272

Северный округ:

 

* Сент-Мэрилебон

2,221

2,587

1,374

6,182

5,902

* Хэмпстед

143

126

57

326

347

* Сент-Панкрас

2,141

3,915

2,847

8,903

8,356

* Ислингтон

909

1,996

1,590

4,495

4,792

Хакни

695

2,909

2,952

6,556

5,385

Итого по Северному округу.

6,109

11,533

8,820

26,462

24,782

Центральный округ:

 

* Сент-Джайлс и Сент-Джордж, Блумсбери

869

587

538

1,994

2,246

Стрэнд

1,054

647

387

2,088

3,069

Холборн

554

947

781

2 282

2,724

Клеркенуэлл

713

999

642

2,354

2,863

* Сент-Люк

965

1,245

1,045

3,255

3,165

Восточный Лондон

838

1,038

906

2,782

2,813

Западный Лондон

598

701

542

1,841

1,965

Сити Лондона

1,034

1,191

632

2,857

3,019

Итого по Центральному округу.

6,625

7,355

5,473

19,453

21,864

Восточный округ:

 

* Шордич

1,440

1,966

1,770

5,176

5,457

* Бетнал-Грин

1,510

1,265

1,389

4,164

5,057

Уайтчепел

1,192

1,234

1,700

4,126

4,315

* Сент-Джордж-ин-зе-Ист

1,192

1,585

1,565

4,342

3,967

Степни

1,072

1,600

1,533

4,205

4,650

* Майл-Энд Олд-Таун

547

1,228

1,055

2,830

2,705

Поплар

1,014

2,807

2,793

6,614

9,169

Итого по Восточному округу.

7,967

11,685

11,805

31,457

35,320

Южный округ:

 

Сент-Сэвиор, Саутуарк

537

678

678

1,893

2,000

Сент-Олав, Саутуарк

478

393

464

1,335

1,349

* Бермондси

712

554

752

2,018

1,860

* Сент-Джордж, Саутуарк

660

1,260

1,646

3,566

4,120

* Ньюингтон

891

1,450

1,330

3,671

3,676

* Ламбет

1,503

2,777

3,401

7,681

8,369

Уондсворт и Клэпхэм

887

1,678

1,439

4,004

3,876

* Камберуэлл

865

1,537

1,492

3,894

3,360

* Ротерхит

288

638

518

1,444

1,338

Гринвич

1,447

2,799

2,314

6,560

5,933

Вулидж

—

2,506

2,173

4,679

3,110

Луишем

320

595

394

1,309

1,253

Итого по Южному округу.

8,588

16,865

16,601

42,054

40,244

Итого по Метрополии

34,609

55,097

48,857

138,563

140,482

 

ОБЩИЙ ПАУПЕРИЗМ МЕТРОПОЛИИ. (Население в 1861 г. — 2 802 000 человек.)

Годы.

Количество пауперов.

Итого.

 

Внутридомовые.

Внедомовые.

 

Пятая неделя апреля 1869 г.

34,609

103,954

138,563

„ „ „ 1868 г.

34,455

106,027

140,482

„ „ „ 1867 г.

32,728

96,765

129,493

„ „ „ 1866 г.

30,192

71,372

101,564

Это что касается приходской благотворительности. Однако не следует думать, что только из этого источника проистекает вся помощь, которую человечность и доброжелательность нации предоставляют для облегчения положения бедных и беспомощных. Помимо наших приходских приютов, существует много важных благотворительных организаций значительного масштаба, предоставляющих не менее 2 000 000 фунтов стерлингов в год на облегчение нужды и страданий в Лондоне, независимо от законного и местного обеспечения на сумму, которую трудно исчислить. Мы ограничиваемся констатацией одного простого факта — что вся эта благотворительность, в том виде, в каком она сейчас предоставляется и применяется, не достигает поставленной прямой цели. Если бы 2 000 000 фунтов стерлингов, внесенных таким образом, в той или иной степени было достаточно, в сочетании с другими фондами, чтобы изгнать нужду и страдания из пределов метрополии, нам было бы мало что сказать. Но факт в том, что после всех этих невероятных усилий по облегчению бедственного положения нужда и страдания настолько распространены, что можно было бы подумать, будто благотворительность среди нас умерла. А это, во всяком случае, не может быть результатом, с которым кто-либо согласился бы добровольно. Если бы деньги были потрачены, а бедные получили помощь, многие люди, вероятно, никогда не стали бы интересоваться чем-то еще; но хотя деньги потрачены, бедные не излечены от своей бедности. В действительности сам этот факт объясняет многое из того накопления агентств, учреждений и усилий, которые обнажает наша статистика. Как было недавно замечено: “Определенные расходы со стороны определенного общества не дают ожидаемого эффекта, и поэтому результатом является новое общество с новыми расходами, гарантирующее больший успех. Было бы любопытным пунктом в отчете, если бы можно было указать количество и последовательность новых благотворительных организаций год за годом. Вероятно, обнаружилось бы, что они, подобно религиозным фондам, принимают новые формы в соответствии с открытиями или предположениями эпохи; но все это время старые благотворительные организации продолжают действовать, а новая благотворительность в свою очередь становится старой, чтобы в свое время смениться, хотя и не вытесниться, новым творением”.

Если спросить, что в таких обстоятельствах можно ожидать от публики, мы ответим, что она действительно может сделать многое путем простого запроса и естественных выводов. Всякий раз, когда учреждение поддерживается добровольными взносами, вкладчики, если бы они только знали об этом, имеют полный контроль над учреждением в своих руках; они могут прекратить поставки, они держат кошелек, и они могут требовать любую информацию, раскрытие или реформу по своему усмотрению. Они могут потребовать публикации счетов через установленные промежутки времени и предоставления балансового отчета в любой заданной форме. В их власти настаивать на слиянии, реорганизации или любой другой многообещающей мере. Есть веские причины для осуществления этих полномочий. Мы сказали, что вся эта благотворительность не достигает своей единственной непосредственной цели — помощи нуждающимся; но это очень несовершенное изложение дела. Факт в том, что пауперизм, нужда и страдания быстро растут среди нас в этой метрополии, и мы почти не продвигаемся вперед в борьбе с этим потоком. Управление Законом о бедных столь же безуспешно, как и управление частной благотворительностью. Законные ставки, как и добровольные подписки, увеличиваются в размере, пока бремя становится почти невыносимым; и все же крик о помощи продолжается. Неужели ничего нельзя сделать, кроме как продолжать идти тем же курсом, который оказался бесплодным? Должны ли мы продолжать давать, когда даяние, по всем признакам, приносит так мало пользы? Было бы лучше изучить масштаб и характер фактически действующих агентств и посмотреть, нельзя ли заставить их давать большие результаты.

Ограничиваясь, однако, тем, что главным образом касается с трудом справляющихся налогоплательщиков метрополии, ее бродяжничеством и пауперизмом, сразу возникает вопрос: как можно обеспечить эту огромную армию беспомощных наиболее удовлетворительным образом? Эта проблема озадачивала социального экономиста с тех далеких счастливых времен, когда бедняцкие налоги были неизвестны, а «сборщик» появлялся в форме не более грозной, чем приходской священник, который со своей кафедры призывал свою паству давать по своим средствам и не забывать о ящике для бедных, когда они выходили.

Это не «ящик для бедных» обычных размеров, который мог бы вместить колоссальные суммы, необходимые для содержания ста тысяч плохо одетых и голодных людей, которые в наше время терзают метрополию. Постепенно требуемая общая сумма росла, пока в настоящее время не достигла размеров, которые давят на шею стремящихся людей, подобно Старику Моря, который так мучил Синдбада и грозил задушить его.

Только в Лондоне стоимость помощи удвоилась с 1851 года. В том году общая помощь составила 659 000 фунтов стерлингов; в 1858 году она увеличилась до 870 000 фунтов стерлингов; в 1867 году до 1 180 000 фунтов стерлингов; а в 1868 году до 1 317 000 фунтов стерлингов. Население за это время увеличилось с 2 360 000 до примерно 3 100 000 человек, по оценкам на настоящее время; так что, хотя население увеличилось всего на 34 процента, стоимость помощи увеличилась ровно вдвое. Тринадцать процентов всего населения Лондона получили помощь как пауперы в 1851 году, а в 1868 году этот процент увеличился до 16. В 1861 году в союзе Стрэнд было уменьшающееся население в 8 305 человек, а в 1868 году он оказал помощь каждому пятому, или 20 процентам, этого населения. Кроме того, стоимость помощи на душу населения в работном доме значительно увеличилась за последние 15 лет. Стоимость потребляемой пищи увеличилась с 2 шиллингов 9 пенсов на человека в неделю в 1853 году до 4 шиллингов 11 пенсов в 1868 году; в то время как у нас есть авторитетное заявление мистера Леоне Леви о том, что сельскохозяйственный рабочий тратил всего 3 шиллинга в неделю на еду для себя.

В 1853 году население Англии и Уэльса составляло в круглых цифрах 18 404 000 человек, а в 1867 году — 21 429 000, что составляет увеличение на 3 000 000. Количество пауперов, исключая бродяг, получающих помощь в Англии и Уэльсе, составляло в 1854 году 818 000, а в 1868 году — 1 034 000, что показывает увеличение на 216 000. Общая сумма, израсходованная на помощь бедным и на другие цели, окружные и полицейские налоги и т. д., составляла в 1853 году 6 854 000 фунтов стерлингов, а в 1867 году — 10 905 000 фунтов стерлингов, что показывает увеличение на 4 000 000 фунтов стерлингов. Эти общие расходы распределялись по двум статьям. Сумма, израсходованная на фактическую помощь бедным, составляла в 1853 году 4 939 000 фунтов стерлингов против 6 959 000 фунтов стерлингов в 1867 году, что составляет увеличение на 2 020 000 фунтов стерлингов. Сумма, израсходованная, с другой стороны, на другие цели, окружные и полицейские налоги и т. д., составляла в 1853 году 1 915 000 фунтов стерлингов против 3 945 000 фунтов стерлингов в 1867 году.

А теперь возникает спорный вопрос: кто те люди, которые среди них, только в метрополии, вносят эту огромную сумму в тринадцатьсот тысяч фунтов стерлингов, и в какой пропорции разделена эта тяжелая ответственность? Это самая неудовлетворительная часть всего дела. Если, как это действительно кажется, из населения в два с три четверти миллиона человек приходится насчитывать сто сорок тысяч, которые по разным причинам не могут содержать себя сами, ничего не остается, как содержать их; в то же время вполне естественно, что каждый человек должен ожидать внести свою справедливую долю, и не более того. Но это отнюдь не преобладающая система. Некоторые платят два пенса; другие — десять пенсов, как говорится.

Изучая статистику относительно относительных взносов различных союзов, мы обнаруживаем такое расхождение, которое требует скорейшего и неотложного законодательства; и, несмотря на множество различных аргументов, выдвигаемых против слияния и выравнивания, нет другого способа решения этого важного вопроса, который казался бы более справедливым или более вероятным для достижения желаемого результата. Чтобы читатель мог сам судить о масштабах несправедливости, существующей при нынешней системе, не потребуется много больше доказательств, чем те, которые предоставят следующие факты. Метрополия разделена на пять округов, а те, в свою очередь, на союзы в количестве тридцати шести, многие из которых по своим основным характеристикам сильно отличаются друг от друга. Мы обнаруживаем, что Западный и Центральный округа оказывают помощь каждый от 19 000 до 20 000 бедных, Восточный округ — около 32 000, а Северный округ — около 27 000; но Южный округ намного превосходит остальные, так как в отчете говорится, что помощь получают не менее 43 000 пауперов. Однако эта сухая статистика, хотя на первый взгляд может показаться, что она влияет на вопрос, не влияет на него так сильно, как можно было бы вообразить; тяжесть бремени определяется пропорцией, которую имущество, облагаемое налогом на бедных, составляет по отношению к расходам в различных союзах. Например, Сент-Джордж, Ганновер-сквер, вносит примерно такую же сумму (а именно 30 000 фунтов стерлингов) на помощь пауперам, что и Сент-Джордж-ин-зе-Ист; но примите во внимание тот факт, что западный союз содержит население около 90 000 человек и имущество по оценочной стоимости почти в 1 000 000 фунтов стерлингов, а восточный союз имеет менее 50 000 жителей, и оценочная стоимость имущества составляет всего 180 000 фунтов стерлингов; следствием этого является то, что налог на бедных в одном союзе более чем в пять раз тяжелее, чем в другом, составляя 8 пенсов с фунта в Сент-Джордж, Ганновер-сквер, и не менее 3 шиллингов 5¾ пенсов в Сент-Джордж-ин-зе-Ист. Читатель может вообразить, что это большое расхождение может в некоторой степени возникнуть из-за того, что два упомянутых союза находятся на крайних концах метрополии; но даже там, где союзы примыкают друг к другу, обнаруживаются те же контрасты. Сити Лондона расположен между союзами Восточного Лондона и Западного Лондона: в двух последних ставки не очень неравны, составляя около 2 шиллингов 11 пенсов в одном и 3 шиллингов 1 пенса в другом; но в Сити Лондона, одном из самых богатых из тридцати шести союзов метрополии, налог на бедных составляет всего 7 пенсов с фунта. Причина этого в том, что, если оценки верны, союз Сити Лондона содержит ровно в десять раз больше облагаемого налогом имущества, чем Восточный Лондон, причем суммы составляют 1 800 000 фунтов стерлингов и 180 000 фунтов стерлингов соответственно. Опять же, Бетнал-Грин не вносит столько, сколько Ислингтон, и все же его налоги на бедных в четыре раза выше. В целом, однако, мы обнаруживаем, что в союзах, примыкающих друг к другу, ставки не сильно различаются по размеру. На севере, например, они варьируются от 1 шиллинга до 1 шиллинга 7 пенсов, за исключением Хэмпстеда, который ниже шиллинга. На юге они несколько выше, от 1 шиллинга 2 пенсов до 2 шиллингов 11 пенсов, причем только Луишем ниже шиллинга. На востоке, как и следовало ожидать, цифры пугающе высоки, все, за одним исключением, выше 2 шиллингов 6 пенсов, а в большинстве случаев превышают 3 шиллинга. Бетнал-Грин, самый пострадавший из всех союзов, является самым высоким, достигая огромной суммы в 3 шиллинга 11 пенсов с фунта, что почти в семь раз превышает сумму налога в Сити Лондона. В Центральном округе, который расположен в промежуточном положении, ставки варьируются от 1 шиллинга 11 пенсов до 3 шиллингов, исключая сам Сити.

Никто, кто читает вышеприведенную статистику, не может не быть поражен неравенством и бесхозяйственностью, которые она демонстрирует. Никто не может отрицать, что это положение дел срочно нуждается в некоторой реорганизации или реформе, ибо кто мог бы защитить нынешнюю систему, которая заставляет бедных платить больше всех, а богатых — меньше всех, на поддержку и содержание наших бедных?

Существует весьма распространенное впечатление, что сумма, взимаемая на помощь бедным, идет целиком на помощь бедным; но существует большое различие между взимаемой суммой и суммой, фактически израсходованной на эту цель. Взяв среднюю сумму налогов на бедных, взимаемых по всей Англии и Уэльсу за те же периоды, обнаруживается, что за десять лет, закончившихся в 1860 году, средний показатель составлял 7 796 019 фунтов стерлингов; за семь лет, закончившихся в 1867 году, — 9 189 386 фунтов стерлингов; а за последний год, 1868, когда был введен ряд других сборов номинально по той же статье, — 11 054 513 фунтов стерлингов. Чтобы получить представление о размере оказанной помощи, необходимо было посмотреть на сумму, которая была фактически израсходована. За десять лет, закончившихся в 1860 году, средняя сумма, израсходованная на помощь бедным, составляла 5 476 454 фунта стерлингов; за семь лет, закончившихся в 1867 году, — 6 353 000 фунтов стерлингов; а в последний год — 7 498 000 фунтов стерлингов. Таким образом, сумма, фактически израсходованная на помощь бедным, составляла за десять лет, закончившихся в 1860 году, в среднем 5 шиллингов 9½ пенсов на душу населения; за семь лет, закончившихся в 1867 году, — 6 шиллингов 1 пенс; а за 1868 год — 6 шиллингов 11½ пенсов. Среднее количество пауперов за год, закончившийся в Леди-дэй 1849 года, составляло 1 088 659 человек, тогда как в 1868 году они сократились до 992 640. Таким образом, в 1849 году на каждые 1 000 человек населения приходилось 62 паупера, а в 1868 году — всего 46 на 1 000, что на 16 на 1 000 меньше в последнем, чем в первом году. В 1834 году ставка на душу населения, выплачиваемая на помощь бедным, составляла 9 шиллингов 1 пенс. Если бы мы продолжали в 1868 году платить ту же ставку, которая платилась в 1849 году, сумма вместо 6 960 000 фунтов стерлингов составила бы 9 700 000 фунтов стерлингов, что показывает баланс в 2 740 000 фунтов стерлингов в пользу 1868 года.

Самая суть проблемы Закона о бедных заключается в том, чтобы различать бедность, заслуживающую помощи и нуждающуюся в ней лишь для того, чтобы пережить тяжелый кризис, и тех мужских и женских вредителей любого цивилизованного общества, чей естественный цвет лица — грязь, чей лоб вспотел бы при одной мысли о зарабатывании на хлеб и чей основной капитал — лохмотья и наглость. В качестве смотрителя приюта для бродяг мистер Бамбл — человек, который не верит в достойную бедность. По его мнению, бедность в чистой рубашке — не более чем уловка, призванная воспользоваться известной мягкостью его характера. Нищета в опрятном хлопчатобумажном платье, по его проницательному суждению, — не что иное, как «гордыня бедняка» — слабость, которую он считает своим долгом пресекать и исправлять, где бы он ее ни встретил. Совершенно ошибочно полагать, что все достойные труженики в битве за хлеб, которые из-за несчастий и болезней тонут в рытвинах и бороздах этого переполненного поля, находят свой путь через своего рода естественную «систему дренажа» в работный дом. Есть люди беднее пауперов. Быть паупером — значит, по крайней мере, иметь пальто, которое не менее теплое от того, что оно сделано из серой ткани, и иметь бесспорное право на мясника и пекаря. Именно хранители своей «гордыни бедняка», как клеймит ее Бамбл, а на самом деле — храбрости и благородного терпения, наиболее знакомы со скребущимся у их дверей тощим волком Голода; те полные надежд несчастные, которые довольствуются тем, что продолжают бороться, хотя их носы едва видны над водами скорби — бороться и продолжать бороться, даже если они тонут, вместо того чтобы признать себя не лучше отталкивающей толпы профессиональных попрошаек, с которыми их классифицирует мистер Бамбл.

Меня много раз спрашивали с тех пор, когда по памятному случаю я добровольно вступил в ряды пауперов и надел их форму, какая одна главная мысль или тревога одолевала меня, когда я лежал в этом логове ужаса. Ничто не может быть проще и честнее, чем мой ответ на этот вопрос. Вот он: Что, если это правда? Что, если вместо того, чтобы все ваши чувства восставали против непривычного ужаса, с которым вы вступили в контакт, вам суждено привыкнуть к нему и терпеть все это, пока милосердная смерть не избавит вас? Что, если эти жалкие, неприглядные лохмотья, история о том, что вы какой-то бедный дьявол-гравер, который действительно не мог не быть отчаянно нуждающимся и оборванным, — все это правда? А почему бы и нет? Поскольку во всех огромных коммерческих сообществах всегда должна существовать доля нищих и пауперов, что я сделал такого, чтобы быть исключением? Неужели я — неужели все мы здесь так комфортно устроены, потому что заслуживаем не меньшего? Какой человек осмелится встать и сказать это? Да ведь есть дюжина скользких путей к самым ужасным путям Бедности, на которые самый умный из нас может наткнуться в любой день. Опять же, давайте подумаем, кто те, кто наиболее склонен к падению? Да тот самый класс, которым нация так сильно гордится и склонна хвастаться! Рабочий человек с его честной мозолистой рукой и широкими плечами, который зарабатывает свой хлеб насущный в поте лица своего! Мы никогда не устаем выражать свое восхищение этим благородным парнем. Есть что-то такое мужественное, такое восхитительное в человеке, который стоит в одиночку и с веселым сердцем, восклицая перед всем миром: “Этими двумя руками и с помощью силы, которой Богу было угодно меня наделить, моя жена, мои дети и я едим, пьем и одеты, и никто не может назвать меня своим должником!” Он парень, которым стоит восхищаться; мы можем позволить себе восхищаться им, и мы делаем это — ровно до тех пор, пока он может сохранять свою независимость и стоять без помощи. Но если несчастье в любой из его сотен неожиданных форм постигнет его, если он заболеет или работа подведет его, и он не сможет удержать волка, который вскоре съест его немногочисленные домашние вещи, сделав его бездомным, тогда мы передаем его и его маленькую семью на милость мистера Бамбла, который включает его в последнюю партию самозванцев и бездельников, переданных на его попечение. Я не говорю, что при нынешнем положении дел мы можем легко избежать этого; но это не смягчает тяжелого положения бедняги.

Следует надеяться, что мы постепенно выходим из нашего замешательства; но было время, и не так давно, когда быть бедным, бездомным и голодным считалось худшим грехом против общества, чем даже попрошайничество или воровство — то есть, если судить по методу обращения в каждом случае; ибо в то время как головорез, который подстерегал вас в темноте и чуть не задушил вас ради денег, которые могли оказаться у вас в кармане, или скот, который выбросил свою жену из окна третьего этажа, требовал и имел право на спокойное судебное расследование меры своего беззакония и его заслуг, бедняга, ставший случайным паупером из-за чистого несчастья и суровой необходимости, оставался без голоса и без единого друга. У тупоголового чинуши, которого нанимали налогоплательщики и которому доверяли, не было для него никакой жалости. Они никогда не задумывались о том, что именно потому, что он предпочитал утолять голод коркой приходского хлеба, а не обедать краденой ростбифом, он пришел стучаться в ворота работного дома, выпрашивая кров и кусок хлеба! Но одна идея пронизывала пустую область, которую покрывала треуголка Бамбла, и заключалась она в том, что человек, который просит приходской хлеб, более подл и презренен, чем тот, кто с должным и независимым духом, а также с уважением к приходскому кошельку, украл его; и он обращался со своей жертвой соответственно.

Бродяжничество было признано законом преступлением. Даже если рассматривать его в самом мягком и наименее вредном аспекте, это не может быть ничем иным, как получением денег путем обмана. Именно исключительно путем обмана и ложных представлений бродяга получает пропитание от благотворителей. У нас есть авторитетное заявление главного констебля Уэстморленда, что девяносто девять из каждых ста профессиональных нищих являются также профессиональными ворами и практикуют любой из этих промыслов, когда представляется случай. Тот же авторитет приписывает людям такого характера большую часть краж со взломом, грабежей на большой дороге и мелких краж, которые происходят; и высказывает мнение, что если бы нынешняя система разрешения профессиональным бродягам бродить по стране была отменена, то было бы предотвращено большое количество преступлений и оказано огромное благо обществу.

Нет никаких сомнений в том, что, как недавно выразился один член парламента, именно «большое благотворительное сердце страны» в значительной степени ответственно за огромное количество неправильно распределенных милостынь. Люди, подавая, признавали тот факт, что многие из тех, кому они помогали, были самозванцами и совершенно недостойны их благотворительности; но они чувствовали, что если они откажутся подать, то какой-нибудь ближний в результате их отказа может серьезно пострадать от лишений голода и отсутствия крова. Пока они чувствовали, что их отказ может привести к таким результатам, они будут открывать свою руку с той же готовностью, что и сейчас. Единственное средство от этого заключается в том, чтобы каждый нуждающийся человек в стране находил еду и кров сразу же по обращении. Бродяжничество, говорит цитируемый здесь авторитет, отчасти является результатом старых привычек и старых времен, когда единственный вопрос, который задавали бродяге, был: “Откуда ты?” Вместо того чтобы быть первым вопросом, он должен быть последним. Первым вопросом должен быть: “Нуждаетесь ли вы, и как вы это докажете?”

В 1858 году число бродяг составляло 2416; в 1859 — 2153; в 1860 — 1941; в 1861 — 2830; в 1862 — 4234; в 1863 — 3158; в 1864 — 3339; в 1865 — 4450; в 1866 — 5017; в 1867 — 6129; и в 1868 — 7946.

Однако нет никаких сомнений в том, что по стране перемещается огромное количество бродяг, сведения о которых у нас отсутствуют. «Были испробованы различные средства, чтобы остановить их, — говорит вышеупомянутый автор, — но тщетно. Если я осмелюсь рекомендовать какое-либо средство, то оно должно заключаться в том, что репрессивные меры, если они применяются, должны быть систематическими и всеобщими. Нет ни малейшего смысла вводить эти меры в одной части страны, пока в остальной ее части действует иная система. Вся страна должна находиться под управлением одной общей системы, направленной на один общий результат. Прежде всего, пусть все обитатели приютов для бродяг будут переданы под надзор полиции. Пусть полиция посещает их утром и вечером. Пусть составляются списки и рассылаются по всей стране; и ни в коем случае, кроме как по талону, выданному полицией, не следует оказывать помощь более одного раза; и если человек не может доказать полиции, что его дело правое и что он находится в поисках работы, пусть его немедленно высылают без предоставления помощи. У этого класса людей вошло в привычку следовать по определенному маршруту, и они получают помощь в каждом приюте для бродяг, тем самым облагая данью всю страну».

Как бы верен ни был этот довод в своей основе, мы не можем благосклонно отнестись к мысли о том, что каждый несчастный бездомный бедняк, обращающийся ночью в приют за куском хлеба и кровом, должен рассматриваться как профессиональный бродяга, пока не докажет, что он достоин помощи.

Примечательно, что, как бы законодатели ни расходились во мнениях относительно общей пользы Закона о бедных в его нынешнем виде, они единодушно одобряют «трудовое испытание»; тогда как, судя по моим наблюдениям за его применением, это, по моему мнению, одно из самых неисправных колес во всем механизме. Главная ошибка заключается в том, что оно дает право каждому смотрителю работного дома навязывать испытуемым такую работу, как по количеству, так и по качеству, какую он сочтет нужной. Я был свидетелем случаев, когда «трудовое испытание» вместо того, чтобы доказать готовность человека трудиться за получаемую помощь, скорее принимало форму варварской тирании, по-видимому, рассчитанной лишь на то, чтобы проверить выдержку бедняги. Какой смысл проверять готовность человека к труду, если в процессе он вынужден истощать свои силы и тратить время настолько, что у него не остается иного выхода, как искать от голода и усталости сегодня вечером то же средство, к которому он прибегал вчера? В некоторых частях страны и в образцовых приходах метрополии с этим справляются лучше, но в других система «испытаний» — это просто «фарс». Я убедился в этом в Ламбете в 1866 году; и когда два года спустя я снова совершил инспекционную поездку, применялся точно такой же процесс. Вот в чем он заключался. Вечером, когда человек обращался за допуском в приют, он получал установленную порцию хлеба, а затем ложился спать в половине девятого или в девять часов. Его будили в семь утра, и до восьми он получал еще немного хлеба и глоток овсянки. Это был тот «завтрак», которым его подкрепляли перед тем, как он должен был проявить свою доблесть в качестве прилежного работника.

Основная работа, которую выполняют «временные постояльцы» в упомянутом работном доме, — это «работа на ручной мельнице». Ручная мельница — это своего рода гигантская мельница для помола зерна. Ряд «ручек» или вращающихся рычагов проходит через сарай для работ в два или три ряда, хотя каким-то образом результат совместного труда всех рабочих, числом сорок или пятьдесят, концентрируется в той точке, где требуется энергия. Посмотрим, насколько «работа на ручной мельнице» такого рода применима в качестве проверки готовности и трудолюбия человека.

Можно с уверенностью считать, что из, скажем, сорока пяти собравшихся «временных постояльцев» две трети, или тридцать человек, будут принадлежать к тому классу, который, без сомнения, является самым худшим в мире — к ленивым негодяям, слишком ленивым, чтобы работать, и слишком трусливым, чтобы открыто заняться воровством, и которые находят легкий компромисс между этими двумя состояниями, разыгрывая роль дикого задиры или ноющего попрошайки, как только представится возможность. Тридцать таких и пятнадцать настоящих несчастных, которых нужда заставляет искать этот убогий приют только по самой крайней необходимости. Прежде всего, мы должны учесть, что законченный бродяга — человек упитанный и обладающий средней физической силой; тогда как бедный, полуголодный несчастный, чью бедность можно только пожалеть, слаб от долгого голодания и лишений. Но никакого отбора не производится. Вот длинный рычаг мельницы, на котором шесть желающих работать людей могут при усердном применении выполнить определенный объем работы за заданное время. Следует понимать, что упомянутая работа рассчитывается исходя из известных физических способностей здорового, а также желающего работать человека; и именно в этом заключается величайшая несправедливость. Возьмем одну мельницу. Она находится в ведении шести человек, и их совместными усилиями, скажем, мешок зерна может быть смолот за час. Но о совместных усилиях не может быть и речи. Даже в присутствии надзирателя бродяги в группе у мельницы — напомним, четверо из шести — будут лишь имитировать захват рычага и энергичное вращение; они просто сомкнут на нем руки и увеличат нагрузку на добросовестное меньшинство, заставляя их поднимать свои ленивые руки вместе с рычагом. Но как только надзиратель уходит, даже видимость работы прекращается. Бродяги просто отходят от работы и развлекаются. Тем не менее работа должна быть выполнена; мешок зерна должен быть смолот, прежде чем ночной партии временных постояльцев будет позволено уйти. Но бродяги не спешат; приют служит им своего рода удобным клубом, где можно скоротать ранние часы утомительного утра и обсудить друг с другом самые интересные темы дня. Им хочется, особенно если утро выдалось сырым, холодным или иным образом неприятным, «растянуть» время как можно дольше; и они прекрасно знают, что лучше всего это сделать, позволив немногим слабым в одиночку справляться с работой, предназначенной для многих; и они не из тех, кто отступит, если решили добиться своего.

Результат, как часто можно наблюдать, заключается в том, что сарай для работ не освобождается до одиннадцати часов утра, к какому времени честное и действительно трудолюбивое меньшинство доказывает свою достойность получения помощи до такой степени, что едва держится на ногах. Они работали по-настоящему тяжело с восьми часов. Кусок хлеба и глоток овсянки, полученные утром, давно переварились; их дрожащие и ослабленные конечности трясутся от непривычной работы; а поскольку на дворе уже одиннадцать часов, надеяться найти работу уже слишком поздно, и бедняге не остается ничего иного, как праздно слоняться весь день, оплакивая отчаянную цену, которую он вынужден платить за кусок приходского хлеба и привилегию отдохнуть в неудобной лачуге, пока снова не наступит ночь и он снова не окажется у ворот приюта.

Можно сказать, что никто этого не желает, что все заинтересованные стороны прекрасно понимают, что работный дом — это место, предназначенное для помощи действительно беспомощным и немощным, а не для содержания мошенников и бродяг; но что при нынешней системе невозможно избежать таких случаев несправедливости, как только что приведенный. Однако это не так. В многочисленных случаях было показано, что можно организовать труд пауперов так, чтобы он распределялся справедливо и в то же время приносил некоторую прибыль.

По-видимому, в Ливерпуле и Манчестере помол зерна на ручных мельницах в основном используется в качестве задания для бродяг или здоровых бедняков, живущих в работном доме. При отсутствии другой более подходящей работы нет причин, по которым их не следовало бы так использовать. Однако, поскольку на одной мельнице одновременно может работать только один человек, а стоимость каждой мельницы, включая установку, можно грубо оценить в сумму от 3 до 4 фунтов стерлингов, ясно, что вряд ли в одном дворе будет занято большое количество людей. Несмотря на это и другие незначительные возражения, кажется, что помол зерна — это столь же хорошее трудовое испытание, какое только можно найти в работных домах. Оно не приносит дохода; это работа, которую не любят; она действительно тяжелая; и, будучи такой, при которой нет фактических убытков от накопления неходового товара, она имеет много достоинств. В упомянутых учреждениях от достаточно сильного здорового мужчины требуется смолоть 120 фунтов зерна в день, и этого достаточно, чтобы занять его на весь день. Мужчины-бродяги в Ливерпуле должны смолоть по 30 фунтов зерна ночью и 30 фунтов на следующее утро. В Манчестере задание для мужчин-бродяг составляет по 45 фунтов каждому, из которых половина должна быть смолота ночью, а остальное — на следующее утро. В Ливерпульском работном доме имеется 36 таких мельниц; в Манчестере — 40 в новом или пригородном работном доме для здоровых обитателей и 35 в доме трудолюбия, примыкающем к старому работному дому. Мельницы в последнем в основном используются для бродяг, но на них иногда также работают здоровые мужчины, получающие внешнюю помощь. Обычная работа для последних, однако, — это либо сельскохозяйственные работы в новом работном доме, либо расщипка пеньки в доме трудолюбия, в зависимости от характера их прежних занятий. Во время хлопкового голода существовал также большой каменный двор, специально арендованный и оборудованный для этого класса. Другое большое здание было выделено в тот период для занятий взрослых женщин, получающих помощь, шитьем и вязанием, а также раскроем и пошивом одежды; запас материалов предоставлялся попечителями, а во главе учреждения была поставлена опытная женщина-надзиратель.

Эксперимент по отбору ограниченного числа людей с каменного двора и привлечению их к работе по очистке улиц проводится уже более шести месяцев церковным советом Сент-Люка на Сити-роуд с изрядной долей успеха; эти люди (пятнадцать с каменного двора и десять из работного дома) были полностью исключены из списков получателей помощи и наняты советом по той же ставке заработной платы, которую обычно платил подрядчик, выполнявший эту работу ранее. Согласно последнему отчету, четырнадцать из них до сих пор заняты на этой работе, а четверо нашли другую. Остальные семеро были уволены — трое как физически неспособные, четверо за неподчинение. Поведение большинства под строгим надзором, как говорят, было довольно хорошим, хотя и не первоклассным; и, несомненно, это достижение — получить полезную работу от четырнадцати из двадцати пяти человек и предоставить еще четверым возможность содержать себя другим независимым трудом.

В то же время ясно, что такой курс вызывает два возражения: во-первых, он должен иметь тенденцию к вытеснению независимого труда; и во-вторых, если эти пауперы (как в Сент-Люке) сразу нанимаются за плату, это, если не подстраховаться прохождением длительного испытательного срока трудовой повинности, будет способствовать тому, что бедные безработные люди будут садиться на шею налогоплательщикам, чтобы таким образом получить оплачиваемую работу. Лучшим решением, по-видимому, было бы, если местные власти могут договориться, чтобы местный совет предоставлял только необходимые инструменты и надзор, а попечители в первую очередь отдавали труд людей в распоряжение прихода, выплачивая им обычное пособие за такую работу как за трудовую повинность. Если бы это было сделано — и при условии, что их будут привлекать только как дополнительных работников для подметания тротуаров или другой работы, которая обычно не выполняется подрядчиками, — нет сомнений, что это могло бы стать выходом для некоторых из наиболее дисциплинированных пауперов, чтобы после периода реальной испытательной трудовой повинности показать свою пригодность к независимой работе и тем самым выбраться из рядов пауперов.

«Несомненно, полезности этих трудовых дворов способствовало бы то, если бы попечители, входящие в комитет по трудовой или внешней помощи, как они это делают сейчас в некоторых союзах, часто посещали двор и таким образом путем личного наблюдения знакомились с поведением и характером пауперов, с характером осуществляемого над ними надзора и с тем, как выполняется работа. Таким образом может быть сформирован канал связи между работодателями, нуждающимися в работниках, и теми безработными, которые по самой крайней необходимости были вынуждены обратиться за помощью и принять ее в такой неприятной форме. Сами попечители, часто являющиеся крупными работодателями, по большей части хорошо знакомы с теми, кто вынужден обращаться за приходской работой; и когда они видят в дворе усердного и желающего работать человека, они, естественно, будут интересоваться его прошлым. Там, где результат этих запросов удовлетворителен, они, можно ожидать, с радостью воспользуются первой же возможностью получить для такого человека работу по его прежней специальности или любую другую, которая покажется подходящей для его способностей. Личное влияние и надзор отдельных попечителей трудно переоценить; и таким образом постепенно возникнет узы сочувствия между попечителями и достойными бедняками, что в сочетании с принуждением к реальному труду, будем надеяться, окажет не без конечного благотворного эффекта даже на тех закоренелых бездельников, которые до сих пор слишком часто оказывались в этих дворах зачинщиками всякого рода беспорядков».

Вышеприведенное предложение принадлежит председателю Совета по Закону о бедных, и было бы действительно хорошо ради человечности, если бы к нему прислушались. В нынешнем положении дел система трудовой повинности просто отвратительна. Возьмем, к примеру, каменный двор в Паддингтоне. Если с прошлого года там ничего не изменилось, то принятый там своеобразный метод ведения дел таков: человек получает заказ на дробление камня, плата за который составляет, скажем, восемнадцать пенсов за «ярд». В большинстве работных домов, когда человека ставят на этот вид работы, ему платят за бушель: и это вполне справедливо, потому что бедняга, непривычный к дроблению камня, обычно устраивает из этого жалкий беспорядок. Он берет в руки молоток и кладет перед собой кусок гранита с мыслью разбить его на фрагменты; но это требует «сноровки», которую можно приобрести только с опытом. Удары, которые он наносит по камню, не раскалывают его, и все, чего ему удается добиться за первые час или два, — это отколоть углы от одного куска за другим, собрав, возможно, полную шляпу осколков и пыли. К концу дня, однако, ему, возможно, удастся разбить четыре бушеля, и это при восемнадцати пенсах за «ярд» будет оценено в шесть пенсов, и ему заплатят соответственно.

Но не в Паддингтоне. Я немного поговорил с достойным смотрителем двора этого заведения, и он просветил меня относительно их способа ведения дел. «Бушели! Нет, мы здесь бушелями не занимаемся», — был его презрительный ответ на мой вопрос. «Я не могу тратить свое время на то, чтобы весь день отмерять грошовые порции материала. Здесь либо пол-ярда, либо ничего, и без ошибок».

«Вы хотите сказать, что если человек не обязуется разбить хотя бы пол-ярда, вы не будете его нанимать?»

«Я хочу сказать, что обязуется он или нет, он должен это сделать».

«А если он не справится?»

«Тогда он не получит денег».

«Вы имеете в виду, что он не получит денег за пол-ярда?»

«Он вообще не получит денег. Я никогда не отмеряю меньше чем пол-ярда, и поэтому ему не могут заплатить».

«Но что становится с теми несколькими бушелями камня, которые он смог разбить?»

«О, он продает их другим за то, что они дадут, чтобы добавить к своим. Полпенни или пенни — что угодно. Он рад взять и это; либо так, либо ничего».

«И много ли к вам приходит таких, кто не может разбить пол-ярда гранита за день?»

«Полно. Но они больше не приходят; одного раза в Паддингтоне им достаточно».

Что читатель думает о «трудовом испытании» в данном случае?

По-видимому, с осени 1867 года попечителями Бирмингема было создано учреждение для занятости здоровых женщин расщипкой пеньки в обмен на внешнюю помощь, результатом чего стало то, что не только работный дом избавился от большого числа беспокойных обитательниц этого класса, которыми он был ранее переполнен, но и число обращений за помощью сократилось в пропорциональном соотношении. Прилагаются все усилия, чтобы побудить женщин, занятых таким образом, искать более прибыльную работу, и говорят, что число заявок на женский труд в этом учреждении велико. Надзирательница, которая ранее была матроной в Бирмингемском работном доме, сообщает мистеру Корбетту, что «с момента открытия учреждения около пятнадцати месяцев назад девятнадцать женщин были наняты в качестве домашних служанок, десять получили работу в других местах, а двое вышли замуж». В дополнение к ним около сорока человек получили временную работу, из которых только трое вернулись к работе за пособие в конце года. Общая расчетная экономия на заказах, выданных на работу, по сравнению с содержанием женщин в качестве обитательниц работного дома за год, закончившийся 29 сентября прошлого года, исчисляется в 646 фунтов 0 шиллингов 7 пенсов. Действительно, работа системы в течение первого года ее существования оказалась настолько удовлетворительной, что попечители решили применить то же испытание к мужчинам, обращающимся за помощью, и соседний дом был арендован и оборудован для реализации аналогичного плана в отношении мужчин. Общее число заказов, выданных в течение первых двенадцати месяцев после открытия этого учреждения для женского труда, составило 719; из которых, однако, было использовано только 456, остальные заявители либо не нуждались в запрашиваемой помощи, либо нашли работу в другом месте. Каждая женщина должна расщипывать по 3 фунта пеньки в день, за что получает 9 пенсов, или 4 шиллинга 6 пенсов в неделю; и если у нее есть один или несколько детей, ей разрешается дополнительная помощь в размере 3 пенсов в день на каждого ребенка. Наибольшее число женщин, получавших оплату в течение какой-либо недели, составило 95 женщин и 25 детей. В некоторые летние дни на работе была только одна женщина, а в последнюю неделю декабря прошлого года их было всего одиннадцать. Говорят, что дом «фактически очищен от самого беспокойного класса обитателей».

Попечители Сент-Маргарет и Сент-Джон, Вестминстер, по-видимому, приняли систему, включающую методы, применяемые как в Манчестере, так и в Бирмингеме, и предоставили помещения для занятости здоровых женщин вне работного дома как расщипкой пеньки, так и рукоделием; и, как заявляет комитет, «аналогичный курс, вероятно, окажется выгодным и в других приходах или союзах метрополии, всякий раз, когда число лиц этого класса, обращающихся за помощью, превышает вместимость или средства занятости, которые могут быть найдены для них внутри работного дома. В то же время мы особенно настаиваем на том, чтобы в каждом работном доме были предусмотрены условия для лучшей классификации здоровых женщин и для постоянной и полезной занятости этого класса обитателей. Те, кто не занят в прачечной и стирке, или в мытье полов, заправке постелей или другой домашней работе, должны быть поставлены под надзор твердой и рассудительной надзирательницы и заняты починкой, изготовлением и раскроем всего белья и одежды, необходимых для работного дома и лазарета; и много работы можно было бы сделать таким образом для новых приютов, которые должны быть построены в соответствии с положениями Закона о бедных метрополии». Этот план большой комнаты для рукоделия, возглавляемой эффективным сотрудником, оказался наиболее успешным в своих результатах в новом работном доме попечителей Манчестера, как в улучшении характера молодых женщин, которые остаются в доме какое-то время, и подготовке их к домашним обязанностям после ухода, так и в удержании неисправимых распутниц от обращения в работный дом, как они имели обыкновение делать. Многие теперь приходят в наши работные дома метрополии, которые не умеют ни вязать, ни шить, ни штопать чулки. Этому их, по крайней мере, можно научить; и мы делаем вывод из опыта Манчестера, что, хотя поначалу для праздных и распущенных людей принудительное молчание и порядок в комнате для рукоделия гораздо более утомительны, чем сравнительная свобода и отрывочная работа в обычной комнате для пеньки, те, кто по необходимости остается в доме, постепенно приобретают привычки к порядку и аккуратности и, таким образом, становятся лучше подготовленными к домашним обязанностям. Следующая шкала помощи для здоровых пауперов, получающих помощь вне работного дома и привлеченных к работе в соответствии с положениями Постановления о регулировании внешней помощи, рекомендуется для принятия различными Советами попечителей, представленными на недавней конференции, состоявшейся под председательством мистера Корбетта:

Для мужчины с женой и одним ребенком — 6 пенсов и 4 фунта хлеба в день; для мужчины с женой и двумя детьми — 7 пенсов и 4 фунта хлеба в день; для мужчины с женой и тремя детьми — 7 пенсов и 6 фунтов хлеба в день; для мужчины с женой и четырьмя детьми — 8 пенсов и 6 фунтов хлеба в день; для мужчины с женой и пятью детьми — 9 пенсов и 6 фунтов хлеба в день; одинокий мужчина — 4 пенса и 2 фунта хлеба в день; одинокие женщины или вдовы — 4 пенса и 2 фунта хлеба в день, с дополнительными 3 пенсами в день на каждого ребенка; вдовцы с семьями должны получать помощь так же, как если бы жена была жива.

Там, где вдова с одним или несколькими маленькими детьми, находящимися на ее иждивении и неспособными внести вклад в свое или их существование, может должным образом получать помощь вне работного дома, ей обычно должно быть разрешено получать помощь в размере 1 шиллинга и одной буханки хлеба на каждого ребенка; помощь, которая может потребоваться матери сверх этого, должна определяться в соответствии с особыми обстоятельствами дела. Вдовы без детей должны, как правило, по истечении периода, не превышающего трех месяцев с начала их вдовства, получать помощь только в работном доме. Там, где муж какой-либо женщины находится за морями, или под стражей закона, или в заключении в приюте или лицензированном доме как душевнобольной или идиот, с такой женщиной следует обращаться как с вдовой; но там, где женщина была недавно оставлена мужем, и есть основания полагать, что он ушел искать работу, хотя внешняя помощь может быть назначена на две или три недели, чтобы дать ему время связаться со своей семьей, однако, по истечении такого разумного времени, жена и семья должны, как правило, быть приняты в работный дом, а против мужа должны быть приняты меры. Еженедельная помощь пожилому или немощному мужчине или женщине должна составлять от 2 шиллингов 6 пенсов до 3 шиллингов 6 пенсов еженедельно, частично деньгами и частично натурой, в зависимости от его или ее нужды; еженедельная помощь пожилым и немощным парам должна составлять от 4 до 5 шиллингов деньгами или натурой, в зависимости от их нужд; когда это считается целесообразным, помощь только деньгами может быть предоставлена тем из бедных, получающих внешнюю помощь, кому исполнилось семьдесят лет и более.

Из недавнего заявления следует, что попечители союза Эвершем недавно обратились за санкцией Совета по Закону о бедных на схему размещения детей-сирот из работного дома у сельских жителей за 3 шиллинга в неделю и 10 шиллингов в квартал на одежду; дети должны регулярно посещать школу и посещать богослужения по воскресеньям; с положением, что после десяти лет дети могут быть заняты на работе, одобренной попечителями, а заработная плата делится между попечителями и лицом, которое предоставляет им жилье и одежду, в дополнение к вышеуказанным платежам. В письме от 3 апреля 1869 года секретарь Совета по Закону о бедных заявляет, что, при условии, что они могут быть уверены в том, что попечителями будет установлена тщательная система эффективного надзора и контроля, и через короткие промежутки времени будут проводиться самые строгие расследования обращения с детьми и их образования, Совет пришел к выводу, что они не должны препятствовать попечителям дать плану справедливое испытание, хотя они не могут быть нечувствительны к тому факту, что тем самым берется на себя серьезная ответственность. Секретарь упоминает детали, в отношении которых следует проявлять особую осторожность, такие как здоровье детей, которые должны быть размещены, состояние лиц, которым они доверены, и необходимая периодическая инспекция. Совет будет наблюдать за экспериментом с величайшим интересом, но с некоторой тревогой. Они просят попечителей очень полно сообщить им подробные меры, которые они решили принять. Совет не может одобрить предложенное соглашение относительно заработной платы. Попечители не имеют полномочий размещать детей для службы в каком-либо качестве и продолжать их в качестве пауперов. Если они способны оказывать услуги, они подпадают под описание здоровых лиц, и внешняя помощь не была бы законной. При поступлении на службу они перестали бы быть пауперами и имели бы защиту положений Закона 1851 года, касающихся молодых людей, нанятых из работного дома в качестве слуг или связанных в качестве учеников-пауперов. Наем взрослых попечителями прямо запрещен 56 Георгом III, гл. 129.

Великий принцип Закона о бедных заключается в том, чтобы заставить людей делать что угодно, лишь бы не идти в работный дом, и эффект этого заключается в том, что люди продают свою мебель, прежде чем смирятся с деградацией; ибо это деградация для честного трудолюбивого человека, и различий не делается. Эффект Закона о бедных заключался в том, чтобы вытеснить людей из сельской местности в крупные города, а из одного крупного города в другой, пока в конечном итоге они не находят свой путь в Лондон, и теперь мы стоим лицом к лицу с большой армией бродяг и скитальцев, созданной таким образом. Человек, однажды вынужденный разобрать свой дом, однажды изгнанный из местности, к которой он был привязан, и где его семья жила, возможно, веками, по необходимости становился бродягой, и требовался лишь один короткий шаг, чтобы сделать его вором.

Это был бы большой шаг в правильном направлении, если бы можно было безопасно принять средства, которые спасли бы человека, доведенного до пауперизма, от разрушения своего дома. Эксперимент, по-видимому, был успешно применен в Манчестере и может оказаться общеприменимым. Попечители в этом городе предоставили комнаты, в которых мебель или другие домашние вещи лиц, вынужденных искать временное убежище в доме, могут храниться. Конечно, не годилось бы позволять людям относиться к работному дому как к своего рода отелю, в который они могли бы удалиться без неудобств и где они могли бы жить за счет налогоплательщиков, пока не пройдет давление. Возможно, заключение и разлука с семьей, которые влечет за собой работный дом, достаточно предотвратили бы злоупотребление этой привилегией; но даже если бы такое удобство нуждалось в некотором ограничении в обычное время, оно могло бы быть легко предоставлено в случае исключительного давления, и тогда это принесло бы величайшие преимущества как бедным, так и налогоплательщикам. Худшее последствие испытания работным домом заключается в том, что если бедный человек под мгновенным давлением вынужден принять его и разобрать свой дом, ему почти невозможно восстановиться. Домашние вещи бедняка могут стоить немного, но для него они значат очень много; однажды потеряв их, он редко может заменить их, и эта жертва часто ломает дух как его самого, так и его жены. Если бы опасность превращения человека в хронического паупера таким образом была предотвращена, попечители могли бы предлагать испытание с гораздо меньшими колебаниями; помощь могла бы оказываться гораздо более строго и в то же время более эффективно.

ГЛАВА XXIV. ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО.

Эмиграция — Различные области — Отличить трудолюбивого работника, нуждающегося во временной помощи — Последние слова.

Рассмотрев все другие средства, мы возвращаемся к тому, которое является самым дешевым, самым долговечным и во всех отношениях лучшим — эмиграции. Это, конечно, применимо к невольному и незаслуженному пауперизму. Это те страдальцы, которых наши колонии ждут, чтобы принять с распростертыми объятиями. Им не нужны бродяги и скитальцы. Они их не примут, прекрасно зная, какой чумой были бы такие паразиты в стране, чье изобилие пропадает зря. Но кого они готовы принять, радостно и гостеприимно, так это мужчин и женщин, здоровых и настроенных честно работать за достойную плату. В Новой Зеландии есть место для десяти тысяч таких; так же как в Австралии и Канаде.

Было бы счастливым изменением, если бы можно было придумать какой-нибудь более мягкий термин, чем «паупер», чтобы отличить трудолюбивого работника, временно находящегося в бедственном положении, вынужденного воспользоваться небольшой приходской помощью, от подтвержденного и привычного получателя подачки работного дома. Как метко заметил полковник Мод на недавнем собрании, состоявшемся в залах Общества искусств, на котором обсуждалась политика помощи желающим работать эмигрировать в Новую Зеландию:

«Есть люди, которые любят выдвигать оскорбительную доктрину, что человек, который является «паупером», как они его называют, тем самым стал непригодным когда-либо снова проявлять уверенность в себе и независимость в любой другой стране, необходимые для обеспечения себе средств к существованию, отсутствие которых привело его к тому жалкому состоянию, в котором он находится сейчас. Как и большинство обобщений, это одновременно ложно и жестоко. Положение класса, живущего на заработную плату, по самой своей природе более зависимо, чем положение любого другого; и ни на минуту не умаляя мудрости бережливости и экономии, я хотел бы спросить некоторых из тех, кто пользуется независимыми доходами, не было бы их положение почти таким же отчаянным, если бы их доход был внезапно отозван? И это постоянно случается с большими массами наших ремесленников, во многих случаях совершенно без их вины; и тогда как государство поступает с ними? Оно говорит: «Если вы подождете, пока не расстанетесь с последним пенни и последним предметом мебели, а затем придете к нам, мы поможем вам, но только тогда, и только следующим образом: пособие в виде еды, одежды и крова, которое мы вам дадим, будет самым минимальным, которое, как показывает опыт, поддержит жизнь в теле. Мы нарушим закон Божий и природы, разлучив вас с семьей. Мы помешаем вам искать работу в другом месте, заключив вас в дом, где работодатели вряд ли будут искать вас, и откуда вы не можете пойти искать ее сами. Характер работы, которую вы будете выполнять, будет не тем, в котором вы искусны, а самым неинтересным и бесполезным. Из-за малого количества еды, которую мы вам даем, вы не сможете использовать свои силы наилучшим образом. Обратившись к нам за помощью, вы будете унижены в глазах ваших товарищей-рабочих; и, по всей вероятности, как говорит нам опыт, вы будете возвращаться к нам снова и снова, пока не станете подтвержденным и беспомощным паупером».

«Мы любим указывать на Париж и показывать, как дорого французы платят за свою систему предоставления работы людям; но если это правда, как я недавно слышал, что в этот момент в Англии есть один миллион пауперов — и помимо них, я в состоянии заявить, что не может быть менее одного миллиона человек, которые были бы рады постоянной работе за разумную плату — я не думаю, что нам есть чем хвастаться. Кроме того, сомневается ли кто-нибудь, что если бы французский император обладал нашими безграничными колониями с их бесконечным разнообразием климата, он очень скоро перевел бы туда свое избыточное население и был бы очень рад такой возможности? И мы должны учитывать стоимость наших пауперов. Давайте возьмем ее за 10 фунтов на человека в год. С точки зрения экономии, было бы очень выгодно капитализировать этот налог, и при двухлетней покупке мы могли бы депортировать большое количество людей с большим комфортом и тем самым сэкономить много денег налогоплательщикам, даже если предположить, что ни часть денег никогда не будет возвращена; но я надеюсь показать, как эта сумма будет более чем возмещена. Но я полагаю, что некоторые люди скажут: «Ваша система, значит, это депортация?» Мой ответ мог бы быть таким: «Если вы не стыдитесь навязывать унизительное и неприятное условие, которое вы в настоящее время принуждаете принять заявителя на помощь, то, конечно, когда вы убедились, что его участь будет гораздо счастливее и ярче в новом доме, который вы ему предлагаете, все ваши угрызения совести должны исчезнуть».

Я рискнул процитировать полковника Мода подробно, потому что он человек, глубоко разбирающийся в предмете, о котором рассуждает, и на все, что он утверждает, можно безоговорочно положиться. И еще раз я искушен позволить другому высказать за меня то, что, возможно, я должен был бы высказать сам — заключительные слова этой моей последней главы. Мое оправдание заключается в том, что все, что выражает автор, решительно является и моим мнением; и я вполне осознаю свою неспособность передать его в столь же графичных и убедительных выражениях. Джентльмен, которому я обязан, — это автор передовой статьи в «Таймс»:

«Здесь находится масса невольного пауперизма, выброшенная, так сказать, отступающим приливом процветания на бесплодные берега этой метрополии. Что-то должно быть сделано с этим. Другая цель важнее, но не такая насущная. Она заключается в том, что люди, которые не могут хорошо устроиться дома и которые находят, что все их трудности сводятся лишь к тому, что у них нет свободы действий и что земля слишком густо заселена, должны быть направлены и даже обучены следовать указаниям Провидения и идти туда, где для них есть место. Нет причин, по которым каждому ребенку в этом королевстве не следовало бы вовремя представить аргументы за и против эмиграции, прежде чем он достигнет возраста, когда выбор, вероятно, будет поспешным, а перемена мнения затруднительной. Детей в наши дни учат многому, и действительно нет причин, по которым их не следовало бы учить чему-то о колониях, в которых сейчас процветают, растут и размножаются пять миллионов британцев, не говоря уже о Соединенных Штатах. Но мы должны вернуться к цели, которая более насущна. Она окружена трудностями, как было признано в Мэншн-Хаус и как очевидно из фактов дела. Но мы считаем, что это случай для совместных действий. Все кажется готовым — хорошие люди, которые возьмут на себя труд, агентство, желающие помочь попечители, государственные ведомства или, по крайней мере, их чиновники — и колонии не будут жаловаться, если мы пришлем им людей, желающих работать, даже если им придется учиться новым профессиям. Советы попечителей и правительство внесут свой вклад, как они вносили его. Но они не могут, по здравому принципу, сделать больше. Общество должно выступить вперед. Как бы нам ни было жаль произносить это слово, помощи нет. Это не местное, это национальное дело. Случай выбросил этих бедных людей туда, где они есть. Это была бы хорошая возможность, упущенная, если бы эта работа не была сделана немедленно, можно сказать. Вот несколько тысяч человек, привлеченных в метрополию ее обманчивыми обещаниями долгого и прочного процветания. Они не могут вернуться. Теперь их нужно переправить дальше. Куда еще, как не в колонии?

«К этому времени самим бедным людям должно быть очевидно, что они могут ждать годами и годами, не получая работы, которая им больше всего подходит. Налогоплательщики метрополии теряют терпение и заявляют о себе. Колонии призывают к большему количеству мужчин, женщин и детей, приближающихся к возрасту работы. Несколько членов правительства присутствовали на собрании, лично или письменно, с обещаниями денег, советов и помощи. Есть поощрение успешных миллионов, которые на нашей памяти обосновались по всему миру. Каждая причина, которая действовала сорок лет назад, действует сейчас с десятикратной силой. В ту дату единственным представлением об эмигранте был грубый, мизантропический человек, который читал «Робинзона Крузо» и который воображал борьбу за существование в каком-то отдаленном уголке, с участком земли, небольшим скотом, постоянными лишениями, случайными бедствиями и открытиями, желанными или иными. Ни на минуту не сомневались, что искусства, науки и достижения должны быть оставлены позади. В том нижнем мире не могло быть Муз или Грейций. Леди, столь преданная, чтобы разделить судьбу своего мужа в этом самоизгнании, должна была бы готовить, печь, варить, стирать, шить, чинить и штопать, если бы, конечно, могла найти время от еще более необходимого труда по добыванию чего-то съедобного из земли, реки или моря. Такова была преобладающая картина эмигрантской жизни; и когда миссионерские трактаты и диорамы мистера Берфорда показывали дома, улицы и общественные здания, все еще предполагалось, что это лестные ожидания того, что должно быть, точно так же, как можно увидеть ряды полуотдельных вилл, живописные проезды, кустарники, миниатюрные озера и готические церкви в окне офиса агента по недвижимости, представляющие золотое будущее места, ныне покрытого скотом или зерном. Прошло сорок лет, и там, где тогда могло быть несколько суровых поселенцев, теперь есть города, поселки и деревни, которыми Англия могла бы гордиться; железные дороги и всякое возможное применение искусства и науки в масштабах, часто превосходящих наши собственные. Большие приходы встречаются в красивых церквях, акции и доли покупаются и продаются, механизмы грохочут и свистят, дамы ходят по выставочным залам, полным последних парижских мод, даются обеды, достойные наших клубов, и оперы исполняются в стиле, достойном Ковент-Гардена, в местах, где сорок лет назад люди ели друг друга».

 

КОНЕЦ.

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Второе издание, цена 7 шиллингов 6 пенсов, почти готово,

РОБЕРТС О БИЛЬЯРДЕ.

ДЖОН РОБЕРТС, ЧЕМПИОН АНГЛИИ.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ГЕНРИ БАКА,

Автор «Зеленого сукна».

С ДВАДЦАТЬЮ ДИАГРАММАМИ, ПОКАЗЫВАЮЩИМИ В НОВОЙ МАНЕРЕ СПОСОБ «ИГРЫ БРЕЙКОВ».

СОДЕРЖАНИЕ.

ГЛ.

 

ГЛ.

 

I.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

XII.

КАНОНЫ.

II.

СТАНДАРТНЫЕ ИГРЫ: АНГЛИЙСКИЕ.

XIII.

ИГРА БРЕЙКОВ.

III.

« АМЕРИКАНСКИЕ.

XIV.

ПРАКТИЧЕСКИЙ УРОК.

IV.

« ФРАНЦУЗСКИЕ.

XV.

ПУЛ И ПИРАМИДЫ.

V.

СЛУЧАИ ИЗ МОЕЙ КАРЬЕРЫ.

XVI.

СТАВКИ И ОБЫЧНЫЕ ПРАВИЛА.

VI.

ВИНТ И БОКОВОЕ ВРАЩЕНИЕ.

XVII.

КУРЬЕЗЫ ИГРЫ.

VII.

ИГРОКИ, КОТОРЫХ Я ВСТРЕЧАЛ.

XVIII.

ГАНДИКАПЫ.

VIII.

КОМНАТЫ И СТОЛЫ.

XIX.

ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕРМИНОВ.

IX.

СИЛА.

XX.

ПРАВИЛА: АНГЛИЙСКИЕ, АМЕРИКАНСКИЕ, ФРАНЦУЗСКИЕ.

X.

ПРОИГРЫШНЫЕ УДАРЫ.

XXI.

ЗНАМЕНИТЫЕ МАТЧИ.

XI.

ВЫИГРЫШНЫЕ УДАРЫ.

XXII.

МОШЕННИКИ.

ПОЛЛ-МЭЛЛ ГАЗЕТТ. — «Из многих работ по бильярду, представленных нашему вниманию в последнее время, та, что написана мистером Робертсом, — лучшая... Мы не сомневаемся, что каждый, кто практикуется в течение месяца с диаграммами под рукой, добьется большего прогресса, чем мог бы похвастаться за год с помощью любой другой книги, с которой мы знакомы».

ЛЭНД ЭНД УОТЕР. — «С помощью серии из двадцати прекрасно раскрашенных пластин продемонстрированы все наиболее вероятные удары... Хорошо напечатана и уникальна в своем роде, заслуживает места в библиотеке каждого молодого человека».

СПОРТИНГ ЛАЙФ. — «В целом книгу можно назвать наиболее интересной из всех, что мы видели по играм. Часть ее, которая является оригинальной, хорошо написана, а отрывки хорошо подобраны и забавны».

ЗЕ СПОРТСМЕН. — «Чемпиона следует похвалить за создание того, что станет стандартной работой, и, поскольку она умеренна по цене, она, несомненно, будет иметь большой спрос».

МАНЧЕСТЕР ГАРДИАН. — «Он лучше всего во второй части тома, которая дает ценные советы по игре. Эти советы сопровождаются диаграммами, исполнение которых не оставляет желать лучшего... Мы должны отдать должное мистеру Робертсу за использование большой краткости, простоты и ясности речи. То, чему он берется учить, он знает досконально и может выразить в немногих словах».

ЗЕ ФИЛД. — «Качество, которое в наибольшей степени способствует успеху мистера Робертса, — это суждение, благодаря которому он способен рассчитывать последствия — выбирать наиболее благоприятный удар, когда ему доступно несколько, и играть его с таким знанием силы и углов, чтобы оставить легкий удар для продолжения. Именно этому приобретенному суждению может научить любая работа по бильярду, и к этому мистер Робертс мудро ограничивает свои инструкции... Пластины хорошо выполнены в цветах, а позиции четко определены».

 

ЛОНДОН: СТЭНЛИ РИВЕРС И КО.

Publishers of Scientific
Amusements and Pastimes of Society,

8 PALSGRAVE PLACE, STRAND, W.C.

 

В печати. В формате коронного октаво, в позолоченном переплете, цена 7 шиллингов 6 пенсов.

ПРИДЕРЖИВАЙСЯ ЭТОГО И ПОБЕЖДАЙ:

ПООЩРЕНИЯ ДЛЯ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ В РАННИЕ ДНИ ИХ КАРЬЕРЫ;

С

Сокровищницей анекдотов

ИЛЛЮСТРИРУЮЩИХ

АНГЛИЙСКУЮ СМЕЛОСТЬ, ВЫНОСЛИВОСТЬ И УСПЕХ.

РЕДАКТОРОМ «СОВЕТОВ ПО КУЛЬТУРЕ ХАРАКТЕРА».

 

Часть I. ВСТУПАЯ В ЖИЗНЬ.

Преподобного Дж. Р. Вернона, магистра искусств, автора «Урожая спокойного глаза».

Часть II. МОРАЛЬНАЯ СМЕЛОСТЬ В МОМЕНТЫ ИСПЫТАНИЙ.

Часть III. ТИХИЙ ГЕРОИЗМ ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ.

Преподобного Фредерика Арнольда, автора «Пути на земле к вратам небес».

Часть IV. АНГЛИЙСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ: Сокровищница избранных анекдотов и биографических заметок.

1.

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ.

7.

ЛЮДИ ИСКУССТВА.

2.

ЛЮДИ МИРА.

8.

ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ.

3.

ЛЮДИ ВОЙНЫ.

9.

МЕДИЦИНСКИЕ РАБОТНИКИ.

4.

ЛЮДИ ЗАКОНА.

10.

ПИОНЕРЫ И ПУТЕШЕСТВЕННИКИ.

5.

ЛЮДИ ЛИТЕРАТУРЫ.

11.

ИНЖЕНЕРЫ.

6.

ЛЮДИ НАУКИ.

12.

ИЗОБРЕТАТЕЛИ.

13. ЛЮДИ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА, СОЦИАЛЬНЫЕ И ФИЛАНТРОПИЧЕСКИЕ.

 

ЛОНДОН: СТЭНЛИ РИВЕРС И КО.

The Seven Curses of London, by James Greenwood

back

back