СИСТЕМА ПРИРОДЫ, ТОМ I (из II)

Поль Анри Тири, барон д'Гольбах

Введение Роберта Д. Ричардсона-младшего

ПРИМЕЧАНИЯ К ИЗДАНИЮ: Впервые опубликовано на французском языке в 1770 году под псевдонимом Мирабо. Данная электронная книга основана на факсимильном репринте английского перевода, впервые опубликованного в 1820–1821 годах. Этот электронный текст охватывает первый из двух оригинальных томов.

ВВЕДЕНИЕ

Поль Анри Тири, барон д'Гольбах (1723–1789), был центром радикального крыла философов-просветителей. Он был другом, хозяином и покровителем широкого круга лиц, в который входили Дидро, Д'Аламбер, Гельвеций и Юм. Гольбах писал, переводил, редактировал и выпускал поток книг и памфлетов, часто под чужими именами, что стало отчаянием для библиографов, но связало его имя посредством намеков, сплетен и ассоциаций с большей частью того, что было написано в защиту атеистического материализма во Франции конца XVIII века.

Гольбах наиболее известен своей «Системой Природы» (1770), и заслуженно, поскольку это ясное и достаточно систематическое изложение его основных идей. Его исходная позиция определяет весь остальной ход его аргументации. «Нет и не может быть ничего вне той Природы, которая включает в себя все существа». Понимая природу как строго ограниченную материей и движением, которые существовали всегда, он категорически отрицает существование чего-либо подобного духу или сверхъестественному. Мифология, утверждает Гольбах, возникла, когда люди еще находились в естественном состоянии и в тот момент, когда мудрые, сильные и по большей части доброжелательные люди становились вождями и законодателями. Эти лидеры «составляли речи, которыми они обращались к воображению своих доверчивых слушателей», используя поэзию, поскольку она «казалась наиболее приспособленной для воздействия на ум». Таким образом, через поэзию и посредством «ее образов, ее вымыслов, ее ритмов, ее рифм, ее гармонии... вся природа, как и все ее части, была олицетворена благодаря ее прекрасным аллегориям». Таким образом, мифологии придается по существу политическое происхождение. Эти ранние поэты — в буквальном смысле законодатели человечества. «Первые учредители народов и их непосредственные преемники во власти говорили с народом только баснями, аллегориями, загадками, право на толкование которых они оставляли за собой». Гольбах относится к этому процессу довольно снисходительно, но, поскольку мифология является представлением самой природы, он гораздо более терпим к мифологии, чем к следующему шагу. «Натурфилософы и поэты были превращены досугом в метафизиков и теологов», и в этот момент была допущена роковая ошибка: теологи провели различие между силой природы и самой природой, разделили их, сделали силу природы предшествующей природе и назвали ее Богом. Таким образом, человек остался с абстрактным и химерическим существом с одной стороны и с лишенной сил, инертной природой — с другой. В критике Гольбаха момент, когда теология отделилась от мифологии, знаменует собой момент отчуждения природы от самой себя и прокладывает путь к отчуждению человека от природы.

Таким образом, Гольбах значим для романтического интереса к мифу в двух отношениях. Во-первых, он дает ясное изложение того, что можно условно назвать антимифической позицией, — того рационалистического снисхождения и пренебрежения ко всякому мифу и всякой религии, которые никогда не были далеки от поверхности в эпоху романтизма. Гольбах был и остается напоминанием о том, что романтическое утверждение мифа никогда не было легким, некритичным или бесспорным. Любое новое признание мифа должно было быть сделано вопреки Гольбаху и другим скептикам. Сама энергичность гольбаховской критики мифа побуждала романтиков мыслить глубже и тщательнее защищать любые новые претензии на миф. Во-вторых, хотя аргументация Гольбаха в целом была направлена как против мифа, так и против религии, он действительно провел важное, по сути спасительное различие между мифологией и теологией. Мифология — это более или менее безобидная персонификация силы в природе и самой природы; теология же занимается тем, что для Гольбаха было несуществующей силой вне или позади природы. Используя это различие, для такого автора, как Шелли, например, стало возможным занять сильную антитеологическую — даже антихристианскую — позицию, не отказываясь при этом от мифа.

Гольбах был одним из главных источников идей Уильяма Годвина о политической справедливости, а Шелли, обсуждавший Гольбаха с Годвином, широко цитирует «Систему Природы» в «Королеве Маб». Более того, «Руины» Вольнея, еще одна важная для Шелли книга, напрямую восходят к «Системе Природы». С другой стороны, Гольбах был постоянным вызовом для таких писателей, как Колридж и Гёте, и широко переиздавался и переводился в Америке, где его работа была хорошо известна рационалистическому кругу вокруг Джефферсона и Барлоу.

Выпущенная в 1770 году якобы Жаном-Батистом де Мирабо (бывшим бессменным секретарем Французской академии, скончавшимся десятью годами ранее), «Система Природы» часто переводилась и переиздавалась. Перевод Сэмюэля Уилкинсона, который мы решили переиздать, был наиболее часто переиздаваемой или пиратской версией на английском языке. Полезной отправной точкой для изучения работ Гольбаха является книга Жерома Веркрюйсса «Описательная библиография сочинений барона д'Гольбаха» (Париж, 1971). Сложная тема по существу тайной эволюции библейской критики как антихристианской и антимифической критики в начале XVIII века, до хорошо задокументированной эпохи библейского критика Эйхгорна в Германии, освещена в работе Айры Уэйд «Тайная организация и распространение философских идей во Франции в 1700–1750 гг.» (Издательство Принстонского университета, 1938).

Роберт Д. Ричардсон-младший

Денверский университет

{Иллюстрация: Парк, гравюра М. ДЕ МИРАБО}

СИСТЕМА ПРИРОДЫ; ИЛИ, ЗАКОНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО МИРА.

ПЕРЕВЕДЕНО С ОРИГИНАЛА НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ М. ДЕ МИРАБО

ТОМ I.

CONTENTS

ВВЕДЕНИЕ

СИСТЕМА ПРИРОДЫ; ИЛИ, ЗАКОНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО МИРА.

ТОМ I.

ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

 СИСТЕМА ПРИРОДЫ МИРАБО

 ЧАСТЬ I.

ГЛ. I.

ГЛ. II.

ГЛ. III.

ГЛ. IV.

ГЛ. V.

ГЛ. VI.

ГЛ. VII.

ГЛ. VIII.

ГЛ. IX.

ГЛ. X.

ГЛ. XI

ГЛ. XII.

ГЛ. XIII.

ГЛ. XIV.

ГЛ. XV.

ГЛ. XVI

ГЛ. XVII.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

 Preface
 PART I—Laws of Nature.—Of man.—The
 faculties of the soul.
 —Doctrine of immortality.—On
 happiness.
 CHAP. I. Nature and her laws.
 CHAP. II. Of motion
 and its origin.
 CHAP. III. Of matter—of its various
 combinations—of its diversified
 motion—or of the course
 of Nature.
 CHAP. IV. Laws of motion common to every being of Nature—attraction
 and
 repulsion—inert force-necessity.
 CHAP. V. Order and
 confusion—intelligence—chance.
 CHAP. VI. Moral and
 physical distinctions of man—his origin.
 CHAP. VII. The soul
 and the spiritual system.
 CHAP. VII. The soul and the spiritual
 system.
 CHAP. VIII. The intellectual faculties derived from the
 faculty of
 feeling.
 CHAP. IX. The diversity of the
 intellectual faculties; they depend on
 physical causes, as do their
 moral qualities.—The natural principles of
 society—morals—politics.

 CHAP. X. The soul does not derive its ideas from itself—it has
 no
 innate ideas.
 CHAP. XI. Of the system of man's free-agency.

 CHAP. XII. An examination of the opinion which pretends that the
 system
 of fatalism is dangerous.
 CHAP. XIII. Of the
 immortality of the soul—of the doctrine of a future
 state—of
 the fear of death.
 CHAP. XIV. Education, morals, and the laws
 suffice to restrain man—of
 the desire of immortality—of
 suicide.
 CHAP. XV. Of man's true interest, or of the ideas he forms
 to himself of
 happiness.—Man cannot be happy without virtue.

 CHAP. XVI. The errors of man.—Upon what constitutes happiness.—The

 true source of his evils.—Remedies that may be applied.

 CHAP. XVII. Those ideas which are true, or founded upon Nature, are the

 only remedies for the evil of man.—Recapitulation.—Conclusions
 of the
 First Part.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Источник несчастья человека — его невежество в отношении Природы. Упорство, с которым он цепляется за слепые мнения, впитанные с младенчества, которые переплетаются с его существованием, и вытекающие из этого предрассудки, которые искажают его ум, препятствуют его развитию и делают его рабом вымысла, по-видимому, обрекают его на постоянные заблуждения. Он подобен ребенку, лишенному опыта, полному идеальных представлений: опасная закваска смешивается со всеми его знаниями: они по необходимости смутны, они колеблются и ложны: — Он принимает тон своих идей на веру других, которые сами находятся в заблуждении или же заинтересованы в том, чтобы обмануть его. Чтобы рассеять эту киммерийскую тьму, эти барьеры на пути к улучшению его положения; чтобы выпутать его из облаков заблуждений, которые окутывают его; чтобы вывести его из этого критского лабиринта, требуется нить Ариадны со всей любовью, которую она могла бы даровать Тесею. Это требует большего, чем обычное усилие; это требует самой решительной, самой бесстрашной смелости — это никогда не достигается иначе, как упорной решимостью действовать, думать самостоятельно; подвергать строгому и беспристрастному исследованию принятые им мнения. Он обнаружит, что самые вредные сорняки выросли рядом с прекрасными цветами; переплелись вокруг их стеблей, заслонили их избытком листвы, задушили почву, ослабили их рост, уменьшили их лепестки; притупили яркость их красок; что, обманутый их кажущейся свежестью зелени, быстротой их разрастания, он возделывал их, поливал их, лелеял их, когда должен был вырвать их с самыми корнями.

Человек стремится выйти за пределы своей сферы: несмотря на повторяющиеся неудачи, которые испытывает его амбициозная глупость, он все еще пытается сделать невозможное; стремится перенести свои исследования за пределы видимого мира; и охотится за несчастьем в воображаемых регионах. Он хочет быть метафизиком, прежде чем стать практическим философом. Он оставляет созерцание реальностей, чтобы медитировать о химерах. Он пренебрегает опытом, чтобы питаться догадками, предаваться гипотезам. Он не смеет развивать свой разум, потому что с самых ранних дней его учили считать это преступным. Он претендует на то, чтобы знать свою судьбу в неясных обителях иной жизни, прежде чем обдумал средства, с помощью которых он должен сделать себя счастливым в мире, который населяет: короче говоря, человек презирает изучение Природы, если только не частично: он преследует призраки, которые напоминают блуждающий огонек, который одновременно ослепляет, сбивает с толку и пугает: подобно заблудившемуся путнику, введенному в заблуждение этими обманчивыми испарениями болотистой почвы, он часто покидает прямой, простой путь истины, следуя которому он только и может разумно надеяться достичь цели счастья.

Самая важная из наших обязанностей, следовательно, состоит в том, чтобы искать средства, с помощью которых мы могли бы уничтожить заблуждения, которые никогда не могут сделать ничего, кроме как ввести нас в заблуждение. Лекарства от этих зол должны быть найдены в самой Природе; только в изобилии ее ресурсов мы можем разумно ожидать найти противоядия от бед, причиненных нам неправильно направленным, подавляющим энтузиазмом. Пора искать эти средства; пора смело взглянуть злу в лицо, изучить его основы, подвергнуть проверке его надстройку: разум со своим верным проводником — опытом — должен атаковать в их укреплениях те предрассудки, жертвой которых человеческий род был слишком долго. Для этой цели разум должен быть восстановлен в своем надлежащем ранге — он должен быть спасен от дурной компании, с которой он связан. Он был слишком долго унижен — слишком долго заброшен — трусость сделала его подчиненным бреду, рабом лжи. Он больше не должен удерживаться массивными оковами невежественного предрассудка.

Истина неизменна — она необходима человеку — она никогда не может причинить ему вреда — его самые насущные потребности рано или поздно заставляют его осознать это; вынуждают его признать ее. Давайте же откроем ее смертным — давайте продемонстрируем ее прелести — давайте прольем ее сияние на затемненную дорогу; это единственный способ, которым человек может почувствовать отвращение к тому позорному суеверию, которое ведет его к заблуждению и которое слишком часто узурпирует его поклонение, предательски прикрываясь маской истины — ее блеск не может ранить никого, кроме тех врагов человеческого рода, чья власть основана исключительно на невежестве, на тьме, в которую они почти во все времена ухитрялись погрузить ум человека.

Истина не говорит с этими извращенными существами: — ее голос может быть услышан только благородными душами, привыкшими к размышлению, чья чувствительность заставляет их оплакивать бесчисленные бедствия, обрушенные на землю политической и религиозной тиранией, — чьи просвещенные умы с ужасом созерцают необъятность, тяжесть той череды несчастий, которыми заблуждение во все века подавляло человечество.

Заблуждению должны быть приписаны те невыносимые цепи, которые тираны, которые священники выковали для большинства народов. Заблуждению должны быть в равной степени приписаны то низкое рабство, в которое впали народы почти каждой страны. Природа предназначила им стремиться к своему счастью через самую совершенную свободу. — Заблуждению должны быть приписаны те религиозные ужасы, которые почти в каждом климате либо превращали человека в камень от страха, либо заставляли его уничтожать себя ради грубых или причудливых существ. Заблуждению должны быть приписаны те закоренелые ненависти, те варварские преследования, те многочисленные массовые убийства, те ужасные трагедии, ареной которых под предлогом служения интересам небес слишком часто становилась земля. Именно заблуждение, освященное религиозным энтузиазмом, порождает то невежество, ту неопределенность, в которой человек всегда находится в отношении своих самых очевидных обязанностей, своих самых ясных прав, самых доказуемых истин. Короче говоря, человек почти везде — бедный униженный пленник, лишенный величия души, разума или добродетели, которому его бесчеловечные тюремщики никогда не позволяли увидеть свет дня.

Давайте же постараемся рассеять эти облака невежества, эти туманы тьмы, которые препятствуют человеку в его путешествии, которые заслоняют его прогресс, которые мешают ему идти по жизни твердым, уверенным шагом. Давайте попробуем вдохнуть в него мужество — уважение к своему разуму — неистребимую любовь к истине — память о Галилее — с той целью, чтобы он мог научиться познавать самого себя — познавать свои законные права — чтобы он мог научиться советоваться со своим опытом и больше не быть дураком воображения, сбитого с толку авторитетом — чтобы он мог отречься от предрассудков своего детства — чтобы он мог научиться основывать свою мораль на своей природе, на своих потребностях, на реальной выгоде общества — чтобы он мог осмелиться любить себя — чтобы он мог научиться преследовать свое истинное счастье, способствуя счастью других — короче говоря, чтобы он больше не занимался грезами, бесполезными или опасными — чтобы он мог стать добродетельным, разумным существом, в каковом случае он не может не стать счастливым.

Если у него должны быть свои химеры, пусть он, по крайней мере, научится позволять другим формировать свои на их собственный манер; поскольку ничто не может быть более несущественным, чем образ мыслей людей по предметам, недоступным для разума, при условии, что этим мыслям не позволено воплощаться в действия, вредные для других: прежде всего, пусть он будет полностью убежден, что для жителей этого мира крайне важно быть СПРАВЕДЛИВЫМИ, ДОБРЫМИ и МИРНЫМИ.

Далекое от того, чтобы нанести ущерб делу добродетели, беспристрастное изучение принципов этой работы покажет, что ее цель — вернуть истину в ее надлежащий храм, воздвигнуть алтарь, основы которого будут укреплены моралью, разумом и справедливостью: из этого священного святилища добродетель, охраняемая истиной, облаченная в опыт, будет излучать свое сияние на восхищенных смертных; чье поклонение, текущее последовательно, откроет миру новую эру, сделав всеобщим убеждение, что счастье, истинная цель существования человека, никогда не может быть достигнуто иначе, как ПУТЕМ СОДЕЙСТВИЯ СЧАСТЬЮ СВОЕГО БЛИЖНЕГО.

Короче говоря, человек должен научиться знать, что счастье — это просто эманативное качество, сформированное размышлением; что каждый индивид должен быть солнцем своей собственной системы, постоянно излучая вокруг себя свои благотворные лучи; что они, реагируя, будут постоянно снабжать его собственное существование необходимым теплом, чтобы позволить ему приносить добрые плоды.

СИСТЕМА ПРИРОДЫ МИРАБО

Поль Анри Тири, барон д'Гольбах

Переведено с оригинала Сэмюэлем Уилкинсоном

ЧАСТЬ I.

ЗАКОНЫ ПРИРОДЫ — О ЧЕЛОВЕКЕ — СПОСОБНОСТИ ДУШИ — ДОКТРИНА БЕССМЕРТИЯ — О СЧАСТЬЕ.

ГЛ. I.

Природа и ее Законы.

Человек всегда обманывал себя, когда оставлял опыт, чтобы следовать воображаемым системам. — Он — творение природы. — Он существует в Природе. — Он подчинен законам Природы. — Он не может освободиться от них: — не может выйти за их пределы даже в мыслях. Тщетно его разум хотел бы вырваться за пределы видимого мира: ужасная и властная необходимость всегда принуждает его к возвращению — будучи сформированным Природой, он ограничен ее законами; не существует ничего вне великого целого, частью которого он является, влияние которого он испытывает. Существа, которые его фантазия рисует как стоящие выше природы или отличающиеся от нее, всегда являются химерами, сформированными по образу того, что он уже видел, но о которых совершенно невозможно сформировать какое-либо законченное представление, как относительно места, которое они занимают, так и относительно их способа действия — для него нет и не может быть ничего вне той Природы, которая включает в себя все существа.

Поэтому, вместо того чтобы искать вне мира, который он населяет, существ, которые могут доставить ему счастье, отказанное ему Природой, пусть он изучает эту Природу, познает ее законы, созерцает ее энергии, наблюдает неизменные правила, по которым она действует. — Пусть он применит эти открытия к своему собственному блаженству и молча подчинится ее предписаниям, которые ничто не может изменить. — Пусть он с радостью согласится быть в неведении относительно причин, скрытых от него под самой непроницаемой завесой. — Пусть он уступит указам универсальной силы, которая никогда не может быть приведена к его пониманию, равно как и никогда не сможет освободить его от тех законов, которые наложены на него его сущностью.

Различие, которое так часто проводилось между физическим и моральным существом, является, очевидно, злоупотреблением терминами. Человек — существо чисто физическое: моральный человек — не что иное, как это физическое существо, рассматриваемое под определенным углом зрения; то есть в отношении некоторых его способов действия, возникающих из его индивидуальной организации. Но разве эта организация сама по себе не является делом Природы? Движение или импульс к действию, к которому он восприимчив, разве не физические? Его видимые действия, так же как и невидимое движение, внутренне возбуждаемое его волей или его мыслями, являются в равной степени естественными следствиями, необходимыми последствиями его особого строения и импульса, который он получает от тех существ, которыми он всегда окружен. Все, что человеческий ум последовательно изобретал с целью изменить или усовершенствовать свое существо, чтобы сделать себя счастливым, никогда не было более чем необходимым следствием особой сущности человека и сущности тех существ, которые действуют на него. Цель всех его институтов, всех его размышлений, всех его знаний — лишь приобрести то счастье, к которому он постоянно побуждается особенностью своей природы. Все, что он делает, все, что он думает, все, что он есть, все, чем он будет, — не что иное, как то, чем сделала его Универсальная Природа. Его идеи, его действия, его воля — необходимые следствия тех свойств, которые влиты в него Природой, и тех обстоятельств, в которые она его поместила. Короче говоря, искусство — не что иное, как Природа, действующая инструментами, которые она предоставила.

Природа посылает человека нагим и обездоленным в этот мир, который должен стать его обителью: он быстро учится прикрывать свою наготу — укрываться от суровости погоды, сначала с помощью искусно построенных хижин и шкур зверей лесов; постепенно он улучшает их внешний вид, делает их более удобными: он основывает мануфактуры, чтобы удовлетворить свои насущные потребности; он добывает глину, золото и другие ископаемые из недр земли; превращает их в кирпичи для своего дома, в сосуды для своего пользования, постепенно улучшает их форму и увеличивает их красоту. Для существа, возвышенного над нашим земным шаром, человек не казался бы менее подчиненным законам Природы, когда он наг в лесу, мучительно ища себе пропитание, чем когда он живет в цивилизованном обществе, окруженный комфортом, или, обогащенный большим опытом, погруженный в роскошь, где он каждый день изобретает тысячу новых потребностей и открывает тысячу новых способов их удовлетворения. Все шаги, предпринимаемые человеком для регулирования своего существования, должны рассматриваться лишь как длинная череда причин и следствий, которые являются не чем иным, как развитием первого импульса, данного ему природой.

То же самое животное, в силу своей организации, последовательно переходит от самых простых к самым сложным потребностям; тем не менее, это следствие его природы. Бабочка, чьей красотой мы восхищаемся, чьи цвета так богаты, чей вид так блестящ, начинается как неодушевленное непривлекательное яйцо; из него тепло производит червя, он становится куколкой, затем превращается в то прекрасное насекомое, украшенное самыми яркими оттенками: достигнув этой стадии, он размножается, он порождает; наконец, лишенный своих украшений, он вынужден исчезнуть, выполнив задачу, возложенную на него Природой, совершив круг трансформации, намеченный для существ его порядка.

Тот же курс, то же изменение происходит в растительном мире. Именно благодаря ряду комбинаций, изначально переплетенных с энергиями алоэ, это растение незаметно регулируется, постепенно расширяется и в конце ряда лет производит те цветы, которые возвещают его распад.

Точно так же обстоит дело с человеком, который во всех своих движениях, во всех изменениях, которые он претерпевает, никогда не действует иначе, как в соответствии с законами, свойственными его организации и материи, из которой он состоит.

Физический человек — это тот, кто действует по причинам, которые позволяют нам понять наши способности.

Моральный человек — это тот, кто действует по физическим причинам, с которыми наши предрассудки мешают нам познакомиться в совершенстве.

Дикий человек — это ребенок, лишенный опыта, неспособный продвигаться в своем счастье, потому что он не научился оказывать сопротивление импульсам, которые он получает от тех существ, которыми окружен.

Цивилизованный человек — это тот, кому опыт и социальность позволили извлечь из природы средства для собственного счастья, потому что он научился оказывать сопротивление тем импульсам, которые он получает от внешних существ, когда опыт научил его, что они будут разрушительны для его благополучия.

Просвещенный человек — это человек в своей зрелости, в своем совершенстве; который способен продвигать свое собственное блаженство, потому что он научился исследовать, думать самостоятельно и не принимать на веру авторитета других то, что, как научил его опыт, критическое исследование часто доказывает ошибочным.

Счастливый человек — это тот, кто знает, как наслаждаться благами, дарованными ему природой: другими словами, тот, кто думает самостоятельно; кто благодарен за добро, которым обладает; кто не завидует благополучию других и не вздыхает по воображаемым благам, всегда находящимся вне его досягаемости.

Несчастный человек — это тот, кто неспособен наслаждаться благами природы; то есть тот, кто позволяет другим думать за него; кто пренебрегает абсолютным благом, которым обладает, в бесплодном поиске идеальных благ; кто тщетно вздыхает по тому, что всегда ускользает от его преследования.

Из этого необходимо следует, что человек в своем исследовании должен всегда созерцать опыт и натурфилософию: это то, с чем он должен советоваться в своей религии, — в своей морали, — в своем законодательстве, — в своем политическом управлении, — в искусствах, — в науках, — в своих удовольствиях, — прежде всего, в своих несчастьях. Опыт учит, что Природа действует по простым, регулярным и неизменным законам. Именно своими чувствами человек привязан к этой универсальной Природе; именно своим восприятием он должен проникать в ее тайны; именно из своих чувств он должен черпать опыт ее законов. Поэтому всякий раз, когда он пренебрегает приобретением опыта или покидает его путь, он спотыкается в бездну; его воображение сбивает его с пути.

Все ошибки человека физические: он никогда не обманывает себя, кроме как когда пренебрегает возвращением к природе, чтобы посоветоваться с ее законами, чтобы призвать практическое знание на помощь. Именно из-за нехватки практического знания он формирует такие несовершенные идеи о материи, о ее свойствах, о ее комбинациях, о ее силе, о ее способе действия и об энергиях, которые проистекают из ее сущности. Не имея этого опыта, вся вселенная для него — лишь одна обширная сцена заблуждений. Самые обычные результаты кажутся ему самыми удивительными явлениями; он удивляется всему, не понимает ничего и отдает руководство своими действиями тем, кто заинтересован в предательстве его интересов. Он невежественен в отношении Природы, и он ошибся в ее законах; он не созерцал необходимой рутины, которую она наметила для всего, что она содержит. Ошибся в законах Природы, сказал я? Он ошибся в самом себе: следствие этого в том, что все его системы, все его догадки, все его рассуждения, из которых он изгнал опыт, — не что иное, как ткань ошибок, длинная цепь несоответствий.

Заблуждение всегда вредно для человека: именно обманывая себя, человеческий род погружается в нищету. Он пренебрег Природой; он не понял ее законов; он создал богов самых нелепых и смехотворных видов: они стали единственными объектами его надежды и созданиями его страха: он был несчастен, он дрожал перед этими визионерскими божествами; под предполагаемым влиянием визионерских существ, созданных им самим; под ужасом, внушенным глыбами камня; бревнами дерева; летучими рыбами; или нахмуренными взглядами людей, смертных, как и он сам, которых его встревоженная фантазия возвысила над той Природой, о которой одной он способен сформировать какое-либо представление. Его собственное потомство смеется над его глупостью, потому что опыт убедил их в абсурдности его беспочвенных страхов — его неуместного поклонения. Так ушла древняя мифология со всеми тривиальными и бессмысленными атрибутами, приписанными ей невежеством.

Не понимая, что Природа, равная в своих распределениях, полностью лишенная злобы, следует только необходимым и неизменным законам, когда она либо производит существа, либо уничтожает их, когда она заставляет страдать тех, чье строение создает чувствительность; когда она разбрасывает среди них добро и зло; когда она подвергает их постоянным изменениям — он не осознал, что именно в лоне самой Природы, что именно в ее изобилии он должен искать удовлетворение своих недостатков; лекарства против своих болей; средства сделать себя счастливым: он ожидал получить эти блага от фантастических существ, которых он предполагал стоящими выше Природы; которых он ошибочно воображал авторами своих удовольствий и причиной своих несчастий. Отсюда следует, что своим невежеством в отношении Природы человек обязан созданию тех иллюзорных сил; перед которыми он так долго дрожал от страха; тому суеверному поклонению, которое было источником всех его несчастий и зол, переданных потомству.

Из-за отсутствия ясного понимания своей собственной природы, своего надлежащего курса, своих потребностей и своих прав, человек в обществе впал из СВОБОДЫ в РАБСТВО. Он забыл цель своего существования, или же он поверил, что обязан подавлять естественные желания своего сердца, приносить в жертву свое благополучие капризам вождей, либо избранных им самим, либо принятых без проверки. Он был невежественен в отношении истинной политики ассоциации — цели правительства; он пренебрег прислушаться к голосу Природы, который громко провозглашал цену всякого подчинения — защиту и счастье: цель всякого правительства — благо управляемых, а не исключительная выгода правителей. Он отдал себя без расспросов людям, подобным себе, которых его предрассудки побуждали созерцать как существ высшего порядка, как Богов на земле, они наживались на его невежестве, пользовались его предрассудками, развращали его, делали его порочным, порабощали его и делали его несчастным. Таким образом, человек, предназначенный Природой для полного наслаждения свободой, для терпеливого поиска ее законов, для исследования ее тайн, для того, чтобы держаться своего опыта; из-за пренебрежения ее спасительными увещеваниями, из-за непростительного невежества в отношении своей собственной сущности, впал в раболепие: был злобно управляем.

Ошибившись в самом себе, он остался невежественным относительно той неотъемлемой близости, которая существует между ним и существами его собственного вида: ошибившись в своем долге перед самим собой, из этого, следовательно, следует, что он ошибся в своем долге перед другими. Он произвел расчет в ошибке того, чего требовало его счастье; он не осознал, что он был должен самому себе, излишеств, которых он должен избегать, желаний, которым он должен сопротивляться, импульсов, которым он должен следовать, чтобы укрепить свое блаженство, способствовать своему комфорту и содействовать своей выгоде. Короче говоря, он был невежественен в отношении своих истинных интересов; отсюда его нерегулярности, его излишества, его постыдная экстравагантность, с той длинной чередой пороков, которым он предавался за счет своего сохранения, с риском своего постоянного процветания.

Именно поэтому невежество в отношении самого себя помешало человеку просветить свою мораль. Коррумпированные власти, которым он подчинился, чувствовали интерес в препятствовании практике его обязанностей, даже когда он знал их. Время, с влиянием невежества, подкрепленное его коррупцией, придало им силу, которой не мог противостоять его ослабленный голос. Его обязанности оставались невыполненными, и он впал в презрение как к самому себе, так и к другим.

Невежество Человека длилось так долго, он делал такие медленные, такие нерешительные шаги к улучшению своего состояния только потому, что пренебрегал изучением Природы, проверкой ее законов, поиском ее средств, открытием ее свойств, что его медлительность находит свое оправдание в том, чтобы позволить себе руководствоваться примером, а не следовать опыту, который требует активности; руководствоваться рутиной, а не своим разумом, который предписывает размышление; принимать на веру авторитета других то, что потребовало бы тщательного и терпеливого исследования. Отсюда можно проследить ненависть, которую человек проявляет ко всему, что отклоняется от тех правил, к которым он привык; отсюда его глупое, его скрупулезное уважение к древности, к самым глупым, самым абсурдным и смехотворным институтам своих отцов: отсюда те страхи, которые охватывают его, когда ему предлагают самые полезные изменения или предпринимаются самые вероятные попытки улучшить его состояние. Он боится исследовать, потому что его учили считать это непочтительным по отношению к чему-то, непосредственно связанному с его благополучием; его доверчивость позволяет ему верить заинтересованным советам и презирать тех, кто желает показать ему опасность дороги, по которой он путешествует.

Это причина, по которой народы томятся в самой постыдной летаргии, страдая от злоупотреблений, передаваемых из века в век, дрожа при самой мысли о том, что одно только может исправить их бедствия.

Именно из-за нехватки энергии, из-за нехватки консультаций с опытом медицина, натурфилософия, сельское хозяйство, живопись, фактически все полезные науки, так долго оставались под оковами авторитета, так мало прогрессировали: те, кто исповедует эти науки, предпочитают ходить проторенными путями, какими бы несовершенными они ни были, вместо того чтобы прокладывать новые, — они предпочитают безумие своего воображения, свои добровольные догадки тому кропотливому опыту, который один только может извлечь ее тайны из Природы.

Человек, короче говоря, будь то из лени или из ужаса, отрекшись от свидетельства своих чувств, руководствовался во всех своих действиях, во всех своих предприятиях воображением, энтузиазмом, привычкой, предвзятыми мнениями, но прежде всего влиянием авторитета, который хорошо знал, как обмануть его, обратить его невежество в почтение, его лень в выгоду. Таким образом, воображаемые, несущественные системы заменили опыт — зрелое размышление — разум. Человек, окаменевший от своих страхов, опьяненный чудесным, одурманенный ленью, сдал свой опыт: ведомый своей доверчивостью, он был неспособен вернуться к нему; он стал, следовательно, неопытным; оттуда он породил самые смехотворные мнения или же принял все те смутные химеры, все те праздные представления, предложенные ему людьми, чьим интересом было продолжать его в этом плачевном состоянии невежества.

Таким образом, человеческий род так долго оставался в состоянии младенчества, потому что человек был невнимателен к Природе; пренебрегал ее путями, потому что презирал опыт — потому что отбросил свой разум — потому что был в восторге от чудесного и сверхъестественного, — потому что без необходимости ДРОЖАЛ. Это причины, по которым так много трудностей в том, чтобы провести его из этого состояния детства к состоянию зрелости. У него не было ничего, кроме самых тривиальных гипотез, принципы или доказательства которых он никогда не осмеливался исследовать, потому что привык считать их священными, считать их самыми совершенными истинами, в которых ему не позволено сомневаться даже на мгновение. Его невежество делало его доверчивым; его любопытство заставляло его проглатывать чудесное: время подтверждало его в его мнениях, и он передавал свои догадки из поколения в поколение как реальности; тираническая власть поддерживала его в его представлениях, потому что только ими общество могло быть порабощено. Тщетно некоторые слабые проблески Природы иногда пытались вернуть его разум — что легкие вспышки опыта иногда бросали его тьму в свет, интерес немногих был основан на его энтузиазме; их превосходство зависело от его любви к чудесному; само их существование покоилось на твердости его невежества; они, следовательно, не упускали ни одной возможности, чтобы задушить даже мимолетное пламя интеллекта. Многих таким образом сначала обманом ввели в доверчивость, затем принудили к подчинению. В конце концов, вся наука человека стала запутанной массой тьмы, лжи и противоречий, с кое-где слабым лучом истины, предоставленным той Природой, от которой он никогда не может полностью отрешиться; потому что, без его восприятия, его потребности постоянно возвращают его к ее ресурсам.

Давайте же, если возможно, поднимемся над этими облаками предвзятости! Давайте покинем тяжелую атмосферу, в которой мы заключены; давайте в более чистой среде — в более эластичном потоке, созерцать мнения людей и наблюдать их различные системы. Давайте научимся не доверять расстроенному восприятию; давайте возьмем того верного наставника, опыт, в качестве нашего проводника; давайте посоветуемся с Природой, исследуем ее законы, погрузимся в ее запасы; давайте извлечем из нее самой наши идеи о существах, которые она содержит; давайте восстановим наши чувства, которые заинтересованное заблуждение научило нас подозревать; давайте посоветуемся с тем разумом, который ради самых низких целей был так позорно оклеветан, так жестоко обесчещен; давайте исследуем с вниманием видимый мир; давайте попробуем, не позволит ли он нам сформировать приемлемое суждение о невидимой территории интеллектуального мира: возможно, может быть обнаружено, что не было достаточной причины для их разделения — что не без мотивов, вполне достойных нашего исследования, были разделены две империи, которые в равной степени являются наследием природы.

Вселенная, это обширное собрание всего, что существует, представляет только материю и движение: целое предлагает нашему созерцанию не что иное, как необъятную, непрерывную череду причин и следствий; некоторые из этих причин известны нам, потому что они либо воздействуют непосредственно на наши чувства, либо были доведены до их сведения исследованием долгого опыта; другие неизвестны нам, потому что они воздействуют на нас эффектами, часто очень отдаленными от их первопричины. Огромное разнообразие материи, объединенное в бесконечности форм, непрерывно передает, непрерывно получает разнообразие импульсов. Различные качества этой материи, ее бесчисленные комбинации, ее различные методы действия, которые являются необходимым следствием этих ассоциаций, составляют для человека то, что он называет СУЩНОСТЬЮ существ: именно из этих разнообразных сущностей проистекают порядки, классы или системы, которыми эти существа соответственно обладают, сумма которых составляет то, что известно под термином природа.

Природа, следовательно, в своем наиболее значимом значении — это великое целое, которое является результатом совокупности материи в ее различных комбинациях с тем противоречием движения, которое вселенная представляет нашему взору. Природа, в менее расширенном смысле, или рассматриваемая в каждом индивиде, — это целое, которое является результатом его сущности; то есть особые качества, комбинация, импульс и различные способы действия, которыми он отличается от других существ. Именно так ЧЕЛОВЕК есть, как целое, или по своей природе, результат определенной комбинации материи, наделенной особыми свойствами, компетентной давать, способной получать определенные импульсы, расположение которых называется организацией; сущность которой — чувствовать, думать, действовать, двигаться, после манеры, отличающейся от других существ, с которыми он может быть сравнен. Человек, следовательно, занимает порядок, систему, класс сам по себе, который отличается от порядка других животных, в которых мы не воспринимаем тех свойств, которыми он обладает. Различные системы существ, или, если угодно, их частные природы, зависят от общей системы великого целого, или той Универсальной Природы, частью которой они являются; которой все, что существует, необходимо подчинено и привязано.

Описав надлежащее определение, которое должно быть применено к слову ПРИРОДА, я должен предупредить читателя, раз и навсегда, что всякий раз, когда в ходе этой работы встречается выражение, что «Природа производит такой или такой эффект», нет намерения олицетворять ту природу, которая является чисто абстрактным существом; это лишь указывает на то, что упомянутый эффект необходимо проистекает из особых свойств тех существ, которые составляют могучий макрокосм. Когда, следовательно, говорится, Природа требует, чтобы человек стремился к своему собственному счастью, это для предотвращения многословия — чтобы избежать тавтологии; следует понимать, что это свойство существа, которое чувствует, которое думает, которое действует, трудиться для своего собственного счастья; короче говоря, то называется естественным, что соответствует сущности вещей, или законам, которые Природа предписывает существам, которые она содержит, в различных порядках, которые они занимают, при различных обстоятельствах, через которые они обязаны пройти. Таким образом, здоровье естественно для человека в определенном состоянии; болезнь естественна для него при других обстоятельствах; распад, или, если угодно, смерть, — это естественное состояние для тела, лишенного некоторых из тех вещей, которые необходимы для поддержания существования животного и т. д. Под СУЩНОСТЬЮ следует понимать то, что составляет существо, такое, какое оно есть; совокупность свойств или качеств, посредством которых оно действует так, как оно действует. Таким образом, когда говорится, что это сущность камня — падать, это то же самое, что сказать, что его падение — необходимое следствие его гравитации — его плотности — сцепления его частей — элементов, из которых он состоит. Короче говоря, сущность существа — это его частная, его индивидуальная природа.

ГЛ. II.

О Движении и его Происхождении.

Движение — это эффект, посредством которого тело либо меняет, либо имеет тенденцию изменить свое положение: то есть посредством которого оно последовательно соответствует различным частям пространства или меняет свое относительное расстояние до других тел. Именно движение одно устанавливает отношение между нашими чувствами и внешними или внутренними существами: только движением эти существа запечатлеваются в нас — что мы знаем об их существовании — что мы судим об их свойствах — что мы отличаем одно от другого — что мы распределяем их по классам.

Существа, субстанции или различные тела, собранием которых является Природа, сами по себе являются эффектами определенных комбинаций или причин, которые в свою очередь становятся причинами. ПРИЧИНА — это существо, которое приводит другое в движение или которое производит в нем какое-либо изменение. ЭФФЕКТ — это изменение, произведенное в одном теле движением или присутствием другого.

Каждое существо, по своей сущности, по своей особой природе, обладает способностью производить, способно получать, имеет силу сообщать разнообразие движения. Таким образом, некоторые существа пригодны для воздействия на наши органы; эти органы компетентны для получения впечатления, адекватны для претерпевания изменений под их присутствием. Те, которые не могут действовать ни на один из наших органов, либо непосредственно и сами по себе, либо непосредственно через вмешательство других тел, не существуют для нас; поскольку они не могут ни двигать нас, ни, следовательно, снабжать нас идеями: они не могут быть ни известны нам, ни, конечно, судимы нами. Знать объект — значит почувствовать его; чтобы почувствовать его, необходимо быть двинутым им. Видеть — значит быть двинутым чем-то, действующим на зрительные органы; слышать — значит быть пораженным чем-то по нашим слуховым нервам. Короче говоря, в каком бы режиме тело ни действовало на нас, какой бы импульс мы ни получали от него, мы не можем иметь иного знания о нем, кроме как по изменению, которое оно производит в нас.

Природа, как мы уже сказали, — это собрание всех существ, следовательно, всего движения, о котором мы имеем знание, а также многих других, о которых мы ничего не знаем, потому что они еще не стали доступными для наших чувств. Из постоянного действия и противодействия этих существ проистекает череда причин и следствий; или цепь движения, направляемая постоянными и неизменными законами, свойственными каждому существу; которые являются необходимыми или присущими его частной природе — которые заставляют его всегда действовать или двигаться определенным образом. Различные принципы этого движения неизвестны нам, потому что мы во многих случаях, если не во всех, невежественны относительно того, что составляет сущность существ. Элементы тел ускользают от наших чувств; мы знаем их только в массе: мы не знакомы ни с их интимной комбинацией, ни с пропорцией этих комбинаций; из чего необходимо должны проистекать их способ действия, их импульс или их различные эффекты.

Наши чувства в целом знакомят нас с двумя видами движения в окружающих нас существах: один — это движение массы, посредством которого целое тело перемещается из одного места в другое. О движении этого рода мы имеем полное представление. Так, мы видим, как падает камень, катится шар, движется рука или меняет свое положение. Другое — это внутреннее или скрытое движение, которое всегда зависит от особых энергий тела: иначе говоря, от его сущности, или от сочетания, действия и противодействия мельчайших — нечувствительных — частиц материи, из которых состоит это тело. Этого движения мы не видим; мы знаем о нем лишь по изменению, которое спустя некоторое время обнаруживаем в этих телах или смесях. К этому роду относится то скрытое движение, которое брожение производит в частицах, составляющих муку, которые, как бы они ни были рассеяны, как бы ни были разделены, соединяются и образуют ту массу, которую мы называем ХЛЕБОМ. Таково же и то незаметное движение, благодаря которому мы видим, как растение или животное растет, укрепляется, претерпевает изменения и приобретает новые качества, хотя наши глаза не способны проследить за его развитием или воспринять причины, породившие эти следствия. Таково же и внутреннее движение, происходящее в человеке, которое называют его ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ, его МЫСЛЯМИ, его СТРАСТЯМИ, его волей. О них у нас нет иного способа судить, кроме как по их действию, то есть по тем чувственно воспринимаемым следствиям, которые либо сопровождают их, либо следуют за ними. Так, когда мы видим, что человек убегает, мы судим, что внутренне он побуждаем страстью страха.

Движение, будь оно видимым или скрытым, называется ПРИОБРЕТЕННЫМ, когда оно сообщается одному телу другим; либо причиной, которая нам неизвестна, либо внешним агентом, который наши чувства позволяют нам обнаружить. Так, мы называем приобретенным движением то, которое ветер сообщает парусам корабля. То движение, которое возбуждается в теле, содержащем в самом себе причины тех изменений, которые мы видим в нем, называется СПОНТАННЫМ. Тогда говорят, что это тело действует или движется в силу своих собственных особых энергий. К этому роду относится движение человека, который идет, говорит, мыслит. Тем не менее, если мы рассмотрим этот вопрос несколько ближе, мы убедимся, что, строго говоря, не существует такого понятия, как спонтанное движение, ни в одном из различных тел Природы, поскольку они непрерывно воздействуют друг на друга; что все их изменения следует приписывать причинам, видимым или скрытым, которыми они движимы. Воля человека тайно движима или определяется какой-то внешней причиной, производящей в нем изменение: мы полагаем, что он движется сам по себе, потому что мы не видим ни причины, которая его определила, ни способа, которым она действовала, ни органа, который она привела в движение.

ПРОСТЫМ ДВИЖЕНИЕМ называется то, которое возбуждается в теле единичной причиной. СЛОЖНЫМ ДВИЖЕНИЕМ — то, которое производится двумя или более различными причинами; независимо от того, являются ли эти причины равными или неравными, действующими различно, совместно или последовательно, известными или неизвестными.

Какова бы ни была природа движения существ, оно всегда является необходимым следствием их сущности, или свойств, из которых они состоят, и тех причин, действие которых они испытывают. Каждое существо может двигаться и действовать только определенным образом; то есть сообразно тем законам, которые вытекают из его особой сущности, его частного сочетания, его индивидуальной природы: короче говоря, из его специфических энергий и энергий тех тел, от которых оно получает импульс. Именно это составляет неизменные законы движения: я говорю неизменные, потому что они никогда не могут измениться, не породив путаницы в сущности вещей. Именно так тяжелое тело должно неизбежно падать, если не встречает препятствия, достаточного, чтобы остановить его падение; так чувствующее тело должно естественно стремиться к удовольствию и избегать страдания; так огонь должен неизбежно жечь и распространять свет.

Таким образом, каждое существо имеет законы движения, которые приспособлены к нему самому, и постоянно действует или движется согласно этим законам; по крайней мере, когда никакая высшая причина не прерывает его действие. Так, огонь перестает жечь горючее вещество, как только в него бросают достаточное количество воды, чтобы остановить его распространение. Так, чувствующее существо перестает стремиться к удовольствию, как только опасается, что результатом будет страдание.

Передача движения, или среда действия, от одного тела к другому также следует определенным и необходимым законам; одно существо может передать движение другому только в силу близости, сходства, соответствия, аналогии или точки соприкосновения, которые оно имеет с этим другим существом. Огонь может распространяться только тогда, когда находит материю, аналогичную самому себе: он гаснет, когда встречает тела, которые не может охватить; то есть те, которые не имеют по отношению к нему определенной степени родства или близости.

Все во вселенной находится в движении: сущность материи — действовать: если мы внимательно рассмотрим ее части, мы обнаружим, что нет ни одной частицы, которая пребывала бы в абсолютном покое. Те, которые кажутся нам лишенными движения, на самом деле находятся лишь в относительном или кажущемся покое; они испытывают такое незаметное движение и так мало проявляют его на своих поверхностях, что мы не можем заметить изменений, которые они претерпевают. Все, что кажется нам находящимся в покое, тем не менее, не остается ни на одно мгновение в одном и том же состоянии. Все существа непрерывно зарождаются, увеличиваются, уменьшаются или рассеиваются с большей или меньшей медленностью или быстротой. Насекомое, называемое ПОДЕНКОЙ, рождается и погибает в один и тот же день; следовательно, оно испытывает величайшие изменения своего бытия очень быстро, на наших глазах. Те сочетания, которые образуют самые твердые тела, кажущиеся пребывающими в самом совершенном покое, тем не менее разлагаются и растворяются с течением времени. Самые твердые камни постепенно поддаются воздействию воздуха. Масса железа, которую время и действие атмосферы превратили в ржавчину, должна была находиться в движении с момента своего образования в недрах земли до того мгновения, когда мы видим ее в этом состоянии распада.

Естествоиспытатели, по большей части, по-видимому, недостаточно размышляли о том, что они называют nisus; то есть о непрестанных усилиях, которые одно тело совершает над другим, но которые, несмотря на это, кажутся нашему поверхностному наблюдению пребывающими в самом совершенном покое. Камень весом в пятьсот фунтов кажется спокойно лежащим на земле, тем не менее он ни на мгновение не перестает с силой давить на землю, которая, в свою очередь, сопротивляется или отталкивает его. Осмелятся ли утверждать, что камень и земля не действуют? Хотят ли они избавиться от заблуждения? Им ничего не стоит просунуть руку между землей и камнем; тогда обнаружится, что, несмотря на кажущийся покой, камень обладает силой, достаточной, чтобы раздробить ее; потому что рука не обладает энергиями, достаточными, чтобы эффективно сопротивляться и камню, и земле. — Действие не может существовать в телах без противодействия. Тело, которое испытывает импульс, притяжение или давление любого рода, если оно сопротивляется, ясно демонстрирует таким сопротивлением, что оно противодействует; откуда следует, что существует скрытая сила, называемая этими философами vis inertia, которая проявляет себя против другой силы; и это ясно доказывает, что эта инертная сила способна как действовать, так и противодействовать. Короче говоря, при тщательном исследовании окажется, что те силы, которые называют мертвыми, и те, которые называют живыми или движущимися, — это силы одного и того же рода; которые лишь проявляют себя по-разному. Позвольте нам пойти еще дальше. Не можем ли мы сказать, что в тех телах или массах, которые в целом кажутся нам пребывающими в покое, тем не менее существует непрерывное действие и противодействие, постоянные усилия, непрерывная или передаваемая сила и постоянное сопротивление? Короче говоря, nisus, посредством которого составляющие части этих тел давят друг на друга, взаимно сопротивляясь, непрерывно действуя и противодействуя? Что эта взаимность действия, это одновременное противодействие удерживает их соединенными, заставляет их частицы образовывать массу, тело и сочетание, которое, рассматриваемое в целом, имеет вид полного покоя, несмотря на то, что ни одна из его частиц на самом деле не перестает быть в движении ни на одно мгновение? Эти совокупные массы кажутся находящимися в покое просто из-за равенства движения — из-за ответного импульса сил, действующих в них.

Таким образом, оказывается, что тела, пребывающие в совершенном покое, на самом деле получают, будь то на своей поверхности или внутри, непрерывную передаваемую силу от тех тел, которыми они окружены или пронизаны, расширены или сжаты, разрежены или уплотнены: фактически, от тех, которые их составляют; благодаря чему их частицы непрерывно действуют и противодействуют, или находятся в непрерывном движении, следствия которого проявляются в необычайных изменениях. Так, теплота разрежает и расширяет металлы, что является доказательством того, что железный прут, только лишь от изменения атмосферы, должен находиться в непрерывном движении; что в нем нет ни одной частицы, о которой можно было бы сказать, что она пребывает в покое хотя бы на одно мгновение. В самом деле, в тех твердых телах, частицы которых находятся в фактическом соприкосновении и тесно соединены, как возможно представить, что воздух, холод или тепло могут воздействовать на одну из этих частиц, даже снаружи, без того, чтобы движение не передавалось тем, которые наиболее тесно и мелко связаны в своем соединении? Без движения как мы могли бы понять способ, которым наше обоняние затрагивается эманациями, исходящими из самых твердых тел, все частицы которых кажутся пребывающими в совершенном покое? Как могли бы мы, даже с помощью телескопа, видеть самые далекие звезды, если бы не было прогрессивного движения света от этих звезд к сетчатке нашего глаза?

Наблюдение и размышление должны убедить нас в том, что все в Природе находится в непрерывном движении — что нет ни одной части, как бы мала она ни была, которая пребывала бы в покое — что Природа действует во всем — что она перестала бы быть Природой, если бы не действовала. Практическое знание учит нас, что без непрекращающегося движения ничто не могло бы сохраниться — ничто не могло бы быть произведено — ничто не могло бы действовать в этой Природе. Таким образом, идея Природы неизбежно включает в себя идею движения. Но нас спросят, и не без торжества, откуда она черпает свое движение? Наш ответ таков: мы не знаем, как и они — что мы никогда не узнаем, что они никогда не узнают. Это тайна, скрытая от нас, скрытая от них самой непроницаемой завесой. Мы также отвечаем, что справедливо сделать вывод, если только они не смогут логически доказать обратное, что оно находится в ней самой, поскольку она есть великое целое, вне которого ничто не может существовать. Мы говорим, что это движение есть способ существования, который неизбежно вытекает из природы материи; что материя движется в силу своих собственных особых энергий; что ее движение следует приписывать силе, которая присуща ей самой; что разнообразие движения и возникающие в результате явления происходят от разнообразия свойств — качеств — сочетаний, которые изначально обнаруживаются в первобытной материи, совокупностью которой является Природа.

Естествоиспытатели, по большей части, рассматривали как неодушевленные или как лишенные способности к движению те тела, которые движутся лишь при посредстве какого-либо агента или внешней причины; они считали себя вправе заключить, что материя, образующая эти тела, совершенно инертна по своей природе. Они не отказались от этого заблуждения, хотя должны были заметить, что всякий раз, когда тело предоставлено самому себе или освобождено от препятствий, которые противодействуют его падению, оно имеет тенденцию падать или приближаться к центру земли с равномерно ускоренным движением; они предпочли предположить некую фантастическую внешнюю причину, о которой сами имели лишь несовершенное представление, чем признать, что эти тела получают свое движение от своей собственной особой природы.

Эти философы также, несмотря на то, что видели над собой бесконечное число небесных тел, движущихся с большой скоростью вокруг общего центра, все еще придерживались своих излюбленных мнений; и не переставали предполагать какие-то причудливые причины для этих движений, пока бессмертный НЬЮТОН ясно не доказал, что это результат тяготения этих небесных тел друг к другу. Экспериментальные философы, однако, и среди них сам великий Ньютон, считали причину тяготения необъяснимой. Несмотря на большой вес этого авторитета, представляется очевидным, что ее можно вывести из движения материи, посредством которого тела определяются различным образом. Тяготение — это не что иное, как способ движения — стремление к центру: строго говоря, всякое движение есть относительное тяготение; поскольку то, что падает относительно нас, поднимается относительно других тел. Из этого следует, что всякое движение в нашем микрокосме есть результат тяготения; поскольку во вселенной нет ни верха, ни низа, ни какого-либо абсолютного центра. По-видимому, вес тел зависит от их конфигурации, как внешней, так и внутренней, что придает им ту форму действия, которая называется тяготением. Так, например, кусок свинца, имеющий сферическую форму, падает быстро и прямо: превратите этот шар в очень тонкие пластины, и он будет удерживаться в воздухе гораздо дольше: примените к нему действие огня, и этот свинец поднимется в атмосферу: здесь, следовательно, один и тот же металл, различно модифицированный, имеет совершенно разные способы действия.

Очень простого наблюдения было бы достаточно, чтобы заставить философов, предшествовавших Ньютону, почувствовать неадекватность причин, которые, по их признанию, действовали с таким мощным эффектом. У них было достаточно оснований убедиться в этом при столкновении двух тел, которое они могли наблюдать, и в известных законах того движения, которое они всегда сообщают друг другу в силу своей большей или меньшей плотности; откуда они должны были сделать вывод, что плотность тонкой или эфирной материи, будучи значительно меньше плотности планет, могла сообщить им лишь очень слабое движение, совершенно недостаточное для того, чтобы произвести ту скорость действия, свидетелями которой они не могли не быть.

Если бы на Природу смотрели, не будучи под влиянием предрассудков, они должны были бы уже давно убедиться, что материя действует в силу своей собственной особой активности; что ей не нужна внешняя сообщающая сила, чтобы привести ее в движение. Они могли бы заметить, что всякий раз, когда смешанные тела помещались в ситуацию, позволяющую им воздействовать друг на друга, движение возбуждалось мгновенно; и что эти смеси действовали с силой, способной произвести самые удивительные результаты.

Если смешать частицы железа, серы и воды, эти тела, получив возможность воздействовать друг на друга, постепенно нагреваются и в конечном итоге производят бурное горение. Если смочить муку водой и закрыть смесь, то через некоторое время (с помощью микроскопа) можно будет обнаружить, что она произвела организованные существа, обладающие жизнью, на что, как полагали, вода и мука были неспособны: именно так неодушевленная материя может перейти в жизнь, или одушевленную материю, которая сама по себе есть лишь совокупность движения.

Рассуждая по аналогии, которую философы наших дней не считают несовместимой, появление человека, независимо от обычных средств, было бы не более удивительным, чем появление насекомого из муки и воды. Брожение и гнилостные вещества, очевидно, производят живых животных. У нас есть здесь принцип; при наличии надлежащих материалов принципы всегда могут быть приведены в действие. То зарождение, которое называют неопределенным, является таковым только для тех, кто не размышляет или кто не позволяет себе внимательно наблюдать за операциями Природы.

Зарождение движения и его развитие, равно как и энергия материи, могут быть увидены повсюду; более того, в тех соединениях, в которых огонь, воздух и вода оказываются смешанными. Эти элементы, или, скорее, эти смешанные тела, являются самыми летучими, самыми мимолетными из существ; тем не менее, в руках Природы они являются существенными агентами, используемыми для производства самых поразительных явлений. К ним мы должны приписать эффекты грома, извержения вулканов, землетрясений и т. д. Наука предлагает нашему вниманию агента удивительной силы — порох, в тот момент, когда он вступает в контакт с огнем. Короче говоря, самые ужасные эффекты являются результатом сочетания материи, которую обычно считают мертвой и инертной.

Эти факты доказывают вне всякого сомнения, что движение производится, увеличивается, ускоряется в материи без помощи какого-либо внешнего агента: поэтому разумно заключить, что движение является необходимым следствием неизменных законов, вытекающих из сущности, из свойств, существующих в различных элементах, и различных сочетаний этих элементов. Не вправе ли мы тогда заключить из этих прецедентов, что может существовать бесконечность других сочетаний, о которых мы не знаем, способных произвести огромное разнообразие движения в материи, не будучи вынужденными прибегать для объяснения к агентам, которых труднее понять, чем даже те эффекты, которые им приписываются?

Если бы человек уделил должное внимание тому, что проходило перед его взором, он не искал бы вне Природы силу, отличную от нее самой, чтобы привести ее в действие, и без которой, как он полагает, она не может двигаться. Если, действительно, под Природой понимается груда мертвой материи, лишенная особых качеств, чисто пассивная, мы, несомненно, должны искать вне этой Природы принцип ее движения. Но если под Природой понимать то, чем она является на самом деле, — целое, многочисленные части которого наделены различными свойствами, которые обязывают их действовать согласно этим свойствам; которые находятся в вечном чередовании действия и противодействия; которые давят, которые тяготеют к общему центру, в то время как другие удаляются и улетают к периферии, или окружности; которые притягиваются и отталкиваются; которые путем постоянного приближения и постоянного столкновения производят и разлагают все тела, которые мы видим; тогда, я говорю, нет необходимости прибегать к сверхъестественным силам, чтобы объяснить формирование вещей и те необычайные явления, которые являются результатом движения.

Те, кто допускает причину, внешнюю по отношению к материи, вынуждены верить, что эта причина произвела все движение, которым взволнована материя, дав ей существование. Это убеждение покоится на другом, а именно на том, что материя могла начать существовать; гипотеза, которая до сего момента никогда не была удовлетворительно доказана. Произвести из ничего, или ТВОРЕНИЕ, — это термин, который не может дать нам ни малейшего представления о формировании вселенной; он не представляет никакого смысла, на который мог бы опереться разум. Фактически, человеческий разум не способен постичь момент небытия, или когда все исчезнет; даже допуская это как истину, это не истина для нас, потому что по самой природе нашей организации мы не можем признать положения фактами, для которых не может быть приведено никаких доказательств, имеющих отношение к нашим чувствам; мы можем, действительно, согласиться верить в это, потому что другие так говорят; но будет ли какое-либо разумное существо удовлетворено таким допущением? Может ли какое-либо моральное благо проистекать из такой слепой уверенности? Совместимо ли это со здравым учением, с философией или с разумом? Оказываем ли мы, на самом деле, какое-либо уважение интеллектуальным способностям другого, когда говорим ему: «Я поверю в это, потому что во всех попытках, на которые вы отважились с целью доказать то, что вы говорите, вы полностью потерпели неудачу; и были в конце концов вынуждены признать, что ничего не знаете об этом предмете»? Какое моральное доверие мы должны иметь к таким людям? Гипотеза может сменять гипотезу; система может разрушать систему: новый набор идей может опрокинуть идеи прежних дней. Другие Галилеи могут быть приговорены к смерти — другие Ньютоны могут появиться — мы можем рассуждать — спорить — препираться — ссориться — наказывать и уничтожать: более того, мы можем даже истреблять тех, кто отличается от нас во мнении; но когда мы сделаем все это, мы будем вынуждены вернуться в нашу первоначальную тьму — признаться, что то, что не имеет отношения к нашим чувствам, то, что не может проявиться нам какими-либо обычными способами, которыми проявляются другие вещи, не имеет для нас существования — не постижимо нами — никогда не сможет полностью устранить наше сомнение — никогда не сможет овладеть нашей твердой верой; поскольку это то, о чем мы не можем сформировать даже понятия; короче говоря, что это то, что, пока мы остаемся тем, что мы есть, должно быть скрыто от нас завесой, которую никакая сила, никакая способность, никакая энергия, которой мы обладаем, не в состоянии удалить. Все, кто не порабощен предрассудками, соглашаются с истинностью положения, что из ничего ничего не может быть сделано. Многие теологи признавали Природу активным целым. Почти все древние философы были согласны рассматривать мир как вечный. ОЦЕЛЛ ЛУКАН, говоря о вселенной, говорит: «она всегда была и всегда будет». ВАТАБЛЬ и ГРОЦИЙ уверяют нас, что для того, чтобы правильно передать еврейскую фразу в первой главе БЫТИЯ, мы должны сказать: «когда Бог сотворил небо и землю, материя была без формы». Если это правда, а каждый гебраист может судить сам, то слово, которое было переведено как сотворил, означает только придать вид, сформировать, устроить. Мы знаем, что греческие слова творить и формировать всегда указывали на одно и то же. Согласно СВ. ИЕРОНИМУ, creare имеет то же значение, что и condere, основывать, строить. Библия нигде не говорит ясным образом, что мир был сделан из ничего. ТЕРТУЛЛИАН и отец ПЕТАУ оба признают, что «это истина, установленная скорее разумом, чем авторитетом». СВ. ИУСТИН, по-видимому, рассматривал материю как вечную, поскольку он хвалит ПЛАТОНА за то, что тот сказал: «Бог, при сотворении мира, только дал импульс материи и придал ей форму». БЕРНЕТ и ПИФАГОР были полностью этого мнения, и даже наша церковная служба может быть приведена в поддержку; ибо, хотя она подразумевает начало, она прямо отрицает конец: «Как было в начале, есть сейчас и будет всегда, мир без конца». Легко заметить, что то, что не может перестать существовать, должно было быть всегда.

Движение становится еще более неясным, когда творение, или формирование материи, приписывается ДУХОВНОМУ существу; то есть существу, которое не имеет никакой аналогии, никакой точки соприкосновения с ней — существу, которое не имеет ни протяженности, ни частей и не может, следовательно, быть восприимчивым к движению, как мы понимаем этот термин; это движение есть лишь изменение одного тела относительно другого тела, в котором движущееся тело последовательно представляет разные части разным точкам пространства. Более того, поскольку весь мир почти согласен с тем, что материя никогда не может быть полностью уничтожена или перестать существовать; каким рассуждением, я спросил бы, они постигают — как понимают — что то, что не может перестать быть, могло когда-либо иметь начало?

Если, следовательно, спросить, откуда взялась материя? очень разумно сказать, что она существовала всегда. Если спросить, откуда исходит движение, которое волнует материю? то же рассуждение дает ответ; а именно, что, поскольку движение является ровесником материи, оно должно было существовать от всей вечности, видя, что движение является необходимым следствием ее существования — ее сущности — ее первобытных свойств, таких как ее протяженность, ее тяжесть, ее непроницаемость, ее фигура и т. д. В силу этих существенных составных свойств, присущих всей материи, и без которых невозможно сформировать о ней представление, различная материя, из которой состоит вселенная, должна была от всей вечности давить друг на друга — тяготеть к центру — сталкиваться — входить в контакт — притягиваться — отталкиваться — соединяться — разделяться: короче говоря, должна была действовать и двигаться согласно сущности и энергии, присущим каждому роду и каждому из его сочетаний.

Существование предполагает свойства у вещи, которая существует: всякий раз, когда она имеет свойства, ее способ действия должен неизбежно вытекать из тех свойств, которые составляют ее способ бытия. Так, когда тело тяжелое, оно должно падать; когда оно падает, оно должно вступать в столкновение с телами, которые встречает при своем падении; когда оно плотное, когда оно твердое, оно должно, в силу этой плотности, передавать движение телам, с которыми оно сталкивается; когда оно имеет аналогию, когда оно имеет сродство с этими телами, оно должно притягиваться, должно соединяться с ними; когда оно не имеет точки аналогии с ними, оно должно отталкиваться.

Из чего можно справедливо заключить, что, предполагая, как мы вынуждены делать, существование материи, мы должны предполагать, что она имеет какие-то свойства; из которых неизбежно должно вытекать ее движение, или способы действия. Чтобы сформировать вселенную, ДЕКАРТ просил только материю и движение: разнообразие материи было достаточно для него; разнообразие движения было следствием ее существования, ее сущности, ее свойств: ее различные способы действия были бы необходимым следствием ее различных способов бытия. Материя без свойств была бы просто ничем; поэтому, как только материя существует, она должна действовать; как только она разнообразна, она должна действовать разнообразно; если она не может начать существовать, она должна была существовать от всей вечности; если она всегда существовала, она никогда не может перестать быть: если она никогда не может перестать быть, она никогда не может перестать действовать в силу своей собственной энергии. Движение — это способ бытия, который материя получает от своего особого существования.

Существование, таким образом, материи — это факт: существование движения — это другой факт. Наши зрительные органы указывают нам на материю с разными сущностями, образующую разнообразие сочетаний, наделенную различными свойствами, которые различают их. Действительно, это явная ошибка — полагать, что материя — это однородное тело, части которого отличаются друг от друга только своими различными модификациями. Среди особей одного и того же вида, которые попадают в поле нашего зрения, нет двух точно похожих; и поэтому очевидно, что разница в положении сама по себе неизбежно повлечет за собой разнообразие, более или менее ощутимое, не только в модификациях, но также в сущности, в свойствах, во всей системе существ. Эта истина была хорошо понята глубоким и тонким ЛЕЙБНИЦЕМ.

Если этот принцип правильно усвоен, а опыт, по-видимому, всегда дает доказательства его истинности, мы должны быть убеждены, что материя или первобытные элементы, которые входят в состав тел, не являются одной и той же природы и, следовательно, не могут иметь ни одних и тех же свойств, ни одних и тех же модификаций; и если так, они не могут иметь одного и того же способа движения и действия. Их активность или движение, уже разные, могут быть диверсифицированы до бесконечности, увеличены или уменьшены, ускорены или замедлены в зависимости от сочетаний, пропорций, давления, плотности, объема материи, которая входит в их состав. Бесконечное разнообразие, которое может быть произведено, не потребует дальнейшей иллюстрации, чем та, которую дает нам самая обычная книга по арифметике, где будет обнаружено, что для того, чтобы прозвонить все изменения, которые могут быть произведены только на двенадцати колоколах, потребовалось бы более девяноста одного года. Элемент огня заметно более активен и более непостоянен, чем элемент земли. Этот более тверд и тяжел, чем огонь, воздух или вода. В зависимости от количества этих элементов, которые входят в состав тел, они должны действовать по-разному, и их движение должно в некоторой мере разделять движение, присущее каждой из их составных частей. Элементарный огонь, по-видимому, является в Природе принципом активности; его можно сравнить с плодотворной закваской, которая приводит массу в брожение и дает ей жизнь. Земля, по-видимому, является принципом твердости в телах, благодаря своей непроницаемости и прочной связности своих частей. Вода — это среда, облегчающая сочетание тел, в которые она сама входит как составная часть. Воздух — это жидкость, чья задача, по-видимому, состоит в том, чтобы предоставить другим элементам пространство, необходимое для расширения, для проявления их движения, и которая, более того, оказывается пригодной для сочетания с ними. Эти элементы, которые наши чувства никогда не обнаруживают в чистом состоянии — которые непрерывно и взаимно приводятся в движение друг другом — которые всегда действуют и противодействуют, соединяются и разделяются, притягиваются и отталкиваются — достаточны, чтобы объяснить нам формирование всех существ, которые мы видим. Их движение непрерывно и взаимно производится друг из друга; они попеременно являются причинами и следствиями. Таким образом, они образуют огромный круг зарождения и разрушения — сочетания и разложения, который, вполне разумно предположить, никогда не мог иметь начала и который, следовательно, никогда не может иметь конца. Короче говоря, Природа — это лишь огромная цепь причин и следствий, которые непрестанно вытекают друг из друга. Движение отдельных существ зависит от общего движения, которое само поддерживается индивидуальным движением. Оно усиливается или ослабляется, ускоряется или замедляется, упрощается или усложняется, порождается или уничтожается разнообразием сочетаний и обстоятельств, которые каждое мгновение меняют направления, тенденцию, способы существования и действия различных существ, которые получают его импульс.

Если бы было правдой, как утверждали некоторые философы, что все имеет тенденцию образовать одну уникальную или единую массу, и в этой уникальной массе наступил бы момент, когда все было бы в nisus, все вечно оставалось бы в этом состоянии; до бесконечности не было бы ничего, кроме одного Существа и одного усилия: это была бы вечная и всеобщая смерть.

Если мы желаем выйти за пределы этого, найти принцип действия в материи, проследить происхождение вещей, это значит навсегда вернуться к трудностям; это значит абсолютно умалить свидетельство наших чувств; посредством которых только мы можем понимать, посредством которых одних мы можем судить о причинах, действующих на них, или импульсе, которым они приводятся в действие.

Давайте, следовательно, удовлетворимся тем, что скажем ТО, что подтверждается нашим опытом и всеми доказательствами, которые мы способны понять; против истинности чего не было приведено ни тени доказательства, которое мог бы допустить наш разум — что поддерживалось философами во все века — что теологи сами не отрицали, но многие из них поддерживали; а именно, что материя существовала всегда; что она движется в силу своей сущности; что все явления Природы объяснимы диверсифицированным движением разнообразия материи, которую она содержит; и которая, подобно фениксу, непрерывно возрождается из своего собственного пепла.

ГЛАВА III.

О Материи. — О ее различных Сочетаниях. — О ее диверсифицированном Движении, или о Ходе Природы.

Мы ничего не знаем об элементах тел, но мы знаем некоторые из их свойств или качеств; и мы различаем их различную материю по эффекту или изменению, произведенному на наши чувства; то есть по разнообразию движения, которое их присутствие возбуждает в нас. Вследствие этого мы обнаруживаем в них протяженность, подвижность, делимость, твердость, тяжесть и инертную силу. Из этих общих и первобытных свойств вытекает множество других, таких как плотность, фигура, цвет, весомость и т. д. Таким образом, относительно нас, материя — это все, что воздействует на наши чувства каким бы то ни было образом; различные свойства, которые мы приписываем материи, посредством которых мы различаем ее разнообразие, основаны на различных впечатлениях, которые мы получаем, на изменениях, которые они производят в нас.

Удовлетворительное определение материи еще не было дано. Человек, обманутый и сбитый с пути своими предрассудками, сформировал о ней лишь смутные, поверхностные и несовершенные представления. Он смотрел на нее как на уникальное существо, грубое и пассивное, неспособное ни двигаться само по себе, ни образовывать сочетания, ни производить что-либо своими собственными энергиями. Вместо этого непонятного жаргона он должен был рассматривать ее как род существ, индивиды которого, хотя они могли обладать некоторыми общими свойствами, такими как протяженность, делимость, фигура и т. д., не должны, однако, быть все ранжированы в один и тот же класс, ни включены под одно и то же общее наименование.

Пример послужит более полному объяснению того, что мы утверждали, прольет свет на его правильность и облегчит применение. Свойства, общие для всей материи, — это протяженность, делимость, непроницаемость, фигура, подвижность, или свойство быть движимым в массе. ОГОНЬ, помимо этих общих свойств, общих для всей материи, обладает также особым свойством приводиться в активность движением, которое производит на наши органы чувств ощущение тепла; и другим, которое сообщает нашим зрительным органам ощущение света. Железо, наряду с материей в целом, имеет протяженность и фигуру; оно делимо и подвижно в массе: если огонь соединяется с ним в определенной пропорции, железо приобретает два новых свойства; а именно, свойства возбуждать в нас подобные ощущения тепла и света, которые возбуждались элементом огня, но которых железо не имело до своего сочетания с огненной материей. Эти отличительные свойства неотделимы от материи, и явления, которые возникают в результате, можно, в самом строгом смысле слова, сказать, возникают неизбежно.

Если мы немного поразмышляем о путях Природы — если на время мы проследим за существами в этой Природе, в различных состояниях, через которые, в силу своих свойств, они вынуждены проходить; мы обнаружим, что именно движению, и только движению, следует приписать все изменения, все сочетания, все формы, короче говоря, все различные модификации материи. Что именно посредством движения все, что существует, производится, претерпевает изменение, расширяется и уничтожается. Именно движение изменяет аспект существ; которое добавляет к их свойствам или отнимает от них; которое обязывает каждое из них, вследствие своей природы, после того как оно заняло определенный ранг или порядок, покинуть его, занять другой и способствовать зарождению, поддержанию и разложению других существ, совершенно отличных по своему объему, рангу и сущности.

В том, что экспериментальные философы назвали ТРЕМЯ ПОРЯДКАМИ ПРИРОДЫ, то есть минеральным, растительным и животным мирами, они установили, с помощью движения, трансмиграцию, обмен, непрерывную циркуляцию частиц материи. Природе нужны в одном месте те частицы, которые на время она поместила в другое. Эти частицы, после того как они, посредством особых сочетаний, составили существа, наделенные особыми сущностями, специфическими свойствами, определенными способами действия, растворяются и разделяются с большей или меньшей легкостью; и, сочетаясь новым образом, они образуют новые существа. Внимательный наблюдатель видит, как этот закон исполняется, более или менее заметно, через все существа, которыми он окружен. Он видит природу, полную блуждающих зародышей, некоторые из которых расширяются сами, в то время как другие ждут, пока движение не поместит их в надлежащую ситуацию, в подходящие утробы или матрицы, в необходимые обстоятельства, чтобы раскрыться, увеличиться, сделать их более заметными путем добавления других веществ материи, аналогичных их первобытному бытию. Во всем этом мы видим лишь эффект движения, неизбежно направляемого, модифицируемого, ускоряемого или замедляемого, усиливаемого или ослабляемого в силу различных свойств, которые существа последовательно приобретают и теряют; что каждое мгновение безошибочно производит изменения в телах, более или менее заметные. Действительно, эти тела не могут быть, строго говоря, одними и теми же в любые два последовательных момента своего существования; они должны каждое мгновение либо приобретать, либо терять: короче говоря, они вынуждены претерпевать непрерывные вариации в своих сущностях, в своих свойствах, в своих энергиях, в своих массах, в своих качествах, в своем способе существования.

Животные, после того как они были расширены в утробах, подходящих для элементов их машины, и выведены из них, растут, укрепляются, приобретают новые свойства, новые энергии, новые способности; либо получая питание от растений, аналогичных их бытию, либо пожирая других животных, чья субстанция подходит для их сохранения; то есть, чтобы восстановить непрерывную потерю или утрату какой-то части их собственной субстанции, которая высвобождается каждое мгновение. Эти же животные питаются, сохраняются, укрепляются и увеличиваются с помощью воздуха, воды, земли и огня. Лишенные воздуха, или жидкости, которая окружает их, которая давит на них, которая проникает в них, которая придает им их эластичность, они вскоре перестают жить. Вода, соединенная с этим воздухом, входит во весь их механизм, движение которого она облегчает. Земля служит им основой, придавая твердость их текстуре: она переносится воздухом и водой, которые доставляют ее к тем частям тела, с которыми она может соединиться. Сам огонь, замаскированный и окутанный бесконечностью форм, непрерывно принимаемый животным, доставляет ему тепло, продолжает его жизнь, делает его способным осуществлять свои функции. Алименты, заряженные этими различными принципами, входя в желудок, восстанавливают нервную систему и восстанавливают, своей активностью и элементами, которые их составляют, машину, которая начинает слабеть, подавляться из-за потери, которую она понесла. Тотчас животное испытывает изменение во всей своей системе; у него больше энергии, больше активности; он чувствует больше мужества; проявляет больше веселости; он действует, он движется, он мыслит, иным образом; все его способности осуществляются с большей легкостью. Эта огненная материя, столь подходящая для зарождения — столь восстанавливающая по своему эффекту — столь необходимая для жизни, была ЮПИТЕРОМ древних: из всего, что предшествовало, ясно, что то, что называют элементами, или первобытными частями материи, различно соединенными, являются, посредством агентства движения, непрерывно объединенными с субстанцией животных и ассимилированными ею — что они заметно модифицируют их бытие — имеют очевидное влияние на их действия, то есть на движение, которое они претерпевают, будь то видимое или скрытое.

Те же элементы, которые при определенных обстоятельствах служат для питания, укрепления, поддержания животного, становятся, при других, принципами его слабости, инструментами его разложения — его смерти: они работают на его разрушение всякий раз, когда они не находятся в той справедливой пропорции, которая делает их пригодными для поддержания его существования: так, когда вода становится слишком обильной в теле животного, она расслабляет его, она расслабляет волокна и препятствует необходимому действию других элементов: так, огонь, допущенный в избытке, возбуждает в нем беспорядочное движение, разрушительное для его машины: так, воздух, заряженный принципами, не аналогичными его механизму, приносит ему опасные болезни и заражение. В конечном счете, алименты, модифицированные определенными способами, вместо того чтобы питать, разрушают животное и ведут к его гибели: животное сохраняется не дольше, чем эти вещества аналогичны его системе. Они губят его, когда им не хватает того справедливого равновесия, которое делает их пригодными для поддержания его существования.

Растения, которые служат для питания и восстановления животных, сами питаются землей; они расширяются на ее лоне, увеличиваются и укрепляются за ее счет, непрерывно принимая в свою текстуру, через свои корни и свои поры, воду, воздух и огненную материю: вода заметно реанимирует их всякий раз, когда их вегетация или род жизни слабеет; она доставляет им те аналогичные принципы, благодаря которым они способны достичь совершенства: воздух необходим для их расширения и снабжает их водой, землей и огненной материей, которой он заряжен. Благодаря этим средствам они получают больше или меньше воспламеняющейся материи; различные пропорции этих принципов, их многочисленные сочетания, из которых возникает бесконечность свойств, разнообразие форм, составляют различные семейства и классы, на которые ботаники распределили растения: именно так мы видим, как кедр и иссоп развивают свой рост; один поднимается к облакам, другой смиренно ползет по земле. Так, постепенно, из желудя вырастает величественный дуб, накапливая со временем свои многочисленные ветви и затеняя нас своей листвой. Так, зерно кукурузы, после того как оно извлекло свое собственное питание из соков земли, служит, в свою очередь, для питания человека, в систему которого оно доставляет элементы или принципы, благодаря которым оно само было расширено, соединено и модифицировано таким образом, чтобы сделать этот овощ пригодным для ассимиляции и соединения с человеческим организмом; то есть с жидкостями и твердыми телами, из которых он состоит.

Те же элементы, те же принципы обнаруживаются в формировании минералов, а также в их разложении, будь то естественном или искусственном. Мы находим, что земля, различно модифицированная, обработанная и соединенная, служит для увеличения их объема и придания им большей или меньшей плотности и тяжести. Воздух и вода способствуют тому, чтобы их частицы сцеплялись; огненная материя, или воспламеняющийся принцип, окрашивает их и иногда ясно указывает на свое присутствие блестящим мерцанием, которое движение извлекает из них. Эти камни и металлы, эти тела, столь компактные и твердые, разъединяются, разрушаются под воздействием воздуха, воды и огня; что самый обычный анализ достаточен, чтобы доказать, как и множество опытов, свидетелями которых мы являемся ежедневно.

Животные, растения и минералы, по прошествии времени, возвращают Природе; то есть общей массе вещей, универсальному магазину, элементы, или принципы, которые они заимствовали: Земля забирает обратно ту часть тела, основой и твердостью которой она была; воздух заряжается этими частями, которые аналогичны ему, и теми частицами, которые легки и тонки; вода уносит то, что подходит для разжижения; огонь, разрывая свои цепи, высвобождается и устремляется в новые сочетания с другими телами.

Элементарные частицы животного, будучи таким образом растворенными, разъединенными и рассеянными, принимают новую активность и образуют новые сочетания: таким образом, они служат для питания, сохранения или разрушения новых существ; среди прочих, растений, которые, достигнув своей зрелости, питают и сохраняют новых животных; эти, в свою очередь, уступают той же участи, что и первые.

Таков постоянный, неизменный ход Природы; таков вечный круг мутации, который все существующее обязано описывать. Именно так движение порождает, сохраняет на время и последовательно уничтожает одну часть вселенной другой; в то время как сумма существования остается вечно одной и той же. Природа, своими сочетаниями, производит солнца, которые помещают себя в центре стольких систем: она формирует планеты, которые, по своей особой сущности, тяготеют и описывают свои революции вокруг этих солнц: постепенно движение меняется совсем и становится эксцентричным: возможно, день может наступить, когда эти чудесные массы рассеются, о чем человек, в коротком пространстве своего существования, может иметь лишь слабый и мимолетный проблеск.

Ясно, таким образом, что непрерывное движение, присущее материи, изменяет и уничтожает все существа; каждое мгновение лишая их некоторых из их свойств, чтобы заменить другими: именно движение, которое, таким образом изменяя их актуальную сущность, изменяет также их порядок, их направление, их тенденцию и законы, которые регулируют их способ действия и бытия: от камня, сформированного в недрах земли, путем тесного сочетания и близкой связности подобных и аналогичных частиц, до солнца, этого огромного резервуара огненных частиц, который проливает потоки света над небосводом; от оцепенелой устрицы до мыслящего и активного человека; мы видим непрерывное развитие, вечную цепь движения и сочетания; из которой производятся существа, которые отличаются друг от друга только разнообразием своей элементарной материи — многочисленными сочетаниями этих элементов, из которых возникают способы действия и существования, диверсифицированные до бесконечности. В зарождении, в питании, в сохранении мы видим не что иное, как материю, различно соединенную, каждая из которых имеет свое особое движение, регулируемое фиксированными и определенными законами, которые обязывают их подчиняться необходимым изменениям. Мы найдем в формировании, в росте, в мгновенной жизни животных, овощей и минералов только материю; которая, сочетаясь, накапливаясь, агрегируясь и расширяясь постепенно, образует существ, которые либо чувствуют, живут, вегетируют, либо лишены этих способностей; которые, просуществовав некоторое время в одной определенной форме, обязаны способствовать своей гибелью производству других форм.

Таким образом, строго говоря, в Природе ничто не рождается и не умирает в общепринятом смысле этих слов. Эту истину осознавали многие древние философы. Платон говорит, что, согласно преданию, «живые рождаются из мертвых, так же как мертвые происходят из живых; и таков постоянный круговорот Природы». От себя он добавляет: «Кто знает, не есть ли жизнь смерть, а смерть — жизнь?» Таково было учение Пифагора, человека большого таланта и не меньшей известности. Эмпедокл утверждает: «Нет ни рождения, ни смерти для какого-либо смертного, а есть лишь соединение и разделение того, что было соединено, и именно это люди называют рождением и смертью». Далее он замечает: «Те — младенцы или близорукие люди с весьма ограниченным пониманием, кто воображает, что нечто рождается, чего не существовало прежде, или что нечто может умереть или погибнуть полностью».

ГЛАВА IV.

Законы движения, общие для каждого существа в Природе. — Притяжение и отталкивание. — Инертная сила. — Необходимость.

Человек никогда не удивляется тем следствиям, причину которых он, как ему кажется, знает; он полагает, что знает причину, как только видит, что они действуют единообразным и определенным образом, или когда вызванное движение просто: падение камня, который падает под действием собственной тяжести, является объектом размышления лишь для философа; для которого способ действия самых непосредственных причин и самое простое движение являются не менее непроницаемыми тайнами, чем самое сложное движение и способ, которым действуют самые запутанные причины. Несведущие люди редко испытывают искушение исследовать следствия, которые им привычны, или обращаться к первопричинам. Они думают, что не видят в падении камня ничего, что должно было бы вызвать их удивление или стать объектом их исследования: нужен Ньютон, чтобы почувствовать, что падение тяжелых тел — это явление, достойное его полного, самого серьезного внимания; нужна проницательность глубокого философа-экспериментатора, чтобы открыть законы, по которым падают тяжелые тела, по которым они передают другим свое особое движение. Короче говоря, ум, наиболее упражнявшийся в философском наблюдении, часто испытывает досаду, обнаруживая, что самые простые и самые обычные следствия ускользают от его исследований и остаются для него необъяснимыми.

Когда происходит какое-либо необычайное, непривычное следствие, к которому наши глаза не привыкли; или когда мы невежественны относительно энергий причины, действие которой так сильно поражает наши чувства, мы испытываем искушение поразмышлять над этим и принять это к рассмотрению. Европеец, привыкший к использованию пороха, проходит мимо него, не задумываясь о его необычайных энергиях; рабочий, который трудится, производя его, не находит ничего удивительного в его свойствах, потому что он ежедневно имеет дело с материей, составляющей его состав. Американец, для которого этот порох был в новинку, который никогда не видел его действия, смотрел на него как на божественную силу, а на его энергии — как на сверхъестественные. Несведущие люди, не знающие истинной причины грома, созерцают его как инструмент божественного возмездия. Философ-экспериментатор рассматривает его как следствие электрической материи, которая, тем не менее, сама по себе является причиной, которую он далеко не понимает в совершенстве. Потребовался острый, проницательный ум Франклина, чтобы пролить свет на природу этой тонкой жидкости, чтобы развить средства, с помощью которых ее следствия могли быть сделаны безвредными, чтобы обратить на пользу явление, которое заставляло невежд дрожать, которое наполняло их умы ужасом, а сердца — смятением, как указывающее на гнев богов: охваченные этой идеей, они простирались ниц, они приносили жертвы Юпитеру, чтобы отвратить его гнев.

Как бы то ни было, всякий раз, когда мы видим, что причина действует, мы рассматриваем ее следствие как естественное: когда эта причина становится привычной для взора, когда мы привыкаем к ней, мы думаем, что понимаем ее, и ее следствия нас больше не удивляют. Всякий раз, когда воспринимается какое-либо необычное следствие без обнаружения нами причины, ум начинает работать, становится беспокойным; это беспокойство возрастает пропорционально его масштабу: как только начинают верить, что оно угрожает нашему сохранению, мы приходим в полное смятение; мы ищем причину с рвением, пропорциональным нашей тревоге; наше недоумение возрастает в соотношении, эквивалентном убеждению, под которым мы находимся: насколько существенно необходимо, чтобы мы ознакомились с причиной, которая так живо на нас повлияла. Поскольку часто случается, что наши чувства не могут научить нас ничему относительно этой причины, которая так глубоко нас интересует, которую мы ищем с таким пылом, мы прибегаем к нашему воображению; оно, встревоженное страхом, ослабленное боязнью, становится подозрительным, обманчивым проводником: мы создаем химеры, фиктивные причины, которым мы отдаем должное, которым мы приписываем честь тех явлений, которыми мы были так сильно встревожены. Именно к этой склонности человеческого ума следует относить, как будет видно далее, религиозные заблуждения человека, который, отчаявшись в способности проследить естественные причины тех озадачивающих явлений, свидетелем, а иногда и жертвой которых он был, создал в своем мозгу (разогретом ужасом) воображаемые причины, ставшие для него источником самого экстравагантного безумия.

В Природе, однако, могут быть только естественные причины и следствия; всякое движение, возбужденное в этой Природе, следует постоянным и необходимым законам: естественные операции, к познанию которых мы способны, о которых мы в состоянии судить, сами по себе достаточны, чтобы позволить нам открыть те, которые ускользают от нашего взора; мы можем, по крайней мере, судить о них по аналогии. Если мы изучаем Природу с вниманием, способы действия, которые она демонстрирует нашим чувствам, научат нас не смущаться теми, которые она отказывается раскрыть. Те причины, которые наиболее удалены от своих следствий, несомненно, действуют через промежуточные причины; с помощью них мы часто можем проследить первую. Если в цепи этих причин мы иногда встречаем препятствия, которые противостоят нашему исследованию, мы должны стараться терпением и прилежанием преодолеть их; когда случается, что мы не можем преодолеть возникающие трудности, мы все же никогда не оправданы в заключении, что цепь разорвана или что действующая причина — СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННАЯ. Будем же довольствоваться честным признанием, что Природа содержит ресурсы, о которых мы невежественны; но никогда не будем подменять призраками, фикциями или воображаемыми причинами, бессмысленными терминами те причины, которые ускользают от нашего исследования; потому что такими средствами мы лишь утверждаем себя в невежестве, препятствуем нашим изысканиям и упорно остаемся в заблуждении.

Несмотря на наше невежество относительно извилин Природы (ибо о сущности бытия, об их свойствах, их элементах, их комбинациях, их пропорциях мы все еще знаем простые и общие законы, согласно которым движутся тела), мы ясно видим, что некоторые из этих законов, общие для всех существ, никогда не противоречат сами себе; хотя в некоторых случаях они, по-видимому, варьируются, мы часто способны обнаружить, что причина, становясь сложной из-за комбинации с другими причинами, либо препятствует, либо предотвращает то, чтобы ее способ действия был таким, каким в своем первоначальном состоянии мы имели право ожидать. Мы знаем, что активная, огненная материя, примененная к пороху, должна обязательно вызвать его взрыв: всякий раз, когда это следствие не следует за комбинацией огненной материи с порохом, всякий раз, когда наши чувства не дают нам доказательства этого факта, мы оправданы в заключении, что либо порох отсырел, либо он соединен с каким-то другим веществом, которое противодействует его взрыву. Мы знаем, что все действия человека имеют тенденцию сделать его счастливым: всякий раз, следовательно, когда мы видим, что он трудится, чтобы навредить или уничтожить себя, справедливо сделать вывод, что он движим какой-то причиной, противоположной его естественной тенденции; что он обманут каким-то предрассудком; что из-за недостатка опыта он слеп к последствиям: что он не видит, куда приведут его действия.

Если бы движение, возбужденное в существах, было всегда простым; если бы их действия не смешивались и не комбинировались друг с другом, было бы легко узнать, и мы были бы уверены в первом же случае, какое следствие произведет причина. Я знаю, что камень при падении должен описывать перпендикуляр: я также знаю, что если он встречает какое-либо другое тело, которое меняет его курс, он обязан принять наклонное направление, но если его падение прерывается несколькими противоположными силами, которые действуют на него попеременно, я уже не способен определить, какую линию он опишет. Это может быть парабола, эллипс, спираль, круг и т. д.; это будет зависеть от импульса, который он получает, и сил, которыми он движим.

Самое сложное движение, однако, никогда не является ничем иным, как результатом комбинированного простого движения: поэтому, как только мы узнаем общие законы существ и их действия, нам остается только разложить, проанализировать их, чтобы обнаружить те, из которых они комбинированы; опыт учит нас следствиям, которых мы должны ожидать. Таким образом, ясно, что самое простое движение вызывает то необходимое соединение различной материи, из которой состоят все тела: эта материя, варьирующаяся в своей сущности, в своих свойствах, в своих комбинациях, имеет каждая свои несколько способов действия или движения, присущих ей самой; все движение тела является, следовательно, суммой каждого частного движения, которое комбинировано.

Среди материи, которую мы созерцаем, некоторая постоянно расположена к соединению, в то время как другая неспособна к союзу; та, которая пригодна к соединению, образует комбинации, более или менее интимные, обладающие более или менее долговечностью: то есть с большей или меньшей способностью сохранять свой союз, сопротивляться растворению. Те тела, которые называются ТВЕРДЫМИ, получают в свой состав большое количество гомогенных, подобных и аналогичных частиц, расположенных соединиться друг с другом с энергиями, сговаривающимися или стремящимися к одной и той же точке. Первоначальные существа, или элементы тел, нуждаются в опорах, в подпорках; то есть в присутствии друг друга, с целью сохранения себя; приобретения консистенции или твердости: истина, которая применяется с равным единообразием к тому, что называется физическим, как и к тому, что именуется моральным.

Именно на этой расположенности материи и тел по отношению друг к другу основаны те способы действия, которые естественные философы обозначают терминами притяжение, отталкивание, симпатия, антипатия, сродство, отношения; которые моралисты описывают под именами любви, ненависти, дружбы, отвращения. Человек, как и все существа в природе, испытывает импульс притяжения и отталкивания; движение, возбужденное в нем, отличается от движения других существ только тем, что оно более скрыто и часто так спрятано, что ни причины, которые возбуждают его, ни их способ действия не известны. Эта система притяжения и отталкивания очень древняя, хотя потребовался Ньютон, чтобы развить ее. Та любовь, которой древние приписывали развертывание или распутывание хаоса, по-видимому, была не чем иным, как олицетворением принципа притяжения. Все их аллегории и басни о хаосе, очевидно, указывают не более чем на согласие или союз, который существует между аналогичными и гомогенными субстанциями; из чего проистекало существование вселенной: в то время как раздор или отталкивание, которое они называли SOIS, было причиной растворения, путаницы и беспорядка; едва ли может оставаться сомнение, что это было происхождением доктрин ДВУХ ПРИНЦИПОВ. Согласно Диогену Лаэртскому, философ Эмпедокл утверждал, что «существует своего рода привязанность, посредством которой элементы соединяются; и своего рода раздор, посредством которого они отделяются или удаляются друг от друга».

Как бы то ни было, нам достаточно знать, что по неизменному закону определенные тела расположены соединяться с большей или меньшей легкостью; в то время как другие не могут комбинироваться или соединяться сами по себе: вода комбинируется легко с солью, но не будет смешиваться с маслом. Некоторые комбинации очень сильны, сцепляясь с большой силой, как металлы; другие чрезвычайно слабы, их сцепление незначительно и легко разлагается, как в беглых цветах. Некоторые тела, неспособные соединяться сами по себе, становятся восприимчивыми к союзу через агентство других тел, которые служат общими связями или СРЕДАМИ. Так, масло и вода, естественно гетерогенные, комбинируются и образуют мыло при вмешательстве щелочной соли. Из материи, разнообразно комбинированной в пропорциях, варьирующихся почти до бесконечности, проистекают все физические и моральные тела; свойства и качества которых существенно различны, со способами действия более или менее сложными: которые либо понимаются с легкостью, либо трудны для понимания, в зависимости от элементов или материи, которая вошла в их состав, и различных модификаций, которым эта материя подверглась.

Таким образом, из взаимности их притяжения первоначальные невоспринимаемые частицы материи, которые составляют тела, становятся воспринимаемыми, образуют сложные субстанции, агрегатные массы; через союз подобных и аналогичных материй, чьи сущности подходят им, чтобы сцепляться. Те же тела растворяются, их союз разорван, всякий раз, когда они подвергаются действию материи, враждебной их соединению. Так постепенно формируются растения, металлы, животные, люди; каждый растет, расширяется и увеличивается в своей собственной системе или порядке; поддерживая себя в своем соответствующем существовании через постоянное притяжение аналогичной материи; к которой он становится присоединенным и которой он сохраняется и укрепляется. Так, определенные продукты питания становятся пригодными для поддержания человека, в то время как другие разрушают его существование: некоторые приятны ему, укрепляют его привычку; другие отвратительны ему, ослабляют его систему: короче говоря, никогда не отделяя физические законы от моральных, именно так люди, взаимно притянутые друг к другу своими взаимными потребностями, формируют те союзы, которые мы обозначаем терминами БРАК, СЕМЬИ, ОБЩЕСТВА, ДРУЖБА, СВЯЗИ: именно так добродетель укрепляет и консолидирует их; что порок расслабляет или полностью растворяет их.

Какова бы ни была природа комбинации существ, их движение всегда имеет одно направление или тенденцию: без направления мы не могли бы иметь никакого представления о движении: это направление регулируется свойствами каждого существа; как только они имеют какие-либо данные свойства, они обязательно действуют в послушании им: то есть они следуют закону, неизменно определенному этими же свойствами; которые сами по себе составляют существо таким, каким оно найдено, и устанавливают его способ действия, который всегда является следствием его образа существования. Но каково общее направление или общая тенденция, которую мы видим во всех существах? Какова видимая и известная цель всего их движения? Это сохранять свое фактическое существование — сохранять себя — укреплять свои различные тела — притягивать то, что благоприятно для них — отталкивать то, что вредно для них — избегать того, что может навредить им — сопротивляться импульсам, противоположным их образу существования и их естественной тенденции.

Существовать — значит испытывать движение, присущее определенной сущности: сохранять это существование — значит давать и получать то движение, из которого проистекает его поддержание: — это значит притягивать материю, подходящую для укрепления своего бытия — избегать того, чем оно может быть либо поставлено под угрозу, либо ослаблено. Таким образом, все существа, о которых мы имеем какое-либо знание, имеют тенденцию сохранять себя, каждое на свой особый манер: камень, через твердое сцепление своих частиц, противопоставляет сопротивление своему разрушению. Организованные существа сохраняют себя более сложными средствами, которые, тем не менее, рассчитаны на поддержание их существования против того, чем оно может быть повреждено. Человек, как в своей физической, так и в своей моральной способности, является живым, чувствующим, мыслящим, активным существом; который в каждое мгновение своей длительности стремится одинаково избегать того, что может быть вредным, и приобретать то, что приятно ему, или то, что подходит для его образа существования; все его действия стремятся исключительно к сохранению себя. Св. Августин признает эту тенденцию во всех, организованы они или нет.

Сохранение, таким образом, является общей точкой, к которой все энергии, все силы, все способности существ, по-видимому, постоянно направлены. Естественные философы называют эту направленность или тенденцию САМОТЯГОТЕНИЕМ: Ньютон называет ее ИНЕРТНОЙ СИЛОЙ: моралисты именуют ее в человеке САМОЛЮБИЕМ, которое есть не что иное, как тенденция, которую он имеет к сохранению себя — желание счастья — любовь к собственному благополучию — желание удовольствия — готовность схватиться за все, что кажется благоприятным для его сохранения — выраженное отвращение ко всему, что либо нарушает его счастье, либо угрожает его существованию — первобытные чувства, которые общи всем существам человеческого вида; которые все их способности постоянно стремятся удовлетворить; которые все их страсти, их воли, их действия вечно имеют своей целью и своим концом. Это самотяготение, таким образом, является ясно необходимой расположенностью в человеке и во всех других существах; которые, множеством средств, способствуют сохранению существования, которое они получили, до тех пор, пока ничто не нарушает порядок их машины или ее первоначальную тенденцию.

Причина всегда производит следствие; не может быть следствия без причины. За импульсом всегда следует какое-то движение, более или менее ощутимое; какое-то изменение, более или менее заметное в теле, которое получает его. Но движение и его различные способы проявления, как уже было показано, определяются природой, сущностью, свойствами, комбинациями действующих существ. Должно, тогда, быть заключено, что движение, или способы, которыми действуют существа, проистекает из какой-то причины; что, поскольку эта причина не способна двигаться или действовать, но в соответствии с образом своего бытия или своими существенными свойствами, должно одинаково быть заключено, что все явления, которые мы воспринимаем, необходимы; что каждое существо в Природе, при обстоятельствах, в которых оно помещено, и с данными свойствами, которыми оно обладает, не может действовать иначе, чем оно действует.

Необходимость — это постоянное и безошибочное отношение причин с их следствиями. Огонь потребляет, по необходимости, горючую материю, помещенную в его круге действия: человек, по фатализму, желает либо того, что действительно есть, либо кажется полезным для его благополучия. Природа, во всех необычайных проявлениях, которые она выставляет, обязательно действует согласно своей собственной особой сущности: все существа, которые она содержит, обязательно действуют каждое согласно своей собственной индивидуальной природе: именно через движение целое имеет отношение со своими частями; и эти части с целым: именно так в общей системе все связано: она сама есть не что иное, как огромная цепь причин и следствий, которые текут без прекращения, одна из другой. Если мы поразмыслим, мы будем обязаны признать, что все, что мы видим, необходимо; что оно не может быть иначе, чем оно есть; что все существа, которые мы созерцаем, так же как те, которые ускользают от нашего взора, действуют по неизменным законам. Согласно этим законам, тяжелые тела падают — легкие тела поднимаются — аналогичные субстанции притягивают друг друга — существа стремятся сохранить себя — человек лелеет себя; любит то, что он считает выгодным — ненавидит то, что, по его представлению, может оказаться неблагоприятным для него. — В конце концов, мы обязаны признать, что не может быть никакой совершенно независимой энергии — никакой отделенной причины — никакого отстраненного действия в природе, где все существа находятся во взаимности действия — которые, без прерывания, взаимно толкают и сопротивляются друг другу — которая сама по себе есть не что иное, как вечный круг движения, данного и полученного согласно необходимым законам; которые при тех же данных инцидентах неизменно производят то же самое следствие.

Два примера послужат тому, чтобы пролить свет на принцип, здесь изложенный, — один будет взят из физики, другой из морали.

В вихре пыли, поднятом стихийной силой, запутанном, как он кажется нашим глазам, в самой ужасной буре, возбужденной встречными ветрами, когда волны катятся высокими, как горы, нет ни одной частицы пыли или капли воды, которая была бы помещена СЛУЧАЙНОСТЬЮ, которая не имела бы причины для занятия места, где она найдена; которая не действовала бы, в самом строгом смысле слова, согласно манере, в которой она должна действовать; то есть согласно своей собственной особой сущности и сущности существ, от которых она получает эту сообщенную силу. Геометр, точно знающий различные энергии, действующие в каждом случае, со свойствами движимых частиц, мог бы продемонстрировать, что после данных причин каждая частица действовала точно так, как она должна была действовать, и что она не могла действовать иначе, чем она действовала.

В тех ужасных конвульсиях, которые иногда волнуют политические общества, сотрясают их основы и часто производят свержение империи; нет ни одного действия, ни одного слова, ни одной мысли, ни одной воли, ни одной страсти у агентов, действуют ли они как разрушители или как жертвы, которая не была бы необходимым результатом действующих причин; которая не действовала бы, как, по необходимости, она должна действовать, из особой сущности существ, которые дают импульс, и сущности агентов, которые получают его, согласно ситуации, которую эти агенты заполняют в моральном вихре. Это могло бы быть очевидно доказано пониманием, способным оценить все действие и противодействие умов и тел тех, кто способствовал революции.

На самом деле, если все связано в Природе, если все движение произведено, одно из другого, несмотря на то, что их тайные коммуникации часто ускользают от нашего взора; мы должны чувствовать убежденность в этой истине, что нет никакой причины, как бы мала она ни была, как бы удалена она ни была, которая не производила бы иногда величайшие и самые непосредственные следствия на человека. Может быть, в выжженных равнинах Ливии накоплены первые элементы шторма или бури, которые, несомые ветрами, приближаются к нашему климату, делают нашу атмосферу плотной и, таким образом, воздействуя на темперамент, могут повлиять на страсти человека, чьи обстоятельства сделали его способным влиять на многих других, кто решит после его воли судьбу многих наций.

Человек, на самом деле, находит себя в Природе и составляет ее часть: он действует согласно законам, которые подходят ему; он получает, более или менее отчетливо, действие и импульс существ, которые окружают его; которые сами действуют по законам, присущим их сущности. Таким образом, он разнообразно модифицируется; но его действия всегда являются результатом его собственной энергии и энергии существ, которые действуют на него и которыми он модифицируется. Это то, что дает такое разнообразие его определениям — что обычно производит такое противоречие в его мыслях, его мнениях, его воле, его действиях; короче говоря, в том движении, скрытом или видимом, которым он взволнован. У нас будет случай, в продолжении, поместить эту истину, в настоящее время так сильно оспариваемую, в более ясный свет: нам будет достаточно для нашей цели в настоящее время доказать, в общем, что все в Природе необходимо — что ничто, что можно найти в ней, не может действовать иначе, чем оно действует.

Движение, попеременно сообщаемое и получаемое, устанавливает связь или отношение между различными порядками существ: когда они находятся в сфере взаимного действия, притяжение приближает их; отталкивание растворяет и отделяет их; одно укрепляет и сохраняет их; другое ослабляет и разрушает их. Однажды комбинированные, они имеют тенденцию сохранять себя в этом образе существования, в силу своей инертной силы; в этом они не могут преуспеть, потому что они подвержены постоянному влиянию всех других существ, которые вечно и последовательно действуют на них; их изменение формы, их растворение необходимо для сохранения самой Природы: это единственная цель, которую мы способны назначить ей — к которой мы видим, что она стремится без перерыва — которую она следует без прерывания, через разрушение и воспроизводство всех подчиненных существ, которые обязаны подчиняться ее законам — содействовать, своим способом действия, поддержанию ее активного существования, так существенно необходимого для ВЕЛИКОГО ЦЕЛОГО.

Именно так каждое существо является индивидом, который в великой семье выполняет свою необходимую часть общей работы — который исполняет неизбежную задачу, назначенную ему. Все тела действуют согласно законам, присущим их особой сущности, без способности отклониться, даже на одно мгновение, от тех, согласно которым действует сама Природа. Это центральная сила, которой подчинены все другие силы, сущности и энергии: она регулирует движения существ, по необходимости своей собственной особой сущности: она заставляет их содействовать различными способами общему плану: это, по-видимому, не что иное, как жизнь, действие и поддержание целого, через постоянное изменение его частей. Этот объект она получает, удаляя их, одно другим; тем, что устанавливает, и тем, что разрушает, отношение, существующее между ними; тем, что дает им, и тем, что лишает их, их форм, комбинаций, пропорций и качеств, согласно которым они действуют некоторое время, после данного способа; они впоследствии отнимаются у них, чтобы заставить их действовать после другого способа. Именно так Природа заставляет их расширяться и меняться, расти и приходить в упадок, увеличиваться и уменьшаться, приближаться и удаляться, формирует и разрушает их, согласно тому, как она находит необходимым поддерживать целое; к сохранению которого эта Природа сама существенно обязана иметь тенденцию.

Эта непреодолимая сила, эта универсальная необходимость, эта общая энергия, тогда, является лишь следствием природы вещей; в силу которой все действует, без перерыва, после постоянных и неизменных законов: эти законы не варьируются больше для целого, чем для существ, из которых оно состоит. Природа — это активное живое целое, к которому все его части обязательно содействуют; из которых, без их собственного знания, они поддерживают активность, жизнь и существование. Природа действует и существует необходимо: все, что она содержит, обязательно сговаривается увековечить ее активное существование. Это решительное мнение Платона, когда он говорит: «Материя и необходимость — одно и то же; эта необходимость — мать мира». В самом деле, мы не можем выйти за пределы этого афоризма: МАТЕРИЯ ДЕЙСТВУЕТ, ПОТОМУ ЧТО ОНА СУЩЕСТВУЕТ; И СУЩЕСТВУЕТ, ЧТОБЫ ДЕЙСТВОВАТЬ. Если спросят, как или почему материя существует? Мы отвечаем, мы не знаем: но рассуждая по аналогии, о том, чего мы не знаем, через то, что мы знаем, мы должны быть мнения, что она существует необходимо, или потому что она содержит в себе достаточную причину для своего существования. В предположении, что она создана или произведена существом, отличным от нее, или менее известным, чем она сама (что может быть, ибо мы ничего не знаем противного), мы должны все же признать, что это существо необходимо и включает достаточную причину для своего собственного существования. Мы не устранили тогда никакой трудности, мы не пролили более ясный свет на предмет, мы не продвинулись ни на один шаг; мы просто отложили в сторону существо, о котором мы знаем некоторые немногие свойства, но о котором мы все еще чрезвычайно невежественны, чтобы прибегнуть к силе, о которой совершенно невозможно, чтобы мы, пока мы люди, сформировали какое-либо отчетливое представление; о которой, несмотря на то, что это может быть истиной, мы не можем, никакими средствами, которыми мы обладаем, продемонстрировать существование. Поскольку, следовательно, это должны быть в лучшем случае лишь спекулятивные пункты веры, которые каждый индивид, по причине их неясности, может созерцать с разной оптикой, под разными аспектами, они, конечно, должны быть оставлены свободными для каждого, чтобы судить на свой собственный манер: индус не может иметь никакой справедливой причины вражды против христианина за его веру: этот не имеет морального права допрашивать мусульманина о его; многочисленные секты каждого из различных убеждений, распространенные по лицу земли, должны сделать кредо смотреть с глазом удовлетворения на отклонение других; и опираться на ту великую моральную аксиому, которая строго сообразна Природе, которая содержит все счастье человека — «Не делай другому того, чего ты не желаешь, чтобы другой делал тебе»; ибо очевидно, согласно их собственным доктринам, из всего разнообразия систем одна только может быть правильной.

Мы увидим в продолжении, как сильно воображение человека трудится, чтобы сформировать представление об энергиях той Природы, которую он олицетворил и отличил от нее самой: короче говоря, мы рассмотрим некоторые из смехотворных и пагубных изобретений, которые, из-за недостатка понимания Природы, были воображены, чтобы препятствовать ее курсу, чтобы приостановить ее вечные законы, чтобы поместить препятствия к необходимости вещей.

ГЛАВА V.

Порядок и путаница. — Интеллект. — Случайность.

Наблюдение необходимого, регулярного и периодического движения во вселенной породило в уме человека идею ПОРЯДКА; этот термин, в своем первоначальном значении, представляет не что иное, как способ рассмотрения, легкость восприятия, вместе и отдельно, различных отношений целого; в котором обнаружено, по его манере существования и действия, определенное сродство или соответствие с его собственным. Человек, расширяя эту идею на вселенную, принес с собой те методы рассмотрения вещей, которые присущи ему самому: он, следовательно, предположил, что действительно существовали в Природе сродства и отношения, которые он классифицировал под именем ПОРЯДКА; и другие, которые казались ему не соответствующими тем, которые он ранжировал под термином ПУТАНИЦА.

Легко понять, что эта идея порядка и путаницы не может иметь никакого абсолютного существования в Природе, где все необходимо; где целое следует постоянным и неизменным законам, которые обязывают каждое существо, в каждый момент своей длительности, подчиняться другим законам, которые проистекают из его собственного особого образа существования. Поэтому именно в его воображении человек находит модель того, что он называет порядком или путаницей; которые, как и все его абстрактные, метафизические идеи, не предполагают ничего за пределами его досягаемости. Порядок, однако, никогда не является более чем способностью сообразовываться с существами, которыми он окружен, или с целым, частью которого он является.

Тем не менее, если идея порядка применяется к Природе, она окажется не чем иным, как серией действия или движения, которые он судит сговаривающимися к одной общей цели. Таким образом, в теле, которое движется, порядок — это цепь действия, серия движения, надлежащая для того, чтобы составить его тем, что оно есть, и поддерживать его в его фактическом состоянии. Порядок, относительно целого Природы, — это конкатенация причин и следствий, необходимых для ее активного существования — для поддержания ее постоянно вместе; но, как это было доказано в предыдущей главе, каждое индивидуальное существо обязано содействовать этой цели, в различных рангах, которые они занимают; откуда необходимое выведение, что то, что называется ПОРЯДКОМ ПРИРОДЫ, никогда не может быть более чем определенной манерой рассмотрения необходимости вещей, которой все, о чем человек имеет какое-либо знание, подчинено. То, что стилизовано ПУТАНИЦЕЙ, является лишь относительным термином, используемым для обозначения той серии необходимого действия, той цепи необходимого движения, посредством которой индивидуальное существо обязательно изменено или потревожено в своем образе существования — посредством которой оно мгновенно обязано изменить свою манеру действия; но ни одно из этих действий, ни одна часть этого движения не способна, даже на одно мгновение, противоречить или нарушать общий порядок Природы; из которого все существа извлекают свое существование, свои свойства, движение, подходящее для каждого.

То, что именуется путаницей в существе, есть не что иное, как его переход в новый класс, новый образ существования; который обязательно несет с собой новую серию действия, новую цепь движения, отличную от той, к которой это существо находило себя восприимчивым в предыдущем ранге, который оно занимало. То, что называется порядком, в Природе, есть образ существования, или расположенность ее частиц, строго необходимая. В любом другом собрании причин и следствий, миров, так же как в том, который мы населяем, какой-то сорт расположения, какой-то вид порядка обязательно был бы установлен. Предположим, самые несообразные, самые гетерогенные субстанции были приведены в активность и собраны конкатенацией необычайных обстоятельств; они сформировали бы между собой полный порядок, совершенное расположение. Это истинное понятие свойства, которое может быть определено как способность составлять существо таким, каким оно фактически найдено, таким, каким оно есть по отношению к целому, частью которого оно является.

Порядок, тогда, есть не что иное, как необходимость, рассмотренная относительно серии действий, или соединенной цепи причин и следствий, которую она производит во вселенной. Что есть движение в нашей планетарной системе, как не серия явлений, оперируемых согласно необходимым законам, которые регулируют тела, из которых она состоит? В соответствии с этими законами, солнце занимает центр; планеты тяготеют к нему и вращаются вокруг него в регулируемых периодах: спутники этих планет тяготеют к тем, которые находятся в центре их сферы действия, и описывают вокруг них свой периодический маршрут. Одна из этих планет, земля, которую населяет человек, вращается вокруг своей оси; и по различным аспектам, которые ее революция обязывает ее представлять солнцу, испытывает те регулярные вариации, которые называются СЕЗОНАМИ. По последовательности действия солнца на различные части этого глобуса, все его производства подвергаются превратностям: растения, животные, люди находятся в своего рода болезненной сонливости в течение Зимы: весной эти существа реанимируются, чтобы выйти, как это было, из долгого летаргического состояния. Короче говоря, способ, которым земля получает лучи солнца, имеет влияние на все его производства; эти лучи, когда пущены наклонно, не действуют таким же образом, как когда они падают перпендикулярно; их периодическое отсутствие, вызванное революцией этой сферы на себе, производит ночь и день. Однако во всем этом человек никогда не свидетельствует более чем необходимые следствия, текущие из природы вещей, которые, пока она остается той же, никогда не могут быть противопоставлены с приличием. Эти следствия обязаны тяготению, притяжению, центробежной силе и т. д.

С другой стороны, этот порядок, который человек восхищает как сверхъестественное следствие, иногда потревожен или изменен в то, что он называет путаницей: эта путаница, однако, всегда является необходимым следствием законов Природы; в которых необходимо для поддержки целого, чтобы некоторые из ее частей были нарушены и выброшены из обычного курса. Именно так КОМЕТЫ представляют себя так неожиданно глазам человека, полным удивления; их эксцентрическое движение нарушает спокойствие его планетарной системы; они возбуждают ужас неинструктированных, для которых все необычное чудесно. Естественный философ, сам, предполагает, что в прежние века эти кометы опрокинули поверхность этого земного шара и вызвали великие революции на земле. Независимо от этой необычайной путаницы, он подвержен другим, более привычным для него: иногда сезоны, по-видимому, узурпировали место друг друга; покинули свой регулярный порядок: иногда противостоящие элементы, по-видимому, спорят между собой за господство над миром; море прорывает свои пределы; твердая земля сотрясена и разорвана; горы находятся в состоянии пожара; пестиленциальные болезни уничтожают как людей, так и животных; стерильность опустошает страну: тогда испуганный человек издает пронзительные крики, возносит свои молитвы, чтобы отозвать порядок; дрожаще поднимает свои руки к Существу, которое он предполагает быть автором всех этих бедствий; тем не менее, все это огорчающее смятение — необходимые следствия, произведенные естественными причинами; которые действуют согласно фиксированным законам, определенным их собственной особой сущностью и универсальной сущностью Природы: в которой все должно обязательно быть изменено, двинуто и растворено; где то, что называется ПОРЯДКОМ, должно иногда быть потревожено и изменено в новый образ существования; который для его обманутого ума, для его воображения, введенного в заблуждение невежеством и недостатком размышления, кажется ПУТАНИЦЕЙ.

Не может возможно существовать то, что обычно называется путаницей Природы: человек находит порядок во всем, что сообразно его собственному образу бытия; путаницу во всем, чем оно противопоставлено: тем не менее, в Природе все в порядке; потому что ни одна из ее частей никогда не способна эмансипировать себя от тех неизменных правил, которые проистекают из их соответствующих сущностей: нет, не может быть путаницы в целом, для поддержания которого то, что называется путаницей, абсолютно необходимо; чей общий курс никогда не может быть декомпозирован, хотя индивиды могут быть, и обязательно являются; где все произведенные следствия являются следствием естественных причин, которые при обстоятельствах, в которых они помещены, действуют только так, как они безошибочно обязаны действовать.

Следовательно, следует, что не может быть ни монстров, ни вундеркиндов; чудес ни миражей в Природе: те, которые обозначены МОНСТРАМИ, являются определенными комбинациями, с которыми глаза человека не ознакомлены; но которые, следовательно, не являются менее необходимыми следствиями естественных причин. Те, которые он именует ВУНДЕРКИНДАМИ, ЧУДЕСАМИ или СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМИ следствиями, являются явлениями Природы, с чьим способом действия он не ознакомлен; чье невежество не позволяет ему установить принципы; чьи причины он не может проследить; но которые его нетерпение, его разогретое воображение, подкрепленное желанием объяснить, заставляет его глупо приписывать воображаемым причинам; которые, как идея порядка, не имеют существования, кроме как в нем самом; и которые, чтобы он мог скрыть свое собственное невежество, чтобы он мог получить больше уважения у несведущих, он помещает за пределами Природы, из которой его опыт каждое мгновение демонстративно доказывает, что ни одна из этих вещей не может иметь существования.

Что касается тех следствий, которые называются ЧУДЕСАМИ, то есть вопреки неизменным законам Природы, должно быть почувствовано, что такие вещи невозможны; потому что ничто не может, на мгновение, приостановить необходимый курс существ, без того, чтобы целое Природы было арестовано; без того, чтобы она была потревожена в своей тенденции. Не было ни чудес, ни миражей в Природе; кроме как для тех, кто недостаточно изучил законы, кто, следовательно, не чувствует, что эти законы никогда не могут быть противоречены, даже в самых мельчайших частях, без того, чтобы целое было разрушено, или по крайней мере без изменения ее сущности, ее способа действия; что это вершина глупости прибегать к сверхъестественным причинам, чтобы объяснить явления, которые человек созерцает, прежде чем он станет полностью ознакомлен с естественными причинами — с силами и способностями, которые содержит сама Природа.

Порядок и Путаница, тогда, являются лишь относительными терминами, которыми человек обозначает состояние, в котором находятся частные существа. Он говорит, существо в порядке, когда все движение, которое оно испытывает, сговаривается благоприятствовать его тенденции к его собственному сохранению; когда оно способствует поддержанию его фактического существования: что оно в путанице, когда причины, которые двигают его, нарушают гармонию его существования или имеют тенденцию разрушить равновесие, необходимое для сохранения его фактического состояния. Тем не менее, путаница, как мы показали, есть не что иное, как переход существа в новый порядок; чем быстрее прогресс, тем больше путаница для существа, которое подчинено ему: то, что ведет человека к тому, что называется смертью, является для него величайшей из всех возможных путаниц. И все же эта смерть есть не что иное, как переход в новый образ существования: это вечный, неизменный, непобедимый закон Природы, которому индивиды его порядка, каждый в свою очередь, обязаны подчиняться.

Человеческое тело, как говорят, в порядке, когда его различные компоненты действуют в том режиме, из которого проистекает сохранение целого; из которого эманирует то, что является тенденцией его фактического существования; другими словами, когда весь импульс, который он получает, все движение, которое он сообщает, стремится сохранить его здоровье, сделать его счастливым, способствуя счастью его собратьев. Он, как говорят, в здоровье, когда жидкости и твердые тела его тела содействуют сделать его крепким, держать его ум в бодрости; когда каждый дает взаимную помощь к этой цели. Он, как говорят, в путанице, или в плохом здоровье, всякий раз, когда эта тенденция потревожена; когда какие-либо из существенных частей его тела перестают содействовать его сохранению или выполнять свои особые функции. Это то, что случается в состоянии болезни, в которой, однако, движение, возбужденное в человеческой машине, так же необходимо, регулируется законами так же определенными, так же естественными, так же неизменными, как то, которое содействует производству здоровья. Болезнь просто производит в нем новый порядок движения, новую серию действия, новую цепь вещей. Человек умирает: для него это кажется величайшей путаницей, которую он может испытать; его тело уже не то, что оно было — его части уже не содействуют той же цели — его кровь потеряла свою циркуляцию — он лишен чувства — его идеи исчезли — он думает больше — его желания улетели — смерть есть эпоха, прекращение его человеческого существования. — Его рама становится неодушевленной массой, через вычитание тех принципов, которыми она была анимирована; то есть, которые заставляли ее действовать после определенного манера: ее тенденция получила новое направление; ее действие изменено; движение, возбужденное в ее руинах, сговаривается к новой цели. К тому движению, гармонию которого он называет порядком, которое произвело жизнь, чувство, мысль, страсти, здоровье, следует серия движения другого вида; которая, тем не менее, следует законам так же необходимым, как первая; все части мертвого человека сговариваются произвести то, что называется растворением, ферментацией, путрефакцией: эти новые образы бытия, действия, так же естественны для человека, сведенного к этому состоянию, как чувствительность, мысль, периодическое движение крови и т. д. были для живого человека: его сущность изменилась, его способ действия уже не может быть тем же. К тому регулируемому движению, к тому необходимому действию, которое сговаривалось к производству жизни, следует то определенное движение, та серия действия, которая содействует производству растворения мертвого трупа; дисперсии его частей; формирования новых комбинаций, из которых проистекают новые существа; и которое, как мы видели ранее, является неизменным порядком активной Природы.

Как тогда можно слишком часто повторять, что относительно великого целого, все движение существ, все их способы действия, никогда не могут быть иначе, как в порядке, то есть всегда сообразны Природе; что во всех стадиях, через которые существа обязаны пройти, они неизменно действуют после режима, необходимо подчиненного универсальному целому? Сказать больше, каждое индивидуальное существо всегда действует в порядке; все его действия, вся система его движения, являются необходимым следствием его особого образа существования; будь то мгновенное или долговечное. Порядок, в политическом обществе, является следствием необходимой серии идей, воль, действий у тех, кто составляет его; чьи движения регулируются образом, либо рассчитанным на поддержание его неделимости, либо на ускорение его растворения. Человек, конституированный или модифицированный, в манере, которую мы называем добродетельной, действует обязательно в том режиме, из которого проистекает благополучие его ассоциатов: человек, которого мы стилизуем злым, действует обязательно в том режиме, из которого проистекает несчастье его собратьев: его Природа, будучи существенно отличной, он должен обязательно действовать после другого режима: его индивидуальный порядок находится в разногласии, но его относительный порядок полон: это одинаково сущность одного, способствовать счастью, как это сущность другого, индуцировать несчастье.

Таким образом, порядок и беспорядок в отдельных существах — это не что иное, как способ, которым человек рассматривает естественные и необходимые следствия, производимые ими по отношению к нему самому. Он боится злого человека; он говорит, что тот внесет беспорядок в общество, поскольку нарушает его стремление и создает препятствия для его счастья. Он избегает падающего камня, потому что тот нарушит в нем порядок, необходимый для его сохранения. Тем не менее, порядок и беспорядок всегда, как мы показали, являются следствиями, одинаково необходимыми как для преходящего, так и для длительного состояния существ. В порядке вещей то, что огонь жжет, ибо жечь — это его сущность; с другой стороны, в порядке вещей то, что разумное существо должно удаляться от всего, что может нарушить его способ существования. Существо, чья организация делает его чувствительным, должно в силу своей сущности бежать от всего, что может повредить его органы или поставить его существование под угрозу.

Человек называет разумными те существа, которые организованы подобно ему самому; в которых он видит способности, подходящие для их сохранения; пригодные для поддержания их существования в том порядке, который им удобен; которые могут позволить им принять необходимые меры для этой цели, при осознании движения, которому они подвергаются. Отсюда можно понять, что способность, называемая разумом, состоит в обладании способностью действовать сообразно известной цели в том существе, которому она приписывается. Он считает лишенными разума те существа, в которых не находит сходства с самим собой; в которых он не обнаруживает ни того же строения, ни тех же способностей: сущности которых, цели, к которой они стремятся, энергий, посредством которых они действуют, или порядка, который им необходим, он не знает. Целое не может иметь отдельного имени или цели, потому что нет ничего вне его самого, к чему оно могло бы иметь стремление. Если именно в себе он выстраивает идею порядка, то именно в себе он черпает и идею разума. Он отказывается приписывать его тем существам, которые действуют не так, как он сам: он признает его за всеми теми, о которых он предполагает, что они действуют подобно ему: последних он называет разумными агентами, первых — слепыми причинами; то есть разумными агентами, которые действуют по воле случая: таким образом, случай — это пустое слово, лишенное смысла, но которое всегда противопоставляется слову «разум», не привнося при этом никакой определенной или ясной идеи.

Человек, по сути, приписывает случаю все те следствия, связь которых с их причинами ему не видна. Таким образом, он использует слово «случай», чтобы прикрыть свое невежество в отношении тех естественных причин, которые производят видимые следствия посредством средств, о которых он не может составить представления; или которые действуют способом, порядок которого он не воспринимает; или чья система не сопровождается действиями, сообразующимися с его собственными. Как только он видит или полагает, что видит порядок действия или способ движения, он приписывает этот порядок разуму; который есть не что иное, как качество, заимствованное у него самого — из его собственного особого способа действия — из того, как он сам подвергается воздействию.

Таким образом, разумное существо — это тот, кто мыслит, кто желает и кто действует для достижения цели. Если это так, то он должен иметь органы, цель, сообразующуюся с целями человека: следовательно, сказать, что Природа управляется разумом, — значит утверждать, что ею управляет существо, наделенное органами; видя, что без этого органического строения оно не может иметь ни ощущений, ни восприятий, ни идей, ни мышления, ни воли, ни плана, ни действия, которое оно понимает.

Человек всегда делает себя центром вселенной: именно к себе он относит все, что созерцает. Как только он полагает, что обнаруживает способ действия, имеющий сходство с его собственным, или какое-либо явление, которое затрагивает его чувства, он приписывает его причине, которая напоминает его самого — которая действует по его образу — которая обладает способностями, подобными тем, которыми он обладает — чьи интересы подобны его собственным — чьи проекты находятся в унисоне и имеют ту же направленность, что и те, которым он сам предается: короче говоря, именно из самого себя или свойств, которые побуждают его к действию, он формирует модель этой причины. Именно так человек не видит вне своего собственного вида ничего, кроме существ, которые действуют иначе, чем он сам; однако полагает, что замечает в Природе порядок, подобный его собственным идеям — взгляды, сообразующиеся с теми, которыми он сам обладает. Он воображает, что Природа управляется причиной, чей разум сообразуется с его собственным, которой он приписывает честь порядка, который, как он полагает, он наблюдает — тех взглядов, которые совпадают с теми, что присущи ему самому — цели, которая соотносится с той, что является великой целью всех его собственных действий. Истина в том, что человек, чувствуя свою неспособность производить огромные, многообразные следствия, действие которых он наблюдает, созерцая вселенную, был вынужден провести различие между собой и причиной, которую он считал творцом столь грандиозных следствий; он полагал, что устраняет всякую трудность, усиливая в этой причине все те способности, которыми обладал сам; добавляя другие, которых желало его собственное самолюбие или которые, как он думал, сделали бы его существо более совершенным: таким образом, он дал Юпитеру крылья, со способностью принимать любую форму, которую он мог счесть удобной: именно так, постепенно, он пришел к формированию идеи той разумной причины, которую он поместил над Природой, чтобы она председательствовала над действием — чтобы дать ей то движение, которое, как он решил верить, она сама по себе была неспособна производить. Он упорно настаивает на том, чтобы рассматривать эту Природу как груду мертвой, инертной материи, лишенной формы, которая не имеет в самой себе силы производить какие-либо из тех великих следствий, тех регулярных явлений, из которых исходит то, что он называет порядком Вселенной. Говорят, что Анаксагор был первым, кто предположил, что вселенная создана и управляется разумом: Аристотель упрекает его в том, что он сделал из этого разума автомат; или, другими словами, в том, что он приписывал ему производство вещей только тогда, когда был в затруднении объяснить их появление. Отсюда можно сделать вывод, что именно из-за незнания сил Природы или свойств материи человек умножал существа без необходимости — что он предполагал, что вселенная находится под управлением разумной причины, моделью которой является он сам, и, возможно, всегда будет являться: в конце концов, эта причина была олицетворена в таком разнообразии форм, полов и имен, что список божеств, которые, как он в разное время предполагал, направляют эту Природу, или которым он ее подчинил, составляет большой том, на понимание которого уходит несколько лет его юношеского образования. Он лишь сделал эту причину более непостижимой, когда слишком сильно расширил в ней свои собственные способности. Он либо уничтожает ее, либо делает ее совершенно невозможной, когда пытается приписать ей несовместимые качества, что он вынужден делать, чтобы иметь возможность объяснить противоречивые и беспорядочные следствия, которые он наблюдает в мире. На самом деле, он видит беспорядок в мире; однако, несмотря на то, что этот беспорядок противоречит плану, силе, мудрости, щедрости этого разума и чудесному порядку, который он ему приписывает; он говорит, что чрезвычайно красивое устройство целого обязывает его предполагать, что это дело рук суверенного разума: будучи, однако, не в состоянии примирить этот кажущийся беспорядок с благожелательностью, которую он приписывает этой причине, он прибегнул к другому усилию своего воображения; он создал новую причину, которой приписал все зло, все страдания, проистекающие из этого беспорядка: опять же, его собственная личность послужила моделью; к которой он добавил те уродства, которые научился не уважать: умножая эти противодействующие или разрушительные причины, он населил Пандемониум.

Несомненно, будут утверждать, что, поскольку Природа содержит и производит разумные существа, либо она сама должна быть разумной, либо ею должна управлять разумная причина. Мы отвечаем: разум — это способность, присущая организованным существам, то есть существам, устроенным и соединенным определенным образом; из чего проистекают определенные способы действия, которые обозначаются различными именами в зависимости от различных следствий, которые эти существа производят: вино не обладает свойствами, называемыми остроумием и мужеством; тем не менее, иногда можно видеть, что оно передает эти качества людям, которые, как предполагается, сами по себе полностью лишены их. Нельзя сказать, что Природа разумна по образу любого из существ, которые она содержит; но она может производить разумные существа, собирая материю, подходящую для их особой организации, из чьих особых способов действия будет проистекать способность, называемая разумом; которые будут способны производить определенные следствия, являющиеся необходимым следствием этого свойства. Поэтому я повторяю, что для того, чтобы иметь разум, замыслы и взгляды, необходимо иметь идеи; для производства идей необходимы органы или чувства: это то, что не говорится ни о Природе, ни о причинах, которые, как он предполагал, управляют ее действиями. Короче говоря, опыт оправдывает это утверждение, он делает больше: он доказывает вне всякого сомнения, что материя, которая рассматривается как инертная и мертвая, приобретает чувственное действие, разум и жизнь, когда она соединяется и организуется особыми способами.

Из сказанного следует рационально заключить, что порядок — это никогда не более чем необходимая или единообразная связь причин с их следствиями; или тот ряд действий, который проистекает из особых свойств существ, до тех пор, пока они остаются в данном состоянии; что беспорядок — это не что иное, как изменение этого состояния; что во вселенной все необходимо находится в порядке, потому что все действует и движется согласно различным свойствам различных существ, которые она содержит; что в Природе не может быть ни беспорядка, ни реального зла, поскольку все следует законам своего естественного существования; что в этой Природе нет ни случая, ни чего-либо случайного, где ни одно следствие не производится без достаточной, без существенной причины; где все причины действуют необходимо согласно фиксированным и определенным законам, которые сами зависят от существенных свойств этих причин или существ, а также от комбинации, которая составляет их преходящее или постоянное состояние; что разум — это способ действия, метод существования, естественный для некоторых конкретных существ; что если бы этот разум следовало приписать Природе, то это было бы не более чем способностью сохранять себя в активном существовании необходимыми средствами. Отказывая Природе в разуме, которым обладает он сам, — отвергая разумную причину, которая, как предполагается, является творцом этой Природы или принципом того порядка, который он обнаруживает в ее ходе, — ничего не отдается на волю случая, ничего — слепой причине, ничего — силе, которая неразличима; но все, что он созерцает, приписывается реальным, известным причинам; или тем, которые по аналогии легко постижимы. Признается, что все существующее является следствием присущих свойств вечной материи, которая посредством контакта, смешения, комбинации, изменения формы производит порядок и беспорядок; со всеми теми разновидностями, которые поражают его взор, именно он сам слеп, когда воображает слепые причины: — человек лишь проявил свое невежество в отношении сил движения, законов Природы, когда приписал любое из ее следствий случаю. Он не проявил более просвещенного чувства, когда приписал их разуму, идею которого он заимствовал у самого себя, но который никогда не сообразуется со следствиями, которые он приписывает его вмешательству, — он лишь придумал слова, чтобы заменить ими вещи, — он заставил Юпитера, Сатурна, Юнону и тысячу других совершать то, что, как он обнаружил, он сам не в состоянии выполнить; он отделил их от Природы, наделил их усилением своих собственных свойств и поверил, что понимает их, таким образом затемняя идеи, которые он никогда не осмеливался ни определить, ни проанализировать.

ГЛАВА VI.

Моральные и физические различия человека. — Его происхождение.

Применим теперь общие законы, которые мы исследовали, к тем существам Природы, которые интересуют нас больше всего. Посмотрим, чем человек отличается от других существ, которыми он окружен. Исследуем, нет ли у него определенных точек соприкосновения с ними, которые обязывают его, несмотря на различные свойства, которыми они соответственно обладают, действовать в определенных отношениях согласно универсальным законам, которым подчинено все. Наконец, спросим себя, являются ли идеи, которые он сформировал о самом себе, размышляя о своем собственном особом способе существования, химерическими или основанными на разуме.

Человек занимает место среди той толпы, того множества существ, совокупностью которых является Природа. Его сущность, то есть тот особый способ существования, которым он отличается от других существ, делает его восприимчивым к различным способам действия, к разнообразию движения, некоторые из которых просты и видимы, другие скрыты и сложны. Сама его жизнь — это не что иное, как длинный ряд, последовательность необходимых и связанных движений; которые производят постоянные изменения в его машине; которые имеют своим принципом либо причины, содержащиеся внутри него самого, такие как кровь, нервы, волокна, плоть, кости; короче говоря, материю, как твердую, так и жидкую, из которой состоит его тело, — либо те внешние причины, которые, воздействуя на него, модифицируют его по-разному; такие как воздух, которым он окружен, пища, которой он питается, и все те объекты, от которых он получает какой-либо импульс, посредством впечатления, которое они производят на его чувства.

Человек, как и все другие существа в Природе, стремится к собственному разрушению — он испытывает инертную силу — он тяготеет к самому себе — он притягивается объектами, которые противоречат или противны его существованию — он ищет одни — он бежит или пытается удалиться от других. Именно это разнообразие действий, это разнообразие модификаций, к которым восприимчив человеческий организм, было обозначено такими разными именами, такой разнообразной номенклатурой. Вскоре необходимо будет рассмотреть их внимательно и вдаться в подробности.

Какими бы чудесными, скрытыми, тайными, сложными ни были способы действия, которым подвергается человеческий организм, как внутри, так и снаружи; каким бы ни был или ни казался импульс, который он получает или передает, при внимательном рассмотрении окажется, что все его движения, все его операции, все его изменения, все его различные состояния, все его революции постоянно регулируются теми же законами, которые Природа предписала всем существам, которые она порождает, — которые она развивает, — которые она обогащает способностями, — чей объем она увеличивает, — которые она сохраняет на время, — которые она заканчивает разложением, разрушением: обязывая их изменить свою форму.

Человек в своем происхождении — это незаметная точка, пятнышко, части которого лишены формы; чья подвижность, чья жизнь ускользают от его чувств; короче говоря, в которой он не воспринимает никаких признаков тех качеств, которые называются ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ, ОЩУЩЕНИЕМ, МЫШЛЕНИЕМ, РАЗУМОМ, СИЛОЙ, РАССУДКОМ и т. д. Помещенная в утробу, подходящую для его расширения, эта точка разворачивается, расширяется, увеличивается за счет постоянного добавления материи, которую он притягивает, которая аналогична его существу, которая, следовательно, ассимилируется с ним. Покинув эту утробу, столь подходящую для сохранения его существования, для раскрытия его качеств, для укрепления его привычек; столь компетентную, чтобы дать на время консистенцию слабым рудиментам его организма; он проходит через стадию младенчества; он становится взрослым: его тело к тому времени приобрело значительное увеличение объема, его движение заметно, его действие видимо, он чувствителен во всех своих частях; он — живая, активная масса; то есть комбинация, которая чувствует и мыслит; которая выполняет функции, присущие существам его вида. Но как он стал чувствительным? Потому что он был постепенно напитан, увеличен, восстановлен постоянным притяжением, которое происходит внутри него самого, того вида материи, который объявляется инертным, нечувствительным, неодушевленным; который, тем не менее, постоянно соединяется с его машиной; из которой он образует активное целое, которое живет, чувствует, судит, рассуждает, желает, обдумывает, выбирает, избирает; которое обладает способностью трудиться, более или менее эффективно, для своего собственного индивидуального сохранения; то есть для поддержания гармонии своего существования.

Все движения и изменения, которые человек испытывает в течение своей жизни, будь то от внешних объектов или от тех веществ, которые содержатся внутри него самого, либо благоприятны, либо вредны для его существования; либо поддерживают его порядок, либо ввергают его в беспорядок; либо сообразуются с, либо противны существенному стремлению его особого способа бытия. Он вынужден Природой одобрять одни, не одобрять другие; одни по необходимости делают его счастливым, другие способствуют его несчастью; одни становятся объектами его самого страстного желания, другие — его решительного отвращения: одни вызывают его доверие, другие заставляют его дрожать от страха.

Во всех явлениях, которые представляет человек, с момента, когда он покидает утробу матери, до того, в котором он становится обитателем безмолвной могилы, он не воспринимает ничего, кроме последовательности необходимых причин и следствий, которые строго сообразуются с теми законами, которые общи для всех существ в Природе. Все его способы действия — все его ощущения — все его идеи — все его страсти — каждый акт его воли — каждый импульс, который он либо дает, либо получает, являются необходимыми следствиями его собственных особых свойств и тех, которые он находит в различных существах, которыми он движим. Все, что он делает, — все, что происходит внутри него самого, — его скрытое движение — его видимое действие, являются следствиями инертной силы — самотяготения — притягивающих или отталкивающих сил, содержащихся в его машине — стремления, которое он имеет, в общем с другими существами, к своему собственному индивидуальному сохранению; короче говоря, той энергии, которая является общим свойством каждого существа, которое он созерцает. Природа в человеке делает не что иное, как показывает, в решительной манере, то, что принадлежит к особой природе, которой он отличается от существ другой системы или порядка.

Источник тех ошибок, в которые впал человек, когда он созерцал самого себя, берет свое начало, как будет вскоре показано, в мнении, которого он придерживался, что он движется сам по себе — что он всегда действует своей собственной естественной энергией — что в своих действиях, в воле, которая давала ему импульс, он был независим от общих законов Природы; и от тех объектов, которые, часто без его ведома, всегда вопреки ему, в послушании этим законам, постоянно воздействуют на него. Если бы он исследовал себя внимательно, он должен был бы признать, что ни одно из движений, которым он подвергался, не было спонтанным — он должен был бы обнаружить, что даже его рождение зависело от причин, полностью находящихся вне пределов его собственных сил — что без его собственного согласия он вошел в систему, в которой занимает место — что с момента, когда он рождается, до того, в котором он умирает, он постоянно побуждается причинами, которые, вопреки ему самому, влияют на его организм, модифицируют его существование, распоряжаются его поведением. Разве малейшего размышления не было бы достаточно, чтобы доказать ему, что жидкости, твердые тела, из которых состоит его тело, так же как и тот скрытый механизм, который, как он полагает, независим от внешних причин, на самом деле постоянно находятся под влиянием этих причин; что без них он оказывается в полной неспособности действовать? Разве он не увидел бы, что его темперамент, его конституция никоим образом не зависят от него самого — что его страсти являются необходимым следствием этого темперамента — что его воля находится под влиянием, его действия определяются этими страстями; следовательно, мнениями, которые он не дал себе сам, хозяином которых он не является? Его кровь, более или менее нагретая или обильная; его нервы, более или менее напряженные, его волокна, более или менее расслабленные, дают ему предрасположения, либо преходящие, либо длительные, — разве не они в каждый момент решают его идеи; его мысли: его желания: его страхи: его движения, видимые или скрытые? Состояние, в котором он находится, разве оно не зависит необходимо от воздуха, который окружает его, по-разному модифицированного; от различных свойств пищи, которая питает его; от тайных комбинаций, которые формируются в его машине, которые либо сохраняют ее порядок, либо ввергают его в беспорядок? Короче говоря, если бы человек честно изучил себя, все должно было бы убедить его, что в каждый момент своей длительности он был не более чем пассивным инструментом в руках необходимости.

Таким образом, должно казаться, что там, где все связано, где все причины связаны одна с другой, где целое образует лишь одну огромную цепь, не может быть никакой независимой, никакой изолированной энергии; никакой отдельной силы. Отсюда следует, что Природа, всегда в действии, намечает человеку каждую точку линии, которую он обязан описать; устанавливает маршрут, по которому он должен следовать. Именно Природа разрабатывает, комбинирует элементы, из которых он должен состоять; — именно Природа дает ему его бытие, его стремление, его особый способ действия. Именно Природа развивает его, расширяет его, укрепляет его, увеличивает его объем — сохраняет его на время, в течение которого он обязан выполнить возложенную на него задачу. Именно Природа в его путешествии по жизни разбрасывает на дороге те объекты, те события; те приключения, которые модифицируют его самыми разными способами, которые дают ему импульсы, иногда приятные и полезные, в других случаях вредные и неприятные. Именно Природа, давая ему чувство, снабжая его ощущением, наделила его способностью выбирать, средствами избирать те объекты, принимать те методы, которые наиболее способствуют, наиболее подходят, наиболее естественны для его сохранения. Именно Природа, когда он пробежал свою дистанцию, когда он закончил свою карьеру, когда он описал круг, намеченный для него, ведет его в свою очередь к его разрушению; растворяет союз его элементарных частиц и обязывает его подчиниться постоянному, универсальному закону; от действия которого ничто не освобождено. Именно так движение помещает человека в матрицу его матери; выводит его из ее утробы; поддерживает его на время; в конце концов разрушает его; обязывает его вернуться в лоно Природы; которая быстро воспроизводит его, рассеянного в бесконечности форм; в которых каждая из его частиц пробегает снова, таким же образом, те же стадии, столь же необходимые, как те, которые целое пробежало до этого в его предшествующем существовании.

Существа человеческого вида, как и все другие существа, восприимчивы к двум видам движения: одно — движение массы, посредством которого целое тело или некоторые из его частей видимо переносятся с одного места на другое; другое — внутреннее и скрытое, о некоторых из которых человек осведомлен, в то время как некоторые происходят без его ведома и не могут быть даже угаданы, кроме как по следствию, которое они производят вовне. В машине, столь чрезвычайно сложной, как человек, образованной комбинацией такого множества материи, столь разнообразной в своих свойствах, столь различной в своих пропорциях, столь разнообразной в своих способах действия, движение необходимо становится самого сложного вида; его медлительность, так же как и его быстрота, часто ускользает от наблюдения тех самых людей, в которых оно происходит.

Не будем же удивляться, если, когда человек хотел объяснить самому себе свое существование, свой способ действия, встречая так много препятствий, он изобрел такие странные гипотезы, чтобы объяснить скрытую пружину своей машины, — если тогда это движение казалось ему отличным от движения других тел, он зачал идею, что он движется и действует способом, совершенно отличным от других существ в Природе. Он ясно воспринимал, что его тело, так же как и различные его части, действуют; но часто он был не в состоянии обнаружить, что приводило их в действие: откуда он получал импульс: тогда он предполагал, что содержит внутри себя движущий принцип, отличный от его машины, который тайно давал импульс пружинам, которые приводили эту машину в движение; который двигал его своей собственной естественной энергией; что, следовательно, он действовал согласно законам, совершенно отличным от тех, которые регулировали движение других существ: он осознавал определенное внутреннее движение, которое не мог не чувствовать; но как он мог представить, что это невидимое движение было так часто компетентно производить такие поразительные следствия? Как он мог понять, что мимолетная идея, незаметный акт мысли был так часто способен привести все его существо в беспокойство и беспорядок? Он впал в веру, что воспринимает внутри себя субстанцию, отличную от этого «я», наделенную тайной силой; в которой, как он предполагал, существовали качества, отчетливо отличающиеся от тех, что были либо у видимых причин, которые воздействовали на его органы, либо у самих этих органов. Он недостаточно понимал, что первопричина, которая заставляет камень падать или его руку двигаться, возможно, так же трудна для понимания, так же трудна для объяснения, как те внутренние импульсы, следствиями которых являются его мысль или его воля. Таким образом, из-за нежелания размышлять о Природе — рассматривать ее под ее истинным углом зрения — замечать сходство — замечать одновременность, единство движения этой воображаемой движущей силы с движением его тела — его материальных органов — он предположил, что он не только является отдельным существом, но что он выделен, с другими энергиями, из всех других существ в Природе; что он более простой сущности, не имеющей ничего общего ни с чем, чем он окружен; ничего, что связывало бы его со всем, что он созерцает.

Именно отсюда последовательно возникли его понятия ДУХОВНОСТИ, НЕМАТЕРИАЛЬНОСТИ, БЕССМЕРТИЯ; короче говоря, все те расплывчатые бессмысленные слова, которые он изобретал постепенно, чтобы утончить и обозначить атрибуты неизвестной силы, которую, как он верит, он содержит внутри себя; которую он предполагает быть скрытым принципом всех своих видимых действий, когда человек однажды впитывает идею, которую он не может понять, он размышляет о ней, пока не придаст ей полное олицетворение: Таким образом, он видел, или воображал, что видит, как огненная материя проникает во все; он предполагал, что это единственный принцип жизни и активности; он перешел к тому, чтобы воплотить ее; он дал ей свою собственную форму; назвал ее ЮПИТЕРОМ и закончил тем, что поклонялся этому образу своего собственного творения как силе, от которой он получал каждое благо, которое испытывал, каждое зло, которое претерпевал. Чтобы увенчать смелые предположения, которые он осмелился сделать об этой внутренней движущей силе, он предположил, что, в отличие от всех других существ, даже от тела, которое служило для того, чтобы облекать ее, она не обязана подвергаться разложению; что такова ее совершенная простота, что она не может быть разложена, ни даже изменить свою форму; короче говоря, что она по своей сущности освобождена от тех революций, которым, как он видел, подвергалось тело, так же как и все сложные существа, которыми наполнена Природа.

Таким образом, человек в своих собственных идеях стал двойственным; он рассматривал себя как целое, составленное из непостижимого соединения двух разных, двух различных природ, которые не имеют между собой никакой точки аналогии: он различал две субстанции в себе; одна явно подчинена влиянию грубых существ, составленная из грубой инертной материи: это он назвал ТЕЛОМ; — другая, которую он предполагал простой, более чистой сущности, рассматривалась как действующая сама по себе: дающая движение телу, с которым она оказалась так чудесно соединена: это он назвал ДУШОЙ или ДУХОМ; функции одной он назвал физическими, телесными, материальными; функции другой он назвал духовными, интеллектуальными. Человек, рассматриваемый относительно первого, был назван ФИЗИЧЕСКИМ ЧЕЛОВЕКОМ; рассматриваемый относительно последнего, он был обозначен МОРАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. Эти различия, хотя и принятые большинством философов сегодняшнего дня, тем не менее, основаны только на безвозмездных предположениях. Человек всегда верил, что исправляет свое невежество в отношении вещей, изобретая слова, к которым он никогда не мог прикрепить никакого истинного смысла или значения. Он воображал, что понимает материю, ее свойства, ее способности, ее ресурсы, ее различные комбинации, потому что у него был поверхностный взгляд на некоторые из ее качеств: он, однако, в действительности сделал не что иное, как затемнил слабые идеи, которые он был способен сформировать об этой материи, ассоциируя ее с субстанцией, гораздо менее понятной, чем она сама. Именно так спекулятивный человек, формируя слова, умножая существа, лишь погрузил себя в большие трудности, чем те, которых он пытался избежать; и тем самым создал препятствия для прогресса своих знаний: всякий раз, когда ему не хватало фактов, он прибегал к догадкам, которые он быстро превращал в воображаемые реальности. Таким образом, его воображение, больше не направляемое опытом, подгоняемое его новыми идеями, терялось, без надежды на возвращение, в лабиринте идеального, интеллектуального мира, которому он сам дал рождение; было почти невозможно вывести его из этого заблуждения, поставить его на правильный путь, ключ к которому может дать только опыт. Природа указывает человеку, что в нем самом, так же как и во всех тех объектах, которые воздействуют на него, никогда нет ничего, кроме материи, наделенной различными свойствами, по-разному модифицированной, которая действует по причине этих свойств: что человек — это организованное целое, составленное из разнообразия материи; что, подобно всем другим произведениям Природы, он следует общим и известным законам, так же как и тем законам или способам действия, которые присущи ему самому и неизвестны.

Таким образом, когда будет спрошено, что такое человек?

Мы говорим, он — материальное существо, организованное особым образом; сообразующееся с определенным способом мышления — чувствования; способное к модификации определенными способами, присущими ему самому — его организации — той конкретной комбинации материи, которая найдена собранной в нем.

Если, опять же, будет спрошено, какое происхождение мы даем существам человеческого вида?

Мы отвечаем, что, подобно всем другим существам, человек — это произведение Природы, который напоминает их в некоторых отношениях и оказывается подчиненным тем же законам; который отличается от них в других отношениях и следует особым законам, определенным разнообразием его конформации.

Если, тогда, будет потребовано, откуда пришел человек?

Мы отвечаем, наш опыт в этом отношении не дает нам возможности разрешить вопрос: но что он не может интересовать нас, так как нам достаточно знать, что человек существует; что он так устроен, чтобы быть компетентным к следствиям, которые мы наблюдаем.

Но будут настаивать, существовал ли человек всегда? Существовал ли человеческий вид от всей вечности; или это только мгновенное произведение Природы? Были ли всегда люди, подобные нам? Будут ли всегда такие? Были ли во все времена мужчины и женщины? Был ли первый человек, от которого произошли все остальные? Было ли животное раньше яйца, или яйцо предшествовало животному? Этот вид без начала? Будет ли он также без конца? Сам вид, он неразрушим, или он проходит, как его индивиды? Был ли человек всегда тем, что он есть сейчас; или он, прежде чем прибыл в состояние, в котором мы видим его, был обязан пройти через бесконечность последовательных развитий? Может ли человек наконец льстить себя тем, что прибыл к фиксированному бытию, или человеческий вид должен снова измениться? Если человек — это произведение Природы, возможно, будет спрошено, компетентна ли эта Природа к производству новых существ, чтобы заставить старые виды исчезнуть? Принимая это предположение, можно спросить, почему Природа не производит на наших собственных глазах новые существа — новые виды?

Казалось бы, при пересмотре этих вопросов, совершенно безразличным, относительно стабильности аргумента, который мы использовали, какая сторона была взята; что, из-за нехватки опыта, гипотеза должна урегулировать любопытство, которое всегда пытается вырваться за пределы, предписанные нашему уму. Это допущено, созерцатель Природы скажет, что он не видит противоречия в предположении, что человеческий вид, такой, какой он есть в сегодняшний день, был либо произведен в ходе времени, либо от всей вечности: он не воспримет никакого преимущества, которое может возникнуть из предположения, что он прибыл разными стадиями, или последовательными развитиями, к тому состоянию, в котором он фактически найден. Материя вечна, она необходима, но ее формы преходящи и случайны. Можно спросить человека, является ли он чем-то большим, чем материя комбинированная, форма которой меняется каждое мгновение?

Тем не менее, некоторые размышления, кажется, благоприятствуют предположению, чтобы сделать более вероятной гипотезу, что человек — это произведение, сформированное в ходе времени; который присущ земному шару, который он населяет, который является результатом особых законов, которыми он направляется; который, следовательно, может датировать свое формирование только как современное с тем его планеты. Существование существенно для вселенной, или общей совокупности материи, существенно варьирующейся, которая представляет себя нашему созерцанию; комбинации, формы, однако, не существенны. Это допущено, хотя материя, из которой состоит земля, всегда существовала, эта земля, возможно, не всегда имела свою нынешнюю форму — свои фактические свойства; возможно, это масса, отделенная в ходе времени от какого-то другого небесного тела; — возможно, это результат пятен, или тех инкрустаций, которые астрономы обнаруживают на диске солнца, которые имели способность распространиться по нашей планетной системе; — возможно, сфера, которую мы населяем, может быть погасшей или смещенной кометой, которая прежде занимала какое-то другое место в регионах пространства; — которая, следовательно, была тогда компетентна производить существа, очень отличные от тех, которые мы сейчас видим распространенными по ее поверхности; видя, что ее тогдашнее положение, ее природа должны были сделать ее произведения отличными от тех, которые в этот день она предлагает нашему взору.

Каким бы ни было принятое предположение, растения, животные, люди могут рассматриваться только как произведения, присущие и естественные для нашего земного шара, в положении и в обстоятельствах, в которых он фактически найден: эти произведения, было бы разумно сделать вывод, были бы изменены, если бы этот шар в результате какой-либо революции случайно изменил свою ситуацию. Что, кажется, укрепляет эту гипотезу, это то, что на нашем шаре все произведения варьируются по причине его различных климатов: люди, животные, овощи, минералы не одинаковы на каждой его части: они варьируются иногда очень заметным образом, на очень незначительных расстояниях. Слон является коренным, или уроженцем жаркого пояса: северный олень присущ замерзшим климатам Севера; Индостан — это утроба, которая созревает алмаз; мы не находим его произведенным в нашей собственной стране: ананас растет в обычной атмосфере Америки; в нашем климате он никогда не производится в открытом грунте, никогда, пока искусство не предоставило солнце, аналогичное тому, которое он требует, — европеец в своем собственном климате не находит этого вкусного фрукта. Человек в разных климатах варьируется в своем цвете, в своем размере, в своей конформации, в своих силах, в своей индустрии, в своем мужестве и в способностях своего ума. Но что это такое, что составляет климат? Это различное положение частей того же земного шара, относительно солнца; положения, которые достаточны, чтобы сделать заметное разнообразие в его произведениях.

Есть, тогда, достаточное основание предполагать, что если бы по какой-либо случайности наш земной шар стал смещенным, все его произведения по необходимости были бы изменены; видя, что причины больше не являются теми же, или больше не действуют после того же способа, следствия по необходимости больше не были бы тем, чем они сейчас являются, все произведения, чтобы они могли сохранить себя, или поддерживать свое фактическое существование, имеют случай со-упорядочить себя с целым, из которого они исходят. Без этого они больше не были бы в способности существовать: именно эта способность со-упорядочивать себя, — эта относительная адаптация, которая называется ПОРЯДКОМ ВСЕЛЕННОЙ: отсутствие этого называется БЕСПОРЯДКОМ. Те произведения, которые рассматриваются как ЧУДОВИЩНЫЕ, являются такими, которые неспособны со-упорядочить себя с общими или частными законами существ, которые окружают их, или с целым, в котором они находят себя помещенными: они имели способность в своем формировании приспособиться к этим законам; но эти самые законы противопоставлены их совершенству: по этой причине они неспособны существовать. Именно так по определенной аналогии конформации, которая существует между животными разных видов, мулы легко производятся; но эти мулы, неспособные со-упорядочить себя с существами, которые окружают их, не способны достичь совершенства, следовательно, не могут распространять свой вид. Человек может жить только в воздухе, рыба только в воде: поместите человека в воду, рыбу в воздух, не будучи в состоянии со-упорядочить себя с жидкостями, которые окружают их, эти животные быстро будут разрушены. Транспортируйте воображением человека с нашей планеты в САТУРН, его легкие вскоре будут разорваны атмосферой, слишком разреженной для его способа бытия, его члены будут заморожены интенсивностью холода; он погибнет из-за отсутствия нахождения элементов, аналогичных его фактическому существованию: транспортируйте другого в МЕРКУРИЙ, избыток тепла, сверх того, что его способ существования может вынести, быстро разрушит его.

Таким образом, все, кажется, уполномочивает предположение, что человеческий вид — это произведение, присущее нашей сфере, в положении, в котором он найден: что когда это положение может случиться измениться, человеческий вид будет, как следствие, либо изменен, либо обязан исчезнуть; видя, что не было бы тогда того, с чем человек мог бы со-упорядочить себя с целым, или соединить себя с тем, что может позволить ему существовать. Именно эта способность в человеке со-упорядочить себя с целым, которая не только снабжает его идеей порядка, но также заставляет его воскликнуть «все, что есть, правильно»; в то время как все является только тем, что оно может быть, до тех пор, пока целое по необходимости является тем, что оно есть; в то время как оно положительно ни хорошо, ни плохо, как мы понимаем эти термины: достаточно только сместить человека, чтобы заставить его обвинить вселенную в беспорядке.

Эти размышления, казалось бы, противоречат идеям тех, кто желает предположить, что другие планеты, подобно нашей собственной, населены существами, напоминающими нас самих. Но если ЛАПЛАНДЕЦ отличается столь заметным образом от ГОТТЕНТОТА, какое различие мы не должны рационально предполагать между обитателем нашей планеты и обитателем САТУРНА или ВЕНЕРЫ?

Как бы то ни было, если мы обязаны прибегнуть воображением к происхождению вещей, к младенчеству человеческого вида, мы можем сказать, что вероятно, что человек был необходимым следствием распутывания нашего земного шара; или одним из результатов качеств, свойств, энергий, к которым он восприимчив в своем нынешнем положении — что он родился мужчиной и женщиной — что его существование со-координировано с существованием земного шара, под его нынешним положением — что до тех пор, пока эта со-координация будет существовать, человеческий вид будет сохранять себя, будет распространять себя, согласно импульсу, после примитивных законов, которые он первоначально получил — что если эта со-координация случится прекратиться; если земля, смещенная, перестанет получать тот же импульс, то же влияние, со стороны тех причин, которые фактически действуют на нее, или которые дают ей энергию; что тогда человеческий вид изменится, чтобы сделать место для новых существ, подходящих со-упорядочить себя с состоянием, которое должно последовать за тем, которое мы сейчас видим существующим.

В таком предположении изменений в положении нашего земного шара, примитивный человек, возможно, отличался больше от фактического человека, чем четвероногое отличается от насекомого. Таким образом, человек, так же как и все остальное, что существует на нашей планете, так же как и на всех других, может рассматриваться как в состоянии постоянной изменчивости: таким образом, последний срок существования человека для нас так же неизвестен и так же неразличим, как и первый: нет, следовательно, противоречия в вере, что виды варьируются непрестанно — что для нас так же невозможно знать, чем он станет, как знать, чем он был.

Что касается тех, кто может спросить, почему Природа не производит новые существа? мы можем спросить их в свою очередь, на каком основании они предполагают этот факт? Что это такое, что уполномочивает их верить в эту стерильность в Природе? Знают ли они, если, в различных комбинациях, которые она каждое мгновение формирует, Природа не занята производством новых существ, без ведома этих наблюдателей? Кто проинформировал их, что эта Природа фактически не собирает, в своей огромной лаборатории, элементы, подходящие для того, чтобы вывести на свет поколения совершенно новые, которые не будут иметь ничего общего с теми видов, в настоящее время существующих? Какая абсурдность тогда, или какая нехватка справедливого вывода была бы, вообразить, что человек, лошадь, рыба, птица больше не будут? Являются ли эти животные столь необходимо требуемыми Природе, что без них она не может продолжать свой вечный курс? Разве не все меняется вокруг нас? Разве мы сами не меняемся? Разве не очевидно, что вся вселенная не была, в своей предшествующей вечной длительности, строго той же, что она сейчас есть? что невозможно, в ее последующей вечной длительности, она может быть строго в том же состоянии, что она сейчас есть на одно мгновение? Как, тогда, претендовать на то, чтобы угадать, к чему бесконечная последовательность разрушения, воспроизводства, комбинации, растворения, метаморфозы, изменения, транспозиции может быть способна в конечном итоге привести ее по их следствию? Солнца инкрустируют себя и гаснут; планеты погибают и рассеивают себя в обширных равнинах воздуха; другие солнца зажигаются и освещают свои системы; новые планеты формируют себя, либо чтобы совершать революции вокруг этих солнц, либо чтобы описывать новые маршруты; и человек, бесконечно малая часть земного шара, который сам является лишь незаметной точкой в необъятности пространства, тщетно верит, что это для него эта вселенная сделана; глупо воображает, что он должен быть доверенным лицом Природы; уверенно льстит себе, что он вечен: и называет себя КОРОЛЕМ ВСЕЛЕННОЙ!!!

О человек! никогда ли ты не поймешь, что ты лишь эфемерное существо? Все меняется в великом макрокосме: ничто не остается тем же мгновение, на планете, которую ты населяешь: Природа не содержит ни одной постоянной формы, однако ты претендуешь, что твой вид никогда не может исчезнуть; что ты будешь освобожден от универсального закона, который желает, чтобы все испытало изменение! Увы! В твоем фактическом бытии, разве ты не подчинен постоянным изменениям? Ты, кто в своем безумии, высокомерно присваиваешь себе титул КОРОЛЯ ПРИРОДЫ! Ты, кто измеряешь землю и небеса! Ты, кто в своем тщеславии воображаешь, что все было сделано, потому что ты разумен! Требуется лишь очень легкая случайность, один атом, чтобы быть смещенным, чтобы заставить тебя погибнуть; чтобы деградировать тебя; чтобы похитить у тебя этот разум, которым ты кажешься таким гордым.

Если все предыдущие догадки будут отвергнуты теми, кто нам противостоит; если будет претендоваться, что Природа действует по определенному кванту неизменных и общих законов; если будет вериться, что люди, четвероногие, рыбы, насекомые, растения от всей вечности, и останутся вечно, тем, что они сейчас есть: если я скажу, будет утверждаться, что от всей вечности звезды светили, в огромных регионах пространства, освещали небосвод; если будет настаиваться, мы не должны больше требовать, почему человек таков, как он кажется, чем спрашивать, почему Природа такова, как мы созерцаем ее, или почему мир существует? Мы больше не противостоим таким аргументам. Какая бы система ни была принята, она, возможно, ответит одинаково хорошо на трудности, с которыми наши оппоненты пытаются смутить путь: рассмотренные внимательно, будет воспринято, что они не делают ничего против тех истин, которые мы собрали из опыта. Не дано человеку знать все — не дано ему знать свое происхождение — не дано ему проникнуть в сущность вещей, ни прибегнуть к первым принципам — но дано ему иметь разум, иметь честность, чтобы простодушно позволить, что он невежественен в том, что он не может знать, и не подменять непонятные слова, абсурдные предположения, своей неопределенностью. Таким образом, мы говорим тем, кто, чтобы решить трудности, далеко превышающие их охват, претендует, что человеческий вид произошел от первого человека и первой женщины, созданных по-разному согласно разным верованиям; — что у нас есть некоторые идеи о Природе, но что у нас нет никаких о творении; — что человеческий ум неспособен понять период, когда все было ничем; — что использовать слова, которые мы не можем понять, — это только в других терминах признать наше невежество в отношении сил Природы; — что мы неспособны постичь средства, которыми она была компетентна производить явления, которые мы созерцаем.

Заключим же, что у человека нет никаких справедливых, никаких веских оснований считать себя привилегированным существом в Природе, ибо он подвержен тем же превратностям, что и все другие ее порождения. Его мнимые прерогативы основаны на заблуждении, проистекающем из ошибочных мнений относительно его собственного существования. Стоит ему лишь возвыситься мыслью над земным шаром, который он населяет, как он взглянет на свой собственный вид теми же глазами, что и на все другие существа в Природе: он тогда ясно осознает, что подобно тому, как каждое дерево приносит свои плоды в силу своей энергии и в соответствии со своим видом, так и каждый человек действует в силу своей особой энергии; что он производит плоды, действия, труды, столь же необходимые; он почувствует, что иллюзия, которую он лелеет в свою пользу, возникает из того, что он является одновременно и зрителем, и частью вселенной. Он признает, что идея превосходства, которую он приписывает своему существу, не имеет иного основания, кроме его собственного частного интереса, кроме пристрастия к самому себе, — что доктрина, которую он выдвинул с такой кажущейся уверенностью, покоится на весьма подозрительном фундаменте, а именно на НЕВЕЖЕСТВЕ и СЕБЯЛЮБИИ.

ГЛАВА VII.

Душа и духовная система.

Человек, безосновательно предположив, что он состоит из двух различных независимых субстанций, не имеющих между собой никаких общих свойств, вообразил, как мы видели, что то, что движет им изнутри, это невидимое движение, этот импульс, помещенный внутри него самого, существенно отличается от тех, что действуют извне. Первое он обозначил, как мы уже говорили, именем ДУХА или ДУШИ. Если, однако, спросить, что такое дух, современные мыслители ответят, что весь плод их метафизических изысканий сводится к тому, что эта движущая сила, которую они называют пружиной человеческих действий, есть субстанция неизвестной природы; настолько простая, настолько неделимая, настолько лишенная протяженности, настолько невидимая, настолько невозможная для обнаружения чувствами, что ее части не могут быть разделены даже путем абстракции или мысли. Тогда возникает вопрос: как мы можем помыслить такую субстанцию, которая является лишь отрицанием всего того, о чем мы имеем знание? Как сформировать у себя идею субстанции, лишенной протяженности, но воздействующей на наши чувства, то есть на те органы, которые материальны и обладают протяженностью? Как может существо без протяженности быть подвижным; как может оно приводить материю в действие? Как может субстанция, лишенная частей, последовательно соотноситься с различными частями пространства? Но по этому поводу возникает весьма веский вопрос: если эта отдельная субстанция, которая, как говорят, составляет одну из частей человека, действительно такова, как о ней сообщают, а если нет, то она не такова, как ее описывают; если она неизвестна, если она недоступна чувствам; если она невидима, то каким образом сами метафизики узнали о ней? Как они сформировали идеи о субстанции, которая, по их собственному признанию, ни при каких обстоятельствах не является познаваемой для человеческого ума ни прямо, ни по аналогии? Если бы они могли положительно достичь этого, в Природе не осталось бы никаких тайн: было бы так же легко постичь время, когда все было ничем, когда все исчезнет, объяснить происхождение всего, что мы видим, как копаться в саду или читать лекцию. Сомнение исчезло бы из человеческого рода; не могло бы больше быть никаких разногласий, поскольку все неизбежно должны были бы прийти к единому мнению по предмету, столь доступному для каждого исследователя.

Но на это ответят, что сам материалист признает, и естествоиспытатели всех времен признавали, элементы и атомы, существа простые и неделимые, из которых состоят тела: — согласимся; они признавали не более того: они также признавали, что многие из этих атомов, многие из этих элементов, если не все, им неизвестны: тем не менее, эти простые существа, эти атомы материалиста, — это не то же самое, что дух или душа метафизика. Когда естествоиспытатель говорит об атомах — когда он описывает их как простые существа, он указывает лишь на то, что они однородны, чисты, без примесей: но при этом он допускает, что они обладают протяженностью, следовательно, частями, и могут быть разделены мысленно, хотя ни один другой известный ему природный агент не способен их разделить: что простые существа этого рода восприимчивы к движению — могут передавать действие — получать импульс — материальны — помещены в Природу — неразрушимы; — что, следовательно, если он не может познать их самих по себе, он может сформировать о них некоторое представление по аналогии: таким образом, он сделал понятным то, что метафизик хотел бы сделать непонятным: последний, стремясь сделать человека бессмертным, встречая трудности в своем желании, видя, что тело разрушается — что оно подчиняется великому, всеобщему закону — для решения этой трудности, для устранения препятствия, наделил его душой, отличной от тела, которая, по его словам, освобождена от действия общего закона: чтобы объяснить это, он назвал ее духовным существом, свойства которого суть отрицание всех известных свойств, а следовательно, непостижимы: если бы он, однако, прибег к атомам первых — если бы он сделал эту субстанцию последним возможным пределом деления материи — она была бы, по крайней мере, понятной; она была бы также бессмертной, поскольку, согласно рассуждениям всех людей, будь то метафизики, теологи или естествоиспытатели, атом есть неразрушимый элемент, который должен существовать вечно.

Все люди согласны в том положении, что движение есть последовательное изменение отношений одного тела к другим телам или к различным частям пространства. Если то, что называют духом, восприимчиво к передаче или получению движения — если оно действует — если оно приводит в действие органы тела — чтобы произвести эти эффекты, необходимо следует, что это существо последовательно меняет свое отношение, свою тенденцию, свое соответствие, положение своих частей, либо относительно различных точек пространства, либо относительно различных органов тела, которые оно приводит в действие: но чтобы изменить свое отношение к пространству, к органам, которым оно дает импульс, необходимо следует, что этот дух должен обладать протяженностью, плотностью, следовательно, отчетливыми частями: всякий раз, когда субстанция обладает этими качествами, она есть то, что мы называем МАТЕРИЕЙ, ее уже нельзя рассматривать как простое чистое существо в том смысле, который придают ему современные мыслители или теологи.

Таким образом, будет видно, что те, кто для преодоления непреодолимых трудностей предположил в человеке нематериальную субстанцию, отличную от его тела, не до конца поняли самих себя; на самом деле они не сделали ничего, кроме как вообразили отрицательное качество, о котором не могут иметь никакого правильного представления: только материя способна воздействовать на наши чувства; без этого действия ничто не могло бы стать нам известным. Они не увидели, что существо без протяженности не способно ни двигаться само, ни передавать движение телу; поскольку такое существо, не имея частей, не обладает способностью изменять свое отношение или расстояние относительно других тел, ни возбуждать движение в человеческом теле, которое само по себе материально. То, что называют нашей душой, движется вместе с нами; но движение есть свойство материи — эта душа дает импульс руке; рука, движимая ею, производит впечатление, удар, который следует общему закону движения: в этом случае, если сила остается прежней, при удвоении массы удар должен быть двойным. Эта душа вновь проявляет свою материальность в непреодолимых препятствиях, с которыми она сталкивается со стороны тела. Если рука движется под ее импульсом, когда ничто ей не противостоит, то эта рука уже не может двигаться, когда она нагружена весом, превышающим ее силу. Вот, значит, масса материи, которая уничтожает импульс, данный духовной причиной, каковой духовной причине, не имеющей аналогии с материей, не должно было бы составлять большего труда двигать весь мир, чем двигать один атом, или атом, чем вселенную. Из этого справедливо заключить, что такая субстанция есть химера — порождение воображения. Что потребовалось существо, иначе одаренное, иначе устроенное, чтобы привести материю в движение — чтобы создать все явления, которые мы наблюдаем: тем не менее, это существо метафизики сделали творцом, Автором Природы. Поскольку человек во всех своих спекуляциях берет за модель самого себя, он, едва вообразив дух внутри себя, наделил его протяженностью и сделал его всеобщим; затем приписал ему все те причины, с которыми его невежество не позволяет ему познакомиться, таким образом он отождествил себя с Автором Природы — затем воспользовался этим предположением, чтобы объяснить связь души с телом: его самодовольство помешало ему заметить, что он лишь расширяет круг своих ошибок, претендуя на понимание того, что, более чем вероятно, ему никогда не будет дано узнать; его себялюбие помешало ему почувствовать, что, наказывая другого за то, что тот мыслит не так, как он, он совершает величайшую несправедливость, если только не способен удовлетворительно доказать, что другой неправ, а он сам прав: что если он сам был вынужден прибегнуть к гипотезе — к безосновательным предположениям, на которых основывает свою доктрину, то в силу самой своей природы, подверженной ошибкам, они могут быть ошибочными: так ГАЛИЛЕЙ подвергся преследованиям, потому что метафизики, теологи его времени решили заставить других верить в то, что, очевидно, они сами не понимали.

Как только я чувствую импульс или испытываю движение, я вынужден признать протяженность, плотность, густоту, непроницаемость в субстанции, которую я вижу движущейся или от которой я получаю импульс: таким образом, когда действие приписывается какой-либо причине, я обязан считать ее МАТЕРИАЛЬНОЙ. Я могу не знать ее индивидуальной природы, ее способа действия или ее родовых свойств; но я не могу обмануться в общих свойствах, которые присущи всей материи: это невежество лишь возрастет, когда я приму это как должное для существа, о котором с того момента я лишен возможности сформировать какое-либо представление, что, более того, полностью лишает его способности двигаться самому, давать импульс или действовать. Таким образом, согласно принятому значению термина, духовная субстанция, которая движется сама, которая дает движение материи и которая действует, подразумевает противоречие, которое неизбежно влечет за собой полную невозможность.

Сторонники духовности полагают, что они отвечают на трудности, которые они накопили, утверждая, что «душа цельна — она цела в каждой точке своей протяженности». Если абсурдный ответ может разрешить трудности, то они, безусловно, это сделали. Но давайте рассмотрим этот ответ: окажется, что эта неделимая часть, которая называется душой, как бы нечувствительна или как бы мала она ни была, все же должна оставаться чем-то: тогда бесконечность непротяженных субстанций, или одна и та же субстанция, не имеющая измерений, повторенная бесконечное число раз, составила бы субстанцию, обладающую протяженностью: это не может быть тем, что они имеют в виду, потому что согласно этому принципу человеческая душа была бы тогда столь же бесконечной, как Автор Природы; видя, что они заявили, что это существо без протяженности, которое бесконечное число раз цело в каждой части вселенной. Но когда в ответе появится столько же твердости, сколько в нем ее недостает, придется признать, что каким бы образом дух или душа ни находились в своей протяженности, когда тело движется вперед, душа не остается позади; если так, то она имеет качество, общее с телом, присущее материи; поскольку она переносится с места на место совместно с телом. Таким образом, даже если допустить, что душа нематериальна, какой вывод нужно сделать? Полностью подчиненная движению тела, без этого тела она оставалась бы мертвой и инертной. Эта душа была бы лишь частью двойной машины, неизбежно влекомой вперед сцеплением или связью с целым. Она походила бы на птицу, которую ребенок ведет по своему усмотрению за веревочку, к которой она привязана.

Таким образом, именно из-за нежелания обращаться к опыту, из-за невнимания к разуму человек омрачил свои идеи о скрытом принципе своего движения. Если бы, освободившись от предрассудков — если бы, лишившись безосновательных предположений — если бы, отбросив заблуждения, он стал созерцать свою душу или движущий принцип, действующий внутри него, он убедился бы, что она составляет часть его тела, что ее нельзя отличить от него, кроме как путем абстракции; что она есть лишь само тело, рассматриваемое относительно некоторых его функций или тех способностей, к которым его природа или его особая организация делает его восприимчивым: — он осознает, что эта душа обязана претерпевать те же изменения, что и тело; что она рождается вместе с ним; что она развивается вместе с ним; что, подобно телу, она проходит через состояние младенчества, период слабости, время неопытности; что она расширяется, что она укрепляется в той же прогрессии; что, подобно телу, она достигает взрослого возраста или зрелости; что именно тогда, и не раньше, она обретает способность выполнять определенные функции; что именно на этой стадии, и ни на какой другой, она обладает разумом; что она проявляет больше или меньше остроумия, суждения и мужской активности; что, подобно телу, она подвержена тем превратностям, которые внешние причины вынуждают ее претерпевать под их влиянием; что совместно с телом она страдает, наслаждается, разделяет его удовольствия, делит его боли, здорова, когда тело здорово, и больна, когда тело угнетено болезнью; что, подобно телу, она постоянно модифицируется различными степенями плотности атмосферы; разнообразием времен года и различными свойствами пищи, принимаемой в желудок: короче говоря, он был бы вынужден признать, что в некоторые периоды она проявляет видимые признаки оцепенения, одурения, дряхлости и смерти.

Вопреки этой аналогии, или, скорее, этому постоянному тождеству души с телом, человек стремился различить их сущность; поэтому он сделал душу непостижимым существом: но для того, чтобы он мог сформировать о ней хоть какое-то представление, он, тем не менее, был вынужден прибегнуть к материальным существам и их способу действия. Слово дух, следовательно, не представляет уму никаких иных идей, кроме идей дыхания, респирации, ветра. Таким образом, когда говорят, что душа есть дух, это на самом деле означает не что иное, как то, что ее способ действия подобен способу дыхания: которое, хотя и невидимо само по себе или действует, не будучи видимым, тем не менее производит весьма заметные эффекты. Но дыхание, как признано, есть материальная причина; допускается, что это модифицированный воздух; это, следовательно, не простая или чистая субстанция, какую современные мыслители обозначают именем ДУХА.

Довольно примечательно, что в иврите, греческом и латыни синоним или соответствующий термин для духа означает дыхание. Сами метафизики лучше всего могут сказать, почему они приняли такое слово для обозначения субстанции, которую они отличили от материи: некоторые из них, опасаясь, что у них недостаточно различных существ, пошли дальше и составили человека из трех субстанций: ТЕЛА, ДУШИ и ИНТЕЛЛЕКТА.

Хотя слово дух очень древнее среди людей, смысл, придаваемый ему современными мыслителями, совершенно нов: идея духовности, как она принимается в наши дни, есть недавний продукт воображения. Ни ПИФАГОР, ни ПЛАТОН, как бы ни был горяч их мозг, как бы ни был решителен их вкус к чудесному, по-видимому, не понимали под духом нематериальную субстанцию или субстанцию без протяженности, лишенную частей; такую, из которой современные мыслители сформировали человеческую душу, скрытого автора движения. Древние под словом дух стремились определить материю чрезвычайной тонкости, более чистого качества, чем та, что грубо воздействовала на наши чувства. Вследствие этого одни рассматривали душу как эфирную субстанцию; другие как огненную материю; третьи сравнивали ее со светом. ДЕМОКРИТ заставлял ее состоять в движении, следовательно, придавал ей способ существования. АРИСТОКСЕН, который сам был музыкантом, сделал ее гармонией. АРИСТОТЕЛЬ рассматривал душу как движущую способность, от которой зависело движение живых тел.

Первые врачи христианства не имели иного представления о душе, кроме того, что она материальна. ТЕРТУЛЛИАН, АРНОБИЙ, КЛИМЕНТ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ, ОРИГЕН, СВЯТОЙ ИУСТИН, ИРИНЕЙ — все они рассуждали о ней, но никогда не говорили о ней иначе как о телесной субстанции — как о материи. Их преемникам спустя долгое время было суждено сделать человеческую душу и душу мира чистыми духами; то есть нематериальными субстанциями, о которых невозможно сформировать какое-либо точное представление: постепенно эта непостижимая доктрина духовности, несомненно соответствующая взглядам тех, кто сделал принципом уничтожение разума, возобладала над другими: Но можно было бы справедливо спросить: если мнимые доказательства этой доктрины обязаны своим существованием человеку, который в гораздо более понятном пункте был признан ошибающимся; если в том, что время показало доступным человеческому разуму, великий поборник этого догмата был обманут; не обязаны ли мы подвергнуть самому строгому исследованию рассуждения, доказательства того, кто был решительным, доказанным дитя энтузиазма и заблуждения? И все же ДЕКАРТ, чьим возвышенным ошибкам мир обязан ньютоновской системой, хотя до него душа считалась духовной, был первым, кто установил, что «то, что мыслит, должно быть отделено от материи»; откуда он довольно поспешно заключает, что душа, или то, что мыслит в человеке, есть дух, или простая неделимая субстанция. Возможно, было бы логичнее, более последовательно с разумом сказать: поскольку человек, который есть материя, который не имеет идеи, кроме как о материи, обладает способностью мыслить, материя может мыслить; то есть она восприимчива к той особой модификации, которая называется мыслью.

Как бы то ни было, эта доктрина считалась божественной, сверхъестественной, потому что она была непостижима для человека. Тех, кто осмеливался верить даже в то, во что верили раньше, а именно, что душа материальна, считали безрассудными, легкомысленными безумцами или же относились к ним как к врагам благополучия и счастья человеческого рода. Когда человек однажды отрекся от опыта; когда он отрекся от своего разума; когда он присоединился к знамени этой восторженной новизны, он изо дня в день не делал ничего, кроме как утончал бред, бредни своего воображения: он находил удовольствие в том, чтобы постоянно погружаться глубже в самые бездонные глубины заблуждения: он поздравлял себя со своими открытиями; со своим мнимым знанием; в точной пропорции к тому, как его понимание окутывалось туманами тьмы, окружалось облаками невежества. Таким образом, вследствие рассуждения человека на ложных принципах; вследствие отказа от свидетельства своих чувств; движущий принцип внутри него, скрытый автор движения, был превращен в простую химеру, простое порождение воображения, потому что он лишил его всех известных свойств; потому что он приписал ему только те свойства, которые по самой природе своего существования он не способен понять.

Доктрина духовности, в том виде, в каком она существует сейчас, не предлагает ничего, кроме смутных идей; или, скорее, является отсутствием всех идей. Что она представляет уму, кроме субстанции, которая не обладает ничем, о чем наши чувства позволяют нам иметь знание? Может ли быть правдой, что человек способен представить себе существо не материальное, не имеющее ни протяженности, ни частей, которое, тем не менее, воздействует на материю, не имея никакой точки соприкосновения, никакого рода аналогии с ней; и которое само получает импульс материи посредством материальных органов, которые возвещают ему о присутствии других существ? Возможно ли постичь союз души с телом; понять, как это материальное тело может связывать, заключать, ограничивать, определять беглое существо, которое ускользает от всех наших чувств? Честно ли, прямо ли решать эти трудности, говоря, что в них есть тайна; что они являются следствиями силы, более непостижимой, чем человеческая душа; чем способ ее действия, как бы скрытый от нашего взора? Когда для решения этих проблем человек вынужден прибегать к чудесам или заставлять вмешиваться Божество, не признается ли он в собственном невежестве? Когда, несмотря на невежество, в котором он таким образом вынужден признаться, пользуясь божественным вмешательством, он говорит нам, что эта нематериальная субстанция, эта душа, испытает действие стихии огня, которую он признает материальной; когда он уверенно говорит, что эта душа будет гореть; будет страдать в чистилище; не имеем ли мы права полагать, что либо он имеет умысел обмануть нас, либо он сам не понимает того, что так настойчиво хочет, чтобы мы приняли на веру?

Не будем же удивляться тем тонким гипотезам, столь же остроумным, сколь и неудовлетворительным, к которым теологический предрассудок вынудил прибегнуть самых глубоких современных мыслителей; когда они предприняли попытку примирить духовность души с физическим действием материальных существ на эту бестелесную субстанцию; ее реакцию на эти существа; ее союз с телом. Когда человеческий ум позволяет направлять себя авторитету без доказательств, вести себя вперед энтузиазмом; когда он отрекается от свидетельства своих чувств; что он может сделать больше, чем погрузиться в заблуждение? Пусть те, кто сомневается в этом, прочтут метафизические романы ЛЕЙБНИЦА, ДЕКАРТА, МАЛЬБРАНША, КЭДВОРТА и многих других: пусть они хладнокровно изучат остроумные, но причудливые системы, озаглавленные предустановленная гармония, окказиональные причины, физическое преддвижение и т. д.

Если человек желает сформировать у себя ясные, отчетливые идеи о своей душе, пусть он вернется к своему опыту — пусть он отречется от своих предрассудков — пусть он избегает теологических догадок — пусть он сорвет повязки, которые, как его учили, необходимы, но которыми он был ослеплен лишь для того, чтобы смутить его разум. Если есть желание привлечь человека к добродетели, пусть естествоиспытатель, анатом, врач объединят свой опыт; пусть они сравнят свои наблюдения, чтобы показать, что следует думать о субстанции, столь замаскированной, столь скрытой абсурдами, что ее нелегко узнать. Их открытия, возможно, научат моралистов истинной движущей силе, которая должна влиять на действия человека, — законодателей, истинным мотивам, которые должны побуждать его, которые должны возбуждать его трудиться на благо общества, — суверенов, средствам сделать своих подданных по-настоящему счастливыми; придать твердость власти наций, вверенных их попечению. Физические души имеют физические потребности и требуют физического счастья. Это реальные, предпочтительные объекты перед тем разнообразием причудливых химер, каждая из которых в свою очередь уступает место другой, которыми ум человека питался в течение стольких веков. Будем же трудиться над совершенствованием морали человека; сделаем ее приятной для него; возбудим в нем пламенную жажду ее чистоты: мы вскоре увидим, как его нравы станут лучше, он сам станет счастливее; его душа станет спокойной и безмятежной; его воля будет направлена к добродетели естественными, ощутимыми мотивами, предложенными ему. Благодаря усердию, заботе, которую законодатели уделят естественной философии, они сформируют граждан с здравым пониманием; крепких и хорошо сложенных; которые, чувствуя себя счастливыми, сами будут способствовать тому полезному импульсу, столь необходимому для их души. Когда тело страдает, когда нации несчастны, душа не может быть в надлежащем состоянии. Mens sana in corpore sano, здоровый дух в здоровом теле, всегда сможет сделать хорошего гражданина.

Чем больше человек размышляет, тем больше он будет убеждаться, что душа, будучи весьма далекой от того, чтобы быть отличной от тела, есть лишь само тело, рассматриваемое относительно некоторых его функций или некоторых способов существования или действия, к которым оно восприимчиво, пока оно наслаждается жизнью. Таким образом, душа есть человек, рассматриваемый относительно способности, которой он обладает, чувствовать, мыслить, действовать способом, вытекающим из его особой природы; то есть из его свойств, из его особой организации: из модификаций, будь то длительных или преходящих, которые существа, воздействующие на него, заставляют его машину претерпевать.

Те, кто отличил душу от тела, по-видимому, лишь отличили свой мозг от самих себя. Действительно, мозг есть общий центр, где все нервы, распределенные по каждой части тела, встречаются и смешиваются: именно с помощью этого внутреннего органа выполняются все те операции, которые приписываются душе: именно импульс или движение, переданное нерву, модифицирует мозг: вследствие этого он реагирует или приводит в действие органы тела; или, скорее, он действует на самого себя и становится способным производить внутри себя большое разнообразие движений, которые были обозначены как интеллектуальные способности.

Из этого можно видеть, что некоторые философы стремились сделать мозг духовной субстанцией. Очевидно, что именно невежество породило и аккредитовало эту систему, которая содержит так мало как от естественного, так и от рационального. Именно из-за того, что человек не изучал самого себя, он предположил, что он составлен из агента, существенно отличного от его тела: изучая это тело, он обнаружит, что совершенно бесполезно прибегать к гипотезе для объяснения различных явлений, которые оно представляет его созерцанию; что гипотеза не может сделать ничего больше, чем увести его с правильного пути к информации, которую он ищет. То, что затемняет этот вопрос, проистекает из того, что человек не может видеть самого себя: действительно, для этой цели потребовалось бы то, что невозможно; а именно, чтобы он мог быть в один и тот же момент и внутри, и вне самого себя: его можно сравнить с эоловой арфой, которая издает звуки сама по себе и должна спросить, что заставляет ее их издавать? Она не замечает, что чувствительное качество ее струн заставляет воздух натягивать их; что, будучи так натянутой, она становится звучной от каждого порыва ветра, с которым ей случается прийти в соприкосновение.

Когда теолога, упорно стремящегося допустить в человеке две существенно различные субстанции, спрашивают, почему он умножает существа без необходимости? он ответит, потому что «мысль не может быть свойством материи». Если затем его спросят, не может ли Бог дать материи способность мыслить? он ответит: «нет! видя, что Бог не может делать невозможные вещи!» Согласно его принципам, столь же невозможно, чтобы дух или мысль могли произвести материю, как невозможно, чтобы материя могла произвести дух или мысль: можно было бы, следовательно, заключить против него, что мир не был создан духом, так же как дух не был создан миром. Но в этом случае не признает ли теолог, согласно своему собственному утверждению, себя истинным атеистом? Не ограничивает ли он, по сути, атрибуты Божества и не отрицает ли он его силу, чтобы приспособить ее к своей собственной цели? И все же эти люди требуют слепой веры в доктрины, которые они вынуждены поддерживать самыми противоречивыми утверждениями.

Чем больше опыта мы собираем, тем больше мы будем убеждаться, что слово дух в его нынешнем принятом употреблении не передает ни одного смысла, который был бы осязаем ни для нас самих, ни для тех, кто его изобрел; следовательно, не может быть никакой пользы ни в физике, ни в морали. То, во что верят и что понимают под этим словом современные метафизики, есть не что иное, как оккультная сила, воображаемая для объяснения оккультных качеств и действий, но которая, по сути, ничего не объясняет. Дикие народы допускают существование духов, чтобы объяснить себе те эффекты, которые им кажутся чудесными, до тех пор, пока их невежество не знает причины, которой они должны быть приписаны. Приписывая духам явления Природы, а также явления человеческого тела, делаем ли мы, по сути, что-то большее, чем рассуждаем как дикари? Человек наполнил Природу духами, потому что он почти всегда был невежественен в истинных причинах тех эффектов, которыми он был поражен. Не будучи знаком с силами Природы, он предположил, что она одушевлена великим духом: не понимая энергии человеческого организма, он таким же образом предположил, что он одушевлен малым духом: из этого следовало бы, что всякий раз, когда он хотел указать на неизвестную причину явления, которую он не знал, как объяснить естественным образом, он прибегал к слову дух. Короче говоря, дух был термином, с помощью которого он разрешал все свои сомнения и прояснял свое невежество для самого себя. Именно согласно этим принципам, когда АМЕРИКАНЦЫ впервые увидели ужасные эффекты пороха, они приписали причину гневным духам, своим разъяренным божествам: именно приняв эти принципы, наши предки верили во множество богов, в призраков, в гениев и т. д. Следуя по тому же пути, мы должны приписать духам гравитацию, электричество, магнетизм и т. д. и т. д. Несколько странно, что священники во все времена так решительно поддерживали те системы, которые время опровергло; что они казались либо самыми хитрыми, либо самыми невежественными из людей. Где теперь священники Аполлона, Юноны, Солнца и тысячи других? И все же это те люди, которые во все времена преследовали тех, кто был первым, кто давал естественные объяснения явлениям Природы, как свидетельствуют АНАКСАГОР, АРИСТОТЕЛЬ, ГАЛИЛЕЙ, ДЕКАРТ и т. д. и т. д.

ГЛАВА VIII.

Интеллектуальные способности, производные от способности чувствовать.

Чтобы убедиться, что способности, называемые интеллектуальными, суть лишь определенные способы существования или определенные манеры действия, которые вытекают из особой организации тела, нам нужно только проанализировать их; мы тогда увидим, что все операции, которые приписываются душе, суть не что иное, как определенные модификации тела; к которым субстанция, не имеющая протяженности, не имеющая частей, нематериальная, не восприимчива.

Первая способность, которую мы видим в живом человеке, и та, из которой вытекают все остальные, есть чувство: как бы необъяснимо ни казалась эта способность на первый взгляд, если ее рассмотреть внимательно, она окажется следствием сущности или результатом свойств организованных существ; так же как гравитация, магнетизм, эластичность, электричество и т. д. вытекают из сущности или природы некоторых других. Мы также обнаружим, что эти последние явления не менее необъяснимы, чем явление чувства. Тем не менее, если мы хотим определить для себя ясную и точную идею о нем, мы обнаружим, что чувство есть особый способ быть движимым — способ получения импульса, присущий определенным органам одушевленных тел, который вызван присутствием материального объекта, воздействующего на эти органы, и передает импульс или толчок мозгу.

Человек чувствует только с помощью нервов, рассеянных по его телу; которое само по себе, говоря правильно, есть не что иное, как большой нерв; или можно сказать, что оно напоминает большое дерево, ветви которого испытывают действие корня, передаваемое через ствол. У человека нервы соединяются и теряются в мозге; этот внутренний орган есть истинное место чувства: подобно пауку в центре своей паутины, он быстро предупреждается обо всех изменениях, которые происходят с телом, даже на конечностях, к которым он посылает свои нити и ветви. Опыт позволяет нам установить, что человек перестает чувствовать в тех частях своего тела, связь которых с мозгом прервана; он чувствует очень мало или вовсе не чувствует, всякий раз, когда этот орган сам расстроен или затронут слишком живым образом. Доказательство этого представлено в трудах Королевской академии наук в Париже: они сообщают нам о человеке, у которого была снята часть черепа, вместо которой его мозг был покрыт кожей; по мере того как рукой оказывалось давление на его мозг, человек впадал в своего рода бесчувственность, которая лишала его всякого чувства. БАРТОЛИН говорит, что мозг человека вдвое больше, чем у быка. Это наблюдение уже было сделано АРИСТОТЕЛЕМ. В мертвом теле идиота, вскрытом ВИЛЛИСОМ, мозг был найден меньше обычного: он говорит, что самая большая разница, которую он нашел между частями тела этого идиота и частями тела более мудрых людей, заключалась в том, что сплетение межреберных нервов, которое является посредником между мозгом и сердцем, было чрезвычайно малым, сопровождаемым меньшим числом нервов, чем обычно. Согласно ВИЛЛИСУ, обезьяна — это животное, которое имеет самый большой мозг относительно своего размера: она также, после человека, обладает наибольшим интеллектом: это далее подтверждается именем, которое она носит в почве, к которой она является коренной, которое есть орангутанг, или человек-зверь. Есть, следовательно, все основания полагать, что именно в мозге заключается разница, которая обнаруживается не только между человеком и зверями, но также между человеком остроумным и глупцом: между мыслящим человеком и тем, кто невежественен; между человеком здравого понимания и безумцем: множество опытов служит доказательством того, что те лица, которые наиболее привыкли использовать свои интеллектуальные способности, имеют свой мозг более развитым, чем другие: то же самое было замечено у лодочников, что они имеют руки гораздо длиннее, чем другие люди.

Как бы то ни было, чувствительность мозга и всех его частей есть факт: если спросить, откуда берется это свойство? Мы ответим, это результат расположения, комбинации, присущей животному: именно так молоко, хлеб, вино превращаются в субстанцию человека, который есть чувствующее существо: эта нечувствительная материя становится чувствительной, соединяясь с чувствительным целым. Некоторые философы думают, что чувствительность есть универсальное качество материи: в этом случае было бы бесполезно искать, откуда это свойство происходит, так как мы знаем его по его эффектам. Если эта гипотеза будет принята, подобно тому как в Природе различают два вида движения, один называемый живой силой, другой мертвой или инертной силой, будут различаться два вида чувствительности, одна активная или живая, другая инертная или мертвая. Тогда одушевить субстанцию — значит лишь уничтожить препятствия, которые мешают ей быть активной или чувствительной. На самом деле, чувствительность есть либо качество, которое передается подобно движению и которое приобретается путем комбинации; либо эта чувствительность есть свойство, присущее всей материи: в обоих или в любом из случаев непротяженное существо, не имеющее частей, каким, как говорят, является человеческая душа, не может быть ни причиной этого, ни подчиняться его действию; но мы можем справедливо заключить, что все части Природы обладают способностью прийти к одушевлению; препятствие заключается только в состоянии, а не в качестве. Жизнь есть совершенство Природы: у нее нет частей, которые не стремились бы к ней — которые не достигали бы ее теми же средствами. Жизнь у насекомого, собаки, человека не имеет иного различия, кроме того, что этот акт более совершенен относительно нас самих в пропорции к структуре органов: если, следовательно, спросить, что требуется, чтобы одушевить тело? мы ответим, оно не нуждается в посторонней помощи; достаточно, чтобы сила Природы была соединена с его организацией.

Конформация, расположение, текстура, деликатность органов, как внешних, так и внутренних, которые составляют людей и животных, делают их части чрезвычайно подвижными или делают их машину восприимчивой к тому, чтобы быть движимой с большой легкостью. В теле, которое есть лишь куча волокон, масса нервов, прилегающих друг к другу, соединенных в общем центре, всегда готовых действовать; в целом, состоящем из жидкостей и твердых тел, части которого находятся в равновесии, малейшие, касающиеся друг друга, активны в своем движении, передавая взаимно, попеременно и последовательно впечатление, колебания и толчки, которые они получают; в такой композиции неудивительно, что малейший импульс распространяется с быстротой; что толчки, возбужденные в самых отдаленных его частях, быстро дают о себе знать в мозге, чья деликатная текстура делает его восприимчивым к тому, чтобы быть самому очень легко модифицированным. Воздух, огонь, вода, агенты самые непостоянные, обладающие самым быстрым движением, циркулируют постоянно в волокнах, непрестанно проникают в нервы: без сомнения, они способствуют той невероятной быстроте, с которой мозг узнает о том, что происходит на конечностях тела.

Несмотря на большую подвижность, к которой организация человека делает его восприимчивым, хотя внешние, а также внутренние причины постоянно воздействуют на него, он не всегда чувствует отчетливым, решительным образом импульс, данный его чувствам: действительно, он не чувствует его, пока он не произвел некоторого изменения или не дал некоторого толчка его мозгу. Таким образом, хотя он полностью окружен воздухом, он не чувствует его действия, пока он не модифицирован настолько, чтобы ударить с достаточной степенью силы по его органам; проникнуть в его кожу, через которую его мозг предупреждается о его присутствии. Таким образом, во время глубокого и спокойного сна, не потревоженного никаким сновидением, человек перестает чувствовать. Короче говоря, несмотря на постоянное движение, которое волнует его организм, человек, по-видимому, не чувствует, когда это движение действует в удобном порядке; он не обнаруживает состояния здоровья, но он обнаруживает состояние горя или болезни; потому что в первом его мозг не получает слишком живого импульса, в то время как в других его нервы сокращены, потрясены и взволнованы сильным, беспорядочным движением: они, сообщаясь с его мозгом, дают знать, что какая-то причина действует сильно на них — побуждает их способом, который не имеет аналогии с их естественной привычкой: это составляет в нем тот особый способ существования, который он называет горем.

С другой стороны, иногда случается, что внешние объекты производят весьма значительные изменения в его теле, без того чтобы он замечал их в данный момент. Часто в пылу битвы солдат не замечает, что он опасно ранен, потому что в то время быстрота, множественность стремительного движения, которое осаждает его мозг, не позволяет ему различить конкретное изменение, которое часть его тела претерпела от раны. Короче говоря, когда большое количество причин одновременно воздействует на него с чрезмерной живостью, он падает под их накопленным давлением — он падает в обморок — он теряет свои чувства — он лишается чувства.

В общем, чувство получается только тогда, когда мозг может различить отчетливо впечатления, сделанные на органы, с которыми он имеет связь; именно отчетливый толчок, решительная модификация, которую претерпевает человек, составляет сознание. Доктор Кларк говорит по этому поводу: «Сознание есть акт размышления, посредством которого я знаю, что я мыслю, и что мои мысли или мои действия принадлежат мне, а не другому». Из этого будет видно, что чувство есть способ быть, отмеченное изменение, произведенное в нашем мозге, вызванное импульсом, переданным нашим органам, будь то внутренними или внешними агентами, посредством которого он модифицируется либо длительным, либо преходящим образом: не всегда требуется, чтобы органы человека были движимы внешним объектом, чтобы позволить ему чувствовать, что он должен осознавать изменения, произведенные в нем: он может чувствовать их внутри себя посредством внутреннего импульса; его мозг тогда модифицируется, или, скорее, он обновляет внутри себя предыдущие модификации. Мы не должны удивляться, что мозг должен быть неизбежно предупрежден о толчках, о препятствиях, об изменениях, которые могут случиться с такой сложной машиной, как человеческое тело, в которой, несмотря на то, что все части прилегают к мозгу и концентрируются в этом мозге, и находятся по своей сущности в постоянном состоянии действия и реакции.

Когда человек испытывает боли подагры, он осознает их; другими словами, он чувствует внутренне, что она произвела весьма заметные, весьма отчетливые изменения в нем, без того чтобы он замечал, что он получил импульс от какой-либо внешней причины; тем не менее, если он прибегнет к истинному источнику этих изменений, он обнаружит, что они были полностью произведены внешними агентами: они были следствием либо его темперамента; организации, полученной от его родителей; пищи, которой питался его организм; помимо тысячи тривиальных, неоценимых причин, которые, собираясь вместе по степеням, производят в нем подагрический юмор; эффект которого состоит в том, чтобы заставить его чувствовать острым и весьма живым образом. Боль подагры порождает в его мозге идею, так модифицирует его, что он приобретает способность представлять себе, повторять, так сказать, эту боль, когда даже он уже не будет мучим подагрой: его мозг, посредством серии движений, внутренне возбужденных, снова помещается в состояние, аналогичное тому, в котором он был, когда он действительно испытывал эту боль: но если бы он никогда не чувствовал ее, он никогда не был бы в состоянии сформировать для себя какое-либо верное представление о ее мучительных терзаниях.

Видимые органы тела человека, посредством вмешательства которых его мозг модифицируется, принимают название чувств. Различные модификации, которые его мозг получает с помощью этих чувств, принимают разнообразие имен. Ощущение, восприятие и идея — это термины, которые обозначают не что иное, как изменения, произведенные в этом внутреннем органе вследствие впечатлений, сделанных на внешние органы телами, воздействующими на них: эти изменения, рассматриваемые сами по себе, называются ощущениями; они принимают термин восприятие, когда мозг предупрежден об их присутствии; идеи — это то состояние их, в котором мозг способен приписать их объектам, которыми они были произведены.

Каждое ощущение, тогда, есть не что иное, как толчок, данный органам, каждое восприятие есть этот толчок, распространенный на мозг; каждая идея есть образ объекта, к которому ощущение и восприятие должны быть приписаны. Откуда будет видно, что если чувства не движимы, не может быть ни ощущений, ни восприятий, ни идей: это будет доказано тем, кто может еще позволить себе сомневаться в столь доказуемой и поразительной истине.

Именно чрезвычайная подвижность, к которой человек способен благодаря своей особой организации, отличает его от других существ, которые называются нечувствительными или неодушевленными; различные степени этой подвижности, к которым индивиды его вида восприимчивы, дискриминируют их друг от друга; создают то невероятное разнообразие, ту бесконечность различий, которая должна быть найдена как в их телесных способностях, так и в тех, которые являются ментальными или интеллектуальными. Из этой подвижности, более или менее заметной в каждом человеческом существе, вытекают остроумие, чувствительность, воображение, вкус и т. д.: на данный момент, однако, давайте проследим операцию чувств; давайте исследуем, каким образом они подвергаются воздействию и модифицируются внешними объектами: — мы впоследствии подвергнем тщательной проверке реакцию внутреннего органа или мозга.

Глаза — это очень деликатные, очень подвижные органы, посредством которых испытывается ощущение света или цвета: они дают мозгу отчетливое восприятие, вследствие которого человек формирует идею, порожденную действием светящихся или окрашенных тел: как только веки открыты, сетчатка затрагивается особым образом; жидкость, волокна, нервы, из которых они состоят, возбуждаются толчками, которые они передают мозгу; которому они очерчивают образы тел, от которых они получили импульс; этим средством приобретается идея о цвете, размере, форме, расстоянии этих тел: именно так может быть объяснен механизм зрения.

Подвижность и эластичность, которыми кожа наделяется благодаря волокнам и нервам, образующим ее структуру, объясняют быстроту, с которой эта оболочка человеческого тела реагирует при соприкосновении с любым другим телом; посредством их воздействия мозг получает уведомление о его присутствии, о его протяженности, о его шероховатости, о его гладкости, о его поверхности, о его давлении, о его тяжести и т. д. Качества, из которых мозг извлекает отчетливые восприятия, порождающие в нем многообразие идей; именно это составляет осязание или чувство.

Деликатность мембраны, покрывающей внутреннюю часть ноздрей, делает их легко восприимчивыми к раздражению даже со стороны невидимых и неосязаемых корпускул, исходящих от пахучих тел: таким образом возбуждаются ощущения, мозг получает восприятия и порождает идеи; именно это формирует чувство обоняния.

Рот, наполненный нервными, чувствительными, подвижными, раздражимыми железами, насыщенными соками, подходящими для растворения солевых веществ, весьма живо реагирует на пищу, проходящую через него для питания тела; эти железы передают в мозг полученные впечатления: за этим следуют восприятия, а затем и идеи; именно из этого механизма проистекает вкус.

Ухо, чье строение приспособлено для восприятия различных импульсов воздуха, по-разному модифицированных, передает в мозг толчки или ощущения; они порождают восприятие звука и создают идею о звучных телах: именно это составляет слух.

Таковы единственные средства, с помощью которых человек получает ощущения, восприятия и идеи. Эти последовательные модификации его мозга являются следствиями, произведенными объектами, которые дают импульс его чувствам; они сами становятся причинами, производящими в его душе новые модификации, которые именуются мышлением, рефлексией, памятью, воображением, суждением, волей, действием; однако основой всего этого является ощущение.

Чтобы сформировать точное понятие о мышлении, необходимо шаг за шагом рассмотреть, что происходит в человеке во время присутствия любого объекта. Предположим на мгновение, что этот объект — персик: этот фрукт при первом взгляде производит два различных впечатления на его глаза; то есть он производит две модификации, которые передаются в мозг, который в этом случае испытывает два новых восприятия, или имеет две новые идеи или модуса существования, обозначаемые терминами «цвет» и «округлость»; в результате он имеет идею тела, обладающего округлостью и цветом: если он кладет руку на этот фрукт, орган осязания приводится в действие, его рука испытывает три новых впечатления, которые называются «мягкость», «прохлада», «вес», из чего в мозгу возникают три новых восприятия, следовательно, он имеет три новые идеи: если он приближает этот персик к носу, орган обоняния получает импульс, который, будучи переданным в мозг, вызывает новое восприятие, посредством которого он приобретает новую идею, называемую «запах»: если он подносит этот фрукт ко рту, орган вкуса начинает реагировать весьма живо: за этим импульсом, переданным в мозг, следует восприятие, которое порождает в нем идею «вкуса». Соединяя все эти впечатления, или эти различные модификации своих органов, которые были последовательно переданы в его мозг; то есть, комбинируя различные ощущения, восприятия и идеи, которые являются результатом полученного им импульса, он получает идею целого, которое он обозначает именем «персик», которым он затем может занимать свои мысли.

Из этого достаточно доказано, что мышление имеет начало, продолжительность, конец; или, скорее, зарождение, последовательность, растворение, подобно всем другим модификациям материи; подобно им, мышление возбуждается, определяется, увеличивается, разделяется, составляется, упрощается и т. д. Если, следовательно, душа, или принцип, который мыслит, неделима, как же получается, что эта душа обладает способностью памяти или забвения; способна мыслить последовательно, разделять, абстрагировать, комбинировать, расширять свои идеи, удерживать их или терять их? Как она может перестать мыслить? Если формы кажутся делимыми в материи, то это только при рассмотрении их путем абстракции, по методу геометров; но эта делимость формы не существует в Природе, в которой нет ни точки, ни атома, ни формы, идеально правильной; следовательно, необходимо заключить, что формы материи не менее неделимы, чем мышление.

Сказанного достаточно, чтобы показать зарождение ощущений, восприятий, идей, с их ассоциацией или связью в мозгу: будет видно, что эти различные модификации — не что иное, как следствие последовательных импульсов, которые внешние органы передают внутреннему органу, который обладает способностью мышления, то есть чувствовать в себе различные полученные им модификации, или воспринимать различные идеи, которые он породил; комбинировать их, отделять их, расширять их, сокращать их, сравнивать их, обновлять их и т. д. Откуда будет видно, что мышление — это не что иное, как восприятие определенных модификаций, которые мозг либо дает сам себе, либо получил от внешних объектов.

Действительно, внутренний орган не только воспринимает модификации, которые он получает извне, но он также обладает способностью модифицировать самого себя; рассматривать изменения, которые происходят в нем, движение, которым он взволнован в своих специфических операциях, из которых он впитывает новые восприятия и новые идеи. Именно упражнение этой способности возвращаться к самому себе называется рефлексией.

Из этого станет ясно, что для человека мыслить и размышлять — значит чувствовать или воспринимать внутри себя впечатления, ощущения, идеи, которые были доставлены в его мозг теми объектами, которые дают импульс его чувствам, вместе с различными изменениями, которые мозг произвел в самом себе вследствие этого.

Память — это способность, которой обладает мозг, обновлять в себе полученные им модификации, или, скорее, восстанавливать себя в состоянии, подобном тому, в котором он был помещен ощущениями, восприятиями, идеями, произведенными внешними объектами, в точном порядке, в котором он их получил, без какого-либо нового действия со стороны этих объектов, или даже когда эти объекты отсутствуют; мозг воспринимает, что эти модификации ассимилируются с теми, которые он ранее испытывал в присутствии объектов, к которым он их относит или приписывает. Память верна, когда эти модификации точно такие же; она предательна, когда они отличаются от тех, которые органы испытали внешне.

Воображение у человека — это лишь способность, которой обладает мозг, модифицировать себя или формировать для себя новые восприятия по модели тех, которые он ранее получил через действие внешних объектов на чувства. Мозг, таким образом, делает не что иное, как комбинирует идеи, которые он уже сформировал, которые он призывает к себе, из которых он формирует целое, или совокупность модификаций, которые он не получал, которые не существуют нигде, кроме как в нем самом, хотя индивидуальные идеи, или части, из которых состоит это идеальное целое, были предварительно переданы ему вследствие импульса, данного чувствам внешними объектами: именно так человек формирует для себя идею кентавров, или существа, состоящего из человека и лошади, гиппогрифов, или существа, состоящего из лошади с крыльями и грифона, помимо тысячи других объектов, столь же нелепых. С помощью памяти мозг обновляет в себе ощущения, восприятия и идеи, которые он получил или породил; представляет себе объекты, которые фактически привели в движение его органы. С помощью воображения он комбинирует их по-разному: формирует на их месте объекты, которые не приводили в движение его органы, хотя он прекрасно знаком с элементами или идеями, из которых он их составляет. Именно так человек, комбинируя большое количество идей, заимствованных у самого себя, таких как справедливость, мудрость, доброта, интеллект и т. д., с помощью воображения сформировал различные идеальные существа, или воображаемые целые, которые он назвал ЮПИТЕР, ЮНОНА, БРАМА, САТУРН и т. д.

Суждение — это способность, которой обладает мозг, сравнивать друг с другом модификации, которые он получает, идеи, которые он порождает, или которые он имеет силу пробудить внутри себя, с той целью, чтобы он мог обнаружить их отношения или их следствия.

Воля — это модификация мозга, посредством которой он предрасположен к действию, то есть к тому, чтобы дать такой импульс органам тела, который может побудить действовать таким образом, который доставит ему самому то, что необходимо для модификации его в режиме, аналогичном его собственному существованию, или позволит ему избежать того, чем он может быть поврежден. Желать — значит быть предрасположенным к действию. Внешние объекты или внутренние идеи, которые дают рождение этой предрасположенности, называются мотивами, потому что они являются пружинами или движениями, которые определяют его к действию, то есть которые дают игру органам тела. Таким образом, произвольные действия — это движение тела, определяемое модификацией мозга. Фрукт, висящий на дереве, через посредство зрительных органов модифицирует мозг таким образом, чтобы предрасположить руку протянуться, чтобы сорвать его; затем он модифицирует его иным образом, посредством чего он возбуждает руку поднести его ко рту.

Все модификации, которые получает внутренний орган или мозг, все ощущения, все восприятия, все идеи, которые порождаются объектами, дающими импульс чувствам, или которые он обновляет внутри себя своими собственными специфическими способностями, являются либо благоприятными, либо вредными для способа существования человека, будь то преходящий или привычный: они предрасполагают внутренний орган к действию, которое он осуществляет в силу своей собственной специфической энергии: это действие, однако, не одинаково у всех индивидов человеческого вида, сильно завися от их соответствующих темпераментов. Отсюда рождаются СТРАСТИ: они более или менее сильны; они, однако, являются не чем иным, как движением воли, определяемым объектами, которые дают ей активность; следовательно, состоящим из аналогии или диссонанса, который обнаруживается между этими объектами, специфическим способом существования человека и силой его темперамента. Из этого следует, что страсти — это способы существования или модификации мозга; которые либо притягивают, либо отталкивают те объекты, которыми окружен человек; что, следовательно, они подчинены в своем действии физическим законам притяжения и отталкивания.

Способность воспринимать или быть модифицируемым как самим собой, так и внешними объектами, которой обладает мозг, иногда обозначается термином «рассудок». К совокупности различных способностей, к которым восприимчив этот внутренний орган, применяется название «интеллект». Определенному способу, в котором мозг упражняет присущие ему способности, дается название «разум». Предрасположенности или модификации мозга, некоторые из них постоянные, другие преходящие, которые дают импульс существам человеческого вида, заставляя их действовать, называются остроумием, мудростью, добротой, благоразумием, добродетелью и т. д.

Короче говоря, как будет возможность доказать в скором времени, все интеллектуальные способности — то есть все способы действия, приписываемые душе, могут быть сведены к модификациям, к качествам, к способам существования, к изменениям, произведенным движением мозга; который является видимым образом у человека местом чувства, принципом всех его действий. Эти модификации следует приписывать объектам, которые ударяют по его чувствам; впечатление от которых передается в мозг, или, скорее, к идеям, которые восприятия, вызванные действием этих объектов на его чувства, там породили, и которые он имеет способность воспроизводить. Этот мозг движется в свою очередь, реагирует на самого себя, дает игру органам, которые концентрируются в нем, или которые являются скорее не чем иным, как расширением его собственной специфической субстанции. Именно так скрытое движение внутреннего органа делает себя ощутимым через внешние и видимые знаки. Мозг, затронутый модификацией, которая называется СТРАХ, распространяет бледность по лицу, возбуждает дрожательное движение в конечностях, называемое дрожью. Мозг, затронутый ощущением ГОРЯ, заставляет слезы течь из глаз, даже не будучи движимым каким-либо внешним объектом; идея, которую он воссоздает с большой силой, достаточна, чтобы дать ему очень небольшие модификации, которые заметно влияют на весь организм.

Во всем этом не видно ничего, кроме той же самой субстанции, которая действует по-разному на различные части тела. Если возразят, что этот механизм недостаточно объясняет принципы движения или способности души; мы ответим, что он находится в той же ситуации, что и все другие тела Природы, в которых самое простое движение, самые обычные явления, самые обычные способы действия являются необъяснимыми тайнами, первопринципы которых мы никогда не сможем постичь. Действительно, как мы можем льстить себя тем, что когда-нибудь сможем постичь истинный принцип той гравитации, посредством которой падает камень? Знакомы ли мы с механизмом, который производит притяжение в одних субстанциях, отталкивание в других? В состоянии ли мы объяснить передачу движения от одного тела к другому? Но можно справедливо спросить: устраняются ли трудности, возникающие при попытке объяснить способ, которым действует душа, путем превращения ее в духовное существо, субстанцию, о которой мы не имеем и не можем сформировать ни одного представления, которая, следовательно, должна сбить с толку все понятия, которые мы способны сформировать для себя об этом существе? Давайте же удовлетворимся знанием того, что душа движется, модифицирует себя вследствие материальных причин, которые действуют на нее, которые дают ей активность: откуда можно сказать, что вывод вытекает последовательно, что все ее операции, все ее способности доказывают, что она сама материальна.

ГЛ. IX.

Разнообразие интеллектуальных способностей: они зависят от Физических Причин, как и их Моральные Качества. — Естественные Принципы Общества. — Мораль. — Политика.

Природа находится под необходимостью диверсифицировать все свои произведения. Элементарная материя, различная по своей сущности, должна обязательно формировать различные существа, разнообразные в своих комбинациях, в своих свойствах, в своих способах действия, в своей манере существования. Нет и не может быть двух существ, двух комбинаций, которые были бы математически и строго одинаковыми; потому что место, обстоятельства, отношения, пропорции, модификации никогда не бывают в точности одинаковыми, результирующие существа никогда не могут иметь идеального сходства друг с другом: их способы действия должны по необходимости варьироваться в чем-то, даже когда мы полагаем, что находим между ними наибольшее соответствие.

Вследствие этого принципа, который все, что мы видим, сговаривается доказать как истину, нет двух индивидов человеческого вида, которые имели бы в точности одинаковые черты — которые мыслили бы в точности одинаковым образом — которые рассматривали бы вещи под одной и той же идентичной точкой зрения — которые имели бы решительно одинаковые идеи; следовательно, ни у кого из них нет единообразно одинаковой системы поведения. Видимые органы человека, как и его скрытые органы, действительно имеют некоторую аналогию, некоторые общие точки сходства, некоторое общее соответствие; что заставляет их казаться, при рассмотрении в целом, затронутыми одинаковым образом определенными причинами: но разница бесконечна в деталях. Человеческую душу можно сравнить с теми инструментами, струны которых, уже диверсифицированные сами по себе способом, которым они были скручены, также натянуты на разные ноты: пораженная одним и тем же импульсом, каждая струна издает звук, который присущ ей самой; то есть тот, который зависит от ее текстуры, ее натяжения, ее объема, от мгновенного состояния, в котором она помещена окружающим воздухом. Именно это производит разнообразное зрелище, разнообразную сцену, которую моральный мир предлагает нашему взору: именно из этого проистекает поразительная противоположность, которую можно найти в умах, в способностях, в страстях, в энергиях, во вкусе, в воображении, в идеях, в мнениях человека. Это разнообразие столь же велико, как и его физические силы: подобно им, оно зависит от его темперамента, который столь же разнообразен, как и его физиономия. Это разнообразие дает рождение той непрерывной серии действия и противодействия, которая составляет жизнь морального мира: из этого диссонанса проистекает гармония, которая одновременно поддерживает и сохраняет человеческий род.

Разнообразие, обнаруживаемое среди индивидов человеческого вида, вызывает неравенство между человеком и человеком: это неравенство составляет опору общества. Если бы все люди были равны в своих телесных силах, в своих умственных талантах, они не имели бы никакой нужды друг в друге: именно вариация его способностей, неравенство, в которое это ставит его по отношению к своим собратьям, делает мораль необходимой для человека: без них он жил бы сам по себе, он оставался бы изолированным существом. Откуда можно заметить, что это неравенство, на которое человек так часто жалуется без причины — эта невозможность, которую каждый человек находит, будучи в изолированном состоянии, будучи предоставленным самому себе, будучи неассоциированным со своими собратьями, эффективно трудиться для своего собственного благополучия, обеспечить свою собственную безопасность, обеспечить свое собственное сохранение; ставит его в счастливую ситуацию ассоциации со своими подобными, зависимости от своих собратьев-ассоциатов, заслуги их помощи, склонения их к своим взглядам, привлечения их внимания, призыва их на помощь, чтобы прогнать общими и объединенными усилиями то, что имело бы силу потревожить или нарушить порядок его существования. Вследствие разнообразия человека, неравенства, которое проистекает из этого, более слабый обязан искать защиты у более сильного; этот, в свою очередь, прибегает к пониманию, к талантам, к трудолюбию более слабого, всякий раз, когда его суждение указывает, что он может быть полезен ему: это естественное неравенство дает причину, почему нации выделяют тех граждан, которые оказали своей стране выдающиеся услуги. Именно вследствие своих потребностей человек чтит и вознаграждает тех, чье понимание, добрые дела, помощь или добродетели доставили ему реальные или предполагаемые преимущества, удовольствия или приятные ощущения любого рода: именно этим средством гений получает господство над умом человека и обязывает целый народ признать свои силы. Таким образом, разнообразие и неравенство способностей, как телесных, так и умственных или интеллектуальных, делает человека необходимым для своего собрата, делает его социальным существом и неоспоримо доказывает ему необходимость морали.

Согласно этому разнообразию способностей, индивиды человеческого вида делятся на различные классы, каждый пропорционально произведенным эффектам или различным качествам, которые могут быть замечены: все эти вариации у человека проистекают из индивидуальных свойств его души или из специфической модификации его мозга. Именно так остроумие, воображение, чувствительность, таланты и т. д. диверсифицируют до бесконечности различия, которые можно найти у человека. Именно так одни называются добрыми, другие злыми; одни именуются добродетельными, другие порочными; одни ранжируются как ученые, другие как невежественные; одни считаются разумными, другие неразумными и т. д.

Если исследовать все различные способности, приписываемые душе, то окажется, что, подобно способностям тела, они должны быть приписаны физическим причинам, к которым будет очень легко вернуться. Окажется, что силы души те же, что и силы тела; что они всегда зависят от организации этого тела, от его специфических свойств, от постоянных или преходящих модификаций, которые оно претерпевает; одним словом, от его темперамента.

Темперамент — это, у каждого индивида, привычное состояние, в котором он находит жидкости и твердые тела, из которых состоит его тело. Этот темперамент варьируется по причине элементов или материи, которые преобладают в нем, вследствие различных комбинаций, различных модификаций, которые эта материя, диверсифицированная сама по себе, претерпевает в его машине. Таким образом, у одного кровь избыточна; у другого желчь; у третьего флегма и т. д.

Именно от Природы — от своих родителей — от причин, которые с первого момента его существования непрерывно модифицировали его, человек получает свой темперамент. Именно в утробе матери он притянул материю, которая в течение всей его жизни будет иметь влияние на его интеллектуальные способности — на его энергии — на его страсти — на его поведение. Сама пища, которую он принимает, качество воздуха, которым он дышит, климат, в котором он обитает, образование, которое он получает, идеи, которые ему представляются, мнения, которые он впитывает, модифицируют этот темперамент. Поскольку эти обстоятельства никогда не могут быть строго одинаковыми во всех отношениях для любых двух людей, вовсе не удивительно, что такое поразительное разнообразие, столь большая противоположность должны быть найдены у человека; или что должно существовать столько же различных темпераментов, сколько индивидов в человеческом виде.

Таким образом, хотя человек может иметь общее сходство, он отличается существенно, как текстурой своих волокон и расположением своих нервов, так и природой, качеством, количеством материи, которая дает им игру, которая приводит его органы в движение. Человек, уже отличающийся от своего собрата эластичностью своих волокон, натяжением своих нервов, становится еще более выделяющимся разнообразием других обстоятельств: он более активен, более силен, когда получает питательную пищу, когда пьет вино, когда занимается упражнениями: в то время как другой, который пьет только воду, который принимает менее сочную пищу, который томится в праздности, будет вялым и слабым.

Все эти причины обязательно имеют влияние на ум, на страсти, на волю; одним словом, на то, что называется интеллектуальными способностями. Таким образом, можно заметить, что человек сангвинического телосложения обычно живой, изобретательный, полный воображения, страстный, сладострастный, предприимчивый; в то время как флегматичный человек тупой, тяжелого понимания, медленный в восприятии, неактивный, трудно возбудимый, малодушный, без воображения, или обладающий им в менее живой степени, неспособный принимать какие-либо решительные меры или желать решительно.

Если бы консультировались с опытом, вместо предрассудков, врач собрал бы из морали ключ к человеческому сердцу: излечивая тело, он иногда был бы уверен в излечении ума. Человек, делая духовную субстанцию из своей души, довольствовался тем, что назначал ей духовные средства, которые либо не имеют влияния на его темперамент, либо наносят ему вред. Доктрина духовности души сделала мораль конъектурной наукой, которая не предоставляет знания истинных мотивов, которые должны быть приведены в активность, чтобы повлиять на человека к его благополучию. Если бы, призывая опыт на помощь, человек искал элементы, которые формируют основу его темперамента, или большинства индивидов, составляющих нацию, он тогда обнаружил бы, что было бы наиболее подходящим для него — то, что могло бы быть наиболее удобным для его способа существования — что могло бы наиболее способствовать его истинному интересу — какие законы были бы необходимы для его счастья — какие институты были бы наиболее полезны для него — какие правила были бы наиболее благотворными. Короче говоря, мораль и политика были бы одинаково способны извлечь из материализма преимущества, которые догма духовности никогда не может предоставить, от которых она даже исключает идею. Человек всегда останется тайной для тех, кто будет упорно настаивать на рассмотрении его глазами, предубежденными метафизикой; он всегда будет загадкой для тех, кто будет упорно приписывать его действия принципу, о котором невозможно сформировать для себя какое-либо отчетливое представление. Когда человек будет серьезно склонен понять самого себя, пусть он усердно стремится обнаружить материю, которая входит в его комбинацию, которая составляет его темперамент; эти открытия предоставят ему ключ к природе его желаний, к качеству его страстей, к наклону его склонностей — позволят ему предвидеть свое поведение в данных случаях — укажут средства, которые могут быть успешно применены для исправления дефектов порочной организации, темперамента, столь же вредного для него самого, как и для общества, членом которого он является.

Действительно, не приходится сомневаться, что темперамент человека способен быть исправленным, быть модифицированным, быть измененным причинами, столь же физическими, как и материя, из которой он состоит. Мы все в некоторой мере способны формировать свой собственный темперамент: человек сангвинического телосложения, принимая менее сочную пищу, уменьшая ее количество, воздерживаясь от крепких напитков и т. д., может достичь исправления природы, качества, количества, тенденции, движения жидкостей, которые преобладают в его машине. Желчный человек, или тот, кто меланхоличен, может, с помощью определенных средств, уменьшить массу этой желчной жидкости; он может исправить изъян своих гуморов, с помощью упражнений; он может рассеять свою мрачность, с помощью веселости, которая является результатом повышенного движения. Европеец, пересаженный в Индостан, постепенно станет совсем другим человеком в своих гуморах, в своих идеях, в своем темпераменте, в своем характере.

Хотя было проведено лишь несколько экспериментов с целью узнать, что составляет темперамент человека, их все же достаточно, если бы он только соизволил воспользоваться ими — если бы он соизволил применить к полезным целям тот небольшой опыт, который он собрал. Казалось бы, говоря в общем, что огненный принцип, который химики обозначают под именем флогистона, или воспламеняющейся материи, — это то, что у человека дает ему наиболее активную жизнь, снабжает его наибольшей энергией, предоставляет наибольшую подвижность его организму, поставляет наибольшую пружину его органам, дает наибольшую эластичность его волокнам, наибольшее натяжение его нервам, наибольшую быстроту его жидкостям. Из этих причин, которые являются полностью материальными, обычно проистекают предрасположенности или способности, называемые чувствительностью, остроумием, воображением, гением, живостью и т. д., которые задают тон страстям, воле, моральным действиям человека. В этом смысле мы с большой справедливостью применяем выражения «теплота души», «пылкость воображения», «огонь гения» и т. д.

Именно этот огненный элемент, рассеянный неравномерно, распределенный в различных пропорциях через существа человеческого вида, приводит человека в движение, дает ему активность, снабжает его животным теплом, и который, если нам будет позволено выразиться, делает его более или менее живым. Эта огненная материя, столь активная, столь тонкая, рассеивается с большой легкостью, затем требует восстановления в его системе посредством пищи, которая содержит ее, которая тем самым становится подходящей для восстановления его машины, чтобы придать новую теплоту мозгу, чтобы снабдить его эластичностью, необходимой для выполнения тех функций, которые называются интеллектуальными. Именно эта жгучая материя, содержащаяся в вине, в крепких напитках, дает самому оцепенелому, самому тупому, самому вялому человеку живость, которой без нее он был бы неспособен — которая подталкивает даже труса в бой. Когда этот огненный элемент слишком обилен у человека, в то время как он страдает от определенных болезней, он погружает его в бред; когда он в слишком слабом или в слишком малом количестве, он падает в обморок, он опускается на землю. Эта огненная материя уменьшается в его старости — она полностью рассеивается при его смерти. Было бы неразумно предполагать, что то, что врачи называют нервной жидкостью, которая столь быстро дает уведомление мозгу обо всем, что происходит с телом, — это не что иное, как электрическая материя; что различные пропорции этой материи, рассеянные через его систему, являются причиной того большого разнообразия, которое можно обнаружить в человеческом существе, и в способностях, которыми он обладает.

Если интеллектуальные способности человека или его моральные качества исследовать согласно принципам, здесь изложенным, убеждение должно быть полным, что они должны быть приписаны материальным причинам, которые имеют влияние более или менее заметное, либо преходящее, либо длительное, на его специфическую организацию. Но откуда он получает эту организацию, если не от родителей, от которых он получает элементы машины, обязательно аналогичной их собственной? Откуда он получает большее или меньшее количество огненной материи, или оживляющего тепла, которое решает, которое задает тон его умственным качествам? Это от матери, которая носила его в своей утробе, которая передала ему часть того огня, которым она сама была одушевлена, который циркулировал через ее вены с ее кровью; — это от пищи, которая питала его, — это от климата, в котором он обитает, — это от атмосферы, которая окружает: все эти причины имеют влияние на его жидкости, на его твердые тела и решают его естественные предрасположенности. В исследовании этих предрасположенностей, от которых зависят его способности, всегда будет найдено, что они телесны, что они материальны.

Самая заметная из этих предрасположенностей у человека — это та физическая чувствительность, из которой проистекают все его интеллектуальные или моральные качества. Чувствовать, согласно тому, что было сказано, — значит получать импульс, быть движимым, иметь сознание изменений, произведенных в его системе. Иметь чувствительность — значит не что иное, как быть так устроенным, чтобы чувствовать быстро и весьма живо впечатления тех объектов, которые действуют на него. Чувствительная душа — это лишь мозг человека, предрасположенный в режиме получать движение, переданное ему с легкостью, реагировать с быстротой, давая мгновенный импульс органам. Таким образом, человек называется чувствительным, которого вид страждущего, созерцание несчастного, рассказ о меланхолической истории, свидетельство о мучительной катастрофе или идея ужасного зрелища трогают столь живо, что позволяют мозгу дать игру его слезным органам, которые заставляют его проливать слезы; знак, по которому мы распознаем эффект большого горя, крайней тоски у человеческого существа. Человек, у которого музыкальные звуки возбуждают степень удовольствия или производят весьма примечательные эффекты, называется имеющим чувствительное или тонкое ухо. Короче говоря, когда замечается, что красноречие — красота искусств — различные объекты, которые ударяют по его чувствам, возбуждают в нем весьма живые эмоции, говорится, что он обладает душой, полной чувствительности.

Остроумие — это следствие этой физической чувствительности; действительно, остроумие — это не что иное, как легкость, которой обладают некоторые существа человеческого вида, схватывать с быстротой, развивать с быстротой целое, с его различными отношениями к другим объектам. Гений — это легкость, с которой некоторые люди понимают это целое и его различные отношения, когда их трудно узнать, но полезно для продвижения великих и могучих проектов. Остроумие можно сравнить с пронзительным глазом, который воспринимает вещи быстро. Гений — это глаз, который охватывает одним взглядом все точки расширенного горизонта: или то, что французы называют coup d'oeil. Истинное остроумие — это то, которое воспринимает объекты с их отношениями такими, какими они действительно являются. Ложное остроумие — это то, которое цепляется за отношения, которые не применяются к объекту, или которое возникает из-за некоторого изъяна в организации. Истинное остроумие напоминает направление на указателе.

Воображение — это способность комбинировать с быстротой идеи или образы; оно состоит в силе, которой обладает человек, воспроизводить с легкостью модификации своего мозга: соединять их, прикреплять их к объектам, к которым они подходят. Когда воображение делает это, оно доставляет удовольствие; его фикции одобряются, оно украшает Природу, оно является доказательством здравости ума, оно помогает истине: когда, напротив, оно комбинирует идеи, не созданные для того, чтобы ассоциироваться друг с другом — когда оно рисует только неприятные призраки, оно вызывает отвращение, его фикции порицаются, оно искажает Природу, оно защищает ложь, оно является доказательством беспорядочного, расстроенного ума: таким образом, поэзия, рассчитанная на то, чтобы сделать Природу более патетичной, более трогательной, доставляет удовольствие, когда она создает идеальные существа, но которые трогают нас приятно: мы, следовательно, прощаем иллюзии, которые она предложила, из-за удовольствия, которое мы получили от них. Отвратительные химеры суеверия вызывают неудовольствие, потому что они являются не чем иным, как продуктами болезненного воображения, которое может только пробудить самые мучительные ощущения, наполняет нас самыми неприятными идеями.

Воображение, когда оно блуждает, производит фанатизм, суеверные ужасы, необдуманное рвение, неистовство и самые чудовищные преступления: когда оно хорошо отрегулировано, оно дает рождение сильной предрасположенности к полезным объектам, энергичной страсти к добродетели, восторженной любви к нашей стране и самой пылкой дружбе: человек, который лишен воображения, обычно является тем, в чьем оцепенелом телосложении флегма преобладает над огненной жидкостью, над тем священным огнем, который является великим принципом его подвижности, той теплоты чувства, которая оживляет все его интеллектуальные способности. Должен быть энтузиазм для трансцендентных добродетелей, так же как и для ужасных преступлений; энтузиазм помещает душу в состояние, подобное состоянию опьянения; и то, и другое возбуждает в человеке ту быстроту движения, которая одобряется, когда следуют хорошие результаты, когда его эффекты благотворны; но которая порицается, называется безумием, бредом, преступлением, яростью; когда она производит не что иное, как беспорядок и путаницу.

Ум не в порядке, он неспособен судить здраво — воображение плохо отрегулировано, всякий раз, когда организация человека не модифицирована так, чтобы выполнять свои функции с точностью. В каждый момент своего существования человек собирает опыт; каждое ощущение, которое он имеет, предоставляет факт, который откладывает в его мозгу идею, которую его память вспоминает с большей или меньшей верностью: эти факты соединяются, эти идеи ассоциируются; их цепь составляет опыт; это закладывает фундамент науки. Знание — это сознание, которое возникает из повторного опыта — из экспериментов, сделанных с точностью ощущений, идей, эффектов, которые объект способен произвести, либо в нас самих, либо в других. Всякая наука, чтобы быть справедливой, должна быть основана на истине. Истина сама покоится на постоянном, верном отношении наших чувств. Таким образом, истина — это то соответствие, та вечная близость, которую чувства человека, когда они хорошо устроены, когда они подкреплены опытом, открывают ему между объектами, о которых он имеет знание, и качествами, которыми он их наделяет. Короче говоря, истина — это не что иное, как справедливая, точная ассоциация его идей. Но как он может, без опыта, уверить себя в точности, в справедливости этой ассоциации? Как, если он не повторяет этот опыт, может он сравнить его? как доказать его истину? Если его чувства испорчены, как возможно, что они могут передать ему с точностью ощущения, факты, которыми они наполняют его мозг? Только умноженным, диверсифицированным, повторенным опытом он способен исправить ошибки своих первых концепций.

Человек находится в заблуждении каждый раз, когда его органы, либо изначально дефектные по своей природе, либо испорченные длительными или преходящими модификациями, которые они претерпевают, делают его неспособным судить здраво об объектах. Заблуждение состоит в ложной ассоциации идей, посредством которой объектам приписываются качества, которыми они не обладают. Человек находится в заблуждении, когда он предполагает, что те существа действительно имеют существование, которые не имеют локального обитания, кроме как в его собственном воображении: он находится в заблуждении, когда он ассоциирует идею счастья с объектами, способными повредить ему, будь то немедленно или по отдаленным последствиям, которые он не может предвидеть.

Но как он может предвидеть эффекты, о которых он еще не имеет никакого знания? Это с помощью опыта: с помощью, которую предоставляет этот опыт, известно, что аналогичные, что подобные причины производят аналогичные, производят подобные эффекты. Память, вспоминая эти эффекты, позволяет ему сформировать суждение о тех, которые он может ожидать, будь то от тех же причин или от причин, которые имеют отношение к тем, действие которых он уже испытал. Из этого станет ясно, что благоразумие, предвидение — это способности, которые приписываются, которые вырастают из опыта. Если он почувствовал, что огонь возбудил в его органах болезненное ощущение, этого опыта достаточно ему, чтобы знать, чтобы предвидеть, что огонь, так примененный, будет, следовательно, возбуждать те же ощущения. Если он обнаружил, что определенные действия, с его стороны, возбуждали ненависть, вызывали презрение других, этот опыт достаточно позволяет ему предвидеть, что каждый раз, когда он будет действовать подобным образом, он будет либо ненавидим, либо презираем.

Способность, которую имеет человек собирать опыт, вспоминать его, предвидеть эффекты, посредством которых он способен избежать всего, что может иметь силу повредить ему, приобрести то, что может быть полезно для сохранения его существования, что может способствовать тому, что является единственной целью всех его действий, будь то телесных или умственных, — его счастье — составляет то, что, одним словом, обозначается под именем Разум. Чувство, воображение, темперамент могут быть способны сбить его с пути — могут иметь силу обмануть его; но опыт и рефлексия исправят его ошибки, укажут на его промахи, поместят его на правильную дорогу, научат его тому, что может действительно способствовать, что может истинно привести его к счастью. Из этого станет ясно, что разум — это природа человека, модифицированная опытом, сформированная суждением, отрегулированная рефлексией: он предполагает умеренный, трезвый темперамент; справедливый, здравый ум; хорошо отрегулированное, упорядоченное воображение; знание истины, основанное на испытанном, на повторенном опыте; фактически, благоразумие и предвидение: это послужит доказательством того, что, хотя ничто не утверждается более часто, хотя фраза повторяется ежедневно, даже ежечасно, что «человек — разумное существо», все же существует лишь очень небольшое число индивидов, которые составляют человеческий вид, о которых можно с истиной сказать; которые действительно обладают способностью разума, или которые комбинируют предрасположенности, опыт, посредством которых он составляется. Не должно, тогда, вызывать удивление, что индивиды человеческого рода, которые находятся в способности сделать истинный опыт, столь малочисленны. Человек, когда он рождается, приносит с собой в мир органы, восприимчивые к получению импульса, накоплению идей, сбору опыта; но будь то от порока его системы, несовершенства его организации, или от тех причин, которыми она модифицируется, его опыт ложен, его идеи спутаны, его образы плохо ассоциированы, его суждение ошибочно, его мозг насыщен порочными, злыми системами, которые обязательно имеют влияние на его поведение, которые постоянно беспокоят его ум и сбивают с толку его разум.

Чувства человека, как было показано, являются единственными средствами, посредством которых он способен установить, являются ли его мнения истинными или ложными, является ли его поведение полезным для него самого и благотворным для других, является ли оно выгодным или невыгодным. Но чтобы его чувства могли быть компетентными сделать верное сообщение — чтобы они могли быть в способности запечатлеть истинные идеи в его мозгу, необходимо, чтобы они были здоровыми; то есть, в состоянии, необходимом для поддержания его существования; в том порядке, который подходит для его сохранения — том условии, которое рассчитано на обеспечение его постоянного счастья. Также необходимо, чтобы его мозг сам был здоровым, или в надлежащих обстоятельствах, чтобы позволить ему выполнять свои функции с точностью, упражнять свои способности с энергией. Необходимо, чтобы память верно очерчивала его предшествующие ощущения, должна точно воссоздавать его прежние идеи; с той целью, чтобы он мог быть компетентным судить, предвидеть эффекты, которые он может иметь надежду, последствия, которые он может иметь страх, от тех действий, к которым он может быть определен своей волей. Если его органическая система порочна, если его внутренние или внешние органы дефектны, будь то по их естественному строению или от тех причин, которыми они регулируются, он чувствует лишь несовершенно — способом менее отчетливым, чем требуется; его идеи либо ложны, либо подозрительны, он судит плохо, он находится в заблуждении, в состоянии опьянения, в своего рода интоксикации, которая предотвращает его схватывание истинного отношения вещей. Короче говоря, если его память ошибочна, если она предательна, его рефлексия пуста, его воображение сбивает его с пути, его ум обманывает его, в то время как чувствительность его органов, одновременно атакованная толпой впечатлений, потрясенная разнообразием импульсов, противопоставляет его благоразумию, предвидению, упражнению его разума. С другой стороны, если строение его органов, как это случается с органами флегматичного темперамента, тупой привычки, не позволяет ему двигаться, кроме как со слабостью, в вялой манере, его опыт медленный, часто бесполезный. Черепаха и бабочка одинаково неспособны предотвратить свое разрушение. Глупый человек, равно как и тот, кто опьянен, находятся в том состоянии, которое делает невозможным для них достичь или прийти к цели, которую они имеют в виду.

Но какова цель? Какова цель человека в сфере, которую он занимает? Это сохранить себя; сделать свое существование счастливым. Становится тогда крайне важным, чтобы он понимал истинные средства, на которые указывает разум, которые благоразумие учит его использовать, чтобы он мог с уверенностью, чтобы он мог постоянно прийти к цели, которую он предлагает самому себе. Эти он найдет, являются его естественными способностями — его ум — его таланты — его трудолюбие — его действия, определяемые теми страстями, к которым его природа делает его восприимчивым, которые дают более или менее активность его воле. Опыт и разум снова показывают ему, что люди, с которыми он ассоциирован, необходимы ему, способны способствовать его счастью, находятся в способности содействовать его удовольствиям, компетентны помочь ему теми способностями, которые присущи им; опыт учит его способу, который он должен принять, чтобы склонить их к согласию в его замыслах, определить их желать и склонить их действовать в его пользу. Это указывает ему действия, которые они одобряют — те, которые не нравятся им — поведение, которое привлекает их — то, которое отталкивает их — суждение, которым они управляются — преимущества, которые происходят — вредные эффекты, которые проистекают для него от их различных способов существования и от их разнообразной манеры действовать. Этот опыт предоставляет ему идеи добродетели и порока, справедливости и несправедливости, доброты и злобы, приличия и неприличия, честности и плутовства: Короче говоря, он учится формировать суждение о людях — оценивать их действия — различать различные чувства, возбужденные в них, согласно разнообразию тех эффектов, которые они заставляют его испытать. Именно на необходимом разнообразии этих эффектов основана дискриминация между добром и злом — между добродетелью и пороком; различия, которые не покоятся, как некоторые мыслители полагали, на конвенциях, заключенных между людьми; еще менее, как некоторые метафизики утверждали, на химерической воле сверхъестественных существ: но на твердых, неизменных, вечных отношениях, которые существуют между существами человеческого вида, собранными вместе и живущими в обществе: которые отношения будут иметь существование до тех пор, пока человек будет оставаться, до тех пор, пока общество будет продолжать существовать.

Таким образом, добродетель — это все то, что поистине благотворно, все то, что постоянно полезно индивидам человеческого рода, живущим вместе в обществе; порок — все то, что действительно вредоносно, все то, что постоянно наносит им ущерб. Величайшие добродетели — это те, которые доставляют человеку наиболее долговечные преимущества, из которых он извлекает наиболее прочное счастье, которые сохраняют наибольшую степень порядка в его объединении: величайшие пороки — это те, которые наиболее нарушают его стремление к счастью, которые увековечивают заблуждение, которые наиболее прерывают необходимый порядок общества.

Добродетельный человек — это тот, чьи действия неизменно направлены на благополучие, постоянно — на счастье его ближних. Порочный человек — это тот, чье поведение ведет к страданиям, чьи склонности формируют несчастье тех, с кем он живет; из чего чаще всего проистекают его собственные особые страдания.

Все, что доставляет человеку истинное и постоянное счастье, разумно; все, что нарушает его индивидуальное благополучие или благополучие существ, необходимых для его счастья, глупо и неразумно. Человек, который причиняет вред другим, — злой; человек, который причиняет вред самому себе, — неблагоразумное существо, которое не обладает знанием ни разума, ни своих собственных особых интересов, ни истины.

Обязанности человека — это средства, указанные ему опытом, круг, который очерчивает для него разум, с помощью которого он должен достичь той цели, которую ставит перед собой; эти обязанности являются необходимым следствием отношений, существующих между смертными, которые в равной степени желают счастья, которые в равной степени стремятся сохранить свое существование. Когда говорят, что эти обязанности принуждают его, это означает лишь то, что, не используя эти средства, он не смог бы достичь цели, предложенной ему его природой. Таким образом, моральное обязательство — это необходимость использования естественных средств, чтобы сделать счастливыми существ, с которыми он живет, с той целью, чтобы он мог в свою очередь побудить их способствовать его собственному индивидуальному счастью: его обязательство по отношению к самому себе — это необходимость, в которой он находится, чтобы использовать те средства, без которых он был бы неспособен сохранить себя или сделать свое существование прочно и постоянно счастливым. Мораль, подобно вселенной, основана на необходимости или на вечном отношении вещей.

Счастье — это способ существования, длительности которого человек естественно желает или в котором он готов пребывать. Оно измеряется своей длительностью, своей живостью. Величайшее счастье — это то, которое имеет наибольшую продолжительность: преходящее счастье, или то, которое имеет лишь короткую длительность, называется удовольствием; чем оно живее, тем оно более мимолетно, потому что чувства человека восприимчивы лишь к определенному кванту движения. Когда удовольствие превышает это данное количество, оно превращается в страдание или в тот болезненный способ существования, прекращения которого он страстно желает: вот причина, почему удовольствие и боль часто так тесно сближаются друг с другом, что их едва можно различить. Неумеренное удовольствие — предвестник сожаления. За ним следует скука, за ней — утомление, оно заканчивается отвращением: преходящее счастье часто превращается в долговечное несчастье. Согласно этим принципам, можно увидеть, что человек, который в каждый момент своего существования необходимо ищет счастья, должен, когда он разумен, управлять, беречь, регулировать свои удовольствия; отказывать себе во всех тех, за потворство которым последует сожаление; избегать тех, которые могут превратиться в боль, чтобы обеспечить себе наиболее постоянное блаженство.

Счастье не может быть одинаковым для всех существ человеческого вида; одни и те же удовольствия не могут в равной степени воздействовать на людей, чье сложение различно, чья модификация разнообразна. Это, несомненно, истинная причина, почему большинство философов-просветителей так мало согласны друг с другом относительно тех объектов, в которых они полагали счастье человека, а также относительно средств, с помощью которых оно может быть достигнуто. Тем не менее, в целом счастье представляется состоянием, будь то мгновенным или длительным, в котором человек охотно пребывает, потому что находит его соответствующим своему существу. Это состояние проистекает из согласия, возникает из соответствия, которое обнаруживается между ним самим и теми обстоятельствами, в которые он был поставлен Природой; или, если угодно, счастье — это координация человека с причинами, которые дают ему импульс.

Идеи, которые человек формирует для себя о счастье, зависят не только от его темперамента, от его индивидуального сложения, но также от привычек, которые он приобрел. Привычка — это, у человека, способ существования — мышления — действия, который его органы, как внутренние, так и внешние, приобретают путем частого повторения одного и того же движения; из чего проистекает способность выполнять эти действия с быстротой, исполнять их с легкостью.

Если внимательно рассмотреть вещи, то окажется, что почти все поведение человека — вся система его действий — его занятия — его связи — его учения — его развлечения — его манеры — его обычаи — даже его одежда — даже его пища, являются следствием привычки. Он в равной степени обязан привычке легкостью, с которой он упражняет свои умственные способности мышления — суждения — остроумия — разума — вкуса и т. д. Именно привычке он обязан большей частью своих склонностей — своих желаний — своих мнений — своих предрассудков — идей, истинных или ложных, которые он формирует для себя о своем благополучии. Короче говоря, именно привычке, освященной временем, он обязан теми заблуждениями, в которые все стремится его вовлечь; от которых все рассчитано на то, чтобы помешать ему освободиться. Именно привычка привязывает его либо к добродетели, либо к пороку: опыт доказывает это: наблюдение неопровержимо учит, что первое преступление всегда сопровождается большими муками раскаяния, чем второе; это, в свою очередь, большими, чем третье; и так далее до тех, которые следуют за ними. Первое действие — это начало привычки; те, которые следуют, подтверждают ее: силой борьбы с препятствиями, которые мешают совершению преступных действий, человек приходит к способности побеждать их с легкостью; преодолевать их с легкостью. Таким образом, он часто становится злым по привычке.

Человек настолько модифицируется привычкой, что ее часто путают с его природой: отсюда проистекают, как будет видно далее, те мнения или те идеи, которые он назвал врожденными: потому что он не желал возвращаться к источнику, из которого они возникли: которые, так сказать, идентифицировали себя с его мозгом. Как бы то ни было, он с большой силой привязанности держится за все те вещи, к которым он привык; его ум испытывает своего рода насилие, неприятное отвращение, беспокойное неприятие, когда пытаются заставить его изменить ход своих идей: фатальная предрасположенность часто возвращает его на старый путь вопреки разуму.

Чистым механизмом можно объяснить феномены привычки, как физические, так и моральные; душа, несмотря на свою духовность, модифицируется точно таким же образом, как и тело. Привычка у человека заставляет органы голоса учиться способу быстрого выражения идей, переданных в его мозг, посредством определенного движения, которое в младенчестве язык приобретает способность выполнять с легкостью: его язык, однажды привыкший двигаться определенным образом, с большим трудом, с большой болью двигается иным способом; горло с трудом поддается тем интонациям, которые требуются языком, отличным от того, к которому он привык. То же самое касается его идей; его мозг, его внутренний орган, его душа, приученная к данному способу модификации, привыкшая связывать определенные идеи с определенными объектами, долго использовавшаяся для формирования системы, связанной с определенными мнениями, истинными или ложными, испытывает болезненное ощущение всякий раз, когда он берется придать ей новый импульс или изменить направление ее привычного движения. Почти так же трудно заставить его изменить свои мнения, как и свой язык.

Здесь, без сомнения, кроется причина той почти непреодолимой привязанности, которую человек проявляет к тем обычаям — тем предрассудкам — тем институтам, бесполезность или даже опасность которых тщетно доказывают ему разум, опыт, здравый смысл. Привычка противостоит самым ясным, самым очевидным демонстрациям; они ничего не могут поделать против тех страстей, тех пороков, которые время укоренило в нем — против самых нелепых систем — против самых абсурдных представлений — против самых экстравагантных гипотез — против самых странных обычаев: прежде всего, когда он научился связывать с ними идеи пользы, общего интереса, благополучия общества. Таков источник того упрямства, той строптивости, которую человек проявляет по отношению к своей религии, к древним обычаям, к неразумным нравам, к законам, столь мало согласующимся со справедливостью, к злоупотреблениям, которые так часто заставляют его страдать, к предрассудкам, абсурдность которых он иногда признает, но все же не желает от них избавиться. Вот причина, почему народы рассматривают самые полезные новинки как вредные нововведения — почему они верят, что погибли бы, если бы стали исправлять те зло, к которым они привыкли; которые они научились считать необходимыми для своего покоя; которые их научили считать опасными для исцеления.

Воспитание — это лишь искусство заставлять человека усваивать в раннем возрасте, то есть тогда, когда его органы чрезвычайно гибкие, привычки, мнения, способы существования, принятые в обществе, в котором он находится. Первые моменты его младенчества заняты накоплением опыта; те, на кого возложена забота о его воспитании, или кому доверено его растить, учат его, как его применять: именно они развивают в нем разум: первый импульс, который они дают ему, обычно решает его состояние, его страсти, идеи, которые он формирует для себя о счастье, средства, которые он будет использовать, чтобы его достичь, его добродетели и его пороки. На глазах у своих учителей младенец приобретает идеи: под их руководством он учится связывать их — мыслить определенным образом — судить хорошо или плохо. Они указывают ему на различные объекты, которые они приучают его либо любить, либо ненавидеть, желать или избегать, уважать или презирать. Именно так мнения передаются от отцов, матерей, нянь и учителей человеку в его младенческом состоянии. Именно так его ум постепенно насыщается истиной или наполняется заблуждением; после чего он регулирует свое поведение, что делает его либо счастливым, либо несчастным, добродетельным или порочным, достойным уважения или ненавистным. Именно так он становится либо довольным, либо недовольным своей судьбой, в зависимости от объектов, на которые они направили его страсти — на которые они направили энергии его ума; то есть, в которых они показали ему его интерес, в которых они научили его полагать свое блаженство: вследствие этого он любит и ищет то, что они научили его почитать — то, что они сделали объектом его поиска; он имеет те вкусы, те склонности, те фантазмы, которым в течение всего курса своей жизни он стремится потворствовать, которые он жаждет удовлетворить, пропорционально той активности, которую они возбудили в нем, и той способности, которой он был наделен Природой.

Политика должна быть искусством регулирования страстей человека — направления их на благо общества — отвода их в благодатное русло счастья — заставления их мягко течь на общую пользу всех: но слишком часто это не что иное, как отвратительное искусство вооружения страстей различных членов общества друг против друга — превращения их в двигатели для осуществления их взаимного уничтожения — превращения их в агентов, которые отравляют их существование, создают ревность среди них и наполняют злобной враждебностью то объединение, из которого, при правильном управлении, человек должен был бы извлекать свое блаженство. Общество обычно столь порочно, потому что оно основано не на Природе, не на опыте и не на общей пользе; но, напротив, на страстях, на капризах и на частных интересах тех, кем оно управляется. Короче говоря, это по большей части преимущество немногих, противопоставленное процветанию многих.

Политика, чтобы быть полезной, должна основывать свои принципы на Природе; то есть должна сообразовываться с сущностью человека, должна формироваться в соответствии с великой целью общества: но что такое общество? и какова его цель? Это целое, образованное союзом большого числа семей или совокупностью индивидов, собравшихся из взаимного интереса, чтобы они могли с большей легкостью удовлетворять свои взаимные потребности — чтобы они могли с большей уверенностью получать преимущества, которых они желают — чтобы они могли получать взаимную помощь — прежде всего, чтобы они могли обрести способность наслаждаться в безопасности теми благами, которыми Природа и промышленность могут их обеспечить: из этого, конечно, следует, что политика, которая призвана поддерживать общество и консолидировать интересы этого собрания, должна вникать в его взгляды, облегчать средства придания им эффективности, устранять все те препятствия, которые имеют тенденцию противодействовать намерению, с которым человек вступил в ассоциацию.

Человек, приближаясь к своему ближнему, чтобы жить с ним в обществе, заключил, формально или молчаливо, договор; по которому он обязуется оказывать взаимные услуги, не делать ничего, что может быть вредным для его соседа. Но так как природа каждого индивида побуждает его каждое мгновение искать свое собственное благополучие, которое он ошибочно полагает состоящим в удовлетворении своих страстей и потворстве своим преходящим капризам, без всякого внимания к удобству своих ближних; потребовалась сила, чтобы вернуть его к своему долгу, обязать его сообразовываться со своими обязательствами и напомнить ему о его обязательствах, которые спешка его страстей часто заставляет его забыть. Эта сила — закон; это есть или должен быть сбор воли общества, воссоединенной, чтобы зафиксировать поведение своих членов, направить их действие таким образом, чтобы оно могло способствовать великой цели его ассоциации — общему благу.

Но так как общество, особенно когда оно очень многочисленно, неспособно собраться, если только с большим трудом, так как оно не может с шумом заявить о своих намерениях, оно обязано выбирать граждан, к которым оно питает доверие, которых оно делает интерпретатором своей воли, которых оно конституирует депозитариями власти, необходимой для приведения ее в исполнение. Таково происхождение всего правительства, которое, чтобы быть легитимным, может быть основано только на свободном согласии общества. Те, кто облечен заботой управления, называют себя суверенами, вождями, законодателями: в соответствии с формой, которую общество пожелало придать своему правительству: эти суверены называются монархами, магистратами, представителями и т. д. Правительство лишь заимствует свою власть у общества: будучи установленным не для какой-либо иной цели, кроме его благополучия, очевидно, что общество может отозвать эту власть всякий раз, когда его интерес того потребует; изменить форму своего правительства; расширить или ограничить власть, которую оно доверило своим вождям, над которыми, по неизменным законам Природы, оно всегда сохраняет верховную власть: потому что эти законы предписывают, что часть всегда должна оставаться подчиненной целому.

Таким образом, суверены являются министрами общества, его интерпретаторами, депозитариями большей или меньшей части его власти; но они не являются его абсолютными господами, равно как и не являются собственниками наций. По договору, выраженному или подразумеваемому, они обязуются следить за поддержанием, заниматься благополучием общества; только на этих условиях общество соглашается подчиняться им. Цена послушания — защита. Существует или должна существовать взаимность интересов между управляемыми и управляющим: всякий раз, когда эта взаимность отсутствует, общество находится в том состоянии замешательства, о котором мы говорили в пятой главе: оно находится на грани разрушения. Ни одно общество на земле никогда не желало и не было компетентно передать безвозвратно своим вождям власть, право причинять ему вред. Такая уступка, такой договор были бы аннулированы, были бы признаны недействительными Природой; потому что она желает, чтобы каждое общество, так же как каждый индивид человеческого вида, стремилось к своему собственному сохранению; оно поэтому не имеет способности согласиться на свое постоянное несчастье. Законы, чтобы они могли быть справедливыми, должны неизменно иметь своей целью общий интерес общества; то есть обеспечивать большинству граждан те преимущества, ради которых человек первоначально объединился. Эти преимущества — свобода, собственность, безопасность.

Свобода для человека — это способность делать для своего собственного особого счастья все то, что не вредит и не уменьшает счастья его соратников: объединяясь, каждый индивид отказался от осуществления той части своей естественной свободы, которая могла бы нанести ущерб или повредить свободе его ближних. Осуществление той свободы, которая вредна для общества, называется распущенностью.

Собственность для человека — это способность наслаждаться теми преимуществами, которые проистекают из труда; теми благами, которые промышленность или талант доставили каждому члену общества.

Безопасность для человека — это уверенность, гарантия, которую каждый индивид должен иметь в том, что он пользуется в своей личности, в том, что он находит для своей собственности защиту законов, до тех пор, пока он будет верно соблюдать, до тех пор, пока он будет пунктуально выполнять свои обязательства перед обществом.

Справедливость для человека обеспечивает всем членам общества владение этими преимуществами, пользование теми правами, которые им принадлежат. Из этого будет видно, что без справедливости общество не в состоянии обеспечить счастье ни одного человека. Справедливость также называют равенством, потому что с помощью законов, созданных для управления всем целым, она сводит всех его членов к состоянию равенства; то есть она предотвращает их от преобладания одного над другим посредством неравенства, которое Природа или промышленность могли создать между их соответствующими силами.

Права для человека — это все то, что общество посредством справедливых законов позволяет каждому индивиду делать для своего собственного особого блаженства. Эти права очевидно ограничены неизменной целью всякой ассоциации: общество имеет, со своей стороны, права над всеми своими членами в силу преимуществ, которые оно доставляет им; все его члены, в свою очередь, имеют право требовать, взыскивать с общества или обеспечивать от его министров те преимущества, для получения которых они собрались, в пользу которых они отказались от части своей естественной свободы. Общество, вожди которого, поддерживаемые законами, не доставляют никакого блага своим членам, очевидно теряет свое право над ними: те вожди, которые причиняют вред обществу, теряют право командовать. Это не наша страна, если она не обеспечивает благополучие своих жителей; общество без равенства содержит только врагов; общество угнетенное состоит только из тиранов и рабов; рабы неспособны быть гражданами; именно свобода, собственность и безопасность делают нашу страну дорогой для нас; именно истинная любовь к своей стране формирует гражданина.

Из-за отсутствия надлежащего знания этих истин или из-за отсутствия их применения, когда они известны, некоторые нации стали несчастными — содержали лишь гнусную кучу рабов, отделенных друг от друга, оторванных от общества, которое не доставляет им никакого блага и не обеспечивает им ни одного преимущества. Вследствие неблагоразумия некоторых наций или хитрости, коварства и насилия тех, кому они доверили власть издавать законы и приводить их в исполнение, их суверены сделали себя абсолютными господами общества. Они, ошибочно принимая истинный источник своей власти, претендовали на то, чтобы держать ее от небес, отвечать за свои действия только перед Богом, ничем не быть обязанными, не иметь никаких обязательств перед обществом, одним словом, быть богами на земле, обладать правом управлять произвольно. Отсюда политика стала коррумпированной: она была лишь насмешкой. Такие нации, опозоренные и ставшие презренными, не смели сопротивляться воле своих вождей; их законы были не чем иным, как выражением каприза этих вождей; общественное благополучие приносилось в жертву их частным интересам; сила общества обращалась против него самого; его члены отстранялись, чтобы привязаться к своим угнетателям, к своим тиранам; те, чтобы соблазнить их, позволяли им безнаказанно вредить ему и наживаться на его несчастьях. Таким образом, свобода, справедливость, безопасность и добродетель были изгнаны из многих наций; политика перестала быть чем-то иным, кроме искусства использования сил народа и сокровищ общества; разделения его по вопросу его интереса, чтобы подчинить его им самим; наконец, глупая, механическая привычка заставляла их лелеять своих угнетателей и любить свои цепи.

Человек, когда ему нечего бояться, вскоре становится злым; тот, кто верит, что не нуждается в своем ближнем, убеждает себя, что может следовать склонностям своего сердца без осторожности или осмотрительности. Таким образом, страх — это единственное препятствие, которое общество может эффективно противопоставить страстям своих вождей; без него они быстро станут коррумпированными и не постесняются воспользоваться средствами, которые общество вложило в их руки, чтобы сделать их соучастниками своего беззакония. Чтобы предотвратить эти злоупотребления, необходимо, чтобы общество установило границы своему доверию; чтобы оно ограничило власть, которую оно делегирует своим вождям; чтобы оно сохранило за собой достаточную часть власти, чтобы помешать им вредить ему; оно должно установить разумные сдержки: оно должно осторожно разделять власть, которую оно предоставляет, потому что воссоединенная, она будет таким воссоединением неизбежно угнетена. Малейшее размышление, самый скудный обзор заставят людей почувствовать, что бремя управления и тяжесть администрации слишком громоздки и подавляющи, чтобы их мог нести индивид; что сфера его юрисдикции, что диапазон его надзора и множественность его обязанностей всегда должны делать его небрежным; что степень его власти всегда имеет тенденцию делать его вредоносным. Короче говоря, опыт всех веков убедит нации, что человек постоянно искушается злоупотреблением властью: что, как обилие крепкого спиртного опьяняет его мозг, так неограниченная власть развращает его сердце; что поэтому суверен должен быть подчинен закону, а не закон суверену.

Правительство обязательно имеет равное влияние как на философию, так и на мораль наций. Точно так же, как его забота порождает труд, активность, изобилие, здоровье и справедливость; его небрежность вызывает праздность, лень, обескураженность, нищету, заразу, несправедливость, пороки и преступления. От правительства зависит либо поощрять промышленность, взращивать гений, давать толчок талантам, либо подавлять их. Действительно, правительство, распределитель достоинств, богатств, наград и наказаний; хозяин тех объектов, в которых человек с младенчества научился полагать свое блаженство и созерцать как средства своего счастья; приобретает необходимое влияние на его поведение: оно разжигает его страсти; дает им направление; делает его инструментом для любой цели, какой пожелает; оно модифицирует его; определяет его манеры; которые в целом народе, как и в индивиде, являются не чем иным, как поведением, общей системой воль, действий, которые неизбежно проистекают из его воспитания, правительства, законов и религиозных мнений — его институтов, будь то рациональных или иррациональных. Короче говоря, манеры — это привычки народа: они хороши всякий раз, когда общество извлекает из них истинное блаженство и прочное счастье; они плохи, они отвратительны в глазах разума, когда счастье общества не проистекает из них; они нездоровы, когда у них нет ничего, кроме одобрения времени и поддержки предрассудка, который редко советуется с опытом, который почти всегда находится в противоречии со здравым смыслом: несмотря на то, что они могут иметь санкцию закона, обычая, религии, общественного мнения или примера, они могут быть недостойными и могут быть позорными, при условии, что общество находится в беспорядке; что преступление изобилует; что добродетель съеживается под василисковым взглядом торжествующего порока; тогда можно сказать, что они напоминают анчар, чья пышная, но ядовитая листва, продукт дурной почвы, становится тем более пагубной для тех, кто подчинен его вихрю, чем больше он простирает свои ветви. Если обратиться к опыту, то окажется, что нет такого действия, сколь бы отвратительным оно ни было, которое не получило бы аплодисментов, которое не получило бы одобрения некоторых людей. Отцеубийство, жертвоприношение детей, грабеж, узурпация, жестокость, нетерпимость и проституция — все они в свою очередь были лицензированными действиями; их защищали; их считали похвальными и достойными делами у некоторых народов земли. Прежде всего, суеверие освятило самые неразумные, самые отталкивающие обычаи.

Страсти человека проистекают из и зависят от движения притяжения или отталкивания, к которому он сделан восприимчивым Природой; которая позволяет ему, в силу его особой сущности, притягиваться теми объектами, которые кажутся ему полезными, отталкиваться теми, которые он считает вредными; из этого следует, что правительство, держа магнит, может привести эти страсти в активность, имеет силу либо сдерживать их, либо придавать им благоприятное или неблагоприятное направление. Все его страсти постоянно ограничены либо любовью или ненавистью, поиском или избеганием, желанием или страхом. Эти страсти, столь необходимые для сохранения человека, являются следствием его организации; они проявляются с большей или меньшей энергией в зависимости от его темперамента; воспитание и привычка развивают их; правительство дает им волю, направляет их к тем объектам, которые оно считает заинтересованным сделать желательными для своих подданных. Различные названия, которые были даны этим страстям, относительны к различным объектам, которыми они возбуждаются, таким как удовольствие, величие или богатство, которые порождают сладострастие, амбиции, тщеславие и алчность. Если внимательно изучить источник тех страстей, которые преобладают в нациях, то его обычно можно найти в их правительствах. Именно импульс, полученный от их вождей, делает их иногда воинственными, иногда суеверными, иногда стремящимися к славе, иногда жадными до богатства, иногда рациональными, а иногда неразумными; если бы суверены, чтобы просветить и сделать счастливыми свои владения, использовали только десятую часть тех огромных расходов, которые они расточают, только десятую часть тех усилий, которые они используют, чтобы сделать их скотоподобными, одурачить их, обмануть их и огорчить их; их подданные вскоре были бы столь же мудры, вскоре были бы столь же счастливы, как они сейчас примечательны тем, что они слепы, невежественны и несчастны.

Пусть тщетный проект уничтожения, обманчивая попытка искоренения его страстей из сердца человека будут оставлены; пусть будет предпринято усилие направить их к объектам, которые могут быть полезны ему самому, благотворны для его соратников. Пусть воспитание, пусть правительство, пусть законы приучат его сдерживать свои страсти в тех справедливых границах, которые устанавливает опыт и предписывает разум. Пусть амбициозные имеют почести, титулы, знаки отличия и власть, когда они полезно послужили своей стране; пусть богатства будут даны тем, кто жаждет их, когда они сделают себя необходимыми своим согражданам; пусть похвалы, пусть панегирики поощряют тех, кто будет движим любовью к славе. Короче говоря, пусть страсти человека имеют свободный, непрерывный курс всякий раз, когда от их осуществления будут проистекать реальные, существенные и долговечные преимущества для общества. Пусть воспитание разжигает только те, которые поистине благотворны для человеческого вида; пусть оно поощряет только те, которые действительно необходимы для поддержания общества. Страсти человека опасны только потому, что все сговаривается, чтобы придать им злое направление.

Природа не делает человека ни добрым, ни злым: она комбинирует машины более или менее активные, подвижные и энергичные; она снабжает его органами и темпераментом, следствием которых являются его страсти, более или менее бурные; эти страсти всегда имеют своим объектом его счастье, своей целью — его благополучие: вследствие этого они легитимны, они естественны, их можно назвать плохими или хорошими только относительно влияния, которое они оказывают на существ его вида. Природа дает человеку ноги, пригодные для поддержания его веса и необходимые для транспортировки его из одного места в другое; забота тех, кто растит их, укрепляет их, приучает его пользоваться ими, приучает его делать либо хорошее, либо плохое использование их. Рука, которую он получил от Природы, не является ни хорошей, ни плохой; она необходима для большого числа действий жизни; тем не менее, использование этой руки становится преступным, если он приобрел привычку использовать ее для грабежа, для убийства, с целью получения тех денег, которые его с младенчества научили желать, и которые общество, в котором он живет, делает необходимыми для него, но которые его промышленность позволит ему получить, не причиняя вреда своему ближнему.

Сердце человека — это почва, которую Природа сделала одинаково подходящей для производства терновника или полезного зерна — пагубного яда или освежающего плода, в силу семян, которые могут быть посеяны в ней — благодаря культивации, которая может быть ей уделена. В его младенчестве ему указывают на те объекты, которые он должен ценить или презирать, искать или избегать, любить или ненавидеть. Именно его родители, его наставники делают его либо добродетельным, либо злым, мудрым или неразумным, прилежным или рассеянным, устойчивым или легкомысленным, солидным или тщеславным. Их пример, их дискурс модифицируют его на протяжении всей его жизни, уча его тому, какие вещи он должен желать или избегать; какие объекты он должен бояться или любить: он желает их, вследствие этого; и он возлагает на себя задачу получения их в соответствии с энергией своего темперамента, который всегда решает силу его страстей. Именно так воспитание, внушая ему мнения, вливая в него идеи, истинные или ложные, дает ему те примитивные импульсы, после которых он действует, образом, либо выгодным, либо вредным как для него самого, так и для других. Человек при своем рождении не приносит с собой в мир ничего, кроме необходимости сохранять себя, делать свое существование счастливым: наставление, пример, обычаи мира представляют ему средства, реальные или воображаемые, достижения этого; привычка доставляет ему легкость использования этих средств: он привязывается сильно к тем, которые он считает наиболее подходящими, наиболее пригодными для обеспечения ему владения теми объектами, которые они научили его, которые он научился желать как предпочтительное благо, привязанное к его существованию. Всякий раз, когда его воспитание — всякий раз, когда примеры, которые были предоставлены ему — всякий раз, когда средства, которыми он был снабжен, одобрены разумом, являются результатом опыта, все сговаривается, чтобы сделать его добродетельным; привычка укрепляет эти склонности в нем; он становится, вследствие этого, полезным членом общества; интересам которого все должно доказать ему его собственное постоянное благополучие, его собственное долговечное блаженство, неизбежно союзно. Если, напротив, его воспитание — его институты — примеры, которые представлены перед ним — мнения, которые внушаются ему в его младенчестве, таковы по своей природе, что представляют его уму добродетель как бесполезную и отталкивающую — порок как полезный и соответствующий его собственному индивидуальному счастью, он станет порочным; он будет верить, что заинтересован в причинении вреда обществу, в делании своих соратников несчастными; он будет увлечен общим течением: он отречется от добродетели, которая для него больше не будет ничем иным, как тщетным идолом, без привлекательности, чтобы побудить его следовать за ним; без очарования, чтобы искусить его поклонение; потому что она будет казаться требующей, чтобы он принес в жертву у ее алтаря, чтобы он пожертвовал у ее алтаря все те объекты, которые его постоянно учили считать наиболее дорогими для него самого; созерцать как блага наиболее желательные.

Для того чтобы человек мог стать добродетельным, абсолютно необходимо, чтобы он имел интерес, чтобы он находил преимущества в практике добродетели. Для этой цели необходимо, чтобы воспитание внедрило в него разумные идеи; чтобы общественное мнение склонялось к добродетели как к наиболее желательному благу; чтобы пример указывал на нее как на объект, наиболее достойный уважения; чтобы правительство верно вознаграждало, регулярно поощряло ее; чтобы честь всегда сопровождала ее практику; чтобы порок постоянно презирался; чтобы преступление неизменно наказывалось. Находится ли добродетель в этой ситуации среди людей? внушает ли воспитание человека ему справедливые, верные идеи о счастье — истинные понятия о добродетели — склонности, действительно благоприятные для существ, с которыми он должен жить? Примеры, представленные перед ним, подходят ли они для невинности и манер? рассчитаны ли они на то, чтобы заставить его уважать порядочность — заставить его любить честность — практиковать честность — ценить добрую веру — уважать справедливость — почитать супружескую верность — соблюдать точность в выполнении своих обязанностей? Религия, которая одна претендует на регулирование его манер, делает ли она его общительным — делает ли она его миролюбивым — учит ли она его быть гуманным? Арбитры, суверены общества, верны ли они в вознаграждении, пунктуальны ли они в награждении тех, кто лучше всего послужил своей стране? в наказании тех, кто грабил, кто воровал, кто разграблял, кто разделял, кто разорял ее? Справедливость, держит ли она свои весы твердой, ровной рукой между всеми гражданами государства? Законы, поддерживают ли они когда-либо сильного против слабого — благоприятствуют ли они богатому против бедного — поддерживают ли они счастливого против несчастного? Короче говоря, является ли редким зрелищем видеть преступление часто оправданным, часто аплодируемым, иногда увенчанным успехом, нагло торжествующим, высокомерно шагающим по той заслуге, которую оно презирает, по той добродетели, которую оно оскорбляет? Ну что ж, в обществах, так устроенных, добродетель может быть услышана только очень малым числом мирных граждан, несколькими великодушными душами, которые знают, как оценить ее ценность, которые наслаждаются ею в тайне. Для других это только отвратительный объект; они видят в ней не что иное, как предполагаемого врага их счастья или цензора их индивидуального поведения.

Если человек, согласно своей природе, вынужден желать своего благополучия, он в равной степени обязан любить и лелеять средства, с помощью которых, как он верит, оно должно быть приобретено: было бы бесполезно, было бы, возможно, несправедливо требовать, чтобы человек был добродетельным, если бы он не мог быть таковым, не делая себя несчастным. Всякий раз, когда он думает, что порок делает его счастливым, он должен неизбежно любить порок; всякий раз, когда он видит бесполезность вознагражденной, преступление награжденным — всякий раз, когда он становится свидетелем того, что одно или оба из них почитаются, — какой интерес он найдет в том, чтобы заниматься счастьем своих ближних? какое преимущество он обнаружит в сдерживании ярости своих страстей? Всякий раз, когда его ум насыщен ложными идеями, наполнен опасными мнениями, из этого, конечно, следует, что все его поведение станет не чем иным, как длинной цепью заблуждений, тканью ошибок, серией развращенных действий.

Нам сообщают, что дикари, чтобы сплющить головы своих детей, сжимают их между двумя досками, тем самым предотвращая их от принятия формы, предназначенной для них Природой. Это почти то же самое с институтами человека; они обычно сговариваются противодействовать Природе, ограничивать и отвлекать, гасить импульс, который Природа дала ему, заменять другими, которые являются источником всех его несчастий. Почти во всех странах земли человек лишен истины, питается ложью и развлекается чудесными химерами: с ним обращаются как с теми детьми, чьи члены, по неблагоразумной заботе их нянь, пеленаются маленькими лентами, связываются валиками, которые лишают их свободного использования своих конечностей, препятствуют их росту, предотвращают их активность и противостоят их здоровью.

Большинство суеверных мнений человека имеют своей целью лишь показать ему его высшее блаженство в тех иллюзиях, для которых они разжигают его страсти: но так как фантомы, которые представлены его воображению, неспособны быть рассмотренными в том же свете всеми, кто созерцает их, он постоянно находится в споре относительно этих объектов; он ненавидит своего ближнего, он преследует своего соседа, его сосед в свою очередь преследует его, и он верит, что, делая это, он поступает хорошо: что, совершая величайшие преступления, чтобы поддержать свои мнения, он поступает правильно. Именно так суеверие одурманивает человека с младенчества, наполняет его тщеславием и порабощает его фанатизмом: если у него разгоряченное воображение, оно гонит его к ярости; если у него активность, оно делает его безумцем, который часто столь же жесток сам, сколь опасен для своих ближних, сколь неудобен для других: если, напротив, он флегматичен и ленив по привычке, он становится меланхоличным и бесполезным для общества.

Общественное мнение каждое мгновение предлагает созерцанию человека ложные идеи о чести и неправильные понятия о славе: оно привязывает его уважение не только к легкомысленным преимуществам, но также к вредным интересам и вредоносным действиям; которые пример авторизует, которые предрассудок освящает, которые привычка препятствует ему рассматривать с отвращением и ужасом, которых они заслуживают. Действительно, привычка делает его ум знакомым с самыми абсурдными идеями, самыми неразумными обычаями, самыми предосудительными действиями; с предрассудками, наиболее противоречащими его собственным интересам и пагубными для общества, в котором он живет. Он не находит ничего странного, ничего необычного, ничего презренного, ничего смешного, кроме тех мнений и объектов, к которым он сам не привык. Есть страны, в которых самые похвальные действия кажутся очень предосудительными и смешными — где самые гнусные и самые дьявольские действия проходят за очень честное и совершенно рациональное поведение. В некоторых нациях они убивают стариков; в некоторых дети душат своих отцов. Финикийцы и карфагеняне приносили в жертву своих детей своим богам. Европейцы одобряют дуэли; тот, кто отказывается перерезать горло другому или вышибить мозги своему соседу, рассматривается ими как обесчещенный. Испанцы и португальцы считают заслугой сжечь еретика. В некоторых странах женщины проституируют себя без бесчестия; в других высшей степенью гостеприимства является для человека представить свою жену объятиям незнакомца: отказ принять это вызывает его презрение и вызывает его негодование.

Власть обычно считает себя заинтересованной в поддержании принятых мнений: те предрассудки и заблуждения, которые она считает необходимыми для поддержания своей власти и консолидации своих интересов, поддерживаются силой, которая никогда не бывает рациональной. Сами принцы, наполненные обманчивыми образами счастья, ошибочными понятиями о власти, ошибочными мнениями о величии и ложными идеями о славе, окружены льстивыми придворными, которые заинтересованы в поддержании заблуждения своих господ: эти презренные люди приобрели идеи о добродетели только для того, чтобы оскорблять ее: постепенно они развращают народ, те становятся развращенными, отдаются их разврату, потакают порокам великих, затем делают заслугой подражание им в их нерегулярностях. Двор слишком часто является истинным фокусом развращения народа.

Это истинный источник морального зла. Именно так все сговаривается, чтобы сделать человека порочным и придать фатальный импульс его душе: из чего проистекает общее замешательство общества, которое становится несчастным из-за нищеты почти каждого из его членов. Сильнейшие движущие силы приводятся в действие, чтобы вдохновить человека страстью к тщетным объектам, которые безразличны ему; которые заставляют его стать опасным для своего ближнего, средствами, которые он вынужден использовать, чтобы получить их. Те, кто облечен заботой направления его шагов, либо сами самозванцы, либо жертвы своих собственных предрассудков, запрещают ему слушать разум; они делают истину кажущейся опасной для него; они выставляют заблуждение как необходимое для его благополучия, не только в этом мире, но и в следующем. Короче говоря, привычка сильно привязывает его к его иррациональным мнениям, к его опасным склонностям и к его слепой страсти к объектам, либо бесполезным, либо опасным. Вот, тогда, причина, почему по большей части человек оказывается необходимо определенным к злу; причина, почему страсти, присущие его Природе и необходимые для его сохранения, становятся инструментами его разрушения и проклятием того общества, которое, при правильном управлении, они должны были бы сохранить; причина, почему общество становится состоянием войны; почему оно делает не что иное, как собирает врагов, которые завидуют друг другу и всегда являются соперниками за приз. Если некоторые добродетельные существа могут быть найдены в этих обществах, их нужно искать в очень малом числе тех, кто, рожденный с флегматичным темпераментом, имеет умеренные страсти, кто поэтому либо не желает вовсе, либо желает очень слабо те объекты, которыми их соратники постоянно опьянены.

Природа человека, разнообразно культивируемая, решает его способности, как телесные, так и интеллектуальные; его качества, как моральные, так и физические. Человек, который имеет сангвиническую, крепкую конституцию, должен неизбежно иметь сильные страсти; тот, кто имеет желчный, меланхолический склад, будет столь же неизбежно иметь фантастические и мрачные страсти; человек веселого нрава, живого воображения будет иметь веселые страсти; в то время как человек, в котором преобладает флегма, будет иметь те, которые мягкие, или которые имеют очень слабую степень насилия. Похоже, что именно от равновесия гуморов зависит состояние человека, которого называют добродетельным; его темперамент кажется результатом комбинации, в которой элементы или принципы сбалансированы с такой точностью, что ни одна страсть не преобладает над другой или не привносит в его машину больше беспорядка, чем ее сосед.

Привычка, как мы видели, — это природа человека, модифицированная: последняя поставляет материю; воспитание, домашний пример, национальные манеры придают ей форму: они, действуя на его темперамент, делают его либо разумным, либо иррациональным — просвещенным или глупым — фанатиком или героем — энтузиастом общественного блага или необузданным преступником — мудрым человеком, пораженным преимуществами добродетели, или либертином, погруженным во всякого рода порок. Все разновидности морального человека зависят от разнообразия его идей; которые сами по себе упорядочены и скомбинированы в его мозгу посредством вмешательства его чувств. Его темперамент — это продукт физических субстанций, его привычки — это эффект физических модификаций; мнения, будь то хорошие или плохие, вредные или благотворные, истинные или ложные, которые формируются в его уме, никогда не являются более чем эффектом тех физических импульсов, которые мозг получает посредством чувств.

ГЛАВА X.

Душа не извлекает свои идеи из самой себя — У нее нет врожденных идей.

Сказанного выше достаточно, чтобы доказать, что внутренний орган человека, называемый его душой, является чисто материальным. Он сможет убедиться в этой истине, проследив за тем, как он приобретает свои идеи — из тех впечатлений, которые материальные объекты последовательно производят на его органы, сами по себе признаваемые материальными. Было показано, что способности, называемые интеллектуальными, следует приписывать способности чувствовать; различные качества тех способностей, которые называются моральными, были объяснены исходя из необходимых законов весьма простого механизма. Теперь остается ответить тем, кто все еще упорно настаивает на том, чтобы делать душу субстанцией, отличной от тела, или кто настаивает на наделении ее сущностью, совершенно отличной от него. Они, по-видимому, основывают свое различие на том, что этот внутренний орган обладает способностью извлекать свои идеи из самого себя; они хотят, чтобы человек при своем рождении приносил с собой в мир идеи, которые, согласно этому удивительному представлению, они назвали врожденными. У евреев есть подобное учение, которое они заимствовали у халдеев: их раввины учили, что каждая душа, прежде чем соединиться с семенем, которое должно сформировать младенца в утробе женщины, вверяется заботам ангела, который показывает ей небо, землю и ад; это, как они утверждают, делается с помощью светильника, который гаснет, как только младенец появляется на свет. Некоторые древние философы полагали, что душа изначально содержит принципы нескольких понятий или доктрин: стоики обозначали это термином PROLEPSIS, предвосхищенные мнения; греческие математики — KOINAS ENNOIAS, всеобщие идеи. Они полагали, что душа, в силу особой привилегии, в природе, где все взаимосвязано, обладает способностью двигаться сама по себе, не получая никакого импульса; создавать для себя идеи, размышлять о предмете, не будучи побуждаемой к такому действию каким-либо внешним объектом, который, воздействуя на ее органы, должен был бы доставить ей образ предмета ее мыслей. Вследствие этих необоснованных предположений, этих необычайных притязаний, которые достаточно лишь разоблачить, чтобы опровергнуть некоторых весьма способных мыслителей, находившихся во власти своих суеверных предрассудков, они осмелились утверждать, что без модели, без прототипа, воздействующего на чувства, душа способна начертать для себя всю вселенную со всеми существами, которые она содержит. Декарт и его последователи уверяли нас, что тело абсолютно ничего не значит в ощущениях, в восприятиях, в идеях души; что она может чувствовать, что она может воспринимать, что она может понимать, что она может пробовать на вкус, что она может осязать, даже если бы вне нас не существовало ничего телесного или материального. Но что сказать о Беркли, который пытался, который трудился доказать человеку, что все в этом мире — не более чем химерическая иллюзия; что вселенная не существует нигде, кроме как в нем самом; что она не имеет никакой идентичности, кроме как в его воображении; который сделал существование всех вещей проблематичным с помощью софизмов, неразрешимых даже для тех, кто придерживается доктрины о духовности души.

Как бы экстравагантно ни выглядело это учение епископа Клойского, оно вряд ли может быть более таковым, чем учение Мальбранша, поборника врожденных идей, который делает божество общей связью между душой и телом, или чем учение тех метафизиков, которые утверждают, что душа есть субстанция, гетерогенная по отношению к телу, и которые, приписывая этой душе мысли человека, фактически сделали тело излишним. Они не заметили, что подвержены одному вескому возражению, а именно: если идеи человека врожденны, если он получает их от высшего существа, независимого от внешних причин, если он видит все в Боге, то как получается, что в обращении находится так много ложных идей, что господствует так много заблуждений, которыми пропитан человеческий разум? Откуда берутся эти мнения, которые, согласно теологам, так неугодны Богу? Нельзя ли было бы спросить мальбраншистов: видел ли Спиноза свою систему в Божестве?

Тем не менее, чтобы оправдать такие чудовищные мнения, они утверждают, что идеи — это лишь объекты мышления. Но в конечном анализе эти идеи могут достигать человека только от внешних объектов, которые, воздействуя на его чувства, видоизменяют его мозг, или от материальных существ, содержащихся внутри его машины, которые заставляют некоторые части его тела испытывать те ощущения, которые он воспринимает, которые снабжают его идеями, которые он относит, верно или иначе, к причине, движущей им. Каждая идея есть следствие, но как бы трудно ни было вернуться к причине, можем ли мы предположить, что она не приписывается причине? Если мы можем формировать идеи только о материальных субстанциях, как мы можем предположить, что причина наших идей может быть нематериальной? Утверждать, что человек без помощи внешних объектов, без вмешательства своих чувств способен формировать идеи о вселенной, — это все равно что утверждать, что слепой человек способен составить верное представление о картине, изображающей какой-то факт, о котором он никогда ни от кого не слышал.

Очень легко заметить источник тех заблуждений, в которые впали люди, в остальном чрезвычайно глубокие и просвещенные, когда они желали говорить о душе, описывать ее операции. Обязанные либо своими собственными предрассудками, либо страхом перед борьбой с мнениями какого-нибудь властного теолога, они стали защитниками принципа, что душа есть чистый дух, нематериальная субстанция, сущность, прямо отличная от сущности тела, от всего, что мы видим. Раз это допущено, они оказались неспособны понять, как материальные объекты могут действовать, каким образом грубые и телесные органы могли воздействовать на субстанцию, которая не имела с ними никакого сходства, как они были способны видоизменять ее, передавая ей идеи. Находясь в невозможности объяснить этот феномен, в то же время осознавая, что душа имеет идеи, они пришли к выводу, что она должна черпать их из самой себя, а не из тех существ, которые, согласно их собственной гипотезе, были неспособны воздействовать на нее, или, вернее, способ действия которых они не могли себе представить. Поэтому они вообразили, что все модификации, все действия этой души проистекают из ее собственной особой энергии, были запечатлены на ней с момента ее формирования Автором Природы, что они никоим образом не зависят от существ, о которых мы имеем знание или которые воздействуют на нее грубыми средствами наших чувств.

Существуют, однако, некоторые явления, которые, если рассматривать их поверхностно, по-видимому, подтверждают мнение этих философов, возвещают о способности человеческой души производить идеи внутри себя без какой-либо внешней помощи; это сновидения, в которых внутренний орган человека, лишенный объектов, которые видимо воздействуют на него, тем не менее не перестает иметь идеи, приходить в активность, видоизменяться образом, который достаточно ощутим, оказывать влияние на его тело. Но если прибегнуть к небольшому размышлению, решение этой трудности будет найдено: станет понятно, что даже во время сна его мозг снабжается множеством идей, которыми глаз или время наполнили его ранее; эти идеи были переданы ему внешними или телесными объектами, которыми они были видоизменены. Будет обнаружено, что эти модификации возобновляются не каким-либо спонтанным, не каким-либо произвольным движением с его стороны, а цепью непроизвольных движений, которые происходят в его машине, которые определяют, которые возбуждают те, что дают работу мозгу; эти модификации возобновляются с большей или меньшей верностью, с большей или меньшей степенью соответствия тем, которые он испытывал ранее. Иногда во сне у него есть память, тогда он верно воспроизводит объекты, которые поразили его, — в другое время эти модификации возобновляются без порядка и без связи, очень отличаясь от тех, которые реальные объекты возбуждали ранее в его внутреннем органе. Если во сне он верит, что видит друга, его мозг возобновляет в себе модификации или идеи, которые этот друг вызывал ранее, — в том же порядке, в каком они располагались, когда его глаза действительно видели его, — это не более чем следствие памяти. Если в своем сне он воображает, что видит чудовище, у которого нет модели в природе, его мозг тогда видоизменяется так же, как он был видоизменен частными, отдельными идеями, с которыми он тогда делает не что иное, как составляет идеальное целое, собирая и ассоциируя смешным образом разрозненные идеи, которые были вверены его хранению; именно тогда во сне у него работает воображение.

Те сновидения, которые являются беспокойными, экстравагантными, причудливыми или бессвязными, обычно являются следствием некоторого расстройства в его машине, такого как болезненное несварение желудка, перегретая кровь, вредное брожение и т. д. Эти материальные причины возбуждают в его теле беспорядочное движение, которое препятствует мозгу видоизменяться так же, как это было накануне; вследствие этого нерегулярного движения мозг встревожен, он представляет себе только запутанные идеи, которым не хватает связи. Когда во сне он верит, что видит Сфинкса — существо, которое, как предполагали поэты, имело голову и лицо женщины, тело собаки, крылья птицы и когти льва, которое загадывало загадки и убивало тех, кто не мог их разгадать, — либо он видел изображение такого существа, когда бодрствовал, либо беспорядочное движение мозга таково, что оно заставляет его комбинировать идеи, соединять части, из чего получается целое без модели, части которого не были созданы для того, чтобы быть объединенными. Именно так его мозг комбинирует голову женщины, идею о которой он уже имеет, с телом львицы, образ которой у него также есть. В этом его голова действует так же, как когда из-за какого-либо дефекта во внутреннем органе его расстроенное воображение рисует ему некоторые объекты, несмотря на то, что он бодрствует. Он часто видит сны, не будучи спящим: его сны никогда не производят ничего настолько странного, чтобы они не имели некоторого сходства с объектами, которые ранее воздействовали на его чувства, которые уже передали идеи его мозгу. Бдительные теологи сочинили на досуге, в часы бодрствования, те призраки, которыми они пользуются, чтобы запугать или устрашить человека; они не сделали ничего иного, кроме как собрали разрозненные черты, которые они нашли в самых ужасных существах своего собственного вида; преувеличивая силы, расширяя права, на которые претендуют тираны, они сформировали идеальных существ, перед которыми человек трепещет и испытывает страх.

Таким образом, видно, что сновидения, далеко не доказывая, что душа действует своей собственной особой энергией, что она черпает свои идеи из своих собственных глубин, доказывают, напротив, что во сне она полностью пассивна, что она даже не возобновляет свои модификации, иначе как в соответствии с непроизвольной путаницей, которую физические причины производят в теле, идентичность, единосущность которого с душой все стремится показать. Что, по-видимому, привело к ошибке тех, кто утверждал, что душа черпает свои идеи из самой себя, так это то, что они созерцали эти идеи, как если бы они были реальными существами, тогда как на самом деле они являются не чем иным, как модификациями, произведенными в мозгу человека объектами, для которых этот мозг является чуждым; именно эти объекты являются истинными моделями, реальными архетипами, к которым необходимо прибегать: здесь источник всех их ошибок.

У индивида, который видит сны, душа действует не более сама по себе, чем у человека, который пьян, то есть который видоизменен каким-либо спиртным напитком, или чем у больного человека, когда он бредит, то есть когда он видоизменен теми физическими причинами, которые нарушают его машину, которые препятствуют ей в выполнении ее функций, или чем у того, чей мозг расстроен: сновидения, подобно этим различным состояниям, не возвещают ничего, кроме физической путаницы в человеческой машине, под влиянием которой мозг перестает действовать точным и регулярным образом: это расстройство может быть прослежено до физических причин, таких как пища, гуморы, комбинации, брожения, которые мало аналогичны здоровому состоянию человека; отсюда станет ясно, что его мозг неизбежно запутан всякий раз, когда его тело взволновано необычным образом.

Пусть он поэтому не верит, что его душа действует сама по себе или без причины в любой момент его существования; она, совместно с телом, подчинена импульсу существ, которые действуют на него необходимо, согласно их различным свойствам. Вино, принятое в слишком большом количестве, неизбежно нарушает его идеи, вызывает путаницу в его телесных функциях, приводит к расстройству в его умственных способностях.

Если бы в Природе действительно существовало существо, способное двигаться своими собственными особыми энергиями, то есть способное производить движение независимо от всех других причин, такое существо имело бы силу остановить само себя или приостановить движение вселенной, которая есть не что иное, как огромная цепь причин, связанных одна с другой, действующих и реагирующих по необходимым неизменным законам, которые не могут быть изменены, которые неспособны быть приостановлены, если только сущности всего в ней не были бы изменены, если бы свойства всего не были уничтожены. В общей системе мира нельзя заметить ничего, кроме длинной серии движений, получаемых и передаваемых последовательно существами, способными давать импульс друг другу: именно так каждое тело приводится в движение столкновением какого-либо другого тела. Невидимое движение какой-то души следует приписывать причинам, скрытым внутри него самого; он верит, что она движется сама по себе, потому что он не видит пружин, которые приводят ее в движение, или потому что он полагает, что эти силы неспособны производить эффекты, которыми он так восхищается: но яснее ли он представляет себе, как искра при взрыве пороха способна производить ужасные эффекты, которые он наблюдает? Источник его ошибок проистекает из того, что он рассматривает свое тело как грубое и инертное, тогда как это тело есть чувствительная машина, которая неизбежно имеет мгновенное сознание в тот момент, когда получает впечатление; которая осознает свое собственное существование через воспоминание последовательно испытанных впечатлений; память, воскрешая впечатление, полученное ранее, удерживая его или заставляя впечатление, которое она получает, оставаться, в то время как она ассоциирует его с другим, затем с третьим, дает весь механизм рассуждения.

Идея, которая является лишь незаметной модификацией мозга, дает работу органу речи, который проявляется движением, возбуждаемым им в языке: это, в свою очередь, порождает идеи, мысли и страсти у тех существ, которые снабжены органами, восприимчивыми к получению аналогичного движения; вследствие чего воля большого числа людей оказывается под влиянием, и они, объединяя свои усилия, производят революцию в государстве или даже оказывают влияние на весь земной шар. Именно так Александр решил судьбу Азии, именно так Магомет изменил лицо земли; именно так незаметные причины производят самые ужасные, самые обширные эффекты посредством серии необходимых движений, запечатленных на мозгу человека.

Трудность понимания эффектов, производимых на душу человека, заставила его приписать ей те непостижимые качества, которые были рассмотрены. С помощью воображения, силой мысли эта душа, по-видимому, покидает его тело, переносится с величайшей легкостью, перемещается с величайшим удобством к самым отдаленным объектам; пробегает, приближает в мгновение ока все точки вселенной: он поэтому поверил, что существо, которое восприимчиво к такому быстрому движению, должно быть природы, весьма отличной от всех других; он убедил себя, что эта душа в действительности путешествует, что она на самом деле перепрыгивает через огромное пространство, необходимое для встречи с этими различными объектами; он не заметил, что для того, чтобы сделать это в одно мгновение, ей нужно было лишь пробежать по самой себе, чтобы приблизить идеи, вверенные ее хранению, посредством чувств.

Действительно, никогда не бывает иным путем, кроме как через его чувства, что существа становятся известны человеку или снабжают его идеями; только вследствие импульса, данного его телу, его мозг видоизменяется или его душа мыслит, желает и действует. Если, как утверждал Аристотель более двух тысяч лет назад, — «ничто не входит в разум человека иначе, как через посредство его чувств», — то из этого следует, что все, что исходит из него, должно найти какой-то чувственный объект, к которому оно может привязать свои идеи, будь то непосредственно, как человек, дерево, птица и т. д., или в конечном анализе или разложении, как удовольствие, счастье, порок, добродетель и т. д. Этот принцип, столь истинный, столь светлый, столь важный по своим последствиям, был изложен во всем своем блеске большим числом философов; среди прочих, великим Локком. Всякий раз, следовательно, когда слово или его идея не соединяется с каким-либо чувственным объектом, к которому оно может быть отнесено, это слово или эта идея бессмысленны и лишены смысла; для человека было бы лучше, если бы эта идея была изгнана из его разума, вычеркнута из его языка: этот принцип есть лишь обратное аксиоме Аристотеля — «если прямое очевидно, то обратное должно быть таким же». Как случилось, что глубокий Локк, который, к великому огорчению метафизиков, поставил этот принцип Аристотеля в самый ясный свет? Как случилось, что все те, кто, подобно ему, признали абсурдность системы врожденных идей, не сделали непосредственных, необходимых выводов? Как случилось, что у них не хватило мужества применить столь ясный принцип ко всем тем причудливым химерам, которыми человеческий разум так долго был так тщетно занят? Неужели они не заметили, что их принцип подрывал самые основы тех метафизических спекуляций, которые никогда не занимают человека иначе, как теми объектами, о которых, поскольку они недоступны его чувствам, он, следовательно, никогда не может составить себе никакого точного представления? Но предрассудок, когда он повсеместно считается священным, мешает ему видеть самое простое применение самых самоочевидных принципов. В метафизических исследованиях величайшие люди часто являются не более чем детьми, которые неспособны ни предвидеть, ни вывести следствие из своих собственных данных.

Локк, так же как и все те, кто принял его систему, которая столь доказуема, — или аксиому Аристотеля, которая столь ясна, — должны были сделать из этого вывод, что все те удивительные вещи, которыми забавлялись метафизики, являются лишь химерами; лишь блужданиями воображения; что нематериальный дух или субстанция, без протяженности, без частей, есть, в сущности, не что иное, как отсутствие идей; короче говоря, они должны были почувствовать, что невыразимый разум, который, как они предполагали, стоит у руля мира, есть в конце концов не что иное, как существо их собственного воображения, относительно которого человек никогда не был в согласии, которого он изображал во всем разнообразии форм, которому он в разные периоды, в разных климатах приписывал всякого рода атрибуты, хорошие или плохие; но о котором невозможно, чтобы его чувства когда-либо доказали либо существование, либо качества.

По той же причине моральные философы должны были сделать вывод, что то, что называется моральным чувством, моральным инстинктом, то есть врожденные идеи добродетели, предшествующие всякому опыту хороших или плохих эффектов, вытекающих из ее практики, являются лишь химерическими понятиями, которые, подобно многим другим, имеют своей гарантией и базой только метафизическую спекуляцию. Прежде чем человек может судить, он должен чувствовать; прежде чем он может отличить добро от зла, он должен сравнивать. Мораль — это наука о фактах: основывать ее, следовательно, на гипотезе, недоступной его чувствам, реальности которой он не имеет средств доказать, — значит делать ее неопределенной; это значит бросить бревно раздора к его ногам, заставить его непрестанно спорить о том, что он никогда не сможет понять. Утверждать, что идеи морали врожденны или являются следствием инстинкта, — это значит претендовать на то, что человек знает, как читать, прежде чем он выучил буквы алфавита; что он знаком с законами общества, прежде чем они были созданы или обнародованы.

Чтобы разубедить его в отношении врожденных идей или модификаций, запечатленных на его душе в момент его рождения, достаточно просто вернуться к их источнику; он тогда увидит, что те, с которыми он знаком, которые, так сказать, отождествились с его существованием, все пришли к нему через посредство некоторых из его чувств; что они иногда выгравированы на его мозгу с большим трудом, — что они никогда не были постоянными, — что они постоянно варьировались в нем: он увидит, что эти претендующие на врожденность идеи его души являются следствием воспитания, примера, прежде всего привычки, которая повторенным движением научила его мозг ассоциировать свои идеи либо запутанным, либо ясным образом; ознакомиться с системами либо рациональными, либо абсурдными. Короче говоря, он принимает за врожденные те идеи, происхождение которых он забыл; он больше не вспоминает ни точную эпоху, ни последовательные обстоятельства, когда эти идеи были впервые вверены его мозгу: достигнув определенного возраста, он верит, что всегда имел одни и те же понятия; его память, переполненная опытом, нагруженная множеством фактов, больше не способна различить частные обстоятельства, которые способствовали приданию его мозгу его нынешних модификаций; его мгновенного способа мышления; его актуальных мнений. Например, никто из его рода, возможно, не помнит первого раза, когда слово Бог поразило его уши, — первые идеи, которые оно сформировало в нем, — первые мысли, которые оно произвело в нем; тем не менее, несомненно, что с тех пор он искал какое-то существо, с которым можно было бы соединить идею, которую он либо сформировал себе, либо которая была ему внушена: привыкнув постоянно слышать о Боге, он, будучи в других отношениях наиболее просвещенным, рассматривал эту идею так, как если бы она была влита в него Природой; тогда как она видимо должна быть приписана тем описаниям ее, которые сделали ему его родители или его наставники; которые он, следовательно, видоизменил согласно своей собственной частной организации и обстоятельствам, в которых он был помещен; именно так каждый индивид формирует себе Бога, моделью которого он является сам или которого он видоизменяет на свой собственный манер.

Его идеи о морали, хотя и более реальные, чем идеи метафизики, тем не менее не являются врожденными: моральные чувства, которые он формирует относительно воли, или суждение, которое он выносит о действиях человека, основаны на опыте; который один может позволить ему различить те, которые являются либо полезными, либо вредными, добродетельными или порочными, честными или нечестными, достойными его уважения или заслуживающими его порицания. Его моральные чувства — это плод множества опытов, который часто бывает очень долгим и очень сложным. Он собирает его со временем; он более или менее верен в силу его частной организации и причин, которыми он видоизменен; он в конечном итоге применяет этот опыт с большей или меньшей легкостью; к этому следует приписать его привычку судить. Скорость, с которой он применяет свой опыт, когда он судит о моральных действиях своего ближнего, — это то, что было названо моральным инстинктом.

То, что в естественной философии называется инстинктом, есть лишь следствие некоторой потребности тела, следствие некоторого притяжения или некоторого отталкивания у человека или животных. Ребенок, который только что родился, сосет в первый раз; сосок груди вкладывается в его рот: по естественной аналогии, которая обнаруживается между конгломератными железами, наполненными нервами, которые выстилают его рот, и молоком, которое течет из груди кормилицы через посредство соска, заставляет ребенка сжимать его ртом, чтобы выдавить жидкость, подходящую для питания его нежного возраста; из всего этого младенец собирает опыт; постепенно идея соска, молока, удовольствия ассоциируются в его мозгу: каждый раз, когда он видит сосок, он хватает его, быстро подносит к своему рту и применяет его к использованию, для которого он предназначен.

То, что было сказано, позволит нам судить о тех быстрых и внезапных чувствах, которые были обозначены как сила крови. Те чувства любви, которые отцы и матери имеют к своим детям, — те чувства привязанности, которые дети с хорошими наклонностями питают к своим родителям, — отнюдь не являются врожденными чувствами; они не более чем следствие опыта, размышления, привычки в душах, обладающих чувствительностью. Эти чувства даже не существуют у большого числа человеческих существ. Мы слишком часто видим тиранических родителей, занятых тем, чтобы делать врагов из своих детей, которые, по-видимому, были созданы только для того, чтобы быть жертвами их иррациональных капризов или их неразумных желаний.

С того момента, в который человек начинает, до того, в который он перестает существовать, он чувствует — он движим либо приятно, либо неприятно — он собирает факты — он накапливает опыт; они производят идеи в его мозгу, которые являются либо веселыми, либо мрачными. Ни у одного индивида весь этот опыт не присутствует в его памяти в одно и то же время, он никогда не представляет ему всю нить сразу: это, однако, опыт, который механически направляет его, без его ведома, во всех его действиях; именно чтобы обозначить быстроту, с которой он применял этот опыт, связь которого он так часто теряет, — о котором он так часто затрудняется дать себе отчет, — он вообразил слово инстинкт: оно кажется эффектом магии, операцией сверхъестественной силы для большинства индивидов: это слово, лишенное смысла для многих других; но для философа это эффект очень живого чувства; для него оно состоит в способности комбинировать, быстро, множество опытов — располагать с легкостью — сравнивать с быстротой длинный и многочисленный ряд чрезвычайно сложных идей. Именно нужда вызывает необъяснимый инстинкт, который мы наблюдаем у животных, которым без причины отказали в душах, тогда как они восприимчивы к бесконечности действий, которые доказывают, что они мыслят — судят — имеют память — способны к опыту — могут комбинировать идеи — могут применять их с большей или меньшей легкостью для удовлетворения потребностей, порожденных их частной организацией; короче говоря, которые доказывают, что они имеют страсти, которые способны быть видоизмененными. Ничто, кроме верха глупости, не может отказать животным в интеллектуальных способностях; они чувствуют, выбирают, размышляют, выражают любовь, проявляют ненависть; во многих случаях их чувства гораздо острее, чем у человека. Рыба будет возвращаться периодически на место, где принято бросать им хлеб.

Хорошо известны затруднения, которые животные создали на пути сторонников доктрины духовности; они боялись, если они позволят им иметь духовную душу, возвысить их до состояния человеческих существ; с другой стороны, не позволяя им иметь душу, они предоставили своим противникам авторитет отрицать ее таким же образом человеку, который таким образом оказывается низведенным до состояния животного. Метафизики никогда не знали, как выбраться из этой трудности. Декарт вообразил, что решил ее, сказав, что у зверей нет душ, а они являются лишь машинами. Ничто не может быть более поверхностным, чем абсурдность этого принципа. Кто бы ни созерцал Природу без предрассудков, легко признает, что нет никакой другой разницы между человеком и зверем, кроме той, которую следует приписать разнообразию его организации.

У некоторых существ человеческого вида, которые, по-видимому, наделены большей чувствительностью органов, чем другие, можно увидеть инстинкт, с помощью которого они очень быстро судят о скрытых предрасположениях своих ближних, просто осматривая черты их лица. Те, кто именуются физиогномистами, — это лишь люди с очень острыми чувствами, которые накопили опыт, к которому другие, будь то из-за грубости своих органов, из-за малого внимания, которое они уделили, или из-за какого-либо дефекта в своих чувствах, совершенно неспособны: последние не верят в науку физиогномики, которая кажется им совершенно идеальной. Тем не менее, несомненно, что действие этой души, которая была сделана духовной, производит впечатления, которые чрезвычайно заметны на внешней стороне тела; эти впечатления, постоянно повторяемые, их образ остается: таким образом, привычные страсти человека рисуются на его лице; благодаря чему внимательный наблюдатель, который наделен острым чувством, способен судить с великой быстротой о его способе существования и даже предвидеть его действия, его наклонности, его желания, его преобладающие страсти и т. д. Хотя наука физиогномики кажется химерической большому числу лиц, все же мало тех, кто не имеет ясного представления о нежном взгляде — о жестоком глазе — об суровом аспекте — о ложном, диссимулирующем взгляде — об открытом лице и т. д. Острая практикующая оптика приобретает, без сомнения, способность проникать в скрытое движение души по видимым следам, которые она оставляет на чертах, которые она постоянно видоизменяла. Прежде всего, глаза человека очень быстро претерпевают изменения в соответствии с движением, которое возбуждается в нем: эти нежные органы видимо изменяются от малейшего толчка, сообщенного его мозгу. Безмятежные глаза возвещают спокойную душу; дикие глаза указывают на беспокойный ум; огненные глаза изображают холерический, сангвинический темперамент; непостоянные или изменчивые глаза дают повод подозревать душу либо встревоженную, либо диссимулирующую. Именно изучение этого разнообразия оттенков делает человека практикующим и острым: на месте он комбинирует множество приобретенного опыта, чтобы сформировать свое суждение о человеке, которого он созерцает. Его суждение, таким образом быстро сформированное, не имеет в себе ничего от сверхъестественного, ничего от удивительного: такой человек отличается лишь тонкостью своих органов и быстротой, с которой его мозг выполняет свои функции.

То же самое с некоторыми существами человеческого вида, в которых можно обнаружить необычайную проницательность, которая для несведущих кажется чудесной. Самые искусные практики в медицине, без сомнения, люди, наделенные очень острыми чувствами, подобными чувствам физиогномистов, с помощью которых они судят с великой легкостью о болезнях и очень быстро делают свои прогнозы. Действительно, мы видим людей, которые способны оценить в мгновение ока множество обстоятельств, которые иногда имеют способность предвидеть самые отдаленные события; тем не менее, этот вид пророческого таланта не имеет в себе ничего сверхъестественного; он указывает не более чем на большой опыт, с чрезвычайно деликатной организацией, из которой они извлекают способность судить с чрезвычайной способностью о причинах, предвидеть их очень отдаленные эффекты. Эта способность, однако, также обнаруживается у животных, которые предвидят гораздо лучше человека вариации атмосферы с различными изменениями погоды. Птицы долгое время были пророками и даже проводниками нескольких наций, которые претендуют на то, чтобы быть чрезвычайно просвещенными.

Именно их организации, упражняемой определенным образом, следует приписать те чудесные способности, которые отличают одних существ, которые удивляют других. Иметь инстинкт означает лишь судить быстро, не требуя делать долгое рассуждение на этот предмет. Идеи человека о пороке и о добродетели отнюдь не врожденны; они, как и все другие, приобретены: суждение, которое он формирует, основано на опыте, истинном или ложном, — это зависит от его конформации и от привычек, которые видоизменили его. Младенец не имеет идей ни о Божестве, ни о добродетели; именно от тех, кто наставляет его, он получает эти идеи; он делает более или менее использование из них, согласно своей естественной организации, или как его предрасположения были более или менее упражнены. Природа дает человеку ноги, кормилица учит его их использованию, его ловкость зависит от их естественной конформации и способа, которым он упражняет их.

То, что называется вкусом в изящных искусствах, следует приписать, таким же образом, только остроте органов человека, упражняемых привычкой видеть, сравнивать, судить определенные объекты; откуда проистекает для некоторых из его видов способность судить с великой быстротой, в мгновение ока, целое с его различными отношениями. Именно силой видения, чувствования, переживания объектов он достигает знания о них; именно вследствие повторения этого опыта он приобретает силу, он получает привычку судить с быстротой. Но этот опыт отнюдь не врожденный, он не обладал им до того, как родился; он неспособен ни мыслить, ни судить, ни иметь идеи, прежде чем он имеет чувство; он неспособен ни любить, ни ненавидеть; ни одобрять, ни порицать, прежде чем он был движим, либо приятно, либо неприятно. Тем не менее, это именно то, что должно быть допущено теми, кто желает заставить человека признать врожденные идеи, мнения; влитые Природой, будь то в морали, метафизике или любой другой науке. Чтобы его разум имел способность мысли, чтобы он занимал себя объектом, необходимо, чтобы он был знаком с его качествами; чтобы он мог иметь знание об этих качествах, необходимо, чтобы некоторые из его чувств были поражены ими: те объекты, следовательно, о которых он не знает ни одного из качеств, являются нуллитетами; или, по крайней мере, они не существуют для него.

Будет утверждаться, возможно, что всеобщее согласие человека относительно определенных предложений, таких как целое больше своей части, относительно всех геометрических доказательств, по-видимому, оправдывает предположение о некоторых первичных понятиях, которые являются врожденными, а не приобретенными. Можно ответить, что эти понятия всегда приобретены; что они являются плодом опыта, более или менее быстрого; что необходимо сравнить целое с его частью, прежде чем может последовать убеждение, что целое больше двух. Человек, когда он рождается, не приносит с собой идею, что два и два делают четыре; но он, тем не менее, быстро убеждается в ее истинности. Прежде чем формировать какое-либо суждение вообще, абсолютно необходимо сравнить факты.

Очевидно, что те, кто безвозмездно предполагал врожденные идеи или понятия, присущие человеку, смешивали его организацию или его естественные предрасположения с привычкой, которой он видоизменен; с большей или меньшей способностью, которую он имеет делать опыт и применять его в своем суждении. Человек, который имеет вкус к живописи, без сомнения, принес с собой в мир глаза более острые, более проницательные, чем другой; но эти глаза отнюдь не позволили бы ему судить с быстротой, если бы он никогда не имел случая упражнять их; тем более, в некоторых отношениях, те предрасположения, которые называются естественными, могут рассматриваться как врожденные. Человек не является в двадцать лет таким же, каким он был, когда пришел в мир; физические причины, которые постоянно воздействуют на него, неизбежно имеют влияние на его организацию и так видоизменяют ее, что его естественные предрасположения сами по себе не являются в один период тем, чем они являются в другой. Ла Мот Ле Вайе говорит: «Мы думаем совершенно иначе о вещах в одно время, чем в другое; когда молоды, чем когда стары — когда голодны, чем когда наш аппетит удовлетворен — ночью, чем днем — когда раздражительны, чем когда веселы. Таким образом, варьируя каждый час, тысячью других обстоятельств, которые держат нас в состоянии постоянного непостоянства и нестабильности». Каждый день можно видеть детей, которые до определенного возраста проявляют много изобретательности, сильную склонность к наукам, которые заканчивают тем, что впадают в глупость. Другие могут наблюдаться, которые в течение своего младенчества показывали предрасположения, мало благоприятные к улучшению, все же развиваются в конце и удивляют нас демонстрацией тех качеств, о которых мы едва ли думали, что они восприимчивы: наступает момент, в который разум делает прыжок, делает использование множества опыта, который он накопил, без того, чтобы это было замечено; и, если мне будет позволено выражение, без их собственного ведома.

Таким образом, нельзя слишком часто повторять, все идеи, все понятия, все способы существования и все мысли человека приобретены. Его разум не может действовать, не может упражнять себя, иначе как на том, о чем он имеет знание; он может понимать либо хорошо, либо плохо, только те вещи, которые он предварительно чувствовал. Такие из его идей, которые не предполагают какой-либо внешний материальный объект для своей модели, или тот, к которому он способен отнести их, которые поэтому называются абстрактными идеями, являются лишь способами, которыми его внутренний орган рассматривает свои собственные особые модификации, из которых он выбирает одни без уважения к другим. Слова, которые он использует, чтобы обозначить эти идеи, такие как щедрость, красота, порядок, разум, добродетель и т. д., не предлагают никакого смысла, если он не относит их к или если он не объясняет их теми объектами, которые его чувства показали ему восприимчивыми к этим качествам, или к этим способам существования, к той манере действия, которая известна ему. Что это, что указывает ему смутную идею красоты, если он не привязывает ее к какому-то объекту, который поразил его чувства особым образом, к которому, вследствие этого, он приписывает это качество? Что это, что представляет слово разум, если он не соединяет его с определенным способом бытия и действия? Означает ли слово порядок что-либо, если он не относит его к серии действий, к цепи движения, которой он затронут определенным образом? Не является ли слово добродетель лишенным смысла, если он не применяет его к тем предрасположениям своих ближних, которые производят известные эффекты, отличные от тех, которые проистекают из противоположных наклонностей? Что слова боль и удовольствие предлагают его разуму в момент, когда его органы ни страдают, ни наслаждаются, если это не способы, которыми он был затронут, о которых его мозг сохраняет воспоминание, тех впечатлений, которые опыт показал ему полезными или вредными? Но когда он слышит слова духовность, нематериальность, бестелесность и т. д., произнесенные, ни его чувства, ни его память не предоставляют ему никакой помощи; они не снабжают его никакими средствами, которыми он может сформировать идею об их качествах или об объектах, к которым он должен применить их; в том, что не является материей, он может видеть только вакуум и пустоту, которые, пока он остается тем, что он есть, не могут, для его разума, быть восприимчивыми ни к одному качеству.

Все ошибки, все споры людей имеют свое основание в том, что они отказались от опыта, сдали доказательства своих чувств, чтобы отдаться руководству понятий, которые они считали влитыми или врожденными; хотя в действительности они являются не более чем эффектом болезненного воображения, предрассудков, в которых они были наставлены с их младенчества, с которыми привычка ознакомила их, которые авторитет обязал их сохранить. Языки наполнены абстрактными словами, к которым привязаны запутанные и смутные идеи; о которых, когда они приходят к тому, чтобы быть исследованными, никакой модели не может быть найдено в Природе; никакого объекта, к которому они могут быть отнесены. Когда человек дает себе труд анализировать вещи, он весьма удивлен обнаружить, что те слова, которые постоянно находятся в устах людей, никогда не представляют никакой фиксированной или детерминированной идеи: он слышит их непрестанно говорящими о духах — о душе и ее способностях — о длительности — о пространстве — об огромности — об бесконечности — о совершенстве — о добродетели — о разуме — о чувстве — об инстинкте — о вкусе и т. д., без того, чтобы он был способен сказать точно, что они сами понимают под этими словами. Тем не менее, они не кажутся изобретенными, иначе как для цели представления образов вещей; или чтобы рисовать, с помощью чувств, те известные объекты, на которых разум способен медитировать, которые он компетентен оценить, сравнить и судить.

Для человека думать о том, что не воздействовало ни на одно из его чувств, — это думать о словах; это для его чувств видеть сны; это искать в своем собственном воображении объекты, к которым он может привязать свои блуждающие идеи: приписывать качества этим объектам — это, несомненно, удвоить свою экстравагантность, не ставить никаких пределов своей глупости. Если слово предназначено представлять ему объект, который не имеет способности воздействовать ни на один из его органов; о котором невозможно для него доказать либо существование, либо качества; его воображение, силой изнурения себя, будет тем не менее, в некоторой мере, снабжать его идеями, которые он хочет; он сочиняет какой-то вид картины, с образами или цветами, которые он всегда обязан заимствовать, из объектов, о которых он имеет знание: таким образом, Божество было представлено некоторыми под характером почтенного старика; другими, под характером могущественного монарха; другими, как раздраженное, раздраженное существо и т. д. Очевидно, однако, что человек, с некоторыми из своих качеств, послужил моделью этих картин: но если он будет информирован об объектах, которые представлены как чистые духи — которые не имеют ни тела, ни протяженности — которые не содержатся в пространстве — которые находятся за пределами природы, — здесь тогда он погружен в пустоту; его разум больше не имеет никаких идей — он больше не знает, о чем он медитирует. Это, как будет видно в продолжении, без сомнения, есть источник тех несформированных понятий, которые некоторые люди сформировали о Божестве; они сами часто уничтожают его, собирая несовместимые и противоречивые атрибуты. Давая ему мораль — составляя его из известных качеств, — они делают его человеком; — приписывая ему отрицательные атрибуты всего, что они знают, они делают его недоступным для своих чувств — они разрушают все предшествующие идеи — они делают его просто ничем. Из этого станет ясно, что те возвышенные науки, которые называются Теология, Психология, Метафизика, были просто науками слов: мораль и политика, с которыми они очень часто смешиваются, стали, вследствие этого, необъяснимыми загадками, которые нет ничего, кроме изучения Природы, что может позволить нам истолковать.

Человек имеет нужду в истине; она состоит в знании истинных отношений, которые он имеет с теми существами, компетентными иметь влияние на его благополучие; эти отношения должны быть известны только опытом: без опыта не может быть разума; без разума человек — это лишь слепое существо, которое ведет себя по случаю. Но как он должен приобрести опыт об идеальных объектах, которые его чувства ни позволяют ему знать, ни исследовать? Как он должен уверить себя в существовании, как установить качества существ, которые он неспособен чувствовать? Как он может судить, являются ли эти объекты благоприятными или вредными для него? Как он должен знать, без доказательства своих чувств, что он должен любить, что он должен ненавидеть, что искать, что избегать, что делать, что оставить не сделанным? Это, однако, на этом знании покоится его состояние в этом мире; это на этом знании основана мораль. Откуда может быть видно, что, заставляя его смешивать смутные метафизические понятия с моралью, или наукой о достоверных и неизменных отношениях, которые существуют между человечеством; или слабо устанавливая их на химерических идеях, которые не имеют существования, кроме как в его воображении; эта мораль, от которой так сильно зависит благополучие общества, делается неопределенной, делается произвольной, оставляется капризам фантазии, не фиксируется ни на каком твердом основании.

Существа, существенно различающиеся по своей природной организации, по претерпеваемым ими изменениям, по привычкам, которые они усваивают, и по мнениям, которые они приобретают, должны по необходимости мыслить по-разному. Его темперамент, как мы видели, определяет умственные качества человека: этот темперамент сам по себе разнообразно модифицируется в нем, откуда последовательно вытекает, что его воображение никак не может быть тем же самым; оно также не может создавать для него одни и те же образы. Каждый индивид есть связанное целое, все части которого находятся в необходимом соответствии. Разные глаза должны видеть по-разному, должны давать крайне разнообразные представления о предметах, которые они созерцают, даже когда эти предметы реальны. Каково же тогда должно быть разнообразие этих представлений, если предметы, о которых размышляют, не воздействуют на чувства? Человечество имеет почти одинаковые представления, в общем и целом, о тех субстанциях, которые воздействуют на его органы с живостью; оно достаточно единодушно в отношении некоторых качеств, которые оно созерцает почти одинаковым образом; я говорю «почти», потому что интеллект, понятие, убеждение в каком-либо суждении, как бы просто, как бы очевидно, как бы ясно оно ни предполагалось, не является и не может быть строго одинаковым у двух людей. В самом деле, поскольку один человек не есть другой человек, первый не может, например, иметь строго и математически одинаковое понятие о единстве, как второй; видя, что тождественный эффект не может быть результатом двух разных причин. Таким образом, когда люди согласны в своих идеях, в своих способах мышления, в своих суждениях, в своих страстях, в своих желаниях, в своих вкусах, их согласие проистекает не из того, что они видят или чувствуют одни и те же объекты точно таким же образом, но почти таким же; язык не является и не может быть достаточно богатым, чтобы обозначить огромное разнообразие оттенков, множественность незаметных различий, которые можно найти в их способах видеть и мыслить. Каждый человек, таким образом, имеет, так сказать, язык, свойственный только ему одному, и этот язык непередаваем другим. Какая гармония, какое единодушие тогда могут существовать между ними, когда они рассуждают друг с другом о предметах, известных только их воображению? Может ли это воображение у одного индивида когда-либо быть таким же, как у другого? Как они могут понимать друг друга, когда они приписывают этим объектам качества, которые могут быть отнесены только к тому особому способу, которым затронут их мозг?

Требовать от другого человека, чтобы он мыслил так же, как ты, — значит настаивать на том, чтобы он был организован точно таким же образом, чтобы он был изменен в каждый момент своего существования точно так же, чтобы он получил тот же темперамент, ту же пищу, то же воспитание: одним словом, это значит требовать, чтобы другой был тобой. Почему же не требуют, чтобы все люди имели одинаковые черты лица? Разве человек больше хозяин своих мнений? Разве его мнения не являются необходимым следствием его Природы и тех особых обстоятельств, которые с самого его младенчества неизбежно влияли на его образ мышления и способ действия? Если человек есть связанное целое, то всякий раз, когда хотя бы одна черта отличается от его собственной, не должен ли он сделать вывод, что его мозг не может ни мыслить, ни связывать идеи, ни воображать, ни мечтать точно так же, как мозг другого?

Разнообразие в темпераменте человека является естественным, необходимым источником разнообразия его страстей, его вкуса, его представлений о счастье, его мнений всякого рода. Таким образом, это же разнообразие будет роковым источником его споров, его ненависти, его несправедливости всякий раз, когда он будет рассуждать о неизвестных объектах, которым он придает величайшее значение. Он никогда не поймет ни себя, ни других, говоря о духовной душе или о нематериальных субстанциях, отличных от Природы; с этого момента он перестанет говорить на одном языке и никогда не будет придавать одинаковые идеи одним и тем же словам. Что же тогда будет общим мерилом, которое решит, кто из людей мыслит с наибольшей справедливостью? Какова шкала, по которой можно измерить, у кого лучше всего упорядочено воображение? Какие весы окажутся достаточно точными, чтобы определить, чьи знания наиболее достоверны, когда он затрагивает предметы, которые опыт не позволяет ему исследовать, которые ускользают от всех его чувств, которые не имеют модели, которые выше разума? Каждый индивид, каждый законодатель, каждый мыслитель, каждая нация всегда формировали для себя разные идеи об этих вещах; каждый верит, что его собственные особые грезы должны быть предпочтительнее грез его соседей, которые всегда кажутся ему столь же абсурдными, смешными и ложными, какими его собственные могли показаться его ближнему; каждый цепляется за свое мнение, потому что каждый сохраняет свой собственный особый способ существования; каждый верит, что его счастье зависит от его привязанности к своим предрассудкам, которые он принимает только потому, что считает их полезными для своего благополучия. Предложите человеку сменить свою религию на вашу, он сочтет вас сумасшедшим; вы лишь вызовете его негодование, навлечете на себя его презрение; он, в свою очередь, предложит вам принять его собственные особые мнения; после долгих рассуждений вы будете относиться друг к другу как к абсурдным существам, смешно самоуверенным, упорно упрямым: и меньше всего глупости проявит тот, кто уступит первым. Но если противники разгорячатся в споре, что всегда случается, когда они полагают дело важным или когда они хотят защитить дело своего собственного самолюбия, тогда их страсти обостряются, они сердятся, провоцируются ссоры, они ненавидят друг друга и заканчивают взаимными оскорблениями. Именно так из-за мнений, которые никто не может доказать, мы видим, как презирают брамина, ненавидят магометанина, держат в презрении язычника; как они угнетают и презирают друг друга с самой злобной враждебностью: христианин сжигает еврея на том, что называется аутодафе, потому что тот цепляется за веру своих отцов: католик приговаривает протестанта к костру и считает своим долгом хладнокровно вырезать его: это, в свою очередь, вызывает ответную реакцию; иногда различные секты христиан объединяются против неверного турка и на мгновение приостанавливают свои собственные кровавые споры, чтобы наказать врагов истинной веры: затем, утолив свою месть, с удвоенной яростью возвращаются к тому, чтобы снова обрушить свою разъяренную месть друг на друга.

Если бы воображение людей было одинаковым, химеры, которые они порождают, были бы везде одинаковыми; не было бы никаких споров между ними на этот счет, если бы они все мечтали одинаковым образом; огромное число человеческих существ было бы спасено, если бы человек занимал свой ум объектами, которые можно познать, существование которых доказано, чьи истинные качества он был бы способен обнаружить с помощью верного, повторяющегося опыта. Системы философии не подлежат спору, только когда их принципы недостаточно доказаны; постепенно опыт, указывая на истину и обнаруживая их ошибки, прекращает эти ссоры. Нет разногласий среди геометров по поводу принципов их науки; они возникают только тогда, когда их предположения ложны или их объекты слишком сложны. Теологи находят столько трудностей в согласии между собой просто потому, что в своих спорах они постоянно делят не известные и исследованные положения, а предрассудки, которыми они были пропитаны в юности — в школах — книгами друг друга и т. д. Они постоянно рассуждают не о реальных объектах, существование которых доказано, а о воображаемых системах, реальность которых они никогда не исследовали; они основывают эти споры не на подтвержденном опыте или постоянных фактах, а на произвольных предположениях, в которых каждый пытается убедить другого, что они лишены солидности. Находя эти идеи давними, которые мало кто отказывается признавать, они принимают их за неоспоримые истины, которые должны быть приняты просто по факту их оглашения; всякий раз, когда они придают им большое значение, они раздражаются против дерзости тех, кто имеет наглость сомневаться или даже исследовать их.

Если бы предрассудки были отброшены, возможно, было бы обнаружено, что многие из тех объектов, которые породили самые шокирующие, самые кровавые споры между людьми, были лишь призраками, которые при небольшом исследовании оказались бы недостойными их внимания: жрецы Аполлона были бы безвредны, если бы человек исследовал сам, без предрассудков, догматы, которые они проповедовали: он обнаружил бы, что он сражается, что он перерезает горло своему ближнему из-за слов, лишенных смысла; или, по крайней мере, он научился бы сомневаться в своем праве действовать так, как он действовал; он отказался бы от того догматического, властного тона, который он принял, с помощью которого он хотел бы заставить своего ближнего объединиться с ним в мнении. Самое ничтожное размышление показало бы ему необходимость этого разнообразия в его понятиях, этой противоположности в его воображении, которая зависит от его Природной организации, разнообразно модифицированной: которая неизбежно оказывает влияние на его мысли, на его волю и на его действия. Короче говоря, если бы он посоветовался с моралью, если бы он вернулся к разуму, все сговорилось бы доказать ему, что существа, называющие себя разумными, были созданы, чтобы мыслить по-разному; по этой причине они были предназначены жить мирно друг с другом, любить друг друга, оказывать друг другу взаимную помощь, каковы бы ни были их мнения по предметам, либо невозможным для познания, либо рассматриваемым под одним и тем же углом зрения: все соединилось бы в очевидности, чтобы убедить его в неразумной тирании, в несправедливом насилии, в бесполезной жестокости тех людей крови, которые преследуют, которые уничтожают человечество, чтобы подогнать его под свои собственные особые мнения; все привело бы смертных к кротости, к снисходительности, к терпимости; добродетелям, несомненно, более реальной важности, гораздо более необходимым для благополучия общества, чем чудесные спекуляции, которыми оно разделено, которыми оно часто побуждается приносить в жертву маниакальной ярости мнимых врагов этих почитаемых полетов воображения.

Из этого должно быть очевидно, насколько важно для морали исследовать идеи, которым было решено придавать столь большое значение; ради которых человек постоянно жертвует своим собственным особым счастьем; ради которых он приносит в жертву спокойствие наций по иррациональному приказу фанатичных жестоких наставников. Пусть он вернется к своему опыту; пусть он вернется к Природе; пусть он займется разумом; пусть он обратится к тем объектам, которые реальны, которые полезны для его постоянного счастья; пусть он изучает законы Природы; пусть он изучает самого себя; пусть он обратится к связям, которые соединяют его с его собратьями-смертными; пусть он исследует фиктивные связи, которые приковывают его к самым пагубным предрассудкам. Если его воображение должно всегда питаться иллюзиями, если он остается непоколебимым в своих собственных мнениях, если его предрассудки дороги ему, пусть он, по крайней мере, позволит другим блуждать по-своему или искать истину так, как больше всего соответствует их склонности; но пусть он всегда помнит, что все мнения — все идеи — все системы — все воли — все действия человека являются необходимым следствием его природы, его темперамента, его организации и тех причин, либо преходящих, либо постоянных, которые модифицируют его: короче говоря, что человек не более свободен в мышлении, чем в действии: истина, которая будет снова доказана в следующей главе.

ГЛ. XI

О системе свободы воли человека.

Те, кто претендовал на то, что душа отличается от тела, является нематериальной, черпает свои идеи из своего собственного особого источника, действует своими собственными энергиями без помощи какого-либо внешнего объекта, вследствие своей собственной системы освободили ее от тех физических законов, согласно которым все существа, о которых мы имеем знание, обязаны действовать. Они верили, что душа является хозяйкой своего собственного поведения, способна регулировать свои собственные особые операции; имеет способность определять свою волю своей собственной естественной энергией; одним словом, они претендовали на то, что человек является свободным агентом.

Уже было достаточно доказано, что душа есть не что иное, как тело, рассматриваемое относительно некоторых своих функций, более скрытых, чем другие: было показано, что эта душа, даже если предположить ее нематериальной, постоянно модифицируется совместно с телом; подчинена всему его движению; что без этого она оставалась бы инертной и мертвой: что, следовательно, она подвержена влиянию тех материальных, действию тех физических причин, которые дают импульс телу; чей способ существования, будь то привычный или преходящий, зависит от материальных элементов, которыми он окружен; которые формируют его текстуру; которые составляют его темперамент; которые входят в него посредством пищи; которые проникают в него своей тонкостью; способности, которые называются интеллектуальными, и те качества, которые называются моральными, были объяснены способом чисто физическим; полностью естественным: в последнюю очередь, было продемонстрировано, что все идеи, все системы, все привязанности, все мнения, истинные или ложные, которые человек формирует для себя, должны быть приписаны его физическим силам; должны быть отнесены к его материальным чувствам. Таким образом, человек есть существо чисто физическое; как бы его ни рассматривали, он связан с универсальной Природой: подчинен необходимым, неизменным законам, которые она налагает на все существа, которые она содержит, согласно их особым сущностям; сообразно соответствующим свойствам, которыми, не советуясь с ними, она наделяет каждый конкретный вид. Жизнь человека — это линия, которую Природа приказывает ему описать на поверхности земли: без возможности когда-либо отклониться от нее даже на мгновение. Он рождается без своего собственного согласия; его организация никоим образом не зависит от него самого; его идеи приходят к нему непроизвольно; его привычки находятся во власти тех, кто заставляет его их усваивать; он непрестанно модифицируется причинами, видимыми или скрытыми, над которыми он не имеет контроля; они придают оттенок его образу мышления и определяют его манеру действовать. Он хорош или плох — счастлив или несчастен — мудр или глуп — разумен или неразумен, без того, чтобы его воля имела какое-либо значение в этих различных состояниях. Тем не менее, вопреки оковам, которыми он связан, претендуют на то, что он является свободным агентом, или что независимо от причин, которыми он движим, он определяет свою собственную волю; регулирует свое собственное состояние.

Каким бы слабым ни было основание этого мнения, на ошибку которого все должно было бы указывать, оно в наши дни считается неоспоримой истиной и считается просвещенным; это основа религии, которая была неспособна вообразить, как человек мог бы заслужить награду или наказание, если бы он не был свободным агентом. Считалось, что общество заинтересовано в этой системе, потому что распространилась идея, что если бы все действия человека рассматривались как необходимые, право наказывать тех, кто причиняет вред своим сотоварищам, больше не существовало бы. Наконец, человеческое тщеславие приспособилось к гипотезе, которая, несомненно, кажется отличающей человека от всех других физических существ, присваивая ему особую привилегию полной независимости от всех других причин; но абсурдность или даже невозможность которой показало бы ему самое небольшое размышление.

Как часть, подчиненная великому целому, человек обязан испытывать его влияние. Чтобы быть свободным агентом, нужно было бы, чтобы каждый индивид был большей силы, чем вся Природа; или чтобы он был вне этой Природы: которая, всегда действуя сама, заставляет все существа, которые она охватывает, действовать и содействовать ее общему движению; или, как было сказано в другом месте, сохранять свое активное существование движением, которое все существа производят вследствие своих частных энергий, которые являются результатом их подчинения фиксированным, вечным и неизменным законам. Чтобы человек мог быть свободным агентом, нужно было бы, чтобы все существа потеряли свои сущности; столь же необходимо, чтобы он сам больше не обладал физической чувствительностью; чтобы он не знал ни добра, ни зла; ни удовольствия, ни боли; но если бы это было так, с того момента он больше не был бы в состоянии сохранять себя или делать свое существование счастливым; все существа стали бы безразличны к нему; у него больше не было бы никакого выбора; он перестал бы знать, что он должен любить; что правильно, чтобы он боялся; у него не было бы никакого знакомства с тем, что он должен искать; или с тем, чего необходимо избегать. Короче говоря, человек был бы неестественным существом; совершенно неспособным действовать так, как мы наблюдаем. Истинная сущность человека — стремиться к своему благополучию; желать сохранить свое существование; если все движение его машины проистекает как необходимое следствие из этого первоначального импульса; если боль предупреждает его о том, чего он должен избегать; если удовольствие возвещает ему то, чего он должен желать; если в его сущности любить то, что либо возбуждает восторг, либо то, от чего он ожидает приятных ощущений; ненавидеть то, что заставляет его либо бояться противоположных впечатлений, либо то, что причиняет ему беспокойство; должно неизбежно быть, что он будет привлечен тем, что он считает выгодным; что его воля будет определяться теми объектами, которые он считает полезными; что он будет отталкиваться теми существами, которые он считает вредными, либо для его привычного, либо для его преходящего способа существования; тем, что он считает невыгодным. Только с помощью опыта человек приобретает способность понимать, что он должен любить; знать, что он должен бояться. Здоровы ли его органы? его опыт будет истинным: нездоровы ли они? он будет ложным: в первом случае он будет иметь разум, благоразумие, предусмотрительность; он часто будет предвидеть очень отдаленные последствия; он будет знать, что то, что он иногда созерцает как благо, может, возможно, стать злом, по своим необходимым или вероятным последствиям: что то, что должно быть для него преходящим злом, может по своему результату доставить ему прочное и долговечное благо. Именно так опыт позволяет ему предвидеть, что ампутация конечности причинит ему болезненное ощущение, он, следовательно, обязан бояться этой операции, и он стремится избежать боли; но если опыт также показал ему, что преходящая боль, которую эта ампутация причинит ему, может быть средством спасения его жизни; сохранение его существования, будучи по необходимости дорогим ему, он обязан подчиниться мгновенной боли с целью получения постоянного блага, которым она будет перевешена.

Воля, как мы говорили в другом месте, есть модификация мозга, посредством которой он предрасположен к действию или подготовлен дать волю органам. Эта воля неизбежно определяется качествами, хорошими или плохими, приятными или болезненными, объекта или мотива, который воздействует на его чувства; или идея которого остается с ним и воскрешается его памятью. Вследствие этого он действует необходимо; его действие есть результат импульса, который он получает либо от мотива, либо от объекта, либо от идеи, которая модифицировала его мозг или предрасположила его волю. Когда он не действует согласно этому импульсу, это потому, что приходит какая-то новая причина, какой-то новый мотив, какая-то новая идея, которая модифицирует его мозг иным образом, дает ему новый импульс, определяет его волю другим путем; посредством чего действие прежнего импульса приостанавливается: таким образом, вид приятного объекта или его идея определяет его волю привести его в действие, чтобы получить его; но если новый объект или новая идея более мощно привлекает его, это дает новое направление его воле, уничтожает эффект прежнего и предотвращает действие, посредством которого он должен был быть получен. Это тот способ, которым размышление, опыт, разум неизбежно останавливают или приостанавливают действие воли человека; без этого он по необходимости следовал бы предшествующему импульсу, который влек его к тогда желаемому объекту. Во всем этом он всегда действует согласно необходимым законам, от которых у него нет средств освободиться.

Если, будучи измученным сильной жаждой, он представляет себе идею или действительно воспринимает фонтан, чьи прозрачные струи могли бы охладить его лихорадочное состояние, достаточно ли он хозяин самому себе, чтобы желать или не желать объект, способный удовлетворить столь живую потребность? Несомненно, будет признано, что невозможно, чтобы он не желал удовлетворить ее; но будет сказано: — Если в этот момент ему объявляют, что вода, которую он так страстно желает, отравлена, он, несмотря на свою сильную жажду, воздержится от питья; и поэтому было ложно заключено, что он является свободным агентом. Факт, однако, состоит в том, что мотив в обоих случаях точно такой же: его собственное сохранение. Та же необходимость, которая определила его пить, прежде чем он узнал, что вода вредна, после этого нового открытия, в равной степени определяет его не пить; желание сохранить себя либо уничтожает, либо приостанавливает прежний импульс; второй мотив становится сильнее предыдущего; то есть страх смерти или желание сохранить себя неизбежно преобладает над болезненным ощущением, вызванным его жаждой пить. Но (будет сказано), если жажда очень сильна, легкомысленный человек, не обращая внимания на опасность, рискнет выпить воду. Ничего не выигрывается этим замечанием: в этом случае предшествующий импульс только восстанавливает свое превосходство; он убежден, что жизнь, возможно, может быть сохранена дольше, или что он получит большее благо, выпив отравленную воду, чем перенося мучение, которое, по его мнению, грозит немедленной гибелью: таким образом, первый становится самым сильным и неизбежно побуждает его к действию. Тем не менее, в любом случае, пьет ли он воду или не пьет, оба действия будут одинаково необходимыми; они будут эффектом того мотива, который оказывается наиболее мощным; который, следовательно, действует наиболее принудительным образом на его волю.

Этот пример послужит для объяснения всех феноменов человеческой воли. Эта воля, или, скорее, мозг, оказывается в той же ситуации, что и шар, который, хотя и получил импульс, который гонит его вперед по прямой линии, сбивается со своего курса всякий раз, когда сила, превосходящая первую, заставляет его изменить свое направление. Человек, который пьет отравленную воду, кажется сумасшедшим; но действия глупцов так же необходимы, как и действия самых благоразумных индивидов. Мотивы, которые определяют сластолюбца, которые побуждают распутника рисковать своим здоровьем, так же мощны, их действия так же необходимы, как те, которые решают мудреца управлять своим. Но, будет настаиваться, распутника можно убедить изменить свое поведение; это не означает, что он является свободным агентом; но что могут быть найдены мотивы, достаточно мощные, чтобы уничтожить эффект тех, которые ранее действовали на него; тогда эти новые мотивы определяют его волю к новому способу поведения, который он может принять, так же необходимо, как прежние определяли его к старому способу.

Говорят, что человек размышляет, когда действие воли приостановлено; это происходит, когда два противоположных мотива действуют попеременно на него. Размышлять — значит ненавидеть и любить по очереди; это значит быть попеременно привлекаемым и отталкиваемым; это значит быть движимым иногда одним мотивом, иногда другим. Человек размышляет только тогда, когда он не понимает отчетливо качество объектов, от которых он получает импульс, или когда опыт не достаточно уведомил его об эффектах, более или менее отдаленных, которые произведут его действия. Он хотел бы выйти на воздух, но погода неопределенная; он размышляет вследствие этого; он взвешивает различные мотивы, которые побуждают его волю выйти или остаться дома; он, наконец, определяется тем мотивом, который наиболее вероятен; это устраняет его нерешительность, которая неизбежно устанавливает его волю либо остаться внутри, либо выйти наружу: этот мотив всегда является либо непосредственным, либо конечным преимуществом, которое он находит или думает, что находит в действии, к которому он склоняется.

Воля человека часто колеблется между двумя объектами, чье присутствие или идеи о которых движут им попеременно: он ждет, пока он не созерцает объекты или идеи, которые они оставили в его мозгу; которые побуждают его к разным действиям; он затем сравнивает эти объекты или идеи: но даже во время размышления, во время сравнения, в ожидании этих альтернатив любви и ненависти, которые сменяют друг друга иногда с величайшей быстротой, он не является свободным агентом ни на одно мгновение; добро или зло, которые, как он верит, он находит последовательно в объектах, являются необходимыми мотивами этих мгновенных воль; быстрого движения желания или страха, которые он испытывает, пока продолжается его неопределенность. Из этого будет очевидно, что размышление необходимо; что неопределенность необходима; что какую бы сторону он ни принял, вследствие этого размышления, это всегда будет неизбежно то, что он счел, хорошо или плохо, наиболее вероятным для своей выгоды.

Когда душа атакована двумя мотивами, которые действуют попеременно на нее или модифицируют ее последовательно, она размышляет; мозг находится в своего рода равновесии, сопровождаемом постоянными колебаниями, иногда к одному объекту, иногда к другому, пока самый сильный не берет верх и тем самым не избавляет его от этого состояния ожидания, в котором состоит нерешительность его воли. Но когда мозг одновременно атакован причинами одинаковой силы, которые движут его в противоположных направлениях; согласно общему закону всех тел, когда они поражены одинаково противоположными силами, он останавливается, он находится в состоянии напряжения; он не способен ни желать, ни действовать; он ждет, пока одна из двух причин не получила достаточную силу, чтобы превзойти другую, чтобы определить его волю, чтобы привлечь его таким образом, чтобы она могла преобладать над усилиями другой причины.

Этот механизм, столь простой, столь естественный, достаточен, чтобы продемонстрировать, почему неопределенность болезненна; почему ожидание всегда является насильственным состоянием для человека. Мозг, орган столь деликатный, столь подвижный, испытывает такие быстрые модификации, что он утомляется; или когда он побуждается в противоположных направлениях причинами одинаковой силы, он страдает своего рода сжатием, которое предотвращает активность, которая подходит для сохранения целого, которая необходима, чтобы получить то, что выгодно для его существования. Этот механизм также объяснит нерегулярность, нерешительность, непостоянство человека; и объяснит то поведение, которое часто кажется необъяснимой тайной, чем оно действительно является при принятых системах. При консультировании с опытом будет обнаружено, что душа подчинена точно тем же физическим законам, что и материальное тело. Если бы воля каждого индивида в течение данного времени двигалась только одной причиной или страстью, ничто не было бы легче, чем предвидеть его действия; но его сердце часто атаковано противоположными силами, неблагоприятными мотивами, которые либо действуют на него одновременно, либо последовательно; тогда его мозг, привлеченный в противоположных направлениях, либо утомлен, либо измучен состоянием сжатия, которое лишает его активности. Иногда он находится в состоянии неудобного бездействия; иногда он является спортом попеременных шоков, которые он испытывает. Таково, несомненно, состояние, в котором человек оказывается, когда живая страсть побуждает его к совершению преступления, в то время как страх указывает ему на опасность, которой оно сопровождается: таково также состояние того, кому раскаяние, постоянным трудом его отвлеченной души, мешает наслаждаться объектами, которые он преступно получил.

Если силы или причины, будь то внешние или внутренние, действующие на ум человека, стремятся к противоположным точкам, его душа, как и все другие тела, примет среднее направление между ними; вследствие насилия, с которым побуждается его душа, его состояние становится иногда столь болезненным, что его существование становится обременительным: у него больше нет тенденции к своему собственному особому сохранению; он ищет смерти как убежища от самого себя — как единственного средства от своего отчаяния: именно так мы видим людей, несчастных и недовольных, добровольно уничтожающих себя, всякий раз, когда жизнь становится невыносимой. Человек способен дорожить своим существованием не дольше, чем жизнь сохраняет для него прелести; когда он подвергается болезненным ощущениям или влечется противоположными импульсами, его естественная тенденция нарушается, он находится под необходимостью следовать новым маршрутом; это ведет его к его концу, который он даже показывает ему как самое желаемое благо. Таким образом может быть объяснено поведение тех меланхоличных существ, чьи порочные темпераменты, чьи измученные совести, чьи огорчения, чья скука иногда определяют их отречься от жизни.

Различные силы, часто очень сложные, которые действуют либо последовательно, либо одновременно на мозг человека, которые модифицируют его столь разнообразно в разные периоды его существования, являются истинными причинами той неясности в морали, той трудности, которая обнаруживается, когда желательно распутать скрытые пружины его загадочного поведения. Сердце человека — это лабиринт только потому, что очень редко случается, что мы обладаем необходимым даром судить о нем; откуда будет видно, что его обстоятельства, его нерешительность, его поведение, будь то смешное или неожиданное, являются необходимыми следствиями изменений, произведенных в нем; являются ничем иным, как эффектом мотивов, которые последовательно определяют его волю; которые зависят от частых вариаций, испытываемых его машиной. Согласно этим вариациям, одни и те же мотивы не всегда имеют одинаковое влияние на его волю, одни и те же объекты больше не обладают способностью радовать его; его темперамент изменился, либо на момент, либо навсегда. Из этого следует как следствие, что его вкус, его желания, его страсти изменятся; не может быть никакого рода единообразия в его поведении, ни какой-либо уверенности в эффектах, которые следует ожидать.

Выбор никоим образом не доказывает свободу воли человека; он размышляет только тогда, когда он еще не знает, что выбрать из многих объектов, которые движут им, он тогда находится в замешательстве, которое не заканчивается, пока его воля не решится большим преимуществом, которое, как он верит, он найдет в объекте, который он выбирает, или действии, которое он предпринимает. Откуда можно видеть, что выбор необходим, потому что он не определился бы для объекта или для действия, если бы он не верил, что он найдет в нем какое-то прямое преимущество. Чтобы человек имел свободу воли, нужно было бы, чтобы он мог желать или выбирать без мотива; или чтобы он мог предотвратить мотивы, принуждающие его волю. Действие всегда является эффектом его воли, однажды определенной, так как его воля не может быть определена иначе, как мотивом, который не в его собственной власти, из этого следует, что он никогда не является хозяином определения своей собственной особой воли; что, следовательно, он никогда не действует как свободный агент. Считалось, что человек был свободным агентом, потому что у него была воля с силой выбора; но внимание не было обращено на факт, что даже его воля движима причинами, независимыми от него самого, обязана тем, что присуще его собственной организации, или что принадлежит природе существ, действующих на него. Действительно, человек проводит большую часть своей жизни, даже не желая. Его воля следует за мотивом, которым она определяется. Если бы он должен был дать точный отчет обо всем, что он делает в течение каждого дня, от вставания утром до ложения спать ночью, он обнаружил бы, что ни одно из его действий не было в малейшей степени добровольным; что они были механическими, привычными, определенными причинами, которые он не был способен предвидеть, которым он был либо обязан уступить, или с которыми он был склонен согласиться; он обнаружил бы, что все мотивы его трудов, его развлечений, его дискурсов, его мыслей были необходимыми; что они очевидно либо соблазнили его, либо увлекли его. Является ли он хозяином желать не отдергивать руку от огня, когда он боится, что она будет сожжена? Или имеет ли он силу отнять у огня свойство, которое заставляет его бояться его? Является ли он хозяином не выбирать блюдо мяса, которое он знает как приятное или аналогичное его вкусу; не предпочитать его тому, которое он знает как неприятное или опасное? Это всегда согласно его ощущениям, его собственному особому опыту или его предположениям, что он судит о вещах хорошо или плохо; но каким бы ни было его суждение, оно зависит необходимо от его способа чувствования, будь то привычного или случайного, и качеств, которые он находит в причинах, которые движут им, которые существуют вопреки самому себе.

Все причины, которыми движима его воля, должны действовать на него способом достаточно заметным, чтобы дать ему какое-то ощущение, какое-то восприятие, какую-то идею, будь то полная или неполная, истинная или ложная; как только его воля определена, он должен был почувствовать, либо сильно, либо слабо; если бы это не было случаем, он определился бы без мотива: таким образом, чтобы говорить правильно, нет причин, которые действительно безразличны к воле: как бы слаб ни был импульс, который он получает, будь то со стороны самих объектов, или со стороны их образов или идей, как только его воля действует, импульс был компетентен определить его. Вследствие слабого, слабого импульса воля слаба, именно эта слабость воли называется безразличием. Его мозг с трудом воспринимает ощущение, которое он получил; он, следовательно, действует с меньшей энергией, либо чтобы получить, либо удалить объект или идею, которая модифицировала его. Если импульс мощный, воля сильная, она заставляет его действовать энергично, чтобы получить или удалить объект, который кажется ему либо очень приятным, либо очень неудобным.

Считалось, что человек был свободным агентом, потому что воображалось, что его душа могла по воле отзывать идеи, которые иногда достаточны, чтобы проверить его самые необузданные желания. Таким образом, идея отдаленного зла часто предотвращает его от наслаждения настоящим и актуальным благом: таким образом, воспоминание, которое является почти нечувствительной, слабой модификацией его мозга, уничтожает, в каждый момент, реальные объекты, которые действуют на его волю. Но он не хозяин отзывать к себе свои идеи по удовольствию; их ассоциация независима от него; они расположены в его мозгу, вопреки ему, без его собственного знания, где они произвели впечатление более или менее глубокое; его память сама зависит от его организации; ее верность зависит от привычного или мгновенного состояния, в котором он находится; когда его воля энергично определена к какому-то объекту или идее, которая возбуждает очень живую страсть в нем, те объекты или идеи, которые были бы способны арестовать его действие, больше не представляют себя его уму; в те моменты его глаза закрыты к опасностям, которые угрожают ему, идея которых должна была бы заставить его воздержаться; он марширует вперед очертя голову к объекту, образом которого он увлечен; размышление не может действовать на него никаким образом; он не видит ничего, кроме объекта своих желаний; спасительные идеи, которые могли бы быть способны арестовать его прогресс, исчезают, или же проявляются либо слишком слабо, либо слишком поздно, чтобы предотвратить его действие. Таков случай со всеми теми, кто, ослепленный какой-то сильной страстью, не в состоянии отозвать к себе те мотивы, идея которых одна, в более прохладные моменты, была бы достаточна, чтобы удержать их от продолжения; беспорядок, в котором они находятся, предотвращает их суждение здраво; делает их неспособными предвидеть последствия своих действий; исключает их от применения к своему опыту; от использования своего разума; естественные операции, которые предполагают справедливость в способе ассоциации своих идей; но к которым их мозг тогда не более компетентен, вследствие мгновенного бреда, который он страдает, чем их рука писать, пока они принимают сильное упражнение.

Способ мышления человека неизбежно определяется его образом бытия; он должен, следовательно, зависеть от его естественной организации и модификации, которую его система получает независимо от его воли. Из этого мы обязаны заключить, что его мысли, его размышления, его способ видения вещей, чувствования, суждения, комбинирования идей не является ни добровольным, ни свободным. Одним словом, что его душа не является хозяйкой движения, возбужденного в ней, ни представления себе, когда нужно, тех образов или идей, которые способны уравновесить импульс, который она получает. Это причина, почему человек, когда в страсти, перестает рассуждать; в тот момент разум так же невозможно услышать, как это во время экстаза или в припадке пьянства. Злые никогда не более чем люди, которые либо пьяны, либо сумасшедшие: если они рассуждают, это не до тех пор, пока спокойствие не восстановлено в их машине; тогда, и не до тех пор, tardy идеи, которые представляют себя их уму, позволяют им увидеть последствия своих действий и дают рождение идеям, которые приносят на них то беспокойство, которое обозначено стыд, сожаление, раскаяние.

Ошибки философов о свободе воли человека возникли из их рассмотрения его воли как primum mobile, первоначального мотива его действий; из-за отсутствия возвращения назад они не заметили умноженных, сложных причин, которые, независимо от него, дают движение самой воле, или которые располагают и модифицируют его мозг, в то время как он сам чисто пассивен в движении, которое он получает. Является ли он хозяином желать или не желать объекта, который кажется желательным ему? Без сомнения, будет отвечено, Нет: но он хозяин сопротивляться своему желанию, если он размышляет о последствиях. Но, я спрашиваю, способен ли он размышлять об этих последствиях, когда его душа увлечена очень живой страстью, которая полностью зависит от его естественной организации и причин, которыми он модифицирован? В его ли власти добавить к этим последствиям весь вес, необходимый, чтобы уравновесить его желание? Является ли он хозяином предотвращения качеств, которые делают объект желательным от пребывания в нем? Мне будет сказано, он должен был научиться сопротивляться своим страстям; заключить привычку накладывать узду на свои желания. Я соглашаюсь на это без всякой трудности: но в ответ, я снова спрашиваю, восприимчива ли его природа к этой модификации? Позволяет ли его кипящая кровь, его необузданное воображение, огненная жидкость, которая циркулирует в его венах, ему сделать, позволяет ли ему применить истинный опыт в момент, когда он нужен? И, даже когда его темперамент сделал его способным, было ли его воспитание, примеры, поставленные перед ним, идеи, которыми он был вдохновлен в ранней жизни, подходящими, чтобы сделать его заключить эту привычку подавления своих желаний? Не способствовали ли все эти вещи скорее побуждению его искать с жадностью, сделать его фактически желать тех объектов, которым, как вы говорите, он должен сопротивляться.

Амбициозный человек восклицает: — Вы хотите, чтобы я сопротивлялся своей страсти, но разве мне не повторяли непрестанно, что ранг, почести, власть — самые желаемые преимущества в жизни? Разве я не видел, как мои сограждане завидуют им — дворяне моей страны жертвуют всем, чтобы получить их? В обществе, в котором я живу, разве я не обязан чувствовать, что если я лишен этих преимуществ, я должен ожидать чахнуть в презрении, съеживаться под жезлом угнетения?

Скупой говорит: — Вы запрещаете мне любить деньги, искать средства их приобретения: увы! разве не все говорит мне, что в этом мире деньги — величайшее благословение; что этого вполне достаточно, чтобы сделать меня счастливым? В стране, которую я населяю, разве я не вижу всех своих сограждан алчными до богатств? но разве я не свидетельствую также, что они мало щепетильны в средствах получения богатства? Как только они обогащены средствами, которые вы порицаете, разве они не лелеются, не рассматриваются и не уважаются? По какой власти, тогда, вы возражаете против моего накопления сокровищ? какое право вы имеете предотвращать мое использование средств, которые, хотя вы называете их грязными и преступными, я вижу одобренными сувереном? Вы хотите, чтобы я отрекся от своего счастья?

Сластолюбец аргументирует: — Вы претендуете, что я должен сопротивляться своим желаниям; но был ли я создателем своего собственного темперамента, который непрестанно приглашает меня к удовольствию? Вы называете мои удовольствия позорными; но в стране, в которой я живу, разве я не свидетельствую самых рассеянных людей, наслаждающихся самым выдающимся рангом? Разве я не вижу, что никто не стыдится прелюбодеяния, кроме мужа, которого оно оскорбило? не вижу ли я людей, делающих трофеи из своих развратов, хвастающихся своим либертинажем, вознагражденных аплодисментами?

Холерический человек вопит: — Вы советуете мне наложить узду на свои страсти; сопротивляться желанию отомстить: но могу ли я победить свою природу? Могу ли я изменить принятые мнения мира? Не буду ли я навсегда опозорен, безошибочно обесчещен в обществе, если я не смою, в крови своего ближнего, травмы, которые я получил?

Ревностный энтузиаст восклицает: — Вы рекомендуете мне кротость, вы советуете мне быть терпимым, быть снисходительным к мнениям моих собратьев-людей; но разве мой темперамент не насильственный? Разве я не страстно люблю своего Бога? Разве они не уверяют меня, что рвение приятно ему; что кровавые бесчеловечные преследователи были его друзьями? Что те, кто не думает так, как я, являются его врагами? Я желаю сделать себя приемлемым в его глазах, я поэтому принимаю средства, которые вы порицаете.

Короче говоря, действия человека никогда не свободны; они всегда являются необходимым следствием его темперамента, полученных идей, понятий, истинных или ложных, которые он сформировал для себя о счастье: его мнений, усиленных примером, подкрепленных воспитанием, консолидированных ежедневным опытом. Столько преступлений наблюдается на земле только потому, что все сговаривается сделать человека порочным, сделать его преступным; очень часто суеверия, которые он принял, его правительство, его воспитание, примеры, поставленные перед ним, непреодолимо гонят его к злу: при этих обстоятельствах мораль проповедует добродетель ему напрасно. В тех обществах, где порок ценится, где преступление короновано, где продажность постоянно вознаграждается, где самые ужасные беспорядки наказываются только в тех, кто слишком слаб, чтобы наслаждаться привилегией совершать их безнаказанно; практика добродетели считается ничем иным, как болезненной жертвой воображаемого счастья. Такие общества наказывают в низших слоях те эксцессы, которые они уважают в высших рангах; и часто имеют несправедливость осуждать тех на смертную казнь, кого общественные предрассудки, поддерживаемые постоянным примером, сделали преступными.

Человек, таким образом, не является свободным агентом ни в один момент своей жизни; он неизбежно направляется на каждом шагу теми преимуществами, будь то реальными или фиктивными, которые он придает объектам, которыми возбуждаются его страсти: эти страсти сами по себе необходимы в существе, которое непрестанно стремится к своему собственному счастью; их энергия необходима, так как это зависит от его темперамента; его темперамент необходим, потому что он зависит от физических элементов, которые входят в его состав; модификация этого темперамента необходима, так как это непогрешимый результат, неизбежное следствие импульса, который он получает от непрестанного действия моральных и физических существ.

Вопреки этим доказательствам отсутствия свободы воли у человека, столь ясным для непредвзятых умов, возможно, с немалым чувством торжества будут настаивать на том, что если кому-либо предложат пошевелить или не шевелить рукой — действие из числа тех, что называют безразличными, — он, по-видимому, явно является хозяином своего выбора; из чего делается вывод, что было представлено доказательство его свободы воли. Ответ таков: этот пример совершенно прост; совершение человеком какого-либо действия, которое он решил выполнить, отнюдь не доказывает его свободу воли: само желание продемонстрировать это качество, вызванное спором, становится необходимым мотивом, который определяет его волю в пользу того или иного действия; что вводит его в заблуждение в данном случае, или то, что убеждает его в том, что он является свободным агентом в этот момент, заключается в том, что он не распознает истинный мотив, который приводит его в действие, а он есть не что иное, как желание убедить своего оппонента: если в пылу спора он настаивает и спрашивает: «Разве я не волен выброситься из окна?», я отвечу ему: нет; ибо пока он сохраняет разум, нет даже вероятности того, что желание доказать свою свободу воли станет мотивом, достаточно мощным, чтобы заставить его пожертвовать своей жизнью ради этой попытки; если, несмотря на это, чтобы доказать, что он свободный агент, он действительно бросится из окна, это не будет достаточным основанием для заключения, что он действовал свободно, а скорее того, что именно неистовость его темперамента подтолкнула его к этому безумию. Безумие — это состояние, которое зависит от жара крови, а не от воли. Фанатик или герой бросает вызов смерти так же необходимо, как более флегматичный человек или трус бежит от нее. В действительности нет никакой разницы между человеком, которого выбросил из окна другой, и человеком, который выбрасывается из него сам, за исключением того, что импульс в первом случае исходит непосредственно извне, тогда как тот, что определяет падение во втором случае, проистекает изнутри его собственной специфической машины, имея свою более отдаленную причину также вовне. Когда Муций Сцевола держал руку в огне, он действовал под влиянием необходимости, вызванной внутренними мотивами, которые побуждали его к этому странному действию, точно так же, как если бы его руку держали сильные люди; гордость, отчаяние, желание бросить вызов врагу, стремление удивить его, тревога запугать его и т. д. были невидимыми цепями, которые удерживали его руку в огне. Любовь к славе, энтузиазм по отношению к своему отечеству подобным же образом побудили Кодра и Деция пожертвовать собой ради своих сограждан. Индиец Калан и философ Перегрин были в равной степени принуждены сжечь себя желанием вызвать изумление греческого собрания.

Говорят, что свобода воли — это отсутствие препятствий, способных противостоять действиям человека или осуществлению его способностей: утверждают, что он является свободным агентом всякий раз, когда, используя эти способности, он достигает эффекта, который сам себе наметил. В ответ на это рассуждение достаточно заметить, что от него самого никоим образом не зависит ни воздвигнуть, ни устранить препятствия, которые либо определяют его, либо сопротивляются ему; мотив, вызывающий его действие, находится в его власти не более, чем препятствие, которое мешает ему, будь это препятствие или мотив внутри его собственной машины или вне его личности: он не хозяин мысли, представшей его уму, которая определяет его волю; эта мысль возбуждается какой-то причиной, независимой от него самого.

Чтобы избавиться от иллюзий относительно системы своей свободы воли, человеку достаточно обратиться к мотиву, которым определяется его воля, и он всегда обнаружит, что этот мотив находится вне его контроля. Говорят, что вследствие идеи, порожденной умом, человек действует свободно, если не встречает препятствий. Но вопрос в том, что порождает эту идею в его мозгу? Имеет ли он власть предотвратить ее появление или ее возобновление в своем мозгу? Не зависит ли эта идея либо от объектов, которые воздействуют на него извне и вопреки его воле, либо от причин, которые без его ведома действуют внутри него и модифицируют его мозг? Может ли он помешать своим глазам, без умысла обращенным на какой-либо объект, дать ему идею об этом объекте, воздействовать на его мозг? Он не более хозяин препятствий; они являются необходимыми следствиями либо внутренних, либо внешних причин, которые всегда действуют в соответствии со своими данными свойствами. Человек оскорбляет труса, который неизбежно раздражается против своего обидчика, но его воля не может преодолеть препятствие, которое трусость ставит на пути к объекту его желания, а именно — ответить на оскорбление; потому что его естественная организация, которая не зависит от него самого, препятствует ему иметь мужество. В этом случае трус оказывается оскорбленным вопреки самому себе и против своей воли вынужден терпеливо сносить полученное оскорбление.

Сторонники системы свободы воли, по-видимому, всегда смешивали принуждение с необходимостью. Человек верит, что действует как свободный агент всякий раз, когда не видит ничего, что ставит препятствия его действиям; он не замечает, что мотив, который заставляет его желать, всегда необходим, всегда независим от него самого. Узник, закованный в цепи, вынужден оставаться в тюрьме, но он не является свободным агентом, он не способен сопротивляться желанию освободиться; его цепи мешают ему действовать, но они не мешают ему желать; он спасся бы, если бы с него сняли оковы, но он не спасся бы как свободный агент, страх или мысль о наказании были бы достаточными мотивами для его действия.

Таким образом, человек может перестать быть ограниченным, не становясь при этом свободным агентом: каким бы образом он ни действовал, он будет действовать необходимо, в соответствии с мотивами, которыми он будет определен. Его можно сравнить с тяжелым телом, которое находит препятствие, останавливающее его падение: уберите это препятствие, и оно будет стремиться или продолжать падать; но кто скажет, что это плотное тело вольно падать или нет? Разве его падение не является необходимым следствием его собственной удельной тяжести? Добродетельный Сократ подчинился законам своей страны, хотя они были несправедливы; несмотря на то, что двери его тюрьмы были оставлены открытыми для него, он не пожелал спастись; но в этом он не действовал как свободный агент; невидимые цепи общественного мнения, тайная любовь к приличиям, внутреннее уважение к законам, даже когда они были неправедными, страх запятнать свою славу удерживали его в тюрьме: это были мотивы, достаточно мощные для этого энтузиаста добродетели, чтобы побудить его ожидать смерти со спокойствием; не в его власти было спастись, потому что он не мог найти потенциального мотива, чтобы заставить себя отступить, даже на мгновение, от тех принципов, к которым был приучен его ум.

Человек, говорит он, часто действует вопреки своей склонности, откуда он ложно заключил, что является свободным агентом; когда он, по-видимому, действует вопреки своей склонности, он определяется к этому каким-то мотивом, достаточно эффективным, чтобы победить эту склонность. Больной человек ради своего исцеления доходит до преодоления своего отвращения к самым отвратительным лекарствам: страх боли, ужас перед смертью становятся тогда необходимыми и разумными мотивами; следовательно, нельзя с полным основанием сказать, что этот больной действует свободно.

Когда говорят, что человек не является свободным агентом, не претендуют на то, чтобы сравнивать его с телом, движимым простой импульсивной причиной: он содержит в себе причины, присущие его существованию; он движим внутренним органом, который имеет свои собственные специфические законы; который сам необходимо определяется вследствие идей, сформированных из восприятий, являющихся результатом ощущений, которые он получает от внешних объектов. Поскольку механизм этих ощущений, этих восприятий и способ, которым они запечатлевают идеи в мозгу человека, ему неизвестны, поскольку он не способен распутать все эти движения; поскольку он не может постичь цепь операций в своей душе или движущий принцип, который действует внутри него, он предполагает себя свободным агентом; что, буквально переведенное, означает, что он движет себя сам по себе; что он определяет себя без причины; тогда как он скорее должен был бы сказать, что он не знает, как или почему он действует так, как он действует. Истина в том, что душа обладает активностью, присущей ей самой, но столь же верно, что эта активность никогда не проявилась бы, если бы какой-то мотив или какая-то причина не привели ее в состояние, позволяющее ей упражняться; по крайней мере, не будут утверждать, что душа способна любить или ненавидеть, не будучи движимой, не зная объектов, не имея какого-либо представления об их качествах. Порох, несомненно, обладает особой активностью, но эта активность никогда не проявится, если к нему не приложить огонь; это, однако, немедленно приводит его в движение.

Именно великая сложность движения в человеке, именно разнообразие его действий, именно множественность причин, которые движут им, одновременно или в непрерывной последовательности, убеждают его в том, что он является свободным агентом: если бы все его движения были простыми, если бы причины, которые движут им, не смешивались друг с другом, если бы они были отчетливыми, если бы его машина была менее сложной, он бы осознал, что все его действия необходимы, потому что он был бы способен мгновенно вернуться к причине, которая заставила его действовать. Человек, который всегда был бы обязан идти на запад, всегда шел бы в эту сторону, но он прекрасно чувствовал бы, что, идя так, он не является свободным агентом: если бы у него было другое чувство, поскольку его действия или его движение, увеличенное шестым, были бы еще более разнообразными, гораздо более сложными, он считал бы себя еще более свободным агентом, чем он делает это со своими пятью чувствами.

Именно из-за нежелания обращаться к причинам, которые движут им, из-за неспособности анализировать, из-за некомпетентности разложить сложное движение своей машины, человек верит, что он является свободным агентом; именно на своем собственном невежестве он основывает глубокое, но обманчивое понятие, которое имеет о своей свободе воли, и строит те мнения, которые выдвигает как поразительное доказательство своей мнимой свободы действий. Если бы каждый человек на короткое время захотел исследовать свои собственные специфические действия, разыскать их истинные мотивы, обнаружить их сцепление, он остался бы убежден, что чувство, которое он имеет о своей естественной свободе воли, есть химера, которая должна быть быстро разрушена опытом.

Тем не менее, следует признать, что множественность, разнообразие причин, которые постоянно действуют на человека, часто даже без его ведома, делают невозможным, или, по крайней мере, чрезвычайно трудным для него вернуться к истинным принципам своих собственных специфических действий, тем более действий других; они часто зависят от причин столь мимолетных, столь отдаленных от своих следствий, и которые при поверхностном рассмотрении кажутся имеющими столь мало аналогии, столь слабую связь с ними, что требуется исключительная проницательность, чтобы вывести их на свет. Это то, что делает изучение морального человека задачей такой сложности; это причина, почему его сердце — бездна, глубину которой ему часто невозможно измерить. Он, следовательно, вынужден довольствоваться знанием общих и необходимых законов, которыми регулируется человеческое сердце; для индивидов его собственного вида эти законы почти одни и те же, они варьируются только вследствие организации, которая присуща каждому, и модификации, которую она претерпевает; это, однако, не является и не может быть строго одинаковым ни у каких двух. Достаточно знать, что по своей сущности человек стремится сохранить себя, сделать свое существование счастливым: это допущено, каковы бы ни были его действия, если он вернется к этому первому принципу, к этой общей, этой необходимой тенденции своей воли, он никогда не может быть обманут в отношении своих мотивов. Человек, без сомнения, из-за недостатка в культивировании разума, будучи лишенным опыта, часто обманывает себя относительно средств достижения этой цели; иногда средства, которые он использует, неприятны его ближним, потому что они наносят ущерб их интересам; или же те, которыми он пользуется, кажутся иррациональными, потому что они удаляют его от цели, к которой он хотел бы приблизиться: но каковы бы ни были эти средства, они всегда необходимо и неизменно имеют объектом либо существующее, либо воображаемое счастье; направлены на то, чтобы сохранить себя в состоянии, аналогичном его способу существования, его манере чувствовать, его образу мышления; будь то длительному или преходящему. Именно из-за того, что они ошиблись в этой истине, большинство моральных философов написали скорее роман, чем историю человеческого сердца; они приписали действия человека фиктивным причинам; по крайней мере, они не искали необходимых мотивов его поведения. Политики и законодатели находились в таком же состоянии невежества; или же самозванцы сочли гораздо более коротким использовать воображаемые движущие силы, чем те, которые действительно существуют: они предпочли заставить человека сбиться с пути, заставить его дрожать перед неудобными призраками, чем вести его к добродетели по прямой дороге к счастью; несмотря на соответствие последней естественным желаниям его сердца. Так верно, что заблуждение никогда не может быть полезным для человеческого рода.

Как бы то ни было, человек видит или верит, что видит, гораздо отчетливее необходимую связь следствий с их причинами в естественной философии, чем в человеческом сердце; по крайней мере, он видит, что в первой чувственные причины постоянно производят чувственные следствия, всегда одни и те же, когда обстоятельства схожи. После этого он не колеблется рассматривать физические следствия как необходимые, в то время как отказывается признать необходимость в актах человеческой воли; их он, без всякого справедливого основания, приписал движущей силе, которая действует независимо своей собственной специфической энергией, которая способна модифицировать себя без участия внешних причин и которая отличается от всех материальных или физических существ. Земледелие основано на уверенности, предоставляемой опытом, что земля, возделанная и засеянная определенным образом, когда она обладает необходимыми качествами, даст зерно, плоды и цветы, необходимые для пропитания или приятные для чувств. Если бы вещи рассматривались без предрассудков, было бы замечено, что в морали воспитание есть не что иное, как земледелие ума; что, подобно земле, в силу своего естественного расположения, культуры, дарованной ей, семян, которыми она засеяна, сезонов, более или менее благоприятных, которые ведут ее к зрелости, мы можем быть уверены, что душа произведет либо добродетель, либо порок; моральный плод, который будет либо полезным для человека, либо пагубным для общества. Мораль — это наука об отношениях, которые существуют между умами, волями и действиями людей; точно так же, как геометрия — это наука об отношениях, которые обнаруживаются между телами. Мораль была бы химерой, она не имела бы определенных принципов, если бы не была основана на знании мотивов, которые должны необходимо оказывать влияние на человеческую волю и которые должны необходимо определять действия человеческих существ.

Если в моральном, так же как и в физическом мире, причина, действие которой не прерывается, необходимо сопровождается данным следствием, то последовательно вытекает, что разумное воспитание, привитое на истине, основанное на мудрых законах, — что честные принципы, внушенные в юности, добродетельные примеры, постоянно выставляемые напоказ, уважение, привязанное исключительно к заслугам, вознаграждение, присуждаемое только за хорошие действия, презрение, регулярно посещающее порок, стыд, следующий за ложью как ее тень, суровые наказания, применяемые без различия к преступлению, — это причины, которые необходимо действовали бы на волю человека; которые определили бы большинство его вида проявлять добродетель, любить ее ради нее самой, искать ее как самое желанное благо, как самый верный путь к счастью, которого он так страстно желает. Но если, напротив, суеверие, политика, пример, общественное мнение — все трудятся, чтобы потворствовать порочности, чтобы воспитывать человека порочно; если, вместо того чтобы раздувать его добродетели, они подавляют добрые принципы; если, вместо того чтобы направлять его занятия к его выгоде, они делают его воспитание либо бесполезным, либо невыгодным; если это воспитание само, вместо того чтобы утверждать его в добродетели, только прививает ему порок; если, вместо того чтобы внушать разум, оно пропитывает его предрассудками; если, вместо того чтобы заставить его полюбить истину, оно снабжает его ложными понятиями; если, вместо того чтобы наполнять его ум справедливыми идеями, почерпнутыми из опыта, оно наполняет его опасными мнениями; если, вместо того чтобы поощрять кротость и терпение, оно разжигает в его груди только те страсти, которые неудобны для него самого и вредны для других; должно быть по необходимости, что воля большинства определит их к злу; сделает их недостойными, сделает их пагубными для общества. Многие авторы признавали важность хорошего воспитания, что юность была сезоном для питания человеческого сердца здоровой пищей; но они не чувствовали, что хорошее воспитание несовместимо, более того, невозможно с суеверием человека, поскольку это начинается с придания его уму ложного уклона: что оно в равной степени несовместимо с произвольным правительством, потому что оно всегда боится, как бы он не стал просвещенным, и всегда усердно стремится сделать его раболепным, подлым, презренным и пресмыкающимся; что оно несообразно с законами, которые не основаны на справедливости, которые часто покоятся на несправедливости; что оно не может быть достигнуто с теми принятыми обычаями, которые противостоят здравому смыслу; что оно не может существовать, пока общественное мнение неблагоприятно для добродетели; прежде всего, что абсурдно ожидать его от неспособных наставников, от учителей со слабыми умами, которые имеют способность только внушать своим ученикам те ложные идеи, которыми они сами заражены. Здесь, без сомнения, находится реальный источник, из которого проистекает та всеобщая коррупция, та широко распространяющаяся порочность, на которую моралисты с большой справедливостью так громко жалуются; не указывая, однако, на те причины зла, которые столь же истинны, сколь и необходимы: вместо этого они ищут его в человеческой природе, говорят, что она порочна, винят человека за то, что он любит себя и ищет своего собственного счастья, настаивают, что он должен иметь сверхъестественную помощь, какое-то чудесное вмешательство, чтобы позволить ему стать хорошим: это очень вредное учение для него, оно прямо подрывает его истинное счастье; уча его презирать себя, оно необходимо ведет к тому, чтобы обескуражить его; оно либо делает его вялым, либо доводит до отчаяния в ожидании этой благодати: разве не легко заметить, что он всегда имел бы ее, если бы был хорошо воспитан; если бы им честно управляли? Не может существовать более дикой или более странной системы морали, чем та, что у теологов, которые приписывают все моральное зло первородному греху, а все моральное добро — прощению его. Не должно вызывать удивления, если такая система не имеет никакой эффективности; что может разумно быть результатом такой гипотезы? Тем не менее, несмотря на предполагаемую, восхваляемую свободу воли человека, настаивают, что ничто меньшее, чем сам Автор Природы, не является необходимым, чтобы уничтожить злые желания его сердца: но, увы! никакая власть не оказывается достаточно эффективной, чтобы противостоять тем несчастным склонностям, которые, при фатальном устройстве вещей, самые энергичные мотивы, как отмечалось ранее, постоянно внушают в волю человека; никакое агентство не кажется компетентным изменить курс того несчастного направления, которое они постоянно придают потоку его естественных страстей. Его, действительно, непрестанно увещевают сопротивляться этим страстям, подавлять их и вырывать их из своего сердца; но разве не очевидно, что они необходимы для его благополучия? Разве нельзя заметить, что они присущи его природе? Разве опыт не доказывает, что они полезны для его сохранения, поскольку они имеют объектом только избегать того, что может быть вредным для него; приобретать то, что может быть выгодным для его способа существования? Короче говоря, разве не легко увидеть, что эти страсти, хорошо направленные, то есть сказать, направленные к объектам, которые действительно полезны, которые действительно интересны для него самого, которые охватывают счастье других, необходимо способствовали бы существенному, постоянному благополучию общества? Сами теологи чувствовали, они признавали необходимость страстей: многие отцы церкви выдвигали это учение; среди прочих отец Сено написал книгу специально на эту тему: страсти человека подобны огню, одновременно необходимому для нужд жизни, подходящему для улучшения состояния человечества и в равной степени способному производить самые ужасные опустошения, самые пугающие разрушения.

Все становится импульсом для воли; одного слова часто достаточно, чтобы модифицировать человека на весь курс его жизни, чтобы навсегда решить его склонности; младенец, который обжег палец, приблизив его слишком близко к пламени зажженной свечи, предупрежден с тех пор, что он должен воздерживаться от потакания подобному искушению; человек, однажды наказанный и презираемый за совершение нечестного действия, не часто искушается продолжать столь неблагоприятный курс. Под каким бы углом ни рассматривался человек, он никогда не действует иначе, как после импульса, данного его воле, будь то волей других или более ощутимыми физическими причинами. Специфическая организация определяет природу импульса; души действуют на души, которые аналогичны; воспаленные, огненные воображения действуют с легкостью на сильные страсти; на воображения, легко поддающиеся воспалению, — удивительный прогресс энтузиазма; наследственное распространение суеверия; передача религиозных заблуждений из поколения в поколение, чрезмерный пыл, с которым человек хватается за чудесное, — это эффекты столь же необходимые, как те, что являются результатом действия и противодействия тел.

Вопреки безвозмездным идеям, которые человек сформировал для себя о своей мнимой свободе воли; вопреки иллюзиям этого предполагаемого интимного чувства, которое, вопреки его опыту, убеждает его, что он хозяин своей воли, — все его институты действительно основаны на необходимости: в этом, как и во множестве других случаев, практика отбрасывает спекуляцию. Действительно, если бы не верили, что определенные мотивы обладают силой, необходимой для определения воли человека, для остановки прогресса его страстей, для направления их к цели, для модификации его; какой была бы польза от способности речи? Какая польза могла бы возникнуть от самого воспитания? Чего достигает воспитание, кроме того, что дает первый импульс человеческой воле, заставляет человека вырабатывать привычки, обязывает его упорствовать в них, снабжает его мотивами, истинными или ложными, действовать определенным образом? Когда отец либо угрожает своему сыну наказанием, либо обещает ему награду, разве он не убежден, что эти вещи подействуют на его волю? Чего пытается достичь законодательство, кроме того, чтобы представить гражданам государства те мотивы, которые считаются необходимыми для определения их к совершению некоторых действий, которые считаются достойными; к воздержанию от совершения других, которые рассматриваются как недостойные? Какова цель морали, если не показать человеку, что его интерес требует, чтобы он подавил минутное кипение своих страстей с целью содействовать более верному счастью, более длительному благополучию, чем то, что может возникнуть из удовлетворения его преходящих желаний? Разве религия всех стран не предполагает человеческий род, вместе со всей Природой, подчиненным непреодолимой воле необходимого существа, которое регулирует их состояние по вечным законам неизменной мудрости? Разве Бог не является абсолютным хозяином их судьбы? Разве не это божественное существо выбирает и отвергает? Анафемы, провозглашаемые религией, обещания, которые она выдвигает, разве они не основаны на идее эффектов, которые они необходимо произведут на человечество? Разве человек не приведен в существование без его собственного ведома? Разве он не обязан играть роль против своей воли? Разве не зависит либо его счастье, либо его несчастье от роли, которую он играет?

Всякая религия была, очевидно, основана на фатализме. Среди греков предполагали, что люди наказываются за свои необходимые проступки, как это можно видеть на примере Ореста, Эдипа и т. д., которые совершали только преступления, предсказанные оракулами. Довольно странно, что теологические защитники доктрины свободы воли, которой они пытаются противопоставить доктрину предопределения, — которая, по их мнению, несовместима с христианством, поскольку является ложной и опасной системой, — не осознали, что доктрины падения ангелов, первородного греха, малого числа избранных, системы благодати и т. д. были самым неоспоримым образом поддержкой, самыми вескими аргументами, истинной системы фатализма.

Воспитание, следовательно, есть только необходимость, показанная детям: законодательство — это необходимость, показанная членам политического тела: мораль — это необходимость отношений, существующих между людьми, показанная разумным существам: короче говоря, человек признает необходимость во всем, для чего он верит, что имеет верный, безошибочный опыт: то, в чем он не постигает необходимой связи причин с их следствиями, он называет вероятностью: он не действовал бы так, как он действует, если бы не был убежден, или, по крайней мере, если бы не предполагал, что он таков, что определенные следствия необходимо последуют за его действиями. Моралист проповедует разум, потому что он верит, что он необходим человеку: философ пишет, потому что он верит, что истина должна, рано или поздно, возобладать над ложью: тираны и фанатичные священники необходимо ненавидят истину, презирают разум, потому что они верят, что они вредны для их интересов: суверен, который стремится устрашить преступление строгостью своих законов, но который, тем не менее, из соображений государственной политики иногда делает его полезным и даже необходимым для своих целей, предполагает, что мотивы, которые он использует, будут достаточны, чтобы удержать его подданных в рамках. Все в равной степени рассчитывают на силу или на необходимость мотивов, которые они используют; каждый индивид льстит себе, с основанием или без, что эти мотивы окажут влияние на поведение человечества. Воспитание человека обычно столь дефектно, столь неэффективно, столь мало рассчитано на содействие цели, которую он имеет в виду, потому что оно регулируется предрассудками: даже когда это воспитание хорошее, оно слишком часто быстро нейтрализуется почти всем, что происходит в обществе. Законодательство и политика очень часто несправедливы и служат не лучшей цели, чем разжигание страстей в груди человека, которые, будучи однажды приведены в движение, они уже не способны сдерживать. Великое искусство моралиста должно заключаться в том, чтобы указать человеку, убедить тех, кому доверена священная обязанность регулирования его воли, что их интересы идентичны; что их взаимное счастье зависит от гармонии их страстей; что безопасность, сила, продолжительность империй необходимо зависят от здравого смысла, распространенного среди отдельных членов; от истинности понятий, внушенных в умы граждан, от моральной доброты, которая посеяна в их сердцах, от добродетелей, которые культивируются в их груди; религия не должна быть допустимой, если она действительно не укрепляет, если она действительно не усиливает эти мотивы. Но в жалком состоянии, в которое заблуждение повергло значительную часть человеческого рода, человек, по большей части, соблазнен быть порочным: он вредит своему ближнему по совести, потому что ему предлагаются самые сильные мотивы быть преследующим; потому что его институты приглашают его к совершению зла под приманкой содействия его собственному непосредственному счастью. В большинстве стран суеверие делает его бесполезным существом, делает его жалким рабом, заставляет его дрожать под его ужасами или же превращает его в яростного фанатика, который одновременно жесток, нетерпим и бесчеловечен: в большом числе государств произвольная власть сокрушает его, обязывает его стать пресмыкающимся льстецом, делает его полностью порочным: в этих деспотических государствах закон редко посещает преступление наказанием, за исключением тех, кто слишком слаб, чтобы противостоять его курсу, или когда он стал неспособен сдерживать насильственные эксцессы, которым дает рождение плохое правительство. Короче говоря, рациональное воспитание игнорируется; разумная культура человеческого ума презирается; она зависит, но слишком часто, от фанатичных, суеверных священников, которые заинтересованы в обмане человека и которые иногда являются самозванцами; или же от родителей или учителей без понимания, которые лишены морали, которые запечатлевают в податливом уме своих учеников те пороки, которыми они сами мучимы; которые передают им ложные мнения, которые, как они верят, они имеют интерес заставить их принять.

Все это доказывает необходимость возвращения к первоначальным заблуждениям человека и обращения к примитивному источнику его блужданий, если серьезно намерены снабдить его подходящими средствами от таких огромных недугов: бесполезно мечтать об исправлении его ошибок, об излечении его от порочности, пока истинные причины, которые движут его волей, не будут распутаны; пока более реальные, более полезные, более верные мотивы не будут подставлены вместо тех, которые оказываются столь неэффективными; которые оказываются столь опасными как для общества, так и для него самого. Это для тех, кто направляет человеческую волю, кто регулирует состояние наций, кто держит реальное счастье человека в своих руках, искать эти мотивы — с которыми разум охотно снабдит их — которые опыт позволит им применить с успехом: даже хорошая книга, коснувшись сердца великого принца, может стать очень мощной причиной, которая необходимо окажет влияние на поведение целого народа и решит судьбу части человеческого рода.

Из всего, что было выдвинуто в этой главе, следует, что ни в один момент своего существования человек не является свободным агентом: он не архитектор своей собственной организации; это он получает от Природы, он не имеет контроля над своими собственными идеями или над модификацией своего мозга; они обязаны причинам, которые, вопреки ему, очень часто без его собственного ведома, непрестанно действуют на него; он не хозяин того, чтобы не любить то, что он находит приятным; не желать того, что кажется ему желательным; он не способен отказаться от размышления, когда он не уверен в эффектах, которые определенные объекты произведут на него; он не может избежать выбора того, что, как он верит, будет наиболее выгодным для него: в момент, когда его воля определяется его выбором, он не компетентен действовать иначе, чем он делает: в каком случае, тогда, он хозяин своих собственных действий? В какой момент он является свободным агентом?

То, что человек собирается сделать, всегда является следствием того, чем он был, — того, чем он является, — того, что он сделал до момента действия: его полное и актуальное существование, рассматриваемое во всех его возможных обстоятельствах, содержит сумму всех мотивов к действию, которое он собирается совершить; это принцип, истину которого ни одно мыслящее существо не сможет отказаться признать: его жизнь — это серия необходимых моментов; его поведение, будь то хорошее или плохое, добродетельное или порочное, полезное или вредное, либо для него самого, либо для других, есть сцепление действий, цепь причин и следствий, столь же необходимых, как все моменты его существования. Жить — значит существовать в необходимом режиме в течение точек своей длительности, которые следуют друг за другом необходимо: желать — значит соглашаться или нет на то, чтобы оставаться таким, каким он есть: быть свободным — значит уступать необходимым мотивам, которые он носит внутри себя.

Если бы он понимал игру своих органов, если бы он был способен вспомнить все импульсы, которые они получили, все модификации, которые они претерпели, все эффекты, которые они произвели, он бы осознал, что все его действия подчинены тому фатализму, который регулирует его собственную специфическую систему, как он делает это со всей системой вселенной: ни один эффект в нем, так же как в Природе, не производит себя случайно; это, как было доказано ранее, слово, лишенное смысла. Все, что происходит в нем, все, что делается им, так же как все, что происходит в Природе или что приписывается ей, проистекает из необходимых законов, которые производят необходимые эффекты; из которых необходимо вытекают другие.

Фатализм — это вечный, неизменный, необходимый порядок, установленный в Природе, или неизбежная связь причин, которые действуют с эффектами, которые они производят. Сообразуясь с этим порядком, тяжелые тела падают, легкие тела поднимаются; то, что аналогично в материи, взаимно притягивается; то, что гетерогенно, взаимно отталкивается; человек собирается в общество, модифицирует каждый своего ближнего, становится либо добродетельным, либо порочным; либо содействует своему взаимному счастью, либо отвечает взаимностью на свое несчастье; либо любит своего соседа, либо ненавидит своего компаньона необходимо; в соответствии с тем, как один действует на другого. Откуда можно видеть, что та же необходимость, которая регулирует физический, также регулирует моральный мир: в котором все в результате подчинено фатализму. Человек, пробегая, часто без своего собственного ведома, часто вопреки самому себе, маршрут, который Природа наметила для него, напоминает пловца, который обязан следовать течению, которое несет его; он верит, что он свободный агент, потому что он иногда соглашается, иногда не соглашается скользить с потоком; который, тем не менее, всегда торопит его вперед; он верит, что он хозяин своего состояния, потому что он обязан использовать свои руки под страхом утонуть.

Ложные идеи, которые он сформировал для себя о свободе воли, в общем, основаны так: есть определенные события, которые он судит необходимыми; либо потому, что он видит, что они являются эффектами, которые постоянно, неизменно связаны с определенными причинами, которые ничто, по-видимому, не может предотвратить; или потому, что он верит, что он обнаружил цепь причин и следствий, которая приведена в действие для производства этих событий: в то время как он рассматривает как случайные другие события, о причинах которых он невежествен; сцепление которых он не воспринимает; с манерой действия которых он не знаком: но в Природе, где все связано одной общей связью, не существует эффекта без причины. В моральном, так же как и в физическом мире, все, что происходит, является необходимым следствием причин, либо видимых, либо скрытых; которые, по необходимости, обязаны действовать в соответствии со своими специфическими сущностями. В человеке свобода воли есть не что иное, как необходимость, содержащаяся внутри него самого.

ГЛАВА XII.

Исследование мнения, которое утверждает, что система фатализма опасна.

Для существа, чья сущность обязывает его иметь постоянную тенденцию к своему собственному сохранению, постоянно стремиться сделать себя счастливым, опыт необходим: без него он не может обнаружить истину, которая есть не что иное, как, как уже было сказано, знание постоянных отношений, которые существуют между человеком и теми объектами, которые действуют на него; согласно своему опыту он называет те, которые содействуют его постоянному благополучию, полезными и спасительными; те, которые доставляют ему удовольствие, более или менее длительное, он называет приятными. Истина сама становится объектом его желаний только тогда, когда он верит, что она полезна; он боится ее всякий раз, когда предполагает, что она повредит ему. Но имеет ли истина власть повредить ему? Возможно ли, чтобы зло могло возникнуть для человека от правильного понимания отношений, которые он имеет с другими существами? Может ли быть правдой, что ему можно повредить, познакомившись с теми вещами, в знании которых для его собственного счастья он заинтересован? Нет: несомненно, нет. Именно на своей полезности истина основывает свою ценность; на этом она строит свои права; иногда она может быть неприятной для индивидов — она может даже казаться противоречащей их интересам — но она всегда будет полезной для них в конце; она всегда будет полезна всему человеческому виду; она вечно будет приносить пользу огромной массе человечества, чьи интересы должны навсегда оставаться отличными от интересов людей, которые, одураченные своими собственными специфическими страстями, верят, что их преимущество состоит в том, чтобы погружать других в заблуждение.

Полезность, следовательно, есть пробный камень его систем, тест его мнений, критерий действий человека; это стандарт уважения, мера любви, которую он обязан питать к самой истине: самые полезные истины — самые достойные уважения: те истины, которые наиболее интересны для его вида, он называет выдающимися; те, полезность которых ограничивается развлечением некоторых индивидов, которые не имеют соответствующих идей, схожих способов чувствования, потребностей, аналогичных его собственным, он либо презирает, либо называет бесплодными.

Именно в соответствии с этим стандартом принципы, изложенные в этой работе, должны быть судимы. Те, кто знаком с огромной цепью бедствий, произведенных на земле ошибочными системами суеверия, признают важность противопоставления им систем, более согласующихся с истиной, схем, почерпнутых из Природы, наук, основанных на опыте. Те, кто заинтересованы или верят, что заинтересованы в поддержании установленных заблуждений, будут созерцать с ужасом истины, здесь представленные им: короче говоря, те ослепленные смертные, которые не чувствуют или которые чувствуют лишь очень слабо огромное бремя несчастья, принесенное человечеству метафизической спекуляцией; тяжелое иго рабства, под которым предрассудки заставляют его стонать, будут рассматривать все наши принципы как бесполезные; или, в лучшем случае, как бесплодные истины, рассчитанные на то, чтобы развлечь праздные часы нескольких спекулянтов.

Никакого удивления, следовательно, не должно быть вызвано различными суждениями, сформированными человеком: его интересы никогда не бывают одними и теми же, так же как и его понятия о полезности, он осуждает или презирает все, что не согласуется с его собственными специфическими идеями. Это допущено, давайте исследуем, в глазах ли незаинтересованного человека, который не запутан предрассудками, — который чувствителен к счастью своего вида, — который находит удовольствие в истине, — доктрина фатализма полезна или опасна? Давайте посмотрим, является ли это бесплодной спекуляцией, которая не имеет никакого влияния на счастье человеческого рода? Как уже было показано, она снабдит мораль эффективными аргументами, реальными мотивами для определения воли, снабдит политику истинным рычагом для поднятия должной активности в уме человека. Будет также видно, что она служит для объяснения простым образом механизма действий человека; для развития легким путем тайн самых поразительных феноменов человеческого сердца: с другой стороны, если его идеи являются только результатом бесплодных спекуляций, они не могут интересовать счастье человеческого вида. Верит ли он, что он свободный агент, или признает необходимость вещей, он всегда в равной степени следует желаниям, запечатленным в его душе, которые заключаются в том, чтобы сохранить свое существование и сделать себя счастливым. Рациональное воспитание, честные привычки, мудрые системы, справедливые законы, вознаграждения, справедливо распределенные, наказания, справедливо наложенные, будут вести человека к счастью, делая его добродетельным; в то время как тернистые спекуляции, наполненные трудностями, могут в лучшем случае иметь влияние только на лиц, не привыкших думать.

После этих размышлений будет очень легко устранить трудности, которые непрестанно противопоставляются системе фатализма, которую так много лиц, ослепленных своими суеверными предрассудками, желают рассматривать как опасную — как заслуживающую наказания — как рассчитанную на нарушение общественного спокойствия — как стремящуюся развязать страсти — подорвать мнения, которые человек должен иметь; и смешать его идеи о пороке и о добродетели.

Противники необходимости говорят, что если все действия человека необходимы, то не существует никакого права наказывать плохие или даже сердиться на тех, кто их совершает: что ничто не должно быть вменено им; что законы были бы несправедливы, если бы они декретировали наказание за необходимые действия; короче говоря, что при этой системе человек не мог бы иметь ни заслуг, ни отсутствия заслуг. В ответ можно аргументировать, что вменить действие кому-либо — значит приписать это действие ему; признать его автором: таким образом, даже когда действие предполагалось эффектом агента, и этим агентом была необходимость, вменение имело бы место: заслуга или отсутствие заслуг, которые приписываются действию, — это идеи, происходящие из эффектов, благоприятных или пагубных, которые возникают для тех, кто испытывает его действие; когда, следовательно, должно быть допущено, что агентом была необходимость, не менее верно, что действие было бы либо хорошим, либо плохим; достойным уважения или презренным для тех, кто должен чувствовать его влияние; короче говоря, что оно было бы способно либо вызвать их любовь, либо возбудить их гнев. Любовь и гнев — это способы существования, подходящие для модификации существ человеческого вида: когда, следовательно, человек раздражается против своего ближнего, он намеревается возбудить его страх или даже наказать его, чтобы удержать его от совершения того, что неприятно ему. Более того, его гнев необходим; он является результатом его Природы; следствием его темперамента. Болезненное ощущение, произведенное камнем, который падает на руку, не доставляет меньше неудовольствия, потому что оно исходит от причины, лишенной воли; которая действует по необходимости своей Природы. Созерцая человека как действующего необходимо, невозможно избежать различения того способа действия или бытия, который приятен, который вызывает одобрение, от того, который огорчает, который раздражает, который Природа обязывает его винить и предотвращать. Из этого будет видно, что система фатализма никоим образом не меняет актуальное состояние вещей и отнюдь не рассчитана на то, чтобы смешать идеи человека о добродетели и пороке.

Природа человека всегда восстает против того, что противостоит ей: есть люди столь холеричные, что они приходят в ярость даже против бесчувственных и неодушевленных объектов; размышление об их собственной неспособности модифицировать эти объекты должно привести их обратно к разуму. Родители часто очень заслуживают порицания за то, что исправляют своих детей с гневом: их следует созерцать как существ, которые еще не модифицированы; или которые, возможно, были очень плохо модифицированы ими самими: нет ничего более обычного в жизни, чем видеть людей, наказывающих проступки, причиной которых они сами являются.

Законы создаются с целью поддержания общества; поддержания его существования; предотвращения того, чтобы человек, ассоциированный, вредил своему соседу; они, следовательно, компетентны наказывать тех, кто нарушает его гармонию, или тех, кто совершает действия, которые вредны для их ближних; будь эти ассоциированные агентами необходимости или свободными агентами, достаточно знать, что они восприимчивы к модификации и, следовательно, подчинены действию закона. Уголовные законы являются, или должны быть, теми мотивами, которые опыт показал способными сдерживать неумеренные страсти человека или уничтожать импульс, который эти страсти дают его воле; из какой бы необходимой причины человек ни извлекал эти страсти, законодатель предлагает остановить их эффект, когда он принимает подходящие средства, когда он принимает правильные методы, он уверен в успехе. Судья, декретируя преступлению виселицы, пытки или любое другое наказание, делает не больше, чем архитектор, который, строя дом, помещает желоба, чтобы отводить дождь и предотвратить его подмывание фундамента.

Какова бы ни была причина, которая обязывает человека действовать, общество обладает правом сокрушить эффекты, так же как человек, чья земля была бы разрушена рекой, имеет право сдерживать ее воды дамбой: или даже, если он способен, изменить ее курс. Именно в силу этого права общество имеет власть запугивать, способность наказывать с целью своего собственного сохранения тех, кто может быть искушен вредить ему; или тех, кто совершает действия, которые признаны действительно прерывающими его покой; враждебными его безопасности; отталкивающими для его счастья.

Возможно, будут утверждать, что общество обычно не наказывает за те проступки, в которых воля не принимает участия; что, по сути, оно наказывает только волю; что именно она определяет природу преступления и степень его тяжести; что если эта воля не свободна, то ее не следует наказывать. Я отвечу, что общество — это собрание чувствующих существ, способных к разуму, которые желают собственного благополучия, боятся зла и стремятся к добру. Эти склонности позволяют их воле быть измененной или определенной таким образом, что они способны вести себя сообразно цели, которую имеют в виду. Воспитание, законы, общественное мнение, пример, привычка, страх — вот те причины, которые должны изменять человека в обществе, влиять на его волю, регулировать его страсти, сдерживать действия того, кто способен нанести вред цели его объединения, и тем самым побуждать его содействовать общему счастью. Эти причины таковы, что производят впечатление на каждого человека, чья организация, чья сущность, чье психическое здоровье позволяют ему усваивать привычки, перенимать способы мышления, принимать образ действий, который общество желает ему внушить. Все индивиды человеческого рода восприимчивы к страху, откуда естественным образом вытекает, что страх наказания или лишения желаемого счастья — это мотивы, которые неизбежно должны в той или иной степени влиять на его волю и регулировать его действия. Если найдется человек, настолько плохо устроенный, что он сопротивляется, чья организация настолько порочна, что он нечувствителен к тем мотивам, которые действуют на всех его собратьев, то он не пригоден для жизни в обществе; он противоречил бы самой цели своего объединения: он был бы его врагом; он создавал бы препятствия его естественному стремлению; его мятежный нрав, его несоциальная воля, не будучи восприимчивыми к тому изменению, которое соответствует его собственным истинным интересам и интересам его сограждан, привели бы к тому, что они объединились бы против такого врага; и закон, который является или должен быть выражением общей воли, подверг бы заслуженному наказанию того строптивого индивида, на которого мотивы, представленные ему обществом, не оказали того эффекта, которого оно вправе было ожидать: вследствие этого такой несоциальный человек был бы наказан; он был бы сделан несчастным и, в зависимости от характера его преступления, был бы исключен из общества как существо, мало приспособленное для содействия его целям.

Если общество имеет право на самосохранение, оно также имеет право принимать для этого средства: этими средствами являются законы, которые представляют или должны представлять воле человека те мотивы, которые наиболее подходят для того, чтобы удержать его от совершения вредных действий. Если эти мотивы не достигают должного эффекта, если они не способны повлиять на него, общество ради собственного блага обязано лишить его возможности причинять дальнейший вред. Из какого бы источника ни проистекали его действия, являются ли они результатом свободы воли или порождением необходимости, общество принуждает его, если, предоставив ему мотивы, достаточно сильные для воздействия на разумных существ, оно видит, что эти мотивы оказались неспособны победить его порочную природу. Оно наказывает его справедливо, когда действия, от которых оно его отговаривает, действительно вредны для общества; оно обладает неоспоримым правом наказывать, когда оно лишь предписывает то, что соответствует цели, поставленной человеком при объединении, или запрещает совершение тех актов, которые противоречат этой цели, которые враждебны природе существ, объединившихся ради взаимной выгоды. Но, с другой стороны, закон не приобрел права наказывать его: если он не сумел представить ему мотивы, необходимые для влияния на его волю, он не имеет права принуждать его, если небрежность общества лишила его средств к существованию, к развитию своих талантов, к проявлению своего трудолюбия, к работе на благо общества. Оно несправедливо, когда наказывает тех, кому не дало ни воспитания, ни честных принципов; кому не позволило усвоить привычки, необходимые для поддержания общества: оно несправедливо, когда наказывает их за проступки, которые сделали для них необходимыми нужды их природы или устройство общества: оно несправедливо, оно иррационально всякий раз, когда карает их за следование тем склонностям, которые пример, общественное мнение, институты, само общество сговариваются им привить. Короче говоря, закон несовершенен, когда он не соразмеряет наказание с реальным злом, которое понесло общество. Последняя степень несправедливости, вершина глупости — это когда общество настолько ослеплено, что наказывает тех граждан, которые служили ему с пользой.

Уголовные законы, выставляя перед человеком, который должен считаться восприимчивым к страху, устрашающие объекты, представляют ему мотивы, рассчитанные на то, чтобы повлиять на его волю. Идея боли, лишение свободы, страх смерти являются для существа, хорошо устроенного, находящегося в полном обладании своими способностями, очень мощными препятствиями, которые сильно противостоят импульсу его необузданных желаний: когда они не сдерживают его волю, когда они не могут остановить его продвижение, он является иррациональным существом; безумцем; существом, плохо организованным; против которого общество имеет право обезопасить себя; против которого оно имеет право принимать меры для собственной безопасности. Безумие, без сомнения, есть непроизвольное, необходимое состояние; тем не менее никто не считает несправедливым лишать безумных свободы, хотя их действия могут быть приписаны лишь расстройству их мозга. Злодеи — это люди, чей мозг постоянно или временно расстроен; все же они должны быть наказаны по причине зла, которое они совершают; они всегда должны быть поставлены в невозможность вредить обществу: если не остается надежды вернуть их к разумному поведению — если исчезла всякая перспектива призвать их к исполнению долга — если их нельзя заставить принять образ действий, соответствующий великой цели объединения, — они должны быть навсегда исключены из его благ.

Здесь не потребуется рассматривать, насколько далеко могут быть разумно доведены наказания, которые общество налагает на тех, кто совершает против него преступления. Разум, по-видимому, должен указывать на то, что закон должен проявлять к необходимым преступлениям человека всю снисходительность, которая совместима с сохранением общества. Система фатализма, как мы видели, не оставляет преступление безнаказанным; но она, по крайней мере, рассчитана на то, чтобы смягчить варварство, с которым многие народы наказывают жертв своего гнева. Эта жестокость становится еще более абсурдной, когда опыт показал ее бесполезность: привычка видеть свирепые наказания приучает преступников к этой мысли. Если верно, что общество обладает правом лишать жизни своих членов — если действительно является фактом, что смерть преступника, отныне бесполезного, может быть выгодна для общества, что необходимо будет рассмотреть, — то человечность, по крайней мере, требует, чтобы эта смерть не сопровождалась бесполезными пытками, которыми законы, возможно, в данном случае слишком суровые, часто, кажется, находят удовольствие обрушивать на свою жертву. Эта жестокость, по-видимому, побеждает свою собственную цель, она лишь служит тому, чтобы заставить преступника, приносимого в жертву общественной мести, страдать без всякой выгоды для общества; она вызывает сострадание у зрителя, располагает его в пользу несчастного правонарушителя, который стонет под ее тяжестью; она не впечатляет злодеев ничем, кроме вида тех жестокостей, которые предназначены для них самих; что слишком часто делает их более свирепыми, более жестокими, более враждебными к своим собратьям: если бы пример смерти был менее частым, даже без сопровождения пытками, он был бы более эффективным. Если бы консультировались с опытом, то обнаружили бы, что большинство преступников смотрят на смерть лишь как на «плохую четверть часа». Неоспоримым фактом является то, что вор, видя, как один из его товарищей проявляет недостаток твердости при наказании, сказал ему: «Разве это не то, о чем я часто говорил тебе, что в нашем деле у нас на одну беду больше, чем у остального человечества?». Грабежи совершаются ежедневно, даже у подножия эшафотов, где наказывают преступников. В тех странах, где смертная казнь применяется так легко, уделялось ли достаточно внимания тому факту, что общество ежегодно лишается большого числа индивидов, которые могли бы оказать ему очень полезную услугу, если бы их заставили работать и тем самым возместить обществу ущерб, который они причинили? Легкость, с которой отнимаются жизни людей, доказывает некомпетентность советников; является свидетельством небрежности законодателей: они находят, что это гораздо более короткий путь, что им меньше хлопот уничтожать граждан, чем искать средства сделать их лучше.

Что сказать о несправедливой жестокости некоторых народов, в которых закон, целью которого должно быть преимущество целого, кажется, создан только для безопасности самых могущественных? Как объяснить бесчеловечность тех обществ, в которых наказания, наиболее несоразмерные преступлению, безжалостно отнимают жизни людей, которых самая острая необходимость, ужасная альтернатива голодной смерти в стране изобилия вынудила стать преступниками? Именно так во многих цивилизованных странах жизнь гражданина ставится на одни весы с деньгами; что несчастный бедняк, который умирает от голода, который корчится в самой крайней нищете, предается смерти за то, что взял жалкую часть излишеств другого, которого он видит купающимся в изобилии! Это то, что во многих, в остальном очень просвещенных обществах, называется «справедливостью» или приведением наказания в соответствие с преступлением.

Пусть человек гуманный, чьи нежные чувства живы к благополучию своего вида, — пусть моралист, который проповедует добродетель, который призывает человека к терпимости, — пусть философ, который проникает в тайны Природы, — пусть сам теолог скажет, не становится ли эта ужасная несправедливость, этот тяжкий грех еще более вопиющим, когда законы предписывают самые жестокие пытки за преступления, к которым привели самые иррациональные обычаи, которые порождают плохие институты, которые множат злые примеры? Не похоже ли это на то, чтобы построить жалкую, неудобную лачугу, а затем наказывать обитателя за то, что он не находит в ней всех удобств самого совершенного особняка, самого законченного строения? Человек, как нельзя слишком часто повторять, склонен к злу только потому, что все, кажется, подталкивает его к его совершению, слишком часто показывая ему торжествующий порок: его воспитание во многих государствах отсутствует, возможно, дефектно почти во всех; во многих местах он не получает от общества никаких принципов, кроме принципов непонятного суеверия; которые создают лишь слабый барьер против тех склонностей, которые возбуждаются распущенными нравами; которые поощряются порочными примерами: напрасно закон взывает к нему: «не посягай на имущество ближнего твоего»; его нужды, более мощные, громко заявляют ему, что он должен жить: не привыкший к разуму, никогда не подвергавшийся здоровой дисциплине, он полагает, что должен делать это за счет общества, которое ничего для него не сделало: которое осуждает его стонать в нищете, прозябать в бедности: часто лишенный обычных предметов первой необходимости, требуемых для поддержания его существования, которое его сущность, над которой он не властен, принуждает его сохранять. Он компенсирует себя воровством, он мстит убийством, он становится грабителем по профессии, убийцей по ремеслу; он погружается в преступление и стремится, рискуя своей жизнью, удовлетворить те нужды, реальные или воображаемые, к рождению которых все вокруг него сговаривается. Лишенный образования, он не был научен сдерживать ярость своего темперамента — направлять свои страсти с осмотрительностью — обуздывать свои наклонности. Без идей приличия, лишенный истинных принципов чести, он вступает на преступный путь, который вредит его стране: которая в то же время была для него не более чем мачехой. В пароксизме своей ярости, в обострении своего ума он теряет из виду права своего ближнего, он не замечает виселицы, он забывает о пытке; его необузданные желания стали слишком сильными — они полностью поглотили его ум; преступным потворством они придали его привычкам закоренелость, которая мешает ему изменить их; лень сделала его вялым: угрызения совести грызли его покой; отчаяние сделало его слепым; он бросается на смерть; и общество вынуждено наказывать его строго за те роковые, те необходимые склонности, которые оно, возможно, само породило в его сердце злым примером: или которые, по крайней мере, не взяло на себя труд своевременно искоренить; которым пренебрегло противопоставить подходящие мотивы — те, что рассчитаны на то, чтобы дать ему честные принципы — побудить его к трудолюбивым привычкам, внушить ему добродетельные наклонности. Таким образом, общество часто наказывает те склонности, автором которых является оно само, или которые его небрежность позволила возникнуть в уме человека: оно действует как те несправедливые отцы, которые наказывают своих детей за пороки, которые сами же заставили их усвоить.

Как бы несправедливо, как бы неразумно ни было или ни казалось это поведение, оно не менее необходимо: общество, такое, какое оно есть, какова бы ни была его испорченность, какие бы пороки ни пронизывали его институты, как и все остальное в Природе, желает существовать; стремится к самосохранению: вследствие этого оно обязано наказывать те эксцессы, которые породило его собственное порочное устройство: вопреки своим особым предрассудкам, несмотря на свои пороки, оно убедительно чувствует, что его собственная непосредственная безопасность требует, чтобы оно уничтожило заговоры тех, кто ведет войну против его спокойствия: если они, увлеченные грязным потоком своих необходимых склонностей, нарушают его покой — если, несомые течением своих дурно направленных желаний, они вредят его интересам, это, следуя естественному закону, который обязывает его трудиться ради собственного сохранения, убирает их со своего пути; наказывает их с большей или меньшей строгостью, в зависимости от объектов, которым оно придает наибольшее значение, или которые оно считает наиболее подходящими для содействия своему собственному благополучию: без сомнения, оно часто обманывается как относительно этих объектов, так и относительно средств; но оно обманывается неизбежно, за неимением знаний, рассчитанных на то, чтобы просветить его относительно его истинных интересов; за неимением тех, кто регулирует его движения, обладающих должной бдительностью — подходящими талантами — необходимой добродетелью. Из этого станет ясно, что несправедливость общества, плохо устроенного и ослепленного своими предрассудками, так же необходима, как и преступления тех, кем оно враждебно атаковано — чьими пороками оно раздирается. Политическое тело, находясь в состоянии безумия, не может действовать более сообразно разуму, чем один из его членов, чей мозг расстроен безумием.

Все еще будут говорить, что эти максимы, подчиняя все необходимости, должны смешивать или даже разрушать понятия, которые человек формирует о справедливости и несправедливости; о добре и зле; о заслуге и отсутствии заслуг: я отрицаю это. Хотя человек во всем, что он делает, действует необходимо, его действия хороши, они справедливы, они заслуживают похвалы всякий раз, когда они направлены на реальную пользу его собратьев; общества, частью которого он является: они по необходимости отличаются от тех, которые действительно вредны для благополучия его соратников. Общество справедливо, оно хорошо, оно достойно нашего почтения, когда оно обеспечивает всем своим членам их физические нужды, когда оно предоставляет им защиту, когда оно обеспечивает их свободу, когда оно вводит их во владение их естественными правами. Именно в этом заключается все счастье, к которому способен общественный договор: общество несправедливо, оно плохо, оно недостойно нашего уважения, когда оно пристрастно к немногим, когда оно жестоко к большинству: именно тогда оно множит своих врагов, обязывает их мстить преступными действиями, которые оно вынуждено наказывать. Не от капризов политического общества зависят истинные понятия о справедливости и несправедливости — правильные идеи о моральном добре и зле — справедливая оценка заслуг и отсутствия заслуг; они зависят от пользы, от необходимости вещей, которая всегда заставляет человека чувствовать, что существует образ действий, на который он безоговорочно полагается, который он обязан почитать, который он не может не одобрять ни в своих собратьях, ни в себе самом, ни в обществе: в то время как существует другой образ, которому он не может оказать своего доверия, который его природа заставляет его ненавидеть, который его чувства принуждают его осуждать. Именно на своей собственной сущности человек основывает свои идеи о удовольствии и боли — о правильном и неправильном — о пороке и добродетели: единственная разница между ними заключается в том, что удовольствие и боль заставляют их мгновенно почувствовать в своем мозгу; он осознает их существование на месте; в то время как преимущества, которые проистекают для него из справедливости, выгода, которую он извлекает из добродетели, часто не проявляются иначе, как после долгого ряда размышлений — после многократного опыта и сложного внимания; которые многим, либо из-за дефекта в их сложении, либо из-за своеобразия обстоятельств, в которых они находятся, не удается совершить, или, по крайней мере, совершить правильно.

Как необходимое следствие этой аксиомы, система фатализма, хотя ее часто так обвиняли, не стремится поощрять человека к преступлению, заставлять угрызения совести исчезнуть из его ума. Его склонности должны быть приписаны его природе; использование, которое он делает из своих страстей, зависит от его привычек, от его мнений, от идей, которые он получил в своем воспитании; от примеров, представленных обществом, в котором он живет. Эти вещи — то, что неизбежно решает его поведение. Таким образом, когда его темперамент делает его восприимчивым к сильным страстям, он неистов в своих желаниях, каковы бы ни были его спекуляции.

Угрызения совести — это болезненное чувство, возбуждаемое в нем горем, вызванным либо непосредственным, либо вероятным будущим эффектом его потакаемых страстей: если бы эти эффекты были всегда полезны для него, он не испытывал бы угрызений совести; но, как только он убеждается, что его действия делают его ненавистным, что его страсти делают его презренным; или, как только он боится, что будет наказан тем или иным способом, он становится беспокойным, недовольным собой — он упрекает себя в своем собственном поведении — он чувствует стыд — он боится суждения тех существ, чью привязанность он научился ценить — в чьей доброй воле он находит свой собственный комфорт глубоко заинтересованным. Его опыт доказывает ему, что злой человек ненавистен всем тем, на кого его действия имеют какое-либо влияние: если эти действия скрыты в момент совершения, он знает, что очень редко случается, чтобы они оставались таковыми навсегда. Малейшее размышление убеждает его, что нет злого человека, который не стыдился бы своего собственного поведения — который был бы по-настоящему доволен собой — который не завидовал бы положению доброго человека — который не был бы обязан признать, что он очень дорого заплатил за те преимущества, которыми он никогда не способен наслаждаться, не испытывая самых неприятных ощущений, не делая самых горьких упреков самому себе; тогда он чувствует стыд, презирает себя, ненавидит себя, его совесть становится встревоженной, угрызения совести следуют за ней. Чтобы убедиться в истинности этого принципа, достаточно бросить взгляд на крайние меры предосторожности, которые тираны и злодеи, которые в остальном достаточно могущественны, чтобы не бояться наказания человека, принимают, чтобы предотвратить разоблачение; — до каких пределов они доводят свои жестокости против одних, до каких низостей они опускаются перед другими из тех, кто способен выставить их на общественное посмешище. Разве у них нет сознания своих собственных беззаконий? Разве они не знают, что они ненавистны и презренны? Разве у них нет угрызений совести? Счастливо ли их состояние? Лица, хорошо воспитанные, приобретают эти чувства в своем воспитании; которые либо усиливаются, либо ослабляются общественным мнением, привычкой или примерами, поставленными перед ними. В испорченном обществе угрызения совести либо не существуют, либо быстро исчезают; потому что во всех своих действиях человек обязан неизбежно считаться с суждением своего ближнего. Он никогда не чувствует ни стыда, ни угрызений совести за действия, которые он видит одобренными, которые практикуются миром. При коррумпированных правительствах продажные души, алчные существа, наемные индивиды не краснеют ни за низость, ни за грабеж, ни за хищничество, когда это санкционировано примером; в распущенных народах никто не краснеет за прелюбодеяние, кроме мужа, за чей счет оно совершается; в суеверных странах человек не краснеет за то, что убивает своего ближнего за его мнения. Будет очевидно, поэтому, что его угрызения совести, так же как и идеи, правильные или неправильные, которые человек имеет о приличии, добродетели, справедливости и т. д., являются необходимым следствием его темперамента, измененного обществом, в котором он живет: убийцы и воры, когда они живут только среди себя, не имеют ни стыда, ни угрызений совести.

Таким образом, я повторяю, все действия человека необходимы; те, которые всегда полезны, которые постоянно способствуют реальному, стремятся к постоянному счастью его вида, называются добродетелями и неизбежно приятны всем, кто испытывает их влияние; по крайней мере, если их страсти или ложные мнения не обязывают их судить таким образом, который мало согласуется с природой вещей: каждый человек действует, каждый индивид судит, необходимо, согласно своему собственному особому способу существования — после идей, истинных или ложных, которые он сформировал относительно своего счастья. Существуют необходимые действия, которые человек обязан одобрять; существуют другие, которые, вопреки самому себе, он вынужден порицать; идея которых порождает стыд, когда его размышление позволяет ему созерцать их с той же точки зрения, с которой они рассматриваются его соратниками. Добродетельный человек и злой человек действуют из мотивов, одинаково необходимых: они отличаются просто своей организацией — идеями, которые они формируют себе о счастье: мы любим одного необходимо — мы ненавидим другого по той же необходимости. Закон его природы, который хочет, чтобы чувствующее существо постоянно трудилось, чтобы сохранить себя, не оставил человеку силы выбирать или свободы воли предпочесть боль удовольствию — порок пользе — преступление добродетели. Именно сущность самого человека обязывает его отличать те действия, которые выгодны ему, от тех, которые вредны для его интереса, от тех, которые пагубны для его счастья.

Это различие сохраняется даже в самых коррумпированных обществах, в которых идеи добродетели, хотя и полностью стертые из их поведения, остаются теми же в их уме. Давайте предположим человека, который решительно определился в пользу злодейства, который сказал бы себе: «Глупо быть добродетельным в обществе, которое испорчено, в сообществе, которое развращено». Давайте предположим также, что он обладает достаточной ловкостью, неожиданной удачей избежать порицания или наказания в течение долгого ряда лет; я говорю, что, несмотря на все эти обстоятельства, казалось бы, столь выгодные для него самого, такой человек не был ни счастлив, ни доволен своим собственным поведением. Он был в постоянных муках — всегда в войне со своими собственными действиями — в состоянии постоянного возбуждения. Сколько боли, сколько тревоги не вынес он в этом постоянном конфликте с самим собой? Сколько мер предосторожности, какой чрезмерный труд, какая бесконечная забота, не был ли он вынужден применить в этой продолжающейся борьбе; сколько затруднений, сколько забот не испытал он в этой вечной борьбе со своими соратниками, чью проницательность он боится, чьего презрения он боится, что последует за истинным знанием его занятий. Спросите его, что он думает о себе, он уклонится от вопроса. Подойдите к постели этого злодея в момент, когда он умирает; спросите его, был бы он готов начать заново, по той же цене, жизнь подобного возбуждения? Если он искренен, он признает, что не вкусил ни покоя, ни счастья; что каждое преступление наполняло его беспокойством — что размышление мешало ему спать — что мир был для него только одной непрерывной сценой тревоги — непрерывной цепочкой ужаса — вечной тревогой ума; — что жить мирно на хлебе и воде кажется ему гораздо более счастливым, более легким состоянием, чем обладать богатством, кредитом, репутацией, почестями на тех же условиях, на которых он сам их приобрел. Если этот злодей, несмотря на все свои успехи, находит свое состояние столь плачевным, что нужно думать о чувствах тех, у кого нет ни тех же ресурсов, ни тех же преимуществ, чтобы преуспеть в своих преступных проектах.

Таким образом, система необходимости — это истина, не только основанная на достоверном опыте, но, опять же, она устанавливает мораль на непоколебимой основе. Далекая от подрыва основ добродетели, она указывает на ее необходимость; она ясно показывает неизменные чувства, которые она должна возбуждать — чувства столь необходимые, столь сильные, столь соответствующие его существованию, что все предрассудки человека — все пороки его институтов — весь эффект злого примера никогда не были способны полностью искоренить их из его ума. Когда он ошибается в преимуществах добродетели, это должно быть приписано ошибкам, которые вливаются в него — иррациональности его институтов: все его блуждания являются роковыми последствиями ошибки, — необходимым результатом предрассудков, которые отождествили себя с его существованием. Пусть поэтому больше не вменяется его природе, что он стал злым, но тем пагубным мнениям, которые он впитал с молоком матери, — которые сделали его амбициозным, алчным, завистливым, надменным, высокомерным, развратным, нетерпимым, упрямым, предвзятым, неудобным для своих собратьев, вредным для самого себя. Именно воспитание несет в его систему зародыш тех пороков, которые неизбежно мучают его в течение всего курса его жизни.

Фатализм упрекают в том, что он обескураживает человека — что он гасит пыл его души — что он погружает его в апатию — что он разрушает связи, которые должны соединять его с обществом. Его противники говорят: «Если все необходимо, мы должны позволить вещам идти своим чередом и не беспокоиться ни о чем». Но зависит ли от человека быть чувствительным или нет? Хозяин ли он чувствовать или не чувствовать боль? Если Природа наделила его гуманной, нежной душой, возможно ли, чтобы он не интересовался самым живым образом благополучием существ, о которых он знает, что они необходимы для его собственного особого счастья? Его чувства необходимы: они зависят от его собственной особой природы, культивируемой воспитанием. Его воображение, готовое заботиться о счастье своего рода, заставляет его сердце сжиматься при виде тех зол, которые его ближний обязан терпеть, — заставляет его душу дрожать при созерцании нищеты, проистекающей из деспотизма, который давит на него — из суеверия, которое сбивает его с пути — из страстей, которые отвлекают его в состоянии войны против своего ближнего. Хотя он знает, что смерть является роковым, необходимым периодом для формы всех существ, его душа не менее живо реагирует на потерю любимой жены, — на кончину ребенка, рассчитанного утешить его старость, — на окончательное расставание с уважаемым другом, который стал дорог его сердцу. Хотя он не невежественен в том, что сущность огня — жечь, он не верит, что он освобожден от использования своих величайших усилий, чтобы остановить прогресс пожара. Хотя он внутренне убежден, что беды, свидетелем которых он является, являются необходимым следствием первоначальных ошибок, которыми пропитаны его сограждане, он чувствует, что должен показать им истину, если Природа дала ему необходимое мужество; под убеждением, что если они прислушаются к ней, она постепенно станет верным лекарством от их страданий, что она произведет те необходимые эффекты, которые по своей сущности она должна производить.

Если спекуляции человека изменяют его поведение, если они меняют его темперамент, он не должен сомневаться, что система необходимости имела бы самое выгодное влияние на него; не только она подходит для того, чтобы успокоить большую часть его беспокойства, но она также будет способствовать вдохновению его полезной покорностью, рациональной покорностью, декретам судьбы, с которой его слишком большая чувствительность часто заставляет его быть подавленным. Эта счастливая апатия, без сомнения, была бы желательна для тех, чьи души, слишком нежные, чтобы выносить неравенства жизни, часто делают их плачевной игрушкой своей судьбы; или чьи органы, слишком слабые, чтобы оказать сопротивление ударам фортуны, непрестанно подвергают их опасности быть разбитыми вдребезги под грубыми ударами невзгод.

Но из всех важных преимуществ, которые человеческий род мог бы извлечь из доктрины фатализма, если бы человек применил ее к своему поведению, ни одно не было бы большей величины, ни одно не имело бы более счастливого последствия, ни одно не укрепило бы более эффективно его счастье, чем та всеобщая снисходительность, та универсальная толерантность, которая должна неизбежно проистекать из мнения, что «все необходимо». Вследствие принятия этого принципа фаталист, если бы у него была чувствительная душа, сострадал бы предрассудкам своего ближнего — оплакивал бы его блуждания — стремился бы разуверить его — пытался бы кротостью вести его на правильный путь, никогда не раздражаясь против его слабости, никогда не оскорбляя его нищеты. Действительно, какое право мы имеем ненавидеть или презирать человека за его мнения? Его невежество, его предрассудки, его слабоумие, его пороки, его страсти, его слабость — разве они не являются неизбежным следствием порочных институтов? Разве он не достаточно наказан множеством зол, которые поражают его со всех сторон? Те деспоты, которые сокрушают его железным скипетром, разве они не являются постоянными жертвами своего собственного особого беспокойства — порабощенными своей вечной неуверенностью — вечными рабами своих подозрений? Есть ли хоть один злой индивид, который наслаждается чистым, не смешанным, реальным счастьем? Разве народы непрестанно не страдают от своих глупостей? Разве они не являются непрестанными дураками своих предрассудков? Разве невежество вождей, недоброжелательность, которую они питают к разуму, ненависть, которую они имеют к истине, не наказывается слабоумием их граждан, разрушением государств, которыми они управляют? Короче говоря, фаталист скорбел бы, видя, как необходимость каждый момент осуществляет свои суровые декреты над смертными, которые не знают ее силы, или которые чувствуют ее наказание, не желая признать руку, от которой оно исходит; он поймет, что невежество необходимо, что доверчивость является необходимым результатом невежества — что рабство и неволя являются необходимыми следствиями невежественной доверчивости — что коррупция нравов проистекает неизбежно из рабства — что несчастья общества, несчастье его членов являются необходимым порождением этой коррупции. Фаталист, вследствие этих идей, не будет ни мрачным мизантропом, ни опасным гражданином; он простит своим братьям те блуждания, он простит им те ошибки, — которые их испорченная природа, по тысяче причин, сделала необходимыми — он предложит им утешение — он постарается вдохновить их мужеством — он будет усерден в том, чтобы разуверить их в их праздных понятиях, в их химерических идеях; но он никогда не проявит против них горечи души — он никогда не покажет им ту злобную враждебность, которая более подходит для того, чтобы заставить их восстать против его доктрин, чем привлечь их к разуму; — он не нарушит покой общества — он не поднимет народ на восстание против суверенной власти; напротив, он почувствует, что несчастная слепота великих и жалкая извращенность, роковое упрямство столь многих проводников народа являются необходимым следствием той лести, которая преподносится им в их младенчестве — которая питает их надежды аллюзивной ложью — порочной злобы тех, кто окружает их — кто злобно развращает их, чтобы они могли нажиться на их глупости — чтобы они могли воспользоваться их слабостью: короче говоря, что эти вещи являются неизбежным эффектом того глубокого невежества их истинного интереса, в котором все стремится держать их.

Фаталист не имеет права гордиться своими особыми талантами; никакой привилегии гордиться своими добродетелями; он знает, что эти качества являются лишь следствием его естественной организации, измененной обстоятельствами, которые никоим образом не зависели от него самого. Он не будет иметь ни ненависти, ни чувствовать презрения к тем, кого Природа и обстоятельства не благоприятствовали подобным образом. Именно фаталист должен быть смиренным, который должен быть скромным по принципу: разве он не обязан признать, что он не обладает ничем, чего он не получил ранее?

На самом деле, разве не все будет вести к снисходительности фаталиста, которого опыт убедил в необходимости вещей? Разве он не увидит с болью, что сущность общества, плохо устроенного, неразумно управляемого, порабощенного предрассудками, привязанного к неразумным обычаям, подчиненного иррациональным законам, деградировавшего под деспотизмом, испорченного роскошью, опьяненного ложными мнениями, — быть наполненным ничтожными членами; состоять из порочных граждан; быть составленным из пресмыкающихся рабов, которые гордятся своими цепями; из амбициозных людей, без идеи истинной славы; из скряг и расточителей; из фанатиков и либертинов! Убежденный в необходимой связи вещей, он не удивится, увидев, что вялость их вождей несет обескураживание в их страну, или что влияние их правителей разжигает кровавые войны, которыми она обезлюживается, и вызывает бесполезные расходы, которые обедняют ее; что все эти эксцессы вместе взятые — причина, почему так много народов содержат только людей, нуждающихся в счастье, не понимая, как его достичь; которые лишены морали, лишены добродетели. Во всем этом он будет созерцать не что иное, как необходимое действие и противодействие физики на мораль, морали на физику. Короче говоря, все, кто признает фатальность, останутся убежденными, что нация, плохо управляемая, — это почва, очень плодородная на ядовитых рептилий — очень обильная на ядовитые растения; что они имеют такой обильный рост, что теснят друг друга и душат себя. Именно в стране, возделанной руками Ликурга, он станет свидетелем производства бесстрашных граждан, благородно мыслящих индивидов, бескорыстных людей, которые являются чуждыми нерегулярным удовольствиям. В стране, возделанной Тиберием, он не найдет ничего, кроме злодеев с испорченными сердцами, людей с низкими презренными душами, презренных доносчиков, гнусных предателей. Именно почва, именно обстоятельства, в которых человек оказывается помещенным, делают его либо полезным объектом, либо вредным существом: мудрый человек избегает одного, как он избегал бы тех опасных рептилий, чья природа — жалить и передавать свой смертельный яд; он привязывается к другому, ценит его, любит его, как он делает те вкусные фрукты, чьей богатой зрелостью его вкус приятно удовлетворен, чьими охлаждающими соками он находит себя приятно освеженным: он видит злых без гнева — он лелеет добрых с удовольствием — он радуется щедрым: он прекрасно знает, что дерево, которое чахнет без культуры в засушливой, песчаной пустыне, которое низкорослое из-за недостатка внимания, безлиственное из-за недостатка влаги, которое выросло кривым из-за небрежности, стало бесплодным из-за недостатка суглинка, чья нежная кора грызется хищными зверями, пронзается бесчисленными насекомыми, возможно, расширило бы далеко и широко свои зеленые ветви от прямого и величественного стебля, принесло бы восхитительные фрукты, предоставило бы из своей роскошной листвы под своими мягкими листьями тенистое освежающее убежище от палящих лучей меридианного солнца, предложило бы под своими набухающими ветвями, под своими спутанными пучками укрытие от безжалостной бури, если бы его семя было удачно посеяно в более плодородную почву, помещено в более благоприятный климат, испытало бы заботливую опеку искусного культиватора.

Пусть же не говорят, что это унижает человека, сводя его функции к чистому механизму; что это постыдно недооценивать его, скандально оскорблять его, сравнивать его с деревом; с жалкой растительностью. Философ, лишенный предрассудков, не понимает этого языка, изобретенного теми, кто невежественен в том, что составляет истинное достоинство человека. Дерево — это объект, который на своем месте соединяет полезное с приятным; оно заслуживает нашего одобрения, когда оно производит сладкие и приятные фрукты; когда оно дает благоприятную тень. Все машины драгоценны, когда они действительно полезны, когда они верно выполняют функции, для которых они предназначены. Да, я говорю это с мужеством, повторяю с удовольствием, честный человек, когда он имеет таланты, когда он обладает добродетелью, является для существ своего вида деревом, которое снабжает их вкусными фруктами, которое дает им освежающее убежище: честный человек — это машина, пружины которой адаптированы выполнять свои функции таким образом, который должен удовлетворить ожидание всех его собратьев. Нет, я не должен краснеть, я не должен чувствовать себя униженным, быть машиной такого рода; и мое сердце подпрыгнуло бы от радости, если бы я мог предвидеть, что плод моих размышлений однажды будет полезен моему роду, утешителен для моего ближнего.

Разве Природа сама не является огромной машиной, которой человеческий вид — лишь очень слабая пружина? Я не вижу ничего презренного ни в ней, ни в ее произведениях; все существа, которые выходят из ее рук, хороши, благородны, возвышенны, всякий раз, когда они сотрудничают в производстве другого, в поддержании гармонии в сфере, где они должны действовать. Какова бы ни была природа души, сделана ли она смертной или предполагается бессмертной; рассматривается ли она как дух или рассматривается как часть тела; она будет найдена благородной, она будет оценена великой, она будет ранжирована хорошей, она будет считаться возвышенной в Сократе, в Аристиде, в Катоне: она будет считаться жалкой, она будет рассматриваться как презренная, она будет названа испорченной в Клавдии, в Сеяне, в Нероне: ее энергии будут восхищены, мы будем восхищены ее манерой, очарованы ее усилиями в Шекспире, в Корнеле, в Ньютоне, в Монтескье: ее низость будет оплакана, когда мы увидим низких, презренных людей, которые льстят тирании или которые рабски пресмыкаются у подножия суеверия.

Все, что было сказано в ходе этой работы, доказывает ясно, что все необходимо; что все всегда в порядке, относительно Природы; где все существа делают не что иное, как следуют законам, которые наложены на их соответствующие классы. Это часть ее плана, что определенные части земли будут приносить вкусные фрукты, будут цвести прекрасными цветами; в то время как другие будут давать только терновник, будут давать только вредные овощи: она желала, чтобы некоторые общества производили мудрых людей, великих героев; чтобы другие рождали только жалкие души, презренных людей, без энергии, лишенных добродетели. Страсти, ветры, бури, ураганы, вулканы, войны, чума, голод, болезни, смерть так же необходимы для ее вечного марша, как благодетельный жар солнца, безмятежность атмосферы, нежные дожди весны, обильные годы, мир, здоровье, гармония, жизнь: порок и добродетель, тьма и свет, и наука одинаково необходимы; одни не являются благами, другие не являются злом, кроме как для тех существ, чье счастье они влияют, либо благоприятствуя, либо расстраивая их особый способ существования. Целое не может быть несчастным, но оно может содержать несчастных индивидов.

Природа, следовательно, распределяет той же рукой то, что называется «порядком», и то, что называется «беспорядком»; то, что называется «удовольствием», и то, что называется «болью»: короче говоря, она распространяет по необходимости своего существования добро и зло в мире, который мы населяем. Пусть человек, поэтому, не обвиняет ее щедрость и не облагает ее злобой; пусть он не воображает, что его слабые крики, его слабые мольбы могут когда-либо остановить ее колоссальную силу, всегда действующую по неизменным законам; пусть он подчиняется молча своему состоянию; и когда он страдает, пусть он не ищет лекарства, прибегая к химерам, которые его собственное болезненное воображение создало; пусть он черпает из запасов самой Природы лекарства, которые она предлагает от зла, которое она приносит ему: если она посылает ему болезни, пусть он ищет в ее лоне те спасительные произведения, которым она дала жизнь, которые вылечат их: если она дает ему ошибки, она также снабжает его опытом, чтобы противодействовать им; по правде говоря, она снабжает его антидотом, подходящим для уничтожения их роковых эффектов. Если она позволяет человеку стонать под давлением своих пороков, под грузом своих глупостей, она также показывает ему в добродетели верное лекарство от его немощей: если беды, которые испытывают некоторые общества, необходимы, когда они станут слишком неудобными, они будут непреодолимо обязаны искать те лекарства, которые Природа всегда укажет им. Если эта Природа сделала существование невыносимым для некоторых несчастных существ, которых она, кажется, выбрала своими жертвами, все же смерть — это дверь, которая наверняка будет открыта для них — которая избавит их от их несчастий, хотя в их крошечном, слабоумном, своенравном суждении они могут считаться невозможными для исцеления.

Пусть человек, поэтому, не обвиняет Природу в том, что она неумолима к нему, так как не существует в ее целом круге зла, для которого она не предоставила бы лекарство тем, у кого есть мужество искать его, у кого есть стойкость применить его. Природа следует общим и необходимым законам во всех своих операциях; физическое бедствие и моральное зло не должны быть приписаны ее недостатку доброты, но необходимости вещей. Физическое бедствие — это расстройство, произведенное в органах человека физическими причинами, которые он видит действующими: моральное зло — это расстройство, произведенное в нем физическими причинами, действие которых для него является секретом. Эти причины всегда заканчиваются производством ощутимых эффектов, которые способны поразить его чувства; ни мысли, ни воля человека никогда не проявляются, кроме как заметными эффектами, которые они производят либо в нем самом, либо на тех существах, которых Природа сделала восприимчивыми к ощущению их импульса. Он страдает, потому что сущность некоторых существ — расстраивать экономию его машины; он наслаждается, потому что свойства некоторых существ аналогичны его собственному способу существования; он рождается, потому что сущность некоторой материи — комбинироваться под определенной формой; он живет, он действует, он думает, потому что сущность определенных комбинаций — поддерживать себя в существовании данными средствами в течение сезона; наконец, он умирает, потому что необходимый закон предписывает, что все комбинации, которые сформированы, должны либо быть уничтожены, либо раствориться. Из всего этого следует, что Природа беспристрастна ко всем своим произведениям; она подчиняет человека, как и все другие существа, тем вечным законам, от которых она даже не освободила себя; если бы она должна была приостановить эти законы, даже на мгновение, с того момента беспорядок воцарился бы в ее системе; ее гармония была бы нарушена.

Те, кто желает изучать Природу, должны взять опыт своим проводником; это, и только это, может позволить им проникнуть в ее секреты, распутать постепенно, часто незаметную основу тех тонких причин, которыми она пользуется, чтобы совершать величайшие феномены: с помощью опыта человек часто обнаруживает в ее свойствах, воспринимает способы действия, совершенно неизвестные векам, которые предшествовали ему; те эффекты, которые его деды созерцали как чудесные, которые они рассматривали как сверхъестественные усилия, смотрели как на чудеса, стали знакомыми ему в сегодняшний день, и в этот момент созерцаются как простые и естественные последствия, механизм которых он понимает — причину которых он понимает — способ действия которых он может раскрыть. Человек, в зондировании Природы, пришел к открытию истинных причин землетрясений; периодического движения моря; подземных пожаров; метеоров; электрической жидкости, все из которых рассматривались его предками, и до сих пор рассматриваются невежественными, неосведомленными, как несомненные знаки гнева небес. Его потомство, в продолжении, в исправлении уже сделанного опыта, возможно, пойдет дальше и обнаружит те причины, которые полностью скрыты от нынешних глаз. Объединенные усилия человеческого вида однажды, возможно, проникнут даже в святилище Природы и прольют свет на многие из тех тайн, которые до настоящего времени она, кажется, отказала всем его исследованиям.

Рассматривая человека в его истинном аспекте, отбросив авторитеты ради следования опыту, отложив в сторону заблуждения ради обращения к разуму, подчинив всё физическим законам, от которых его воображение тщетно пыталось их увести, мы обнаружим, что явления морального мира подчиняются точно таким же общим правилам, как и явления физического мира; что большая часть тех поразительных эффектов, которые невежество, подкрепленное предрассудками, заставляет его считать необъяснимыми и рассматривать как чудесные, являются естественными следствиями, вытекающими из простых причин. Он обнаружит, что извержение вулкана и рождение Тамерлана для Природы — одно и то же; обращаясь к первопричинам тех поразительных событий, которые он созерцает с ужасом, которые он рассматривает со страхом, возвращаясь к истокам тех ужасных революций, тех пугающих потрясений, тех страшных взрывов, которые раздирают человечество, опустошают прекраснейшие творения Природы, разоряют народы и вырывают общество с корнем, он обнаружит, что воля, которая совершала самые удивительные перемены, которая осуществляла самые обширные изменения в положении вещей, которая приводила к самым неожиданным событиям, была движима физическими причинами, чья незначительность заставляла его относиться к ним с презрением; чье отсутствие последствий в его собственных близоруких глазах приводило его к убеждению, что они совершенно неспособны породить явления, чья величина поражает его таким трепетом, чьи грандиозные масштабы наполняют его таким изумлением.

Если бы человек судил о причинах по их следствиям, во вселенной не было бы малых причин. В Природе, где всё связано, где всё действует и противодействует, движется и изменяется, созидает и разрушает, нет ни одного атома, который не играл бы важной роли — который не занимал бы необходимого места; нет ни одной незаметной частицы, какой бы малой она ни была, которая, будучи помещенной в подходящие обстоятельства, не производила бы самых поразительных эффектов. Если бы человек был способен проследить вечную цепь, проследить сцепленные звенья, которые соединяют со своими причинами все следствия, которые он наблюдает, не упуская из виду ни одного из них, — если бы он мог распутать концы тех незримых нитей, которые дают импульс мыслям, решение воле, направление страстям тех людей, которых называют могущественными, согласно их действиям, он бы обнаружил, что это истинные атомы, которые Природа использует, чтобы двигать моральный мир; что именно неожиданная, но необходимая функция этих неразличимых частиц материи, именно их агрегация, их комбинация, их пропорция, их ферментация, которые, постепенно модифицируя индивида, вопреки ему самому, часто без его собственного ведома, заставляют его думать, желать и действовать определенным, но необходимым образом. Если, таким образом, воля и действия этого индивида имеют влияние на большое число других людей, то вот моральный мир в состоянии величайшего возгорания, и наступают те последствия, которые человек созерцает с пугливым изумлением. Слишком много желчи в желчном пузыре фанатика, слишком воспаленная кровь в сердце завоевателя, болезненное несварение желудка у монарха, прихоть, возникшая в уме женщины, — иногда являются причинами, достаточными для того, чтобы развязать войну, отправить миллионы людей на бойню, истребить целый народ, разрушить стены, превратить города в пепел, ввергнуть нации в рабство, погрузить в траур целый народ, вызвать голод в стране, породить чуму, распространить бедствие, расширить страдания, распространить опустошение повсюду на поверхности нашего земного шара на протяжении долгого ряда веков.

Господствующая страсть индивида человеческого рода, когда она распоряжается страстями многих других, приходит к объединению их воли, к соединению их усилий и таким образом определяет положение человека. Именно таким образом честолюбивый, хитрый и сладострастный араб придал своим соотечественникам импульс, следствием которого стало покорение и опустошение обширных стран в Азии, Африке и Европе; последствия которого были достаточно мощными, чтобы воздвигнуть новую, обширную, но рабскую империю; дать новую систему религии миллионам человеческих существ; опрокинуть алтари их прежних богов; короче говоря, изменить мнения, изменить обычаи значительной части населения земли. Но при исследовании первоначальных источников этой странной революции, каковы были скрытые причины, которые оказали влияние на этого человека, которые возбудили его особые страсти и модифицировали его темперамент? Какова была материя, из комбинации которой получился хитрый, честолюбивый, восторженный и красноречивый человек; короче говоря, персонаж, способный навязать себя своим ближним, способный заставить их согласиться с его самыми экстравагантными взглядами? Это были, несомненно, незримые частицы его крови; незаметная текстура его волокон; соли, более или менее едкие, которые стимулировали его нервы; пропорция огненной жидкости, которая циркулировала в его системе. Откуда взялись эти элементы? Из чрева его матери; из пищи, которая питала его; из климата, в котором он родился; из идей, которые он получил; из воздуха, которым он дышал; не считая тысячи неоценимых, тысячи преходящих причин, которые в данном случае модифицировали, определили страсти этого важного существа, которое тем самым приобрело способность изменить облик этой земной сферы.

Если бы в самом начале было оказано малейшее препятствие причинам, столь слабым в своих принципах, эти удивительные события, которые поразили человека, никогда не были бы произведены. Приступ лихорадки, следствие слишком воспаленной желчи, возможно, был бы достаточен, чтобы сделать бесплодными все обширные проекты законодателя мусульман. Скудная диета, стакан воды, кровопускание иногда были бы достаточны, чтобы спасти королевства.

Таким образом, будет видно, что состояние человеческого рода, так же как и состояние каждого из его индивидов, каждое мгновение зависит от незримых причин, которые порождают часто мимолетные обстоятельства; что возможность развивает, что удобство приводит в действие: человек приписывает их следствия случаю, в то время как эти причины действуют необходимо, действуют согласно твердым правилам: он часто не обладает ни проницательностью, ни честностью, чтобы вернуться к их истинным принципам; он рассматривает такие слабые мотивы с презрением, потому что его научили считать их неспособными к производству таких грандиозных событий. Однако именно эти мотивы, какими бы слабыми они ни казались, эти пружины, столь жалкие в его глазах, согласно ее необходимым законам, достаточны в руках Природы, чтобы двигать вселенную. Завоевания Чингисхана не имеют в себе ничего более странного для глаза философа, чем взрыв мины, вызванный в своем принципе слабой искрой, которая начинает с того, что поджигает единственное зерно пороха; это немедленно передается многим миллионам других соприкасающихся зерен, чья объединенная сила, чьи умноженные мощности заканчиваются тем, что взрывают горы, разрушают укрепления или превращают густонаселенные, хорошо построенные города в груды руин.

Таким образом, невоспринимаемые причины, скрытые в лоне Природы до момента, когда их действие проявляется, часто решают судьбу человека. Счастье или несчастье, процветание или бедствие каждого индивида, так же как и целых наций, привязаны к силам, которые он не в состоянии предвидеть, которые он не может оценить, действие которых он не способен остановить. Возможно, в этот момент собираются атомы, комбинируются незримые частицы, совокупность которых сформирует суверена, который будет либо бичом, либо спасителем могущественной империи. Человек не может отвечать за свою собственную судьбу ни одного мгновения; он не имеет представления о том, что происходит внутри него самого; он невежественен относительно причин, которые действуют внутри его машины; он ничего не знает об обстоятельствах, которые придадут им активность: он не знаком с тем, что может развить их энергию; тем не менее, именно от этих причин, которые он не может распутать, зависит его положение в жизни. Часто непредвиденная встреча порождает страсть в его душе, последствия которой неизбежно окажутся влияющими на его счастье. Именно так самый добродетельный человек, благодаря причудливой комбинации неожиданных обстоятельств, может в одно мгновение стать самым преступным из своего вида.

Эта истина, без сомнения, покажется пугающей — этот факт, несомненно, покажется ужасным: но в основе своей, что в нем есть более отталкивающего, чем то, что учит его, что бесконечность случайностей, столь же неисправимых, сколь и непредвиденных, может каждое мгновение вырвать у него ту жизнь, к которой он так сильно привязан? Фатализм легко примиряет доброго человека со смертью: он заставляет его созерцать ее как верное средство избавления себя от порочности; эта система показывает смерть даже самому счастливому человеку как посредника между ним и теми несчастьями, которые часто заканчиваются отравлением его счастья; которые заканчиваются тем, что делают горестной самую удачливую жизнь.

Пусть же человек подчинится необходимости: вопреки ему самому она всегда будет гнать его вперед: пусть он смирится перед Природой, пусть принимает то благо, которое она ему преподносит: пусть он противопоставит необходимому злу, которое она заставляет его испытывать, те необходимые средства, которые она соглашается ему предоставить; пусть он не тревожит свой ум бесполезным беспокойством; пусть он наслаждается умеренно, потому что он обнаружит, что боль — необходимый спутник излишеств: пусть он следует путями добродетели, потому что всё докажет ему, даже в этом мире извращенности, что это абсолютно необходимо, чтобы сделать его достойным уважения в глазах других, чтобы сделать его довольным самим собой.

Слабый, тщеславный смертный, ты претендуешь на то, чтобы быть свободным агентом. Увы! Разве ты не видишь всех нитей, которые сковывают тебя? Разве ты не замечаешь, что это атомы, которые формируют тебя; что это атомы, которые движут тобой; что это обстоятельства, независимые от тебя самого, которые модифицируют твое бытие; что это обстоятельства, над которыми ты не имеешь никакого контроля, которые управляют твоей судьбой? В могущественной Природе, которая окружает тебя, неужели ты претендуешь на то, чтобы быть единственным существом, которое способно сопротивляться ее силе? Неужели ты действительно веришь, что твои слабые молитвы побудят ее остановиться в ее вечном марше; что твои болезненные желания могут заставить ее изменить ее вечный курс?

ГЛАВА XIII.

О бессмертии души; — о доктрине будущей жизни; — о страхе смерти.

Размышления, представленные читателю в этой работе, направлены на то, чтобы показать, что следует думать о человеческой душе, а также о ее операциях и способностях: всё доказывает самым убедительным образом, что она действует, что она движется согласно законам, подобным тем, что предписаны другим существам Природы; что ее нельзя отличить от тела; что она рождается вместе с ним; что она растет вместе с ним; что она модифицируется в той же прогрессии; короче говоря, всё должно заставить человека сделать вывод, что она погибает вместе с ним. Эта душа, так же как и тело, проходит через состояние слабости и младенчества; именно на этой стадии своего существования она подвергается множеству модификаций; она наполняется бесконечностью идей, которые она получает от внешних объектов через посредство органов; она накапливает факты, она собирает опыт, истинный или ложный, она формирует для себя систему поведения, согласно которой она мыслит, в соответствии с которой она действует, из чего проистекает либо ее счастье, либо ее несчастье, ее разум или ее бред, ее добродетели или ее пороки; достигнув вместе с телом своих полных сил, достигнув вместе с ним зрелости, она не перестает ни на одно мгновение разделять общие ощущения, будь то приятные или неприятные; она участвует во всех его удовольствиях; она разделяет все его боли; в результате она совместно одобряет или не одобряет свое состояние; подобно ему, она либо здорова, либо больна; активна или вяла; бодрствует или спит. В старости человек угасает полностью, его волокна становятся жесткими, его нервы теряют свою эластичность, его чувства притупляются, его зрение слабеет, его уши теряют свою остроту, его идеи становятся несвязными, его память подводит, его воображение остывает: что тогда становится с его душой? Увы! Она опускается вместе с телом; она цепенеет, когда оно теряет свою чувствительность; становится вялой, когда оно приходит в упадок в своей активности; подобно ему, будучи ослабленной годами, она выполняет свои функции с трудом; эта субстанция, которая считается духовной, которая считается нематериальной, которую пытаются отличить от материи, претерпевает те же революции, испытывает те же превращения, подчиняется тем же модификациям, что и само тело.

Вопреки этому доказательству материальности души, ее идентичности с телом, столь убедительному для непредубежденных, некоторые мыслители предполагали, что, хотя последнее смертно, первая не погибает: что эта часть человека пользуется особой привилегией бессмертия; что она свободна от растворения: свободна от тех изменений формы, которым подвергаются все существа в Природе: вследствие этого человек убедил себя, что эта привилегированная душа не умирает: ее бессмертие, прежде всего, кажется несомненным тем, кто предполагает ее духовной: сделав ее простым существом, без протяженности, лишенным частей, полностью отличным от всего, о чем он имеет знание, он притворился, что она не подчинена законам разложения, общим для всех существ, действие которых постоянно показывает ему опыт.

Человек, чувствуя внутри себя скрытую силу, которая незаметно производила действие, которая незаметно давала направление движению его машины, полагал, что вся Природа, о чьих энергиях он невежественен, с чьими способами действия он не знаком, обязана своим движением агенту, аналогичному его собственной душе; который действовал на великий макрокосм таким же образом, как эта душа действовала на его тело. Человек, предположив себя двойным, сделал двойной и Природу: он отличил ее от ее собственной специфической энергии; он отделил ее от ее движителя, которого постепенно сделал духовным. Таким образом, Природа, отличная от самой себя, рассматривалась как душа мира; а душа человека рассматривалась как мнения, исходящие из этой универсальной души. Это понятие о происхождении души очень глубокой древности. Это было понятие египтян, халдеев, евреев, большей части мудрецов востока. Должно казаться, что Моисей верил вместе с египтянами в божественную эманацию душ: согласно ему, «Бог образовал человека из праха земного, и вдунул в ноздри его дыхание жизни; и стал человек душею живою»: тем не менее, католик в наши дни отвергает эту систему божественной эманации, видя, что она предполагает Божество делимым: что было бы неудобно для римской идеи чистилища или для системы вечного наказания. Хотя Моисей в вышеприведенной цитате, кажется, указывает, что душа была частью Божества, не кажется, что доктрина бессмертия души была установлена в какой-либо из книг, приписываемых ему. Именно во время вавилонского пленения евреи узнали доктрину будущих наград и наказаний, преподаваемую Зороастром персам, но которую еврейский законодатель не понимал, или, по крайней мере, он оставил свой народ невежественным в этом предмете. Именно в тех школах Ферекид, Пифагор и Платон составили доктрину, столь льстящую тщеславию человеческой природы — столь приятную воображению смертных. Человек, таким образом, поверил, что он является частью Божества; бессмертным, подобно Божеству, в одной части самого себя: тем не менее, последующие религии отказались от этих преимуществ, которые они сочли несовместимыми с другими частями своих систем; они провозгласили, что Суверен Природы или ее создатель не был душой человека, но что в силу своего всемогущества он создал человеческие души в той же пропорции, в какой он произвел тела, которые они должны оживлять; и они учили, что эти души, однажды произведенные, эффектом того же всемогущества, наслаждались бессмертием.

Как бы то ни было с этими вариациями относительно происхождения душ, те, кто предполагал, что они исходят из Божества, верили, что после смерти тела, которое служило им оболочкой, они возвращались, возвращаясь к своему первому источнику. Те, кто, не принимая мнения о божественной эманации, восхищались духовностью, верили в бессмертие души, были вынуждены предположить регион, найти обитель для этих душ, которую их воображение рисовало им, каждый согласно своим страхам, своим надеждам, своим желаниям и своим предрассудкам.

Нет ничего более популярного, чем доктрина бессмертия души; нет ничего более универсально распространенного, чем ожидание другой жизни. Природа, вдохнув в человека самую пылкую любовь к своему существованию, желание сохранять себя вечно было необходимым следствием; это желание было немедленно преобразовано в уверенность: из того желания существовать вечно, которое Природа вложила в него, он сделал аргумент, чтобы доказать, что человек никогда не перестанет существовать. Абади говорит: «у нашей души нет бесполезных желаний, она естественно желает вечной жизни»; и с очень странной логикой он заключает, что это желание не могло не быть исполнено. Цицерон, до Абади, объявил бессмертие души врожденной идеей в человеке; однако, странно сказать, в другой части своих работ он считает Ферекида изобретателем этой доктрины. Как бы то ни было, человек, таким образом расположенный, слушал с жадностью тех, кто объявлял ему системы, столь соответствующие его желаниям. Тем не менее, он не должен рассматривать как сверхъестественное желание существовать, которое всегда было и всегда будет сущностью человека; это не должно вызывать удивления, если он принял с рвением гипотезу, которая льстила его надеждам, обещая, что его желание однажды будет удовлетворено; но пусть он остерегается делать вывод, что это желание само по себе является несомненным доказательством реальности этой будущей жизни, которой в настоящее время он, кажется, так сильно занят. Страсть к существованию в человеке — лишь естественное следствие тенденции чувствующего существа, чья сущность состоит в желании сохранить себя: в человеческом существе она следует за энергией его души — идет в ногу с силой его воображения — всегда готового реализовать то, чего он сильно желает. Он желает жизни тела, тем не менее это желание остается неисполненным; почему же желание жизни души не должно быть неисполненным, как и другое? Сторонники доктрины бессмертия души рассуждают так: «Все люди желают жить вечно, следовательно, они будут жить вечно». Предположим, аргумент обращен против них; поверили бы в него? Если бы было заявлено: «Все люди естественно желают быть богатыми; следовательно, все люди однажды будут богатыми», сколько сторонников нашла бы эта доктрина?

Самое простое размышление о природе своей души должно убедить человека в том, что идея ее бессмертия — лишь иллюзия мозга. Действительно, что есть его душа, если не принцип чувствительности? Что значит мыслить, наслаждаться, страдать; разве это не чувствовать? Что есть жизнь, если не совокупность модификаций, собрание движений, свойственных организованному существу? Таким образом, как только тело перестает жить, его чувствительность больше не может проявляться; когда его чувствительности больше нет, оно больше не может иметь идей, а следовательно, и мыслей. Идеи, как мы доказали, могут достигать человека только через его чувства; теперь, как они хотят, чтобы, будучи лишенным своих чувств, он был еще способен получать ощущения, иметь восприятия, формировать идеи? Поскольку они сделали душу человека существом, отделенным от одушевленного тела, почему они не сделали жизнь существом, отличным от живого тела? Жизнь в теле — это совокупность этого движения; чувство и мысль составляют часть этого движения: таким образом, разумно предположить, что в мертвом человеке эти движения прекратятся, как и все остальные.

Действительно, каким рассуждением будет доказано, что эта душа, которая не может чувствовать, мыслить, желать или действовать, кроме как с помощью органов человека, может страдать от боли, быть восприимчивой к удовольствию или даже иметь сознание своего собственного существования, когда органы, которые должны предупреждать ее об их присутствии, разложены или уничтожены? Разве не очевидно, что душа зависит от расположения различных частей тела; от порядка, с которым эти части сговариваются выполнять свои функции; от комбинированного движения целого? Таким образом, органическая структура однажды разрушена, можно ли разумно сомневаться, что душа будет разрушена тоже? Разве не видно, что в течение всего курса человеческой жизни эта душа стимулируется, изменяется, расстраивается, беспокоится всеми изменениями, которые испытывают органы человека? И все же будет настаиваться, что эта душа действует, мыслит, существует, когда эти же органы полностью исчезли!

Организованное существо можно сравнить с часами, которые, будучи однажды сломанными, больше не подходят для использования, для которого они были предназначены. Сказать, что душа будет чувствовать, будет мыслить, будет наслаждаться, будет страдать после смерти тела, — значит претендовать на то, что часы, разбитые на тысячу кусков, будут продолжать бить час; будут еще иметь способность отмечать ход времени. Те, кто говорит, что душа человека способна существовать, несмотря на разрушение тела, очевидно, поддерживают позицию, что модификация тела будет способна сохраниться после того, как субъект уничтожен: это в любом другом случае было бы сочтено совершенно абсурдным.

Будет сказано, что сохранение души после смерти тела является эффектом Божественного Всемогущества: но это поддержка абсурда бесплатной гипотезой. Конечно, не имеется в виду под Божественным Всемогуществом, какой бы природы оно ни предполагалось, что вещь должна существовать и не существовать в одно и то же время: если это не будет признано, будет довольно трудно доказать, что душа будет чувствовать и мыслить без посредников, необходимых для мысли.

Пусть они тогда, по крайней мере, воздержатся от утверждения, что разум не ранен доктриной бессмертия души; или ожиданием будущей жизни. Эти понятия, сформированные, чтобы льстить человеку, чтобы беспокоить воображение неосведомленных, которые не рассуждают, не могут казаться ни убедительными, ни вероятными просвещенным умам. Разум, освобожденный от иллюзий предрассудков, без сомнения, ранен предположением о душе, которая чувствует, которая мыслит, которая огорчается, которая радуется, которая имеет идеи, не имея органов; то есть, лишенная единственного известного посредника, нуждающаяся во всех естественных средствах, с помощью которых, согласно тому, что мы можем понять, для нее возможно чувствовать ощущения, иметь восприятия или формировать идеи. Если будет отвечено, что другие средства способны существовать, которые являются сверхъестественными или неизвестными, можно ответить, что эти средства передачи идей душе, отделенной от тела, не лучше известны или не более доступны тем, кто предполагает это, чем другим людям. По крайней мере, очень верно, это не может допустить даже спора, что все те, кто отвергает систему врожденных идей, не могут, не противореча своим собственным принципам, допустить доктрину бессмертия души.

Вопреки утешению, которое так много лиц претендуют найти в понятии вечного существования; вопреки той твердой убежденности, которую такое количество людей уверяет нас, что они имеют, что их души переживут их тела, они кажутся столь сильно встревоженными растворением этого тела, что они не созерцают свой конец, который они должны были бы желать как период стольких несчастий, иначе как с величайшим беспокойством; так верно, что реальное, настоящее, даже сопровождаемое болью, имеет гораздо большее влияние на человечество, чем самые красивые химеры будущего; которые он никогда не видит иначе, как сквозь облака неопределенности. Действительно, самые религиозные люди, несмотря на убеждение, которое они выражают в блаженной вечности, не находят эти льстящие надежды достаточно утешительными, чтобы подавить свои страхи; чтобы предотвратить свою дрожь, когда они думают о необходимом растворении своих тел. Смерть была всегда для смертных самой пугающей точкой зрения; они рассматривают ее как странный феномен, противоречащий порядку вещей, противостоящий Природе; одним словом, как эффект небесной мести, как возмездие за грех. Хотя всё доказывает человеку, что смерть неизбежна, он никогда не способен ознакомиться с ее идеей; он никогда не думает о ней без содрогания; уверенность в обладании бессмертной душой лишь слабо вознаграждает его за горе, которое он чувствует при лишении своего бренного тела. Две причины способствуют усилению его страхов, питанию его тревоги; одна заключается в том, что эта смерть, обычно сопровождаемая болью, вырывает у него существование, которое ему нравится — с которым он знаком — к которому он привык; другая — неопределенность состояния, которое должно последовать за его актуальным существованием.

Прославленный Бэкон сказал, что «люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся быть одни в темноте». Человек естественно бросает вызов всему, с чем он не знаком; он желает видеть ясно до конца, чтобы он мог гарантировать себя против тех объектов, которые могут угрожать его безопасности; чтобы он мог также быть способен обеспечить для себя те, которые могут быть полезны ему; человек, который существует, не может сформировать для себя никакой идеи небытия; поскольку это обстоятельство беспокоит его, из-за недостатка опыта, его воображение начинает работать; это указывает ему, хорошо или плохо, это неопределенное состояние: привыкший думать, чувствовать, быть стимулированным к активности, наслаждаться обществом, он созерцает как величайшее несчастье растворение, которое лишит его этих объектов, которое лишит его тех ощущений, которые его настоящая природа сделала необходимыми для него; он видит с ужасом ситуацию, которая предотвратит его предупреждение о его собственном существовании — которая лишит его его удовольствий — чтобы погрузить его в ничто. Предполагая ее даже свободной от боли, он всегда смотрит на это ничто как на мучительное одиночество — как на груду глубокой тьмы; он видит себя в состоянии общего опустошения; лишенным всякой помощи; и он чувствует остро всю строгость этой пугающей ситуации. Но разве глубокий сон не помогает дать ему истинную идею этого ничто? Разве это не лишает его всего? Разве это не кажется аннигилирующим вселенную для него, и его для вселенной? Является ли смерть чем-то большим, чем глубокий, постоянный сон? Именно из-за неспособности сформировать идею смерти человек боится ее; если бы он мог представить себе истинный образ этого состояния аннигиляции, он бы с тех пор перестал бояться ее; но он не способен представить состояние, в котором нет чувства; он поэтому верит, что когда он больше не будет существовать, он будет иметь те же чувства, то же сознание вещей, которые во время его существования кажутся столь печальными его уму; которые его фантазия рисует в столь мрачных красках. Воображение рисует ему его похоронную помпу — могилу, которую они копают для него — плач, который будет сопровождать его до его последнего пристанища — эпитафию, которую выжившая дружба может продиктовать; он убеждает себя, что эти меланхоличные объекты будут влиять на него столь же болезненно даже после его кончины, как они делают это в его настоящем состоянии, в котором он находится в полном владении своими чувствами.

Смертный, введенный в заблуждение страхом! После твоей смерти твои глаза больше не будут видеть; твои уши больше не будут слышать; в глубине твоей могилы ты больше не будешь свидетелем этой сцены, которую твое воображение в настоящее время представляет тебе в столь мрачных красках; ты больше не будешь принимать участие в том, что будет сделано в мире; ты больше не будешь занят тем, что может случиться с твоими неодушевленными останками, чем ты был способен быть за день до того, который причислил тебя к существам твоего вида. Умереть — значит перестать думать; лишиться чувства; больше не наслаждаться; найти период для страдания; твои идеи погибнут вместе с тобой; твои печали не последуют за тобой в безмолвную гробницу. Думай о смерти, не чтобы питать свои страхи — не чтобы питать свою меланхолию — но чтобы приучить себя смотреть на нее мирным глазом; чтобы подбодрить себя против тех ложных ужасов, которыми враги твоего покоя трудятся вдохновить тебя! Страхи смерти — пустые иллюзии, которые должны исчезнуть, как только мы научимся созерцать это необходимое событие под его истинной точкой зрения. Великий человек определил философию как медитацию о смерти; он не желает этим дать понять, что человек должен заниматься печально своим концом, с целью питать свои страхи; напротив, он желает пригласить его ознакомиться с объектом, который Природа сделала необходимым для него; приучить себя ожидать его с безмятежным лицом. Если жизнь — благо, если необходимо любить ее, не менее необходимо покинуть ее; разум должен научить его спокойному смирению перед декретами судьбы: его благополучие требует, чтобы он выработал привычку созерцать с невозмутимостью, смотреть без тревоги на событие, которое его сущность сделала неизбежным: его интерес требует, чтобы он не размышлял мрачно о своем несчастье; чтобы он не отравлял свою жизнь постоянным страхом; прелести которой он должен неизбежно разрушить, если он никогда не может смотреть на ее завершение иначе, как с трепетом. Разум и его интерес тогда сходятся, чтобы уверить его против тех смутных ужасов, которыми его воображение вдохновляет его в этом отношении. Если бы он призвал их на помощь, они примирили бы его с объектом, который пугает его только потому, что он не имеет знания о нем; потому что он показан ему только с теми отвратительными дополнениями, которыми он облечен суеверием. Пусть он тогда постарается лишить смерть этих пустых иллюзий, и он заметит, что это только сон жизни; что этот сон не будет потревожен неприятными снами; что неприятное пробуждение вряд ли последует за ним. Умереть — значит спать; значит войти в то состояние нечувствительности, в котором он был до своего рождения; прежде чем он имел чувства; прежде чем он осознавал свое актуальное существование. Законы, столь же необходимые, как те, которые дали ему рождение, заставят его вернуться в лоно Природы, откуда он был извлечен, чтобы воспроизвести его впоследствии в какой-то новой форме, которую было бы бесполезно для него знать: не советуясь с ним, Природа помещает его на время в порядок организованных существ; без его согласия она заставит его покинуть его, чтобы занять какой-то другой порядок.

Пусть он не жалуется тогда, что Природа бессердечна; она только заставляет его подчиниться закону, от которого она не освобождает ни одно существо, которое она содержит. Человек жалуется на короткую продолжительность жизни — на быстроту, с которой время улетает; однако большая часть людей не знает, как использовать ни время, ни жизнь. Если все рождаются и погибают — если всё изменяется и разрушается — если рождение существа никогда не является более чем первым шагом к его концу; как возможно ожидать, что человек, чья машина столь хрупка, чьи части столь сложны, целое которой обладает такой экстремальной мобильностью, должен быть освобожден от общего закона; который постановляет, что даже твердая земля, которую он населяет, должна испытать изменение — должна подвергнуться изменению — возможно, быть разрушенной! Слабый, хрупкий смертный! Ты претендуешь на то, чтобы существовать вечно; хочешь ли ты тогда, чтобы для тебя одного вечная Природа изменила свой неизменный курс? Разве ты не видишь в тех эксцентричных кометах, которыми твои глаза иногда удивлены, что сами планеты подвержены смерти? Живи тогда в мире то время, которое Природа позволяет тебе; если твой ум будет просвещен разумом, ты умрешь без ужаса!

Несмотря на простоту этих размышлений, нет ничего более редкого, чем вид людей, действительно укрепленных против страхов смерти: мудрый человек сам бледнеет при ее приближении; он имеет случай собрать всю силу своего ума, чтобы ожидать ее с безмятежностью. Не может тогда служить предметом удивления, если идея смерти столь отвратительна для большинства смертных; она пугает молодых — она удваивает огорчение людей среднего возраста — она даже увеличивает печаль старых, которые изнурены немощью: действительно, пожилые, хотя ослабленные временем, боятся ее гораздо больше, чем молодые, которые находятся в полном расцвете жизни; человек многих лет более привык жить, годы, катящиеся над его головой, подтверждают его привязанность к существованию; тем не менее, долгие неутомимые усилия ослабляют силы его ума; труд, болезнь и боль истощают его животную силу; он имеет меньше энергии; его воля становится слабой, суеверные ужасы легко пугают его; наконец, болезнь поглощает его; иногда с мучительными пытками: несчастный бедняк, таким образом погруженный в несчастье, тем не менее едва ли когда-либо осмеливался созерцать смерть; которую он должен рассматривать как период всех своих страданий.

Если искать источник этой малодушности, он будет найден в его природе, которая привязывает его к жизни; в том недостатке энергии в его душе, который почти ничто не стремится укрепить, но который всё старается ослабить: который суеверие, вместо укрепления, способствует ушибить. Почти все человеческие институты, почти все мнения человека сговариваются увеличить его страхи; сделать его идеи о смерти более ужасными; сделать их более отвратительными для его чувств. Действительно, суеверие радуется тому, что выставляет смерть под самыми пугающими чертами: оно представляет ее человеку в самых отвратительных цветах; как ужасный момент, который не только кладет конец его удовольствиям, но отдает его без защиты на странную строгость безжалостного декрета, который ничто не может смягчить. Согласно этому суеверию, самый добродетельный человек имеет причину дрожать за строгость своей судьбы; никогда не уверен в том, чтобы быть счастливым; самые ужасные мучения, бесконечные наказания ожидают жертву непроизвольной слабости; необходимых ошибок короткого существования; его немощи, его мгновенные правонарушения, склонности, которые были посажены в его сердце, ошибки его ума, мнения, которые он впитал, даже в обществе, в котором он родился без своего собственного согласия, идеи, которые он сформировал, страсти, которым он предавался, прежде всего, его неспособность понять все экстравагантные догмы, предложенные для его принятия, должны быть неумолимо отомщены самыми суровыми и бесконечными штрафами. Иксион навсегда прикован к своему колесу; Сизиф должен всю вечность катить свой камень, никогда не будучи способным достичь вершины своей горы; стервятник должен вечно терзать печень несчастного Прометея: те, кто осмеливается думать самостоятельно — те, кто отказался слушать своих восторженных наставников — те, кто не почитал оракулов — те, кто имел дерзость консультироваться со своим разумом — те, кто смело рискнул обнаружить самозванцев — те, кто сомневался в божественной миссии Пифонии — те, кто верит, что Юпитер нарушил приличия в своем визите к Данае — те, кто смотрит на Аполлона как на не лучшего, чем бродячий музыкант — те, кто думает, что Магомет был архи-мошенником — должны вечно страдать в пылающих океанах горящей серы; должны плавать всю вечность в самых мучительных агониях на морях жидкой серы, плача и скрежеща зубами: какое удивление тогда, если человек боится быть брошенным в эти отвратительные бездны; если его ум питает отвращение к ужасающей картине; если он желает отложить на время эти ужасные наказания; если он цепляется за существование, болезненное, каким оно может быть, вместо того чтобы столкнуться с такими отвратительными жестокостями.

Таковы, тогда, огорчающие объекты, которыми суеверие занимает своих несчастных, своих доверчивых учеников; таковы страхи, которые тиран человеческих мыслей указывает им как спасительные. Вопреки незначительности эффекта, который эти понятия производят на большинство, даже тех, кто говорит, что они, или кто считает себя убежденным, они выдвигаются как самый мощный оплот, который может быть противопоставлен нерегулярностям человека. Тем не менее, как будет видно вскоре, будет обнаружено, что эти системы, или скорее эти химеры, столь ужасные для созерцания, действуют мало или ничего на большую часть человечества, которые мечтают о них редко, никогда в момент, когда страсть, интерес, удовольствие или пример гонят их вперед. Если эти страхи действуют, это обычно на тех, кто имеет мало причин воздерживаться от зла; они заставляют дрожать честные сердца, но не имеют эффекта на порочных. Они мучают чувствительные души, но оставляют те, которые закалены в покое; они беспокоят послушные, кроткие умы, но не вызывают беспокойства у мятежных духов: таким образом, они пугают только тех, кто уже достаточно напуган; они принуждают только тех, кто уже сдержан.

Эти понятия, тогда, не впечатляют ничего на злых; когда случайно они действуют на них, это только чтобы удвоить порочность их естественного характера — чтобы оправдать их в их собственных глазах — чтобы снабдить их предлогами осуществлять ее без страха — следовать ей без угрызений совести. Действительно, опыт большого количества веков показал, до какого излишества порочности, до каких длин страсти человека довели его, когда они были авторизованы священством — когда они были спущены с цепи суеверием — или, по крайней мере, когда он был способен покрыть себя его мантией. Человек никогда не был более честолюбивым, никогда более алчным, никогда более хитрым, никогда более жестоким, никогда более мятежным, чем когда он убедил себя, что суеверие разрешало или приказывало ему быть таковым: таким образом, суеверие не делало ничего больше, чем давало непобедимую силу его естественным страстям, которые под его священными ауспициями он мог осуществлять безнаказанно, предаваться без угрызений совести; более того, величайшие злодеи, давая свободный выход отвратительным склонностям своей естественной порочности, под его влиянием верили, что, демонстрируя перегретое рвение, они заслуживали хорошо от небес; что они освобождали себя новыми преступлениями от того наказания, которое, как они думали, их предыдущее поведение богато заслужило.

Таковы, тогда, эффекты, которые то, что называют спасительными понятиями суеверия, производят на смертных. Эти размышления предоставят ответ тем, кто говорит, что «если бы небо было обещано в равной степени злым, как и праведным, не нашлось бы никого, кто не верил бы в другую жизнь». Мы отвечаем, что, по сути дела, суеверие действительно предоставляет небо злым, поскольку оно часто помещает в эту счастливую обитель самых бесполезных, самых развращенных людей. Разве не сам Магомет возведен на трон в эмпирее этим суеверием? Если бы календарь римских святых был исследован, нашлось бы в нем никого, кроме праведных, никого, кроме добрых людей? Разве магометанство не отсекает от всякого шанса на будущее существование, следовательно, от всякой надежды достичь неба, женскую часть человечества? Возвысили ли евреи кого-либо в небесные регионы, кроме добродетельных? Когда еврей осужден на пожирающее пламя, разве люди, которые таким образом пытают несчастного бедняка, чье единственное преступление — приверженность религии своих предков, не ожидают быть вознагражденными за это дело вечным счастьем? Разве им не обещано вечное спасение за их ортодоксию? Был ли Константин, был ли Св. Кирилл, был ли Св. Афанасий, был ли Св. Доминик достойны беатификации? Были ли Юпитер, Тор, Меркурий, Воден и тысяча других достойны небесных диадем? Способен ли ошибающийся, слабый человек, со всеми своими слабостями, формировать суждение о небесных заслугах своих ближних? Может ли он, со своей тусклой оптикой, со своим ограниченным зрением, постичь человеческое сердце? Может ли он измерить его глубины, проследить его извилины, нырнуть в его тайники с достаточной точностью, чтобы определить, кто среди его расы обладает или не обладает требуемой заслугой, чтобы наслаждаться блаженной вечностью? Таким образом, злые люди выставляются как модели суеверием, которое, как мы увидим, обостряет страсти злых людей, легитимируя те преступления, при которых без этой санкции они содрогались бы; которые они боялись бы совершить; или за которые, по крайней мере, они чувствовали бы стыд; за которые они испытывали бы угрызения совести. Короче говоря, министры суеверия предоставляют самым распутным людям силу предаваться своим воспаленным страстям, а затем выдвигают перед ними средства отвлечения от их собственных голов молнии, которая должна поразить их преступления, распространяя перед ними свежие стимулы к нетерпимому преследованию, с обещанием неувядающего счастья.

Что касается неверующих, без сомнения, среди них могут быть злые люди, так же как и среди самых доверчивых; но неверие не предполагает порочности больше, чем доверчивость предполагает праведность. Напротив, человек, который думает, который размышляет, знает гораздо лучше истинные мотивы к добру, чем тот, кто позволяет себе быть слепо ведомым неопределенными мотивами или интересом других. Чувствительные люди имеют величайшее преимущество в исследовании мнений, которые, как претендуют, должны иметь влияние на их вечное счастье: если они найдены ложными, если они кажутся вредными для их настоящей жизни, они не будут поэтому заключать, что они не имеют другой жизни, чтобы бояться или надеяться; что им позволено предаваться безнаказанно пороку, который причинил бы вред им самим, который навлек бы на них презрение их соседа, который подверг бы их гневу общества: человек, который не ожидает другой жизни, только более заинтересован в продлении своего существования в этой; в том, чтобы сделать себя дорогим своим ближним, культивируя добродетель; выполняя все свои обязанности с большей строгостью, в единственной жизни, о которой он имеет какое-либо знание: он сделал большой шаг к счастью, освободившись от тех ужасов, которые мучают других, которые часто предотвращают их действия. Такой человек не имеет ничего, чтобы бояться, но всё, чтобы надеяться; если, вопреки тому, что он способен судить, должно быть последующее существование, не будут ли его действия так отрегулированы добродетелью, не будет ли он так вести себя в своем настоящем существовании, чтобы иметь справедливый шанс наслаждаться в их полной мере теми благами, которые приготовлены для его вида?

Суеверие, по сути, гордится тем, что делает человека ленивым, приучает его к легковерию и внушает ему робость. Его принцип — непрестанно терзать его, удваивать в нем ужас перед смертью: всегда изобретательное в своих мучениях, оно распространило его тревоги даже за пределы его собственного существования; его служители, чтобы вернее распоряжаться им в этом мире, изобрели в будущих краях множество наград и наказаний, оставив за собой привилегию присуждать эти небесные воздаяния тем, кто наиболее безропотно подчинялся их произвольным законам, и назначать кары тем строптивым существам, которые восставали против их власти: так, по их словам, Тантал за разглашение их тайн должен вечно бояться, будучи поглощенным горящей серой, камня, готового упасть на его обреченную голову, в то время как Ромул был обожествлен и почитаем как бог под именем Квирина. Та же система суеверия привела к смерти философа Каллисфена за то, что он выступал против поклонения Александру, и возвела монаха Афанасия в ранг святого на небесах. Далекое от того, чтобы предлагать утешение смертным, далекое от развития человеческого разума, далекое от того, чтобы учить его покоряться руке необходимости, суеверие во многих странах стремится сделать смерть еще более горькой для него, сделать ее иго тяжелым, наполнить ее свиту множеством отвратительных призраков, нарисовать ее в самых ужасных красках, сделать ее приближение страшным: таким образом оно наполнило мир энтузиастами, которых оно соблазняет смутными обещаниями, и презренными рабами, которых оно принуждает страхом перед воображаемыми бедами: оно в конце концов убедило человека, что его нынешнее существование — это лишь путешествие, с помощью которого он придет к более важной жизни: это учение, разумно оно или неразумно, мешает ему заниматься своим истинным счастьем, даже мечтать об улучшении своих институтов, совершенствовании своих законов, содействии прогрессу науки, усовершенствовании своей морали. Пустые и мрачные идеи поглотили его внимание: он соглашается стонать под гнетом фанатической тирании, корчиться под политическими притеснениями, жить в заблуждении, томиться в несчастьях — в надежде, что, когда его не станет, он однажды будет счастливее; в твердой уверенности, что после того, как он исчезнет, его бедствия и его терпение приведут его к бесконечному блаженству: он поверил, что подчинен жестоким жрецам, которые готовы заставить его купить свое будущее благополучие ценой всего, что наиболее дорого для его покоя, наиболее ценно для его существования здесь, внизу: они изобразили небо разгневанным на него, готовым умилостивиться, наказывая его вечно за любые попытки освободиться от их власти. Именно так учение о будущей жизни стало роковым для человеческого рода: оно погрузило целые народы в лень, сделало их вялыми, наполнило их безразличием к их нынешнему благополучию или же повергло их в самый неистовый энтузиазм, который довел их до того, что они разрывали друг друга на части, чтобы заслужить обещанное небо.

Возможно, спросят, каким путем человек пришел к тому, чтобы сформировать у себя эти беспочвенные идеи о другом мире? Я отвечу, что это истина: у человека нет идеи о будущей жизни, именно идеи о прошлом и настоящем снабжают его воображение материалами, из которых он возводит здание будущих краев. Гоббс говорит: «Мы верим в то, что есть, всегда будет, и что одни и те же причины будут иметь одни и те же следствия». Человек в своем нынешнем состоянии имеет два способа чувствования: один, который он одобряет, другой, который он не одобряет: таким образом, будучи убежденным, что эти два способа чувствования должны сопровождать его даже за пределами его нынешнего существования, он поместил в области вечности две выдающиеся обители, одну, предназначенную для блаженства, другую — для страданий: одна должна содержать тех, кто повинуется призывам суеверия, кто верит в его догматы; другая — это тюрьма, предназначенная для отмщения за дело небес всем тем, кто не будет верно верить в доктрины, провозглашенные служителями огромного множества суеверий. Было ли уделено достаточно внимания тому факту, который является необходимым следствием этого рассуждения, который при проверке окажется сделавшим первое место совершенно бесполезным, видя, что из-за количества и противоречивости этих различных систем, во что бы человек ни верил, как бы верно он ни следовал им, все равно он должен быть причислен к неверным, к бунтовщикам против Божества, потому что он не может верить во все; а те, с которыми он не согласен, в силу их собственного вероучения, приговаривают его к тюремному заключению?

Таково происхождение идей о будущей жизни, столь распространенных среди человечества. Повсюду можно увидеть Элизиум и Тартар, Рай и Ад; одним словом, две выдающиеся обители, построенные в соответствии с воображением энтузиастов, которые их изобрели, которые приспособили их к своим собственным особым предрассудкам, к надеждам, к страхам людей, которые в них верят. Индус представляет себе первую из этих обителей как обитель бездействия, постоянного покоя, потому что, будучи жителем жаркого климата, он научился рассматривать покой как предел блаженства: мусульманин обещает себе телесные удовольствия, подобные тем, которые в действительности составляют объект его стремлений в этой жизни: каждый представляет себе то, чему он научился придавать наибольшее значение.

Какова бы ни была природа этих удовольствий, человек понимал, что тело необходимо для того, чтобы его душа могла наслаждаться удовольствиями или испытывать боли, уготованные ему: отсюда учение о воскресении; но так как он видел, как это тело гниет, как он видел, как оно растворяется, как он был свидетелем его разложения после смерти, он был в затруднении, как сформировать заново то, что он считал столь необходимым для своей системы, поэтому он прибег к Божественному Всемогуществу, посредством вмешательства которого, как он теперь верит, это будет осуществлено. Это мнение, столь непостижимое, как говорят, возникло в Персии, среди магов, и находит большое количество приверженцев, которые никогда не подвергали его серьезному исследованию: но учение о воскресении кажется совершенно бесполезным для всех тех, кто верит в существование души, которая чувствует, мыслит, страдает и наслаждается после отделения от тела: действительно, уже существуют секты, которые начинают утверждать, что тело не является необходимым; что, следовательно, оно не будет воскрешено. Подобно Беркли, они полагают, что «душа не нуждается ни в теле, ни в каком-либо внешнем существе, чтобы испытывать ощущения или иметь идеи»: мальбраншисты, в частности, должны предполагать, что отвергнутые души будут видеть все в Божестве; будут чувствовать, как они горят, не имея для этого нужды в телах. Другие, неспособные подняться до этих возвышенных понятий, верили, что в различных формах человек последовательно одушевлял различных животных разных видов; что он никогда не переставал быть обитателем земли; таково было мнение тех, кто принял учение о метемпсихозе.

Что касается жалкого обиталища душ, воображение фанатиков, которые стремились управлять народом, старалось собрать самые страшные образы, чтобы сделать его еще более ужасным: огонь — это то из всех существ, которое производит в человеке самое острое ощущение; не находя ничего более жестокого, враги различных догматов должны были вечно наказываться этим мучительным элементом: огонь, следовательно, был тем пределом, на котором их воображение было вынуждено остановиться. Служители различных систем довольно единодушно соглашались, что огонь однажды отомстит за их оскорбленных божеств: так они рисовали жертв гнева богов, или, скорее, тех, кто ставил под сомнение их собственные верования, как заключенных в огненные темницы, как вечно вращающихся в вихре битумного пламени, как погруженных в бездонные пропасти жидкой серы, заставляя адские пещеры оглашаться их бесполезными стонами, их тщетным скрежетом зубов.

Но, возможно, спросят, как человек мог примириться с верой в существование, сопровождаемое вечными муками; прежде всего, поскольку многие, согласно их собственным суевериям, имели основания бояться этого для самих себя? Многие причины способствовали тому, что он принял столь отвратительное мнение: во-первых, очень немногие мыслящие люди когда-либо верили в такой абсурд, когда они удосуживались использовать свой разум; или, когда они признавали его, это понятие всегда уравновешивалось идеей благости, упованием на милосердие, которые они приписывали своим соответствующим божествам: во-вторых, те, кто был ослеплен своими страхами, никогда не отдавали себе отчета в этих странных доктринах, которые они либо получали с трепетом от своих законодателей, либо которые передавались им их отцами: в-третьих, каждый видит объект своих ужасов только на благоприятном расстоянии: более того, суеверие обещает ему средства избежать пыток, которые, как он полагает, он заслужил. Наконец, подобно тем больным, которых мы видим цепляющимися с нежностью даже за самую мучительную жизнь, человек предпочитал идею несчастного, хотя и неизвестного существования идее небытия, которое он рассматривал как самое страшное зло, которое могло его постичь; либо потому, что он не мог составить о нем никакого представления, либо потому, что его воображение рисовало ему это небытие, это ничто, как смутное собрание всех зол. Известное зло, какой бы величины оно ни было, пугало его меньше (прежде всего, когда оставалась надежда на возможность его избежать), чем зло, о котором он ничего не знал, на котором, следовательно, его воображение было мучительно занято, но которому он не знал, как противопоставить средство.

Видно, значит, что суеверие, далекое от того, чтобы утешать человека в необходимости смерти, лишь удваивает его ужасы бедами, которыми, как оно утверждает, будет сопровождаться его кончина; эти ужасы настолько сильны, что несчастные, которые строго верят в эти грозные доктрины, проводят свои дни в скорби, обливаясь самыми горькими слезами. Что сказать об мнении, столь разрушительном для общества, но принятом столь многими народами, которое возвещает им, что суровая судьба может в каждое мгновение застать их неподготовленными; что в каждый момент они подвержены риску предстать перед самым строгим судом? Какая идея может быть лучше приспособлена для того, чтобы устрашить человека — что более вероятно, чтобы обескуражить его — что более рассчитано на то, чтобы подавить желание улучшить свое положение — чем скорбная перспектива мира, всегда находящегося на грани распада; Божества, восседающего на руинах Природы, готового вершить суд над человеческим родом? Таковы, тем не менее, роковые мнения, которыми питался разум народов в течение тысяч лет: они настолько опасны, что если бы человек по счастливому отсутствию правильного вывода не отступал в своем поведении от этих скорбных идей, он впал бы в самую жалкую глупость. Как мог бы человек заниматься бренным миром, готовым в любой момент рассыпаться на атомы? Как мечтать о том, чтобы сделать себя счастливым на земле, когда она — лишь преддверие вечного царства? Удивительно ли тогда, что суеверия, которым подобные доктрины служат основой, предписали своим последователям полное отрешение от земных вещей — полный отказ от самых невинных удовольствий; породили вялость, робость, униженность души, нелюдимость, которая делает его бесполезным для самого себя, опасным для других? Если бы необходимость не заставляла человека отступать в своей практике от этих иррациональных систем — если бы его потребности не возвращали его к разуму, вопреки этим суеверным доктринам — весь мир вскоре превратился бы в огромную пустыню, населенную несколькими изолированными дикарями, у которых не хватило бы мужества даже размножаться. Что это, как не понятия, которые он должен обязательно отбросить, чтобы человеческая ассоциация могла существовать?

Тем не менее, учение о будущей жизни, сопровождаемое наградами и наказаниями, рассматривалось в течение большого числа веков как самый мощный или даже как единственный мотив, способный обуздать страсти человека; как единственное средство, которое может заставить его быть добродетельным: постепенно это учение стало основой почти всех религиозных и политических систем, настолько, что в наши дни говорят, что этот предрассудок нельзя атаковать, не разорвав окончательно узы общества. Основатели суеверия использовали его, чтобы привязать своих доверчивых последователей; законодатели рассматривали его как узду, лучше всего приспособленную для того, чтобы держать человечество в дисциплине; религия считает его необходимым для его счастья; многие философы сами искренне верили, что это учение необходимо, чтобы устрашить человека, было единственным средством отвратить его от преступления: несмотря на это, когда учение о бессмертии души впервые вышло из школы Платона; когда оно впервые распространилось среди греков, оно вызвало величайшие опустошения; оно побудило множество людей, которые были недовольны своим положением, покончить со своим существованием: Птолемей Филадельф, царь Египта, видя эффект, который это учение, которое в наши дни рассматривается как столь спасительное, произвело на умы его подданных, запретил преподавание его под страхом смерти.

Следует, действительно, признать, что это учение было величайшей пользой для тех, кто дал суеверия народам, кто в то же время сделал себя его служителями; оно было фундаментом их власти, источником их богатства, постоянной причиной той слепоты, твердой основой тех ужасов, которые в их интересах было питать в человеческом роде. Именно благодаря этому учению жрец стал сначала соперником, а затем хозяином царей: именно благодаря этому догмату народы наполняются энтузиастами, опьяненными суеверием, всегда более склонными прислушиваться к его угрозам, чем к советам разума, к приказам государя, к крикам Природы или к законам общества. Сама политика была порабощена капризам жреца; светский монарх был обязан склониться под игом монарха суеверия; один распоряжался лишь этим бренным миром, другой распространял свою власть на мир грядущий; гораздо более важный для человека, чем земля, на которой он — лишь паломник, простой пассажир. Таким образом, учение о другой жизни поставило само правительство в состояние зависимости от жреца; монарх был не более чем его первым подданным; ему никогда не повиновались, кроме как когда они оба были в согласии. Природа тщетно взывала к человеку, чтобы он заботился о своем нынешнем счастье; жрец приказывал ему быть несчастным в ожидании будущего блаженства; разум тщетно увещевал его быть мирным; жрец извергал фанатизм, метал громы ярости, заставлял его нарушать общественное спокойствие каждый раз, когда речь шла о предполагаемых интересах невидимого монарха другой жизни и реальных интересах его служителей в этой.

Таков плод, который политика собрала от учения о будущей жизни; области мира грядущего позволили священству завоевать нынешний мир. Ожидание небесного счастья и страх перед будущими пытками лишь служили тому, чтобы помешать человеку искать средства сделать себя счастливым здесь, внизу. Таким образом, заблуждение, под каким бы аспектом оно ни рассматривалось, никогда не будет ничем иным, как источником зла для человечества. Учение о другой жизни, представляя смертным идеальное счастье, сделает их энтузиастами; переполняя их страхами, оно сделает их бесполезными существами; породит трусов; сформирует желчных или яростных людей, которые потеряют из виду свое нынешнее обиталище, чтобы занять себя нарисованными областями мира грядущего, теми ужасными бедами, которых они должны бояться после своей смерти.

Если настаивают на том, что учение о будущих наградах и наказаниях является самой мощной уздой для обуздания страстей человека, мы ответим, призвав на помощь повседневный опыт. Если мы только бросим взгляд вокруг, если на мгновение исследуем то, что проходит перед нами, мы увидим это утверждение опровергнутым; мы обнаружим, что эти чудесные спекуляции никоим образом не уменьшают число нечестивцев, потому что они неспособны изменить темперамент человека, уничтожить те страсти, которые порождают в его сердце пороки общества. В тех народах, которые кажутся наиболее глубоко убежденными в этом будущем наказании, можно увидеть убийц, воров, хитрых плутов, угнетателей, прелюбодеев, сластолюбцев; все они притворяются, что твердо убеждены в реальности загробной жизни; однако в вихре рассеяния, в водовороте удовольствий, в ярости своих страстей они больше не видят этого грозного будущего существования, которое в те моменты не имеет никакого влияния на их земное поведение.

Короче говоря, во многих из тех стран, где учение о другой жизни столь твердо установлено, что каждый индивид раздражается против всякого, у кого хватает дерзости оспаривать это мнение или даже сомневаться в нем, мы видим, что оно совершенно неспособно наложить какой-либо отпечаток на правителей, которые несправедливы, которые пренебрегают благополучием своего народа, которые развратны, на куртизанок, которые распутны в своих привычках, на алчных скупцов, на черствых вымогателей, которые жиреют на достоянии нации, на женщин без скромности, на огромное множество пьяных, невоздержанных, порочных людей, на большое число даже среди тех жрецов, чья функция — проповедовать это будущее состояние, которые получают плату за то, чтобы возвещать месть небес против пороков, которые они сами поощряют своим примером. Если их спросить, как они смеют предаваться таким скандальным действиям, которые, как они должны знать, наверняка навлекут на них вечное наказание? Они ответят, что безумие их страстей, сила их привычек, заразительность примера или даже сила обстоятельств увлекли их, заставили их забыть о страшных последствиях, в которые их поведение может их вовлечь; кроме того, они скажут, что сокровища божественного милосердия бесконечны; что покаяния достаточно, чтобы стереть самые грязные прегрешения, очистить самую черную вину, изгладить самые огромные преступления: в этом множестве несчастных существ, которые каждый на свой манер опустошают общество своими преступными занятиями, вы найдете лишь небольшое число тех, кто достаточно запуган страхами перед жалким будущим, чтобы сопротивляться своим злым наклонностям. Что я сказал? Эти наклонности сами по себе слишком слабы, чтобы нести их вперед без помощи учения о другой жизни; без этого закон и страх перед порицанием были бы мотивами, достаточными, чтобы удержать их от того, чтобы стать преступниками.

Действительно, именно на боязливые, робкие души ужасы другой жизни производят глубокое впечатление; человеческие существа такого рода приходят в мир с умеренными страстями, имеют слабое телосложение, обладают холодным воображением; поэтому неудивительно, что у таких людей, которые уже сдержаны своей природой, страх перед будущим наказанием уравновешивает слабые усилия их немощных страстей; но это отнюдь не так с теми решительными грешниками, с теми закоренелыми преступниками, с теми людьми, которые привычно порочны, чьи непристойные излишества ничто не может остановить, которые в своем неистовстве закрывают глаза на страх перед законами этого мира, презирая еще больше законы другого. Тем не менее, как много людей говорят, что они сдержаны страхами перед жизнью грядущей, и даже сами верят в это? Но либо они обманывают нас, либо они вводят в заблуждение самих себя, приписывая этим страхам то, что является лишь следствием мотивов, гораздо более близких; таких как слабость их машины, мягкость их темперамента, слабая энергия их душ, их естественная робость, идеи, почерпнутые в их воспитании, страх перед последствиями, непосредственно вытекающими из преступных действий, физические беды, сопутствующие необузданным беспорядкам: это истинные мотивы, которые сдерживают их, а не понятия о будущей жизни, которые люди, говорящие, что они наиболее твердо убеждены в ее существовании, забывают всякий раз, когда мощный интерес побуждает их грешить. Если бы человек на время обратил внимание на то, что происходит перед его глазами, он бы заметил, что приписывает страху перед богами то, что в действительности является лишь следствием особой слабости, малодушия, малого интереса, найденного в совершении зла: эти люди не действовали бы иначе, чем они действуют, если бы у них не было этого страха перед собой; если бы, следовательно, он размышлял, он почувствовал бы, что именно необходимость всегда заставляет людей действовать так, как они действуют.

Человека нельзя сдержать, когда он не находит внутри себя мотивов, достаточно мощных, чтобы вернуть его к разуму. Нет ничего, ни в этом мире, ни в другом, что может сделать его добродетельным, когда неблагоприятная организация — плохо воспитанный ум — буйное воображение — закоренелые привычки — роковые примеры — мощные интересы — приглашают его со всех сторон к совершению преступления. Никакие спекуляции не способны сдержать человека, который бросает вызов общественному мнению, который презирает закон, который небрежен к его порицанию, который поворачивается глухим ухом к крикам совести, чья власть в этом мире ставит его вне досягаемости наказания; в неистовстве своих порывов он будет еще меньше бояться отдаленного будущего, идея которого всегда отступает перед тем, что он считает необходимым для своих непосредственных интересов, согласующимся с его нынешним счастьем. Все живые страсти ослепляют человека ко всему, что не является их непосредственным объектом; ужасы будущей жизни, от которых его страсти всегда обладают секретом уменьшить для него вероятность, не могут ничего сделать с нечестивым человеком, который не боится даже гораздо более близкого наказания закона; который ни во что не ставит уверенную ненависть тех, кем он окружен. Человек, когда он предается преступлению, не видит ничего определенного, кроме предполагаемой выгоды, которая его сопровождает; остальное всегда кажется ему либо ложным, либо проблематичным.

Если бы человек только открыл глаза, хотя бы на мгновение, он ясно бы увидел, что для того, чтобы воздействовать на сердца, ожесточенные преступлением, он не должен рассчитывать на наказание мстящего Божества, которое естественное для человека себялюбие всегда показывает ему как умиротворенное в конечном счете. Тот, кто пришел к убеждению, что он не может быть счастливым без преступления, всегда будет охотно предаваться ему, несмотря на угрозы религии. Всякий, кто достаточно слеп, чтобы не прочитать свою бесчестность в собственном сердце, не увидеть свою собственную низость в лицах своих соратников, свое собственное осуждение в гневе своих ближних, свою собственную недостойность в негодовании судей, установленных для наказания правонарушений, которые он может совершить: такой человек, я говорю, никогда не почувствует впечатления, которое его преступления произведут на чертах судьи, который либо скрыт от его взора, либо которого он созерцает только на расстоянии. Тиран, который сухими глазами может слышать крики страждущих, который с черствым сердцем может созерцать слезы целого народа, чьим несчастьям он является причиной, не увидит гневного лица более могущественного господина: подобно другому Мениппу, он может, действительно, покончить с собой от отчаяния, чтобы избежать повторных упреков; что лишь доказывает, что когда надменный, высокомерный деспот притворяется, что отвечает за свои действия только перед Божеством, это потому, что он боится своей нации больше, чем своего Бога.

С другой стороны, не уничтожает ли само суеверие, не уничтожает ли даже религия эффекты тех страхов, которые она объявляет спасительными? Не предоставляет ли она своим последователям средства избавления от наказаний, которыми она так часто угрожала им? Не говорит ли она им, что стерильное покаяние даже в момент смерти обезоружит небесный гнев; что оно очистит грязные души грешников? Не присваивают ли себе даже жрецы в некоторых суевериях право отпускать умирающим наказание, причитающееся за преступления, совершенные в течение беспорядочной жизни? Короче говоря, не рассчитывают ли самые извращенные люди, поощряемые в беззаконии, поддерживаемые в разврате, укрепляемые в преступлении, даже до последнего момента либо на помощь суеверия, либо на помощь религии, которая обещает им безошибочные средства примирения с Божеством, которое они раздражили; избежания суровых наказаний, провозглашенных против их злодеяний?

Вследствие этих понятий, столь благоприятных для нечестивцев, столь подходящих для успокоения их страхов, мы видим, что надежда на легкое искупление, далекая от того, чтобы исправлять человека, побуждает его упорствовать до самой смерти в самых вопиющих беспорядках. Действительно, вопреки бесчисленным преимуществам, которые, как его уверяют, проистекают из учения о жизни грядущей, вопреки его предполагаемой эффективности в подавлении страстей людей, не жалуются ли сами жрецы, хотя и столь заинтересованные в поддержании этой системы, каждый день на ее недостаточность? Они признают, что смертные, которым они с младенчества внушали эти идеи, не менее увлечены своими злыми наклонностями — менее погружены в водоворот рассеяния — менее рабы своих удовольствий — менее пленены дурными привычками — менее движимы потоком мира — менее соблазнены своим нынешним интересом — которые заставляют их забыть в равной степени и вознаграждение, и наказание будущего существования. Короче говоря, толкователи суеверия, сами служители религии признают, что их последователи, по большей части, ведут себя в этом мире так, как если бы им нечего было ни надеяться, ни бояться в другом.

Короче говоря, пусть будет допущено на мгновение, что учение о вечных наказаниях было некоторой пользы; что оно действительно сдерживало небольшое число индивидов; что это за слабые преимущества по сравнению с бесчисленными бедами, которые проистекают из него? Против одного робкого человека, которого эта идея сдерживает, есть тысячи, на которых она не действует никак; есть тысячи, которых она делает иррациональными; которых она превращает в диких преследователей; которых она превращает в фанатиков; есть тысячи, чей ум она расстраивает; которых она отвлекает от их обязанностей по отношению к обществу; есть бесконечное множество тех, кого она тяжко угнетает, кого она тревожит, не принося никакого реального блага их соратникам.

Несмотря на то, что многие склонны считать тех, кто не соглашается с этим учением, врагами общества; при проверке окажется, что мудрейшие, самые просвещенные люди древности, а также многие современные, верили не только в то, что душа материальна и погибает вместе с телом, но также и в то, что они атаковали без уверток мнение о будущих вечных наказаниях; также окажется, что многие системы, созданные для установления бессмертия души, сами по себе являются лучшим доказательством, которое можно привести в пользу тщетности этого учения; если на мгновение мы только проследим естественные, справедливые выводы, которые можно из них сделать. Это чувство было далеко от того, чтобы быть, как некоторые предполагали, свойственным эпикурейцам, оно было принято философами всех сект, пифагорейцами, стоиками, перипатетиками, академиками; короче говоря, самыми благочестивыми, самыми добродетельными людьми Греции и Рима.

Пифагор, согласно Овидию, решительно высказывается по этому факту. Тимей из Локр, который был пифагорейцем, признает, что учение о будущих наказаниях было баснословным, исключительно предназначенным для слабоумия необразованных; но мало рассчитанным на тех, кто культивирует свой разум.

Аристотель прямо говорит, что «человеку нечего ни надеяться на добро, ни бояться зла после смерти».

Зенон, согласно Цицерону, предполагал, что душа является огненной субстанцией, из чего он заключил, что она уничтожает сама себя.

Цицерон, философствующий оратор, который принадлежал к секте академиков, хотя он не всегда согласен сам с собой, открыто трактует как басни мучения Ада; и рассматривает смерть как конец всего для человека.

Сенека, философ, полон отрывков, которые рассматривают смерть как состояние полного уничтожения, особенно в разговоре о ней со своим братом: и ничто не может быть более решительным в отношении того, что он придерживается этого мнения, чем то, что он пишет Марции, чтобы утешить его.

Сенека, трагик, объясняется таким же образом, как и философ.

Платоники, которые сделали душу бессмертной, не могли иметь идеи о будущих наказаниях, потому что душа, согласно им, была частью божества, которую после разложения тела она возвращалась воссоединить.

Эпиктет имеет ту же идею. В отрывке, переданном Аррианом, он говорит: «но куда ты идешь? Это не может быть местом страдания: ты только вернешься в то место, откуда пришел; ты собираешься снова мирно соединиться с элементами, из которых ты произошел. То, что в твоем составе имеет природу огня, вернется к элементу огня; то, что имеет природу земли, воссоединится с землей; то, что является воздухом, воссоединится с воздухом; то, что является водой, разрешится в воду; нет никакого Ада, никакого Ахерона, никакого Коцита, никакого Флегетона».

В другом месте он говорит: «час смерти приближается; но не усугубляй свое зло и не делай вещи хуже, чем они есть: представь их себе под их истинной точкой зрения. Пришло время, когда материалы, из которых ты состоишь, идут разрешаться в элементы, из которых они были первоначально заимствованы. Что в этом есть ужасного или тяжкого? Есть ли что-нибудь в мире, что погибает полностью?»

Мудрый и благочестивый Антонин говорит: «тот, кто боится смерти, либо боится быть лишенным всякого чувства, либо страшится испытать другие ощущения. Если ты потеряешь всякое чувство, ты больше не будешь подвержен ни боли, ни страданиям. Если ты будешь наделен другими чувствами иной природы, ты станешь существом другого вида». Этот великий император далее говорит, «что мы должны ожидать смерти с безмятежностью, видя, что это лишь разложение элементов, из которых состоит каждое животное».

К свидетельству столь многих великих людей языческой древности можно присоединить свидетельство автора Екклесиаста, который говорит о смерти и о состоянии человеческой души, как эпикуреец; он говорит: «ибо участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что всё — суета. Всё идет в одно место; всё произошло из праха и всё возвратится в прах». И далее: «Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это — доля его; ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него».

Короче говоря, как можно примирить полезность или необходимость этого учения с тем фактом, что великий законодатель евреев, который, как предполагается, был вдохновлен Божеством, должен был хранить молчание по предмету, который, как говорят, имеет столь большое значение? В третьей главе Бытия сказано: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».

ГЛАВА XIV.

Воспитания, морали и законов достаточно, чтобы сдерживать человека. — О желании бессмертия. — О самоубийстве.

Не в идеальном мире, существующем, возможно, нигде, кроме как в воображении человека, должен он стремиться собрать мотивы, рассчитанные на то, чтобы заставить его действовать должным образом в этом; в видимом мире будут найдены побуждения, чтобы отвратить его от преступления, чтобы пробудить его к добродетели. Именно в Природе — в опыте — в истине должен он искать средства от бед своего вида; мотивы, подходящие для того, чтобы вселить в человеческое сердце склонности, действительно полезные для общества; рассчитанные на то, чтобы способствовать его выгоде; вести к цели, для которой оно было предназначено.

Если было уделено внимание тому, что было сказано в ходе этой работы, будет видно, что прежде всего именно воспитание лучше всего предоставит истинные средства исправления ошибок, возвращения заблуждений человечества. Именно оно должно рассеять семена в его сердце; культивировать нежные побеги; извлечь прибыльное использование из его склонностей; обратить в пользу те способности, которые зависят от его организации: которое должно лелеять огонь его воображения, разжигать его для полезных объектов; гасить его или тушить его для других; короче говоря, именно оно должно заставить чувствительные души приобрести привычки, которые выгодны для общества и полезны для индивида. Воспитанный таким образом, человек не имел бы нужды в небесных наказаниях, чтобы научить его ценности добродетели; ему не нужно было бы видеть горящие пропасти серы под своими ногами, чтобы побудить его чувствовать ужас перед преступлением; Природа без этих басен учила бы гораздо лучше тому, что он должен самому себе; закон указывал бы, что он должен политическому телу, членом которого он является. Именно так воспитание, основанное на полезности, сформировало бы ценных граждан для государства; депозитарии власти отличали бы тех, кого воспитание сформировало таким образом, по причине преимуществ, которые они принесли бы своей стране; они наказывали бы тех, кто оказался бы вредным для нее; оно заставило бы граждан увидеть, что обещания награды, которые дает воспитание, наказания, провозглашенные моралью, отнюдь не напрасны; что в государстве, хорошо устроенном, добродетель — это истинный, единственный путь к счастью; таланты — путь к получению уважения; что бесполезность ведет к несчастью: что преступление ведет к презрению.

Справедливое, просвещенное, добродетельное и бдительное правительство, которое честно предлагало бы общественное благо, не имело бы нужды ни в баснях, ни в фальши, чтобы управлять разумными подданными; оно краснело бы от использования обмана, чтобы вводить в заблуждение своих граждан; которые, будучи проинструктированы в своих обязанностях, находили бы свой интерес в подчинении справедливым законам; которые были бы способны чувствовать пользу, которую они имеют силу даровать им; оно чувствовало бы, что привычки достаточно, чтобы внушить им ужас даже перед теми скрытыми преступлениями, которые ускользают от глаз общества; оно понимало бы, что видимые наказания этого мира налагают гораздо больше на большинство людей, чем наказания неопределенного и отдаленного будущего: короче говоря, оно установило бы, что ощутимые выгоды, находящиеся в пределах досягаемости суверенной власти для распределения, затрагивают воображение смертных более остро, чем те смутные вознаграждения, которые предлагаются им в будущем существовании: прежде всего, оно обнаружило бы, что те, на кого эти отдаленные преимущества действительно действуют, были бы еще более привязаны к добродетели, получая свое вознаграждение как здесь, так и в будущем.

Человек почти повсюду столь порочен, столь развращен, столь бунтарен к разуму только потому, что он не управляется в соответствии со своей Природой, ни должным образом не проинструктирован в ее необходимых законах: он почти в каждом климате питается суеверными химерами; подчинен хозяевам, которые пренебрегают его обучением или которые стремятся обмануть его. На лице этого земного шара можно часто видеть несправедливых государей, которые, изнеженные роскошью, развращенные лестью, испорченные распущенностью, сделанные порочными безнаказанностью, лишенные талантов, без морали, лишенные добродетели, неспособны проявлять какую-либо энергию на благо государств, которыми они управляют; они, следовательно, мало заняты благополучием своего народа; безразличны к своим обязанностям; о которых, действительно, они часто не знают. Такие правители позволяют всему своему вниманию быть поглощенным легкомысленным развлечением; стимулируемые желанием постоянно находить средства питать свою ненасытную амбицию, они вступают в бесполезные, обезлюживающие войны; и никогда не занимают свой ум теми объектами, которые являются наиболее важными для счастья их нации: однако эти слабые люди чувствуют интерес к поддержанию полученных предрассудков и посещают с суровостью тех, кто рассматривает средства их излечения: короче говоря, сами лишенные того понимания, которое учит человека, что в его интересах быть добрым, справедливым и добродетельным; они обычно вознаграждают только те преступления, которые их слабоумие заставляет их воображать как полезные для них; они обычно наказывают те добродетели, которые противопоставлены их собственным неосмотрительным страстям, но которые разум указал бы как действительно полезные для их интересов. При таких хозяевах удивительно ли, что общество должно быть разорено; что слабые существа должны быть готовы подражать им; что порочные люди должны соревноваться друг с другом в угнетении его членов; в принесении в жертву его самых дорогих интересов; в расхищении его счастья? Состояние общества в таких странах — это состояние враждебности суверена против целого, каждого из его членов одного против другого. Человек порочен не потому, что он рожден таким, а потому, что он сделан таким; великие, могущественные раздавливают безнаказанно нуждающихся и несчастных; эти, рискуя своими жизнями, стремятся отомстить, вернуть зло, которое они получили: они атакуют либо открыто, либо в секрете страну, которая для них — мачеха, которая дает все одним из своих детей и лишает других всего: они наказывают ее за ее пристрастность и ясно показывают, что мотивы, заимствованные из жизни грядущей, бессильны против ярости тех страстей, которым дало рождение коррумпированное управление; что ужас наказаний в этом мире слишком слаб против необходимости; против преступных привычек; против опасной организации, неисправленной воспитанием.

Во многих странах мораль народа игнорируется; правительство занято только тем, чтобы делать их робкими; делать их несчастными. Человек почти повсюду — раб; должно тогда следовать по необходимости, что он низок, заинтересован, притворен, без чести, одним словом, что он имеет пороки государства, гражданином которого он является. Почти повсюду он обманут; поощряем в невежестве; предотвращен от культивирования своего разума; конечно, он должен быть глупым, иррациональным и порочным; почти повсюду он видит порок, которому аплодируют, и преступление, которому поклоняются; оттуда он заключает, что порок — это благо; добродетель — лишь бесполезная жертва самого себя: почти повсюду он несчастен, поэтому он вредит своим ближним в бесплодной попытке облегчить свою собственную тоску: тщетно показывать ему небо, чтобы сдержать его; его взгляды вскоре опускаются снова на землю; он хочет быть счастливым любой ценой; поэтому законы, которые не предусмотрели ни его обучения, ни его морали, ни его счастья, угрожают ему бесполезно; он погружается в свои занятия, и эти в конечном счете наказывают его за несправедливую небрежность его законодателей. Если бы политика, более просвещенная, серьезно занималась обучением, благополучием народа; если бы законы были более справедливыми; если бы каждое общество, менее пристрастное, даровало своим членам заботу, воспитание и помощь, которые они имеют право ожидать; если бы правительства, менее алчные и более бдительные, были усердны в том, чтобы сделать своих подданных более счастливыми, не было бы видно такого количества злодеев, грабителей, убийц, которые повсюду заражают общество; они не были бы обязаны уничтожать жизнь, чтобы наказывать нечестивость; которая обычно приписывается порокам их собственных институтов: было бы ненужным искать в другой жизни причудливые химеры, которые всегда оказываются тщетными против неистовых страстей; против реальных потребностей человека. Короче говоря, если бы народ был проинструктирован, он был бы более счастливым; политика больше не была бы сведена к необходимости обманывать их, чтобы сдерживать их; ни уничтожать так много несчастных за то, что они добыли необходимое ценой своих черствых сограждан.

Когда будет желаемо просветить человека, пусть ему всегда будет представлена истина. Вместо того чтобы разжигать его воображение идеей тех наказаний, которые будущее состояние припасло для него, пусть он будет утешен — пусть он будет поддержан; или, по крайней мере, пусть ему будет позволено наслаждаться плодом своего труда — пусть его достояние не будет похищено у него жестокими налогами — пусть он не будет обескуражен от работы, обнаружив, что весь его труд неадекватен для поддержания его существования; пусть он не будет загнан в ту праздность, которая наверняка приведет его к преступлению: пусть он рассматривает свое нынешнее существование, не перенося свои взгляды на то, что может ожидать его после его смерти; пусть его индустрия будет возбуждена — пусть его таланты будут вознаграждены — пусть он будет сделан активным, трудолюбивым, благодетельным и добродетельным в мире, который он населяет; пусть будет показано ему, что его действия способны иметь влияние на его ближних. Пусть он не будет угрожаем пытками будущего существования, когда его больше не будет; пусть он созерцает общество, вооруженное против тех, кто нарушает его покой; пусть он увидит следствие ненависти своих соратников; пусть он научится чувствовать ценность их привязанности; пусть он будет научен уважать самого себя; пусть он поймет, что для того, чтобы получить это, он должен иметь добродетель; прежде всего, что добродетельный человек в обществе не имеет ничего, кроме как бояться, но все, чтобы надеяться.

Если будет желаемо сформировать честных, мужественных, трудолюбивых граждан, которые могут быть полезны своей стране, пусть они остерегаются вдохновлять человека с его младенчества необоснованным страхом перед смертью; развлекать его воображение чудесными баснями; занимать его ум его судьбой в будущей жизни, совершенно бесполезной для знания, которая не имеет ничего общего с его реальным блаженством. Пусть они говорят о бессмертии бесстрашным, благородным душам; пусть они покажут его как цену их трудов энергичным умам, которые исключительно заняты добродетелью; которые, устремляясь вперед за границы своего актуального существования — которые, мало удовлетворенные тем, чтобы вызывать восхищение, получать любовь своих современников, готовы также вырвать почтение, обеспечить привязанность будущих рас. Действительно, это бессмертие, на которое гений, таланты, прежде всего добродетель, имеет справедливое право претендовать; не позволяйте поэтому им порицать — не позволяйте им стремиться подавить столь благородную страсть в человеке; которая основана на его природе; которая столь рассчитана на то, чтобы сделать его счастливым; от которой общество собирает самые выгодные плоды.

Идея быть погребенным в полном забвении, не иметь ничего общего после своей смерти с существами своего вида; потерять всякую возможность снова иметь какое-либо влияние на них — это мысль, чрезвычайно болезненная для человека; она прежде всего скорбна для тех, кто обладает пылким воображением. Желание бессмертия, или жизни в памяти своих ближних, всегда было страстью великих душ; оно было мотивом действий всех тех, кто сыграл большую роль на земле. Герои, будь то добродетельные или преступные, философы, так же как завоеватели, люди гения и люди талантов, те возвышенные персонажи, которые сделали честь своему виду, так же как те прославленные злодеи, которые унизили и разорили его, имели в виду потомство во всех своих предприятиях; льстили себе надеждой действовать на души людей, даже когда они сами больше не будут существовать. Если человек в целом не переносит свои взгляды так далеко, он по крайней мере чувствителен к идее видеть себя регенерированным в своих детях; которых он знает, что они предназначены пережить его; передать его имя; сохранить его память; представлять его в обществе; именно для них он перестраивает свою хижину; именно для них он сажает дерево, которое его глаза никогда не увидят в его силе; именно для того, чтобы они были счастливы, он трудится. Скорбь, которая отравляет жизнь тех богатых людей, часто столь бесполезных для мира, когда они потеряли надежду на продолжение своего рода, имеет свой источник в страхе быть полностью забытыми: они чувствуют, что бесполезный человек умирает полностью. Идея, что его имя будет на устах людей, мысль, что оно будет произнесено с нежностью, что оно будет вспоминаться с добротой, что оно вызовет в их сердцах благоприятные чувства, — это иллюзия, которая полезна; это видение, подходящее для того, чтобы льстить даже тем, кто знает, что ничего не будет результатом этого. Человек радует себя мечтой, что он будет иметь власть, что он будет значить что-то во вселенной, даже после срока своего человеческого существования; он участвует воображением в проектах, в действиях, в дискуссиях будущих веков и был бы чрезвычайно несчастен, если бы считал себя полностью исключенным из их общества. Законы во всех странах вошли в эти взгляды; они до сих пор были готовы утешить своих граждан в необходимости умирать, давая им средства осуществлять свою волю, даже в течение долгого времени после их смерти: эта снисходительность доходит до того, что мертвые часто регулируют состояние живых в течение долгого ряда лет.

Все служит доказательством желания человека пережить самого себя. Пирамиды, мавзолеи, памятники, эпитафии — все показывает, что он стремится продлить свое существование даже после своей кончины. Он не остается равнодушным к суду потомства; именно для него пишет философ; именно чтобы поразить его, монарх воздвигает роскошные здания, великолепные дворцы; именно его похвалы, именно его одобрение великий человек уже слышит в своих ушах; именно к нему добродетельный гражданин взывает, протестуя против несправедливых законов и предвзятых современников — счастливая химера! Великодушная иллюзия! Мягкое видение! Его сила столь утешительна, столь приятна, что она воплощается в жизнь в пылком воображении; она призвана порождать, поддерживать, питать и взращивать энтузиазм гения, постоянство мужества, величие души, превосходство таланта; ее воздействие столь нежно, ее влияние столь отрадно, что она порой способна подавлять пороки, сдерживать эксцессы самых могущественных людей, которые, как показывает опыт, часто весьма обеспокоены судом своего потомства, исходя из убеждения, что оно рано или поздно отомстит за живых, покарав за ту гнусную несправедливость, которой они, возможно, были склонны их подвергнуть.

Ни один человек, следовательно, не может согласиться быть полностью стертым из памяти своих ближних; у некоторых людей не хватает дерзости поставить себя выше суда будущих поколений человечества, унизить себя в его глазах. Где то существо, которое осталось бы равнодушным к удовольствию вызвать слезы у тех, кто переживет его; вновь воздействовать на их души; снова занять их мысли; осуществлять над ними свою власть даже из глубины своей могилы? Пусть же вечное молчание будет наложено на тех суеверных существ, на тех меланхоличных людей, на тех яростных фанатиков, которые порицают чувство, приносящее обществу столько реальных преимуществ; пусть человечество не слушает тех бесстрастных философов, которые готовы задушить этот великий, этот благородный порыв души; пусть он не будет соблазнен сарказмом тех сластолюбцев, которые притворяются, что презирают бессмертие, к которому у них не хватает сил устремиться; желание нравиться потомству, сделать свое имя приятным для грядущих поколений — это достойный, похвальный мотив, когда он побуждает человека предпринимать дела, полезность которых может быть ощутима, преимущества которых могут оказать влияние не только на его современников, но и на народы, которые еще не существуют. Пусть он не считает иррациональным энтузиазм тех благодетельных существ, тех могучих гениев, тех поразительных талантов, чей острый, чей проницательный взор предвидел его еще в их дни; которые занимались им, его благополучием, его счастьем; которые желали его признания; которые писали для него; которые обогатили его своими открытиями; которые излечили его от некоторых его заблуждений. Пусть он воздаст им должное, которого они ожидали от него; пусть он, по крайней мере, чтит их память за те блага, которые он от них получил; пусть он относится к их истлевающим останкам с уважением за то удовольствие, которое он получает от их трудов; пусть он воздаст их праху дань благодарных воспоминаний за то счастье, которое они так усердно стремились ему доставить. Пусть он окропит своими слезами, пусть освятит своей памятью, пусть почтит своими самыми тонкими чувствами урны Сократа, Фокиона, Архимеда, Анаксарха; пусть он смоет пятно, которое их казнь наложила на человеческий род; пусть он искупит своим сожалением афинскую неблагодарность, дикое варварство Никокреона; пусть он научится на их примере страшиться суеверного фанатизма, питать отвращение к политической нетерпимости; пусть он боится преследовать заслуги; пусть он будет осторожен, оскорбляя добродетель, преследуя тех, кто может случайно отличаться от него в своих предрассудках.

Пусть он усыплет цветами могилы Гомера, Тассо, Шекспира, Мильтона, Голдсмита; пусть он чтит бессмертные тени тех счастливых гениев, чьи песни до сих пор звучат в его ушах, чьи гармоничные стихи возбуждают в его душе самые нежные чувства; пусть он благословляет память всех тех благодетелей народа, которые были восторгом человеческого рода; пусть он преклоняется перед добродетелями Тита, Траяна, Антонина, Юлиана; пусть он заслужит в своей сфере похвалы будущих веков; пусть он всегда помнит, что для того, чтобы унести с собой в могилу сожаление своих ближних, он должен проявить таланты, доказать честность, практиковать добродетель. Погребальные церемонии самых могущественных монархов редко были омыты слезами народа, обычно они истощали их при жизни. Имена тиранов вызывают ужас у тех, кто слышит их произнесение. Трепещите же, жестокие короли! Вы, кто погружает своих подданных в нищету, кто купает их в горьких слезах, кто разоряет народы, кто заливает землю жизненной влагой, кто превращает плодородную землю в бесплодное кладбище; трепещите перед кровавыми чертами, под которыми будущий историк изобразит вас грядущим поколениям: ни ваши великолепные памятники, ни ваши внушительные победы, ни ваши бесчисленные армии, ни ваши льстивые придворные не смогут помешать потомству отомстить за своих дедов, оскорбить ваши гнусные тени, отнестись к вашей отвратительной памяти с презрением, осыпать их презрением за ваши выдающиеся преступления.

Человек не только видит свое исчезновение с болью, но и желает, чтобы его смерть стала интересным событием для других. Но, как мы уже говорили, он должен обладать талантами, благодеяниями, добродетелью, чтобы те, кто окружает его, могли заинтересоваться его положением, чтобы те, кто переживет его, могли пожалеть о его прахе. Удивительно ли тогда, что большинство людей, занятых исключительно собой, полностью поглощенных собственным тщеславием, преданных своим детским целям, вечно занятых заботой об удовлетворении своих низких страстей за счет, возможно, счастья своей семьи, не обращая внимания на нужды жены, не помня о необходимости своих детей, не заботясь о зове дружбы, не считаясь со своим долгом перед обществом, не вызывают своей смертью чувств у тех, кто остался в живых, или что о них вскоре забывают? Существует бесконечное множество монархов, о которых история не говорит нам ничего, кроме того, что они жили. Несмотря на бесполезность, в которой люди по большей части проводят свое существование, несмотря на ту малую заботу, которую они проявляют, чтобы стать дорогими для окружающих их существ, несмотря на многочисленные действия, которые они совершают, чтобы досадить своим соратникам, самолюбие каждого индивида убеждает его, что его смерть должна быть интересным событием: мало кто из людей не считает себя Эвриалом в дружбе, все ожидают найти Ниса, так чрезмерное самолюбие человека заставляет его говорить, что порядок вещей нарушается с его кончиной. О смертный! Слабый и тщеславный! Разве ты не знаешь, что Сесострисы, Александры, Цезари умерли? Тем не менее, ход вселенной не остановлен; кончина этих знаменитых завоевателей, огорчительная для немногих облагодетельствованных рабов, была предметом восторга для всего человеческого рода. Неужели ты глупо веришь, что твои таланты должны интересовать твой вид, что они достаточно велики, чтобы погрузить его в траур после твоей кончины? Увы! Корнели, Локки, Ньютоны, Бойли, Гарвеи, Монтескье, Шериданы больше не существуют! Оплакиваемые небольшим числом друзей, которые вскоре утешились своими необходимыми занятиями, их смерть была безразлична большинству их сограждан. Смеешь ли ты тогда льстить себе, что твоя репутация, твои титулы, твои богатства, твои роскошные пиры, твои разнообразные удовольствия сделают твои похороны печальным событием! О них поговорят несколько человек в течение двух дней, и не удивляйся этому вовсе: узнай, что в прежние века в Вавилоне, в Сардах, в Карфагене, в Афинах, в Риме умирали миллионы граждан, более прославленных, более могущественных, более богатых, более сластолюбивых, чем ты; о которых, однако, никто не позаботился передать тебе даже имена. Будь же добродетельным, о человек! на какой бы станции ни определила тебя судьба, и ты будешь счастлив в своей жизни; делай добро, и ты будешь любим; приобретай таланты, и ты будешь уважаем; потомство будет восхищаться тобой, если эти таланты, став полезными для их интересов, познакомят их с именем, под которым они прежде обозначали твое уничтоженное существо. Но вселенная не будет потревожена твоей потерей; и когда ты придешь умирать, в то время как твоя жена, твои дети, твои друзья, нежно склонившись над твоим болезненным ложем, будут заняты печальной задачей закрыть твои глаза, твой ближайший сосед, возможно, будет ликовать от радости!

Пусть же человек не занимает себя своим будущим состоянием, но пусть усердно стремится стать полезным тем, с кем он живет; пусть ради собственного счастья он станет послушным своим родителям, верным своей жене, внимательным к своим детям, добрым к своим родственникам, правдивым к своим друзьям, снисходительным к своим слугам; пусть он стремится стать достойным в глазах своих сограждан; пусть он верно служит стране, которая обеспечивает ему благополучие; пусть желание нравиться потомству, заслужить его аплодисменты побуждает его к тем трудам, которые вызовут их похвалы; пусть законное самолюбие, когда он будет достоин этого, заставит его заранее вкусить те похвалы, которые он желает заслужить; пусть он научится любить себя, уважать себя; но никогда пусть он не соглашается на то, чтобы скрытые пороки, чтобы священные преступления унижали его в собственных глазах, заставляли его стыдиться собственного поведения.

Будучи так настроенным, пусть он созерцает свою собственную кончину с тем же безразличием, с каким на нее будет смотреть большинство его ближних; пусть он ожидает смерти с постоянством; ждет ее со спокойной покорностью; пусть он научится стряхивать те тщетные ужасы, которыми суеверие хотело бы его подавить; пусть он оставит энтузиасту его смутные надежды, фанатику — его безумные спекуляции, святоше — те страхи, которыми он питает свою собственную меланхолию; но пусть его сердце, укрепленное разумом, подкрепленное любовью к добродетели, больше не страшится исчезновения, которое уничтожит всякое чувство.

Какова бы ни была привязанность человека к жизни, каков бы ни был его страх перед смертью, каждый день можно наблюдать, что привычка, мнение, предрассудок являются мотивами, достаточно мощными, чтобы уничтожить эти страсти в его груди, заставить его бросить вызов опасности, заставить его рисковать своим существованием. Амбиции, гордость, ревность, любовь, тщеславие, алчность, желание славы, то уважение к мнению, которое украшено звучным титулом «дело чести», обладают эффективностью, чтобы заставить его закрыть глаза на опасность, смеяться над риском, подтолкнуть его к смерти: досада, тревога ума, позор, отсутствие успеха смягчают для него ее суровые черты, заставляют его рассматривать ее как дверь, которая даст ему приют от несправедливости человечества: нужда, беда, невзгоды приучают его к этой смерти, столь ужасной для счастливых. Бедный человек, осужденный на труд, привыкший к лишениям, лишенный жизненных благ, смотрит на ее приближение с безразличием: несчастный, когда он несчастлив, когда он без ресурсов, принимает ее в отчаянии; обездоленный ускоряет ее шаг, как только видит, что счастье больше не в его руках.

Человек в разные эпохи, в разных странах формировал крайне разнообразные мнения о поведении тех, кто имел дерзость положить конец своему существованию. Его идеи на этот счет, как и на все остальные, приняли тон его религии, управлялись его суеверными системами, были изменены его политическими институтами. Греки, римляне и другие народы, которых все сговаривалось сделать бесстрашными, придать мужество, привести к великодушию, считали героями, созерцали как богов тех, кто добровольно перерезал нить жизни. В Индостане брамин до сих пор знает, как внушить даже женщинам достаточную стойкость, чтобы сжечь себя на мертвых телах своих мужей. Японец по самому ничтожному поводу не видит никакой сложности в том, чтобы вонзить кинжал в свою грудь.

Среди людей нашей собственной страны религия делает человека менее расточительным в отношении жизни; она учит, что оскорбительно для Божества, если он уничтожит себя. Некоторые моралисты, абстрагируясь от высоты религиозных идей, считали, что человеку никогда не позволено нарушать условия договора, который он заключил с обществом. Другие рассматривали самоубийство как трусость; они думали, что это слабость, что это проявление малодушия — позволить себе быть подавленным ударами своей судьбы; и считали, что было бы гораздо больше мужества, больше возвышенности души в том, чтобы поддерживать свои страдания, сопротивляясь ударам судьбы.

Если проконсультироваться с Природой по этому вопросу, то окажется, что все действия человека, этой слабой игрушки в руках необходимости, неизбежны; что они зависят от причин, которые движут им вопреки самому себе, — что без его ведома заставляют его в каждый момент своего существования выполнять какой-то из ее декретов. Если та же сила, которая обязывает всех разумных существ дорожить своим существованием, делает таковое человека столь болезненным, столь жестоким, что он находит его невыносимым, он покидает свой вид; порядок для него разрушен, он выполняет декрет Природы, которая хочет, чтобы он больше не существовал. Эта Природа трудилась в течение тысяч лет, чтобы сформировать в недрах земли железо, которое должно отсчитать его дни.

Если исследовать отношение человека с Природой, то окажется, что его обязательство не было ни добровольным с его стороны, ни взаимным со стороны Природы. Волеизъявление его воли не имело доли в его рождении; обычно против своей воли он вынужден заканчивать жизнь; его действия, как мы доказали, являются лишь необходимыми следствиями неизвестных причин, которые определяют его волю. Он в руках Природы то, чем является меч в его собственных руках; он может упасть на него, не будучи в состоянии обвинить его в нарушении своих обязательств или в том, что он клеймит неблагодарностью руку, которая его держит: человек может любить свое существование только при условии быть счастливым; как только вся Природа отказывает ему в этом счастье; как только все, что его окружает, становится для него неудобным, как только его меланхоличные идеи не предлагают ничего, кроме огорчительных картин его воображению; он уже больше не существует; он подвешен в пустоте; он покидает ранг, который ему больше не подходит; в котором он не находит никакого интереса; который не предлагает ему никакой защиты; который подавляет его бедствием; в котором он больше не может быть полезен ни себе, ни другим.

Если рассмотреть договор, который объединяет человека с обществом, станет очевидным, что каждый контракт является условным, должен быть взаимным; то есть предполагает взаимные выгоды между договаривающимися сторонами. Гражданин не может быть связан со своей страной, со своими соратниками иначе, как узами счастья. Разорваны ли эти узы? Он возвращен к свободе. Поступает ли общество или те, кто его представляет, с ним сурово, обращаются ли они с ним несправедливо, делают ли они его существование болезненным? Указывает ли на него позор пальцем презрения; угрожает ли ему нужда в жестоком мире? Бросают ли его вероломные друзья в невзгодах? Оскорбляет ли его сердце неверная жена? Огорчают ли его старость мятежные, неблагодарные дети? Поместил ли он свое счастье исключительно на какой-то объект, который ему невозможно получить? Исказили ли для него зрелище вселенной огорчение, раскаяние, меланхолия и отчаяние? Короче говоря, по какой бы причине это ни было: если он не в состоянии вынести свои беды, он покидает мир, который отныне для него является лишь пугающей пустыней, он удаляется навсегда из страны, которая, как он думает, больше не желает считать его среди числа своих детей, — он покидает дом, который, по его мнению, готов похоронить его под своими руинами, — он отрекается от общества, счастью которого он больше не может способствовать; которое только его собственное счастье может сделать для него дорогим: и можно ли винить человека, который, находя себя бесполезным; который, будучи без ресурсов в городе, где судьба дала ему рождение, покинул бы его в огорчении, чтобы погрузиться в одиночество? Смерть кажется несчастному единственным лекарством от отчаяния; именно тогда меч кажется единственным другом, единственным утешением, которое осталось у несчастного: пока надежда остается жильцом его груди — пока его беды кажутся ему хоть сколько-нибудь терпимыми — пока он льстит себе надеждой увидеть их завершение — пока он находит хоть какое-то утешение в существовании, каким бы слабым оно ни было, он не согласится лишить себя жизни: но когда ничто больше не поддерживает в нем любовь к этому существованию, тогда жить для него — величайшее из зол; умереть — единственный способ, которым он может избежать избытка отчаяния. Это было мнение многих великих людей: Сенека, моралист, которого Лактанций называет божественным язычником, которого хвалили одинаково Св. Августин и Св. Августин, пытается всеми видами аргументов сделать смерть предметом безразличия для человека. Катон всегда был восхваляем, потому что он не хотел пережить дело свободы; потому что он не хотел жить рабом. Курций, который добровольно въехал в провал, чтобы спасти свою страну, всегда выставлялся как модель героической добродетели. Разве не очевидно, что те мученики, которые предали себя наказанию, предпочли покинуть мир, чем жить в нем вопреки своим собственным идеалам счастья? Когда Самсон хотел отомстить филистимлянам, разве он не согласился умереть с ними как единственное средство? Если наша страна атакована, разве мы не приносим добровольно свои жизни в ее защиту?

То общество, которое не имеет способности или не желает доставить человеку хоть одно благо, теряет все свои права над ним; Природа, когда она сделала его существование совершенно несчастным, фактически приказала ему покинуть его: умирая, он делает не более чем выполняет один из ее декретов, как он делал, когда впервые сделал вдох. Для того, кто не боится смерти, нет зла без лекарства; для того, кто отказывается умирать, еще существуют блага, которые привязывают его к миру; в этом случае пусть он соберет свои силы — пусть он противопоставит мужество судьбе, которая его угнетает — пусть он вызовет те ресурсы, которыми Природа еще снабжает его; она не могла полностью оставить его, пока она еще оставляет ему ощущение удовольствия; надежды увидеть конец своим болям.

Человек регулирует свое суждение о своих ближних только по своему собственному особому способу чувствования; он считает безумием, он называет бредом все те насильственные действия, которые, как он полагает, мало соразмерны с их причинами; или которые кажутся ему рассчитанными на то, чтобы лишить его того счастья, к которому, как он предполагает, существо, находящееся в здравом уме, не может перестать иметь склонность: он относится к своему соратнику как к слабому существу, когда видит его затронутым тем, что касается его лишь слегка; или когда он неспособен вынести те беды, которые, как льстит ему его самолюбие, он сам был бы способен перенести с большей стойкостью. Он обвиняет в безумии всякого, кто лишает себя жизни ради объектов, которые он считает недостойными столь дорогой жертвы; он облагает его безумием, потому что сам научился рассматривать эту жизнь как величайшее благо. Именно так он всегда возводит себя в судью счастья других — их способа видеть — их манеры чувствовать: скряга, который уничтожает себя после потери своего сокровища, кажется дураком в глазах того, кто менее привязан к богатству; он не чувствует, что без денег жизнь для этого скряги — лишь постоянная пытка; что ничто в мире не способно отвлечь его от его болезненных ощущений: он гордо скажет вам, что на его месте он не сделал бы так много; но чтобы быть точно на месте другого человека, нужно иметь его организацию — его темперамент — его страсти — его идеи; в самом деле, нужно быть тем другим; быть помещенным точно в те же обстоятельства; быть движимым теми же причинами; и в этом случае все люди, как скряга, пожертвовали бы своей жизнью, будучи лишенными единственного источника своего счастья.

Тот, кто лишает себя своего существования, не принимает эту крайность, столь отталкивающую для его естественной склонности; но когда ничто в этом мире не имеет способности радовать его; когда не осталось средств отвлечь его огорчение; когда разум больше не действует; его несчастье, каким бы оно ни было, для него реально; его организация, будь она сильной или слабой, является его собственной, а не другого: человек, который болен только в воображении, действительно страдает значительно; даже тревожные сны ставят его в очень неудобное положение. Таким образом, когда человек убивает себя, следует заключить, что жизнь, вместо того чтобы быть благом, стала для него очень большим злом; что существование потеряло все свои прелести в его глазах; что вся Природа была для него лишена привлекательности; что она больше не содержала ничего, что могло бы соблазнить его; что после сравнения, которое его встревоженное воображение сделало между существованием и небытием, последнее показалось ему предпочтительнее первого.

Многие сочтут эти максимы опасными; они, безусловно, объясняют, почему несчастные перерезают нить жизни, способом, не соответствующим принятым предрассудкам; но, тем не менее, это темперамент, отравленный огорчением, желчная конституция, меланхолическая привычка, дефект в организации, расстройство в уме; это, по сути, необходимость, а не разумные спекуляции, которые порождают в человеке замысел уничтожить себя. Ничто не приглашает его к этому шагу, пока разум остается с ним; или пока он еще обладает надеждой, этим суверенным бальзамом от всякого зла: что касается несчастного, который не может упустить из виду свои печали — который не может забыть свои боли — у которого его беды всегда присутствуют в его уме; он вынужден брать совет только у них: кроме того, какую помощь, какое преимущество может обещать себе общество от несчастного бедняги, доведенного до отчаяния; от мизантропа, подавленного горем; от несчастного, терзаемого раскаянием, у которого больше нет никакого мотива сделать себя полезным другим — который отказался от себя — который не находит больше интереса в сохранении своей жизни? Часто те, кто уничтожает себя, таковы, что, если бы они жили, оскорбленные законы в конечном итоге должны были бы удалить их из общества, которое они позорили; из страны, которую они повредили.

Поскольку жизнь обычно является величайшим благом для человека, следует предполагать, что тот, кто лишает себя ее, принуждается к этому непобедимой силой. Именно избыток нищеты, высота отчаяния, расстройство его мозга, вызванное меланхолией, побуждает человека уничтожить себя. Взволнованный противоположными импульсами, он, как мы говорили ранее, вынужден следовать средним курсом, который ведет его к смерти; если человек не является свободным агентом ни в один момент своей жизни, он еще гораздо менее таковой в акте, которым она завершается.

Будет видно тогда, что тот, кто убивает себя, не совершает, как утверждается, насилия над природой. Он следует импульсу, который лишил его разума; принимает единственное средство, оставшееся ему, чтобы покинуть свою тоску; он выходит из двери, которую она оставляет открытой для него; он не может оскорбить, выполняя закон необходимости: железная рука этого, сломав пружину, которая делает жизнь желательной для него; которая побуждала его к самосохранению, показывает ему, что он должен покинуть ранг или систему, где он находит себя слишком несчастным, чтобы иметь желание оставаться. Его страна или его семья не имеют права жаловаться на члена, которого у них нет средств сделать счастливым; от которого, следовательно, им больше нечего ожидать: чтобы быть полезным любому из них, необходимо, чтобы он дорожил своим собственным особым существованием; чтобы он имел интерес в сохранении себя — чтобы он любил узы, которыми он соединен с другими — чтобы он был способен занимать себя их счастьем — чтобы он имел здравый ум. Чтобы самоубийца раскаялся в своей поспешности, он должен пережить самого себя, он должен унести с собой в свое будущее местопребывание свои органы, свои чувства, свою память, свои идеи, свой актуальный способ существования, свою детерминированную манеру мышления.

Короче говоря, ничто не является более полезным для общества, чем внушить человеку презрение к смерти; изгнать из его ума ложные идеи, которые он имеет о ее последствиях. Страх смерти никогда не может сделать больше, чем сделать трусов; страх ее последствий сделает не что иное, как фанатиков или меланхоличных существ, которые бесполезны для себя, невыгодны для других. Смерть — это ресурс, который ни в коем случае не должен быть отнят у угнетенной добродетели; которую несправедливость человека часто доводит до отчаяния. Если бы человек боялся смерти меньше, он не был бы ни рабом, ни суеверным; истина нашла бы защитников более ревностных; права человечества были бы более твердо поддержаны; добродетель была бы бесстрашно поддержана: заблуждению было бы более мощно противопоставлено; тирания была бы изгнана из народов: трусость питает ее, страх увековечивает ее. В самом деле, человек не может быть ни довольным, ни счастливым, пока его мнения будут обязывать его трепетать.

ГЛАВА XV.

Об истинном интересе человека, или об идеях, которые он формирует для себя о счастье. — Человек не может быть счастлив без добродетели.

Полезность, как было замечено ранее, должна быть единственным стандартом суждения человека. Быть полезным — значит способствовать счастью своих ближних; быть вредным — значит способствовать их нищете. Это признано, давайте исследуем, являются ли принципы, которые мы до сих пор установили, вредными или выгодными, полезными или бесполезными для человеческого рода. Если человек непрестанно ищет свое счастье, он может только одобрять то, что доставляет ему его объект или предоставляет ему средства, с помощью которых оно должно быть получено.

То, что уже было сказано, послужит для фиксации наших идей о том, что составляет это счастье: уже было показано, что это лишь постоянное удовольствие: но для того, чтобы объект мог радовать, необходимо, чтобы впечатления, которые он производит, восприятия, которые он дает, идеи, которые он оставляет, короче говоря, чтобы движение, которое он возбуждает в человеке, было аналогично его организации; сообразуемо с его темпераментом; ассимилировано с его индивидуальной природой: — модифицированное, как оно есть, привычкой, определенное, как оно есть, бесконечностью обстоятельств, необходимо, чтобы действие объекта, которым он движим, или идея которого остается с ним, далеко от того, чтобы ослаблять его, далеко от того, чтобы уничтожать его чувства, должно стремиться укрепить его; необходимо, чтобы, не утомляя его ум, не истощая его способности, не расстраивая его органы, этот объект должен придавать его машине ту степень активности, в которой она постоянно нуждается. Какой объект объединяет все эти качества? Где тот человек, чьи органы восприимчивы к постоянному возбуждению без утомления; без переживания болезненного ощущения; без погружения? Человек всегда желает быть предупрежденным о своем существовании самым живым образом, пока он может быть таковым без боли. Что я говорю? Он соглашается часто страдать, чем не чувствовать. Он привыкает себя к тысяче вещей, которые сначала должны были повлиять на него неприятным образом; но которые часто заканчиваются либо превращением себя в нужды, либо тем, что больше не влияют на него никак: этой истине табак, кофе и, прежде всего, бренди служат примерами: это причина, по которой он бежит смотреть трагедии; что он свидетельствует исполнению преступников. Короче говоря, желание чувствовать, быть мощно движимым, кажется принципом любопытства; той алчности, с которой человек захватывает чудесное; той серьезности, с которой он цепляется за сверхъестественное; той склонности, которую он проявляет к непостижимому. Где, действительно, он может всегда найти объекты в природе, способные постоянно поставлять стимул, необходимый для поддержания его в активности, который будет всегда пропорционален состоянию его собственной организации; которая его экстремальной мобильностью делает подверженной постоянному изменению? Самые живые удовольствия всегда наименее долговечны, видя, что они те, которые истощают его больше всего.

Чтобы человек был непрерывно счастлив, потребовалось бы, чтобы его силы были бесконечны; потребовалось бы, чтобы к своей мобильности он присоединил энергию, прикрепил твердость, которую ничто не могло бы изменить; или иначе необходимо, чтобы объекты, от которых он получает импульс, должны либо приобретать, либо терять свойства, согласно различным состояниям, через которые его машина последовательно обязана проходить; потребовалось бы, чтобы сущности существ были изменены в той же пропорции, что и его диспозиции; должны быть подчинены постоянному влиянию тысячи причин, которые модифицируют его без его ведома и вопреки самому себе. Если в каждый момент его машина претерпевает изменения, более или менее заметные, которые приписываются различным степеням эластичности, плотности, безмятежности атмосферы; порции огненной жидкости, циркулирующей через его кровь; гармонии его органов; порядку, который существует между различными частями его тела; если в каждый период его существования его нервы не имеют тех же напряжений, его волокна той же эластичности, его ум той же активности, его воображение того же пыла и т. д., очевидно, что те же причины, сохраняя для него только те же качества, не могут всегда влиять на него тем же образом. Вот причина, почему те объекты, которые радуют его в один сезон, огорчают его в другой: эти объекты сами по себе заметно не изменились; но его органы, его диспозиции, его идеи, его способ видеть, его манера чувствовать изменились: — таков источник непостоянства человека.

Если те же объекты не находятся постоянно в том состоянии, компетентном формировать счастье того же индивида, легко заметить, что они еще менее способны радовать всех людей; или что то же счастье не может быть подходящим для всех. Существа, уже различные по своему темпераменту, непохожие в своих способностях, диверсифицированные в своей организации, различные в своем воображении, несходные в своих идеях, различных мнений, противоположных привычек, которые бесконечность обстоятельств, физических или моральных, по-разному модифицировала, должны обязательно формировать очень разные понятия о счастье. Те СКРЯГИ не могут быть такими же, как те РАСТОЧИТЕЛЯ; те СЛАСТОЛЮБЦА, такими же, как те, кто ФЛЕГМАТИЧЕН; те невоздержанного, такими же, как те, разумного человека, который бережет свое здоровье. Счастье каждого, следовательно, состоит из его естественной организации и тех обстоятельств, тех привычек, тех идей, истинных или ложных, которые модифицировали его: эта организация и эти обстоятельства, никогда не будучи одинаковыми у любых двух людей, следует, что то, что является объектом взглядов одного человека, должно быть безразличным или даже неприятным другому; таким образом, как мы говорили ранее, никто не может быть способен судить о том, что может способствовать счастью его ближнего.

Интерес — это объект, к которому каждый индивид, согласно своему темпераменту и своим собственным особым идеям, привязывает свое благополучие; из чего будет замечено, что этот интерес никогда не является большим, чем то, что каждый рассматривает как необходимое для своего счастья. Должно, следовательно, быть заключено, что ни один человек не является полностью без интереса. Тот скряги — накапливать богатство; тот расточителя — рассеивать его: интерес амбициозного — получить власть; тот скромного философа — наслаждаться спокойствием; интерес развратника — отдаться без резерва всем видам удовольствия; тот благоразумного человека — воздерживаться от тех, которые могут повредить ему: интерес злого — удовлетворить свои страсти любой ценой: тот добродетельного — заслужить своим поведением любовь, вызвать своими действиями одобрение других; не делать ничего, что может унизить себя в собственных глазах.

Таким образом, когда говорится, что Интерес — единственный мотив человеческих действий, имеется в виду указать, что каждый человек трудится на свой манер, к своему собственному особому счастью; что он помещает его в какой-то объект, либо видимый, либо скрытый; либо реальный, либо воображаемый; что вся система его поведения направлена на его достижение. Это признано, ни один человек не может быть назван незаинтересованным; эта аппелляция применяется только к тем, чьи мотивы нам неизвестны; или чей интерес мы одобряем. Таким образом, человек, который находит большее удовольствие в помощи своим друзьям в несчастье, чем в сохранении в своих сундуках бесполезного сокровища, называется щедрым, верным и незаинтересованным; таким же образом все люди называются незаинтересованными, которые чувствуют свою славу гораздо более драгоценной, чем свое состояние. Короче говоря, все люди обозначаются незаинтересованными, которые помещают свое счастье в совершении жертв, которые человек считает дорогостоящими, потому что он не придает той же ценности объекту, ради которого жертва сделана.

Человек часто судит очень ошибочно об интересе других, либо потому, что мотивы, которые оживляют их, слишком сложны для него, чтобы распутать; или потому что, чтобы быть способным судить о них справедливо, нужно иметь те же глаза, те же органы, те же страсти, те же мнения: тем не менее, обязанный формировать свое суждение о действиях человечества по их эффекту на себя, он одобряет интерес, который движет ими, всякий раз, когда результат выгоден для его вида: таким образом, он восхищается доблестью, щедростью, любовью к свободе, великими талантами, добродетелью и т. д. он тогда только одобряет объекты, в которых существа, которым он аплодирует, поместили свое счастье; он одобряет эти диспозиции даже тогда, когда он не в способности чувствовать их эффекты; но в этом суждении он не является сам незаинтересованным; опыт, размышление, привычка, разум дали ему вкус к морали, и он находит столько же удовольствия в том, чтобы быть свидетелем великого и щедрого действия, как человек искусства находит в виде прекрасной картины, которой он не является владельцем. Тот, кто сформировал для себя привычку практиковать добродетель, — это человек, который имеет непрестанно перед глазами интерес, который он имеет в том, чтобы заслужить привязанность, в том, чтобы заслужить уважение, в том, чтобы обеспечить помощь других, так же как любить и уважать себя: впечатленный этими идеями, которые стали привычными для него, он воздерживается даже от скрытых преступлений, так как они унизили бы его в собственных глазах: он напоминает человека, который, имея с младенчества привычку к чистоте, был бы болезненно затронут, видя себя грязным, даже когда никто не засвидетельствовал бы это. Честный человек — это тот, кому истина показала его интерес или его счастье в способе действия, который другие обязаны любить, находятся под необходимостью одобрять для их собственного особого интереса.

Эти принципы, должным образом развитые, являются истинной основой морали; ничто не является более химерическим, чем те, которые основаны на воображаемых мотивах, помещенных вне природы; или на врожденных чувствах; которые некоторые спекулянты рассматривали как предшествующие опыту человека; как полностью независимые от тех преимуществ, которые проистекают для него от ее использования: это сущность человека — любить себя; стремиться к своему собственному сохранению; искать сделать свое существование счастливым: таким образом, интерес, или желание счастья, является единственным реальным мотивом всех его действий; этот интерес зависит от его естественной организации, покоится на его нуждах, основан на его приобретенных идеях, проистекает из привычек, которые он заключил: он без сомнения в ошибке, когда либо витированная организация, либо ложные мнения показывают ему его благополучие в объектах, либо бесполезных, либо вредных для себя, так же как для других; он марширует устойчиво по путям добродетели, когда истинные идеи заставили его основывать свое счастье на поведении, полезном для его вида; в том, что одобрено другими; что делает его интересным объектом для его соратников. Мораль была бы тщетной наукой, если бы она не доказывала бесспорно человеку, что его интерес состоит в том, чтобы быть добродетельным. Обязательство любого рода может быть основано только на вероятности или уверенности либо получения блага, либо избегания зла.

Действительно, ни в один момент своей длительности разумное, интеллектуальное существо не может ни упустить из виду свое собственное сохранение, ни забыть свое собственное благополучие; он обязан счастьем самому себе; но опыт быстро доказывает ему, что, лишенный помощи, совсем один, оставленный полностью самому себе, он не может получить все те объекты, которые необходимы для его счастья: он живет с разумными, с интеллектуальными существами, занятыми, как он сам, своим собственным особым счастьем; но способными помочь ему в получении тех объектов, которые он больше всего желает; он обнаруживает, что эти существа не будут благоприятны его взглядам, но когда они находят свой интерес вовлеченным; из чего он заключает, что его собственное счастье требует, что его собственные нужды делают необходимым, чтобы он вел себя во все времена способом, подходящим для того, чтобы склонить привязанность, получить одобрение, вызвать уважение, обеспечить помощь тех существ, которые наиболее способны способствовать его замыслам. Он воспринимает, что именно человек наиболее необходим для благополучия человека: что чтобы побудить его присоединиться к его интересам, он должен заставить его найти реальные преимущества в записи его проектов: но чтобы получить реальные преимущества для существ человеческого вида, значит иметь добродетель; разумный человек, следовательно, обязан чувствовать, что в его интересах быть добродетельным. Добродетель — это только искусство делать себя счастливым через счастье других. Добродетельный человек — это тот, кто передает счастье тем существам, которые способны сделать его собственное состояние счастливым; которые необходимы для его сохранения; которые имеют способность доставить ему счастливое существование.

Такова, следовательно, истинная основа всей морали; заслуга и добродетель основаны на природе человека; имеют свою зависимость от его нужд. Именно добродетель одна может сделать его по-настоящему счастливым: без добродетели общество не может быть ни полезным, ни действительно существовать; оно может иметь реальную полезность только тогда, когда оно собирает существ, оживленных желанием нравиться друг другу и расположенных трудиться для их взаимной выгоды: не существует комфорта в тех семьях, чьи члены не находятся в счастливой диспозиции оказывать друг другу взаимную помощь; которые не имеют взаимности чувств, которая стимулирует их помогать друг другу; которая побуждает их цепляться друг за друга, поддерживать печали жизни; объединять свои усилия, отбрасывать те беды, которым природа подвергла их; супружеские узы сладки только в той пропорции, в какой они идентифицируют интерес двух существ, объединенных нуждой в законном удовольствии; откуда проистекает поддержание политического общества и средства снабжения его гражданами. Дружба имеет прелести только тогда, когда она более особенно ассоциирует двух добродетельных существ; то есть оживленных искренним желанием сговариваться к их взаимному счастью. Короче говоря, только проявляя добродетель, человек может заслужить благожелательность, может выиграть доверие, может получить уважение всех тех, с кем он имеет отношение; одним словом, ни один человек не может быть независимо счастливым.

Действительно, счастье каждого человеческого индивида зависит от тех чувств, которым он дает рождение, от тех чувств, которые он питает в существах, среди которых его судьба поместила его; величие может ослепить их; власть может вырвать у них невольное почтение; сила может принудить к нежелательному послушанию; богатство может соблазнить подлых, может привлечь продажные души; но именно человечность, именно благожелательность, именно сострадание, именно справедливость, которые, не будучи поддержаны ими, могут без усилий получить для него от тех, кем он окружен, те восхитительные чувства привязанностей, те успокаивающие чувства нежности, те сладкие идеи уважения, необходимость которых чувствуют все разумные люди. Быть добродетельным, следовательно, значит поместить свой интерес в то, что согласуется с интересом других; значит наслаждаться теми благами, принимать участие в том удовольствии, которое он сам распространяет на своих ближних. Тот, кого его природа, его образование, его размышления, его привычки сделали восприимчивым к этим диспозициям и кому его обстоятельства дали способность удовлетворять их, становится интересным объектом для всех тех, кто приближается к нему: он наслаждается каждым мгновением, он читает с удовлетворением довольство, он созерцает с удовольствием радость, которую он распространил на все лица: его жена, его дети, его друзья, его слуги приветствуют его веселыми, безмятежными лицами, указывающими на то довольство, предвестниками того мира, который он признает своей собственной работой: все, что окружает его, готово разделить его удовольствия; разделить его боли; лелеемый, уважаемый, почитаемый другими, все ведет его к приятным размышлениям; он знает права, которые он приобрел над их сердцами; он аплодирует себе за то, что является источником счастья, которое пленяет весь мир; его собственное состояние, его чувства самолюбия становятся в сто раз более восхитительными, когда он видит их разделяемыми всеми теми, с кем его судьба соединила его. Привычка к добродетели создает для него нужды только те, которые сама добродетель достаточна удовлетворить; именно так добродетель всегда является своей собственной особой наградой, что она вознаграждает себя всеми преимуществами, которые она непрестанно доставляет другим.

Будет сказано, и, возможно, даже доказано, что при нынешней конституции вещей добродетель, далеко от того, чтобы доставлять благополучие тем, кто практикует ее, часто погружает человека в несчастье; часто ставит постоянные препятствия его счастью; что почти везде она без вознаграждения. Что я говорю? Тысяча примеров могли бы быть приведены как доказательство, что почти в каждой стране она ненавидима, преследуема, обязана оплакивать неблагодарность человеческой природы. Я отвечаю, признавая, что как необходимое следствие ошибок его расы, добродетель редко ведет человека к тем объектам, в которых неосведомленные заставляют свое счастье состоять. Большинство обществ, слишком часто управляемые теми, чье невежество заставляет их злоупотреблять своей властью, — чьи предрассудки делают их врагами добродетели, — которые, льстимые сикофантами, безопасные в безнаказанности, которой пользуются их действия, обычно расточают свое уважение, даруют свою доброту только самым недостойным объектам; вознаграждают только самые легкомысленные, вознаграждают только самые вредные качества; и едва ли когда-либо отдают ту справедливость заслуге, которая бесспорно является ее долгом. Но по-настоящему честный человек не является ни амбициозным к вознаграждению, ни усердным к голосам общества, столь плохо конституированного: довольный домашним счастьем, он не стремится увеличить отношения, которые сделали бы не более чем увеличить его опасность; он знает, что витированное сообщество — это вихрь, с которым честный человек не может соорганизоваться: он, следовательно, отходит в сторону; покидает проторенную дорогу, продолжая идти по которой он был бы неизбежно раздавлен. Он делает все добро, на которое он способен в своей сфере; он оставляет дорогу свободной для злых, которые желают пробираться через ее грязь; он оплакивает тяжелые удары, которые они наносят себе; он аплодирует посредственности, которая дает ему безопасность: он жалеет те народы, сделанные несчастными своими ошибками, — сделанные несчастными теми страстями, которые являются фатальным, но необходимым следствием; он видит, что они содержат только несчастных граждан, которые, далеко от того, чтобы культивировать свой истинный интерес, далеко от того, чтобы трудиться для их взаимного счастья, далеко от того, чтобы чувствовать реальную ценность добродетели, не осознавая, как дорога она должна быть им, не делают ничего, кроме как либо открыто атакуют, либо тайно вредят ей; короче говоря, кто ненавидит качество, которое ограничило бы их беспорядочные склонности.

Утверждение, что добродетель сама по себе является особой наградой, означает лишь то, что в обществе, взгляды которого направляются истиной, воспитываются опытом и управляются разумом, каждый индивид осознавал бы свои подлинные интересы; понимал бы истинную цель объединения; имел бы веские мотивы для исполнения своих обязанностей; находил бы реальные преимущества в их выполнении; фактически, он был бы убежден, что для достижения прочного счастья он должен направлять свои действия на благополучие своих ближних; своей полезностью заслуживать их уважение, вызывать их доброту и обеспечивать их поддержку. В благоустроенном обществе правительство, законы, образование, пример — все это сообща доказывало бы гражданину, что нация, частью которой он является, представляет собой целое, которое не может быть счастливым и не может существовать без добродетели; опыт на каждом шагу убеждал бы его в том, что благополучие частей может быть лишь результатом благополучия всего корпоративного тела; справедливость давала бы ему почувствовать, что никакое общество не может быть выгодным для своих членов, если волеизъявление действующих лиц не сообразуется с интересами целого настолько, чтобы порождать выгодную реакцию.

Но, увы! Из-за путаницы, которую заблуждения человека внесли в его идеи: добродетель, опозоренная, изгнанная и преследуемая, не находит ни одного из тех преимуществ, на которые имеет право рассчитывать: человеку действительно указывают на награды за нее в будущей жизни, которых он почти всегда лишен в своем реальном существовании. Считается необходимым обманывать, считается правильным соблазнять, справедливым запугивать его, чтобы побудить следовать той добродетели, которую все делает для него обременительной; его кормят далекими надеждами, чтобы склонить к практике добродетели, в то время как созерцание мира делает ее ненавистной для него; его пугают отдаленными ужасами, чтобы удержать от совершения зла, которое его соратники рисуют как привлекательное; которое все сговаривается сделать необходимым. Именно так политика, именно так суеверие, путем формирования химер, путем создания фиктивных интересов, претендуют на то, чтобы заменить те истинные, те реальные мотивы, которые предоставляет Природа, — которые указал бы опыт, — которые должно выдвигать просвещенное правительство, — которые должен подкреплять закон, — которые должно санкционировать наставление, — которые должен поощрять пример, — которые рациональные мнения сделали бы приятными. Человек, ослепленный своими страстями, не менее опасными, чем необходимыми, увлеченный прецедентом, санкционированный обычаем, порабощенный привычкой, не обращает внимания на эти неопределенные обещания, не считается с выдвигаемыми угрозами; актуальные интересы его непосредственных удовольствий, сила его страстей, укоренившиеся привычки всегда берут верх над отдаленными интересами, указывающими на его будущее благополучие, или над отдаленными бедами, которыми ему угрожают; которые всегда кажутся сомнительными, когда он сравнивает их с настоящими преимуществами.

Таким образом, суеверие, далеко не делая человека добродетельным по принципу, не делает ничего иного, как налагает на него ярмо, столь же суровое, сколь и бесполезное; его несут только энтузиасты или малодушные; которые, не становясь лучше, дрожа жуют слабые удила, вложенные им в рот; которые либо становятся несчастными из-за своих мнений, либо опасными из-за своих догматов; действительно, опыт, этот верный наставник, неоспоримо доказывает, что суеверие — это плотина, неспособная противостоять потоку разложения, которому столь многие накопленные причины придают непреодолимую силу: более того, не увеличивает ли само это суеверие общественный беспорядок опасными страстями, которые оно высвобождает, поведением, которое оно санкционирует, действиями, которые оно освящает? Добродетель почти в каждом климате ограничена немногими рациональными душами, у которых достаточно силы духа, чтобы противостоять потоку предрассудков; которые довольствуются тем, что вознаграждают себя благами, которые они распространяют в обществе: чьи умеренные наклонности удовлетворяются одобрением небольшого числа добродетельных ценителей; короче говоря, которые оторваны от тех легкомысленных преимуществ, которые несправедливость общества слишком часто дарует только низости, которые оно редко дарует, кроме как интриге, которыми в целом оно вознаграждает только преступление.

Вопреки несправедливости, царящей в мире, существуют, однако, некоторые добродетельные люди даже в лоне самых выродившихся наций; несмотря на всеобщую испорченность, есть некоторые благожелательные существа, все еще влюбленные в добродетель; которые полностью осознают ее истинную ценность; которые достаточно просвещены, чтобы знать, что она требует почтения даже от своих врагов; которые, говоря языком ЕККЛЕСИАСТА, «радуются делам своим»; которые, по крайней мере, счастливы обладанием довольным умом, которые удовлетворены скрытыми удовольствиями, теми внутренними вознаграждениями, которых никакая земная власть не способна их лишить. Честный человек приобретает право на уважение, имеет справедливое притязание на почитание, завоевывает доверие, обретает любовь даже тех, чье поведение разоблачается контрастом с его собственным. Короче говоря, порок вынужден уступить добродетели, превосходство которой он стыдливо, хотя и неохотно, признает. Независимо от этого столь мягкого влияния, от этого столь величественного превосходства, от этого столь непогрешимого первенства, когда даже вся вселенная была бы несправедлива к нему, когда даже каждый язык покрывал бы его ядом, когда даже каждая рука угрожала бы ему враждебностью, у честного человека все же остается возвышенное преимущество любить свое собственное поведение; невыразимое удовольствие уважать самого себя; чистое удовлетворение с удовлетворением погружаться в глубины собственного сердца; спокойный восторг созерцания своих собственных действий с тем восхитительным самодовольством, которое должны были бы испытывать другие, если бы они не были ослеплены. Никакая сила не способна похитить у него заслуженное уважение к самому себе; никакая власть не является достаточно могущественной, чтобы дать его ему, когда он его не заслуживает; могущественнейший монарх не может придать устойчивости этому уважению, когда оно не обосновано; это тогда смешное чувство: оно должно считаться, оно действительно является «суетой и томлением духа», это не мудрость, а крайняя глупость; оно должно порицаться, когда оно проявляется в манере, унизительной для ближнего, в манере, доставляющей беспокойство другим; это тогда называется ВЫСОКОМЕРИЕМ; это называется ТЩЕСЛАВИЕМ; но когда оно не может быть осуждено, когда оно признано законным, когда обнаруживается, что оно имеет твердое основание, когда оно опирается на таланты, когда оно возвышается на великих действиях, полезных для общества, когда оно воздвигает свое здание на добродетели; даже если общество не оценивает эти заслуги по их справедливой цене, это БЛАГОРОДНАЯ ГОРДОСТЬ, ВОЗВЫШЕННОСТЬ УМА и ВЕЛИЧИЕ ДУШИ.

Какое же тогда значение имеет прислушиваться к тем суеверным существам, тем врагам человеческого счастья, которые желали уничтожить его даже в самых сокровенных тайниках его сердца; которые предписывали ему ненависть к ближнему; которые наполнили его презрением к самому себе; которые претендуют на то, чтобы вырвать у честного человека то самоуважение, которое часто является единственной наградой, остающейся добродетели в порочном мире. Уничтожить в нем это чувство, столь полное справедливости, эту любовь к самому себе — значит сломать самую мощную пружину, ослабить самый эффективный стимул, который побуждает его действовать правильно; который подстегивает его делать добро своим собратьям-смертным. Какой мотив, в самом деле, кроме этого, остается для него в большей части человеческих обществ? Разве добродетель не обескуражена? Разве честность не презираема? Разве дерзкое преступление не поощряется? Разве тонкая интрига не восхваляется? Разве хитрый порок не вознаграждается? Разве любовь к общественному благу не облагается налогом как глупость; не считается ли точность в исполнении обязанностей мыльным пузырем? Разве сострадание не высмеивается? НЕ ОТЛИЧАЮТСЯ ЛИ ПРЕДАТЕЛИ ОБЩЕСТВЕННЫМИ ПОЧЕСТЯМИ? Разве не превозносится небрежность в нравах, — не высмеивается чувствительность, — не осмеивается нежность, — не дразнится супружеская верность, — не презирается искренность, — не подвергается насмешкам нерушимая дружба: в то время как соблазн, прелюбодеяние, черствость, пуническая вера, алчность и мошенничество выступают без стыда, украшенные в великолепные наряды, восхваляемые миром? Человек должен иметь мотивы для действия: он действует ни хорошо, ни плохо, иначе как с прицелом на собственное счастье: то, что, по его суждению, приведет к этому «совершению, столь горячо желаемому», он считает своим интересом; он не делает ничего безвозмездно; когда вознаграждение за полезные действия удерживается от него, он вынужден либо стать таким же опустившимся, как другие, либо вознаграждать себя собственными аплодисментами.

Раз это признано, честный человек никогда не может быть полностью несчастным; он никогда не может быть полностью лишен вознаграждения, которое ему причитается; добродетель способна воздать ему за все блага, которые он может даровать другим; может с лихвой компенсировать ему все счастье, в котором ему отказывает общественное мнение; но ничто не может компенсировать ему отсутствие добродетели. Из этого не следует, что честный человек будет избавлен от страданий: подобно нечестивцу, он подвержен физическим бедам; он может чахнуть в нищете; он может быть лишен дружбы; он может быть изнурен болезнью; он может часто быть предметом клеветы; он может быть жертвой несправедливости; с ним могут обращаться неблагодарно; он может быть подвергнут ненависти; но посреди всех своих несчастий, в самом лоне своих скорбей, в крайности своего раздражения, он находит опору в самом себе; он доволен своим собственным поведением; он уважает себя; он чувствует свое собственное достоинство; он знает справедливость своих прав; он утешает себя уверенностью, внушенной правотой своего дела; он подбадривает себя среди самых мрачных обстоятельств. Эти опоры не рассчитаны на нечестивцев; они им ничего не дают: будучи в равной степени подвержены немощам, как и честный человек, в равной степени подчинены капризам своей судьбы, в равной степени являясь игрушкой изменчивого мира, он находит тайники своего собственного сердца наполненными ужасными тревогами; больными заботой; изъеденными одиночеством; разъеденными сожалением; грызущимися раскаянием; он умирает внутри себя; его совесть не поддерживает его, а нагружает упреками; его разум, подавленный, погружается под тяжестью собственной низости; его размышление — это горький осадок болиголова; сводящая с ума тоска держит его перед зеркалом, которое показывает ему его собственное уродство; которое напоминает о нечестивых делах; мрачные мысли нахлынули на его слишком верную память; уныние оцепенело его; его тело, одновременно атакованное со всех сторон, сгибается под бурей — его собственных необузданных страстей; наконец, отчаяние хватает его в свои грязные объятия, он бежит от самого себя. Честный человек — не бесчувственный стоик; добродетель не обеспечивает бесстрастия; честность не дает освобождения от несчастья, но она позволяет ему бодро противостоять ему; отбросить отчаяние, оставаться в своей собственной компании: если он немощен, если он изнурен болезнью, ему есть на что жаловаться меньше, чем порочному существу, которое угнетено болезнью, которое ослаблено годами; если он находится в нищете, он менее несчастен в своей бедности; если он в опале, он может переносить ее с твердостью, он не подавлен ее давлением, как жалкий раб преступления.

Таким образом, счастье каждого индивида зависит от воспитания его темперамента; природа делает как счастливых, так и несчастных; именно культура придает ценность почве, которую сформировала природа; именно наставление делает плоды, которые она производит, приятными; именно размышление делает их полезными. Для человека быть счастливо рожденным — значит получить от природы здоровое тело, органы, которые действуют с точностью, — справедливый ум, сердце, чьи страсти аналогичны, чьи желания сообразуются с обстоятельствами, в которые его поместила судьба: природа, следовательно, сделала для него все, когда она соединила с этими способностями квантум бодрости, порцию энергии, достаточную для того, чтобы позволить ему получить те надлежащие вещи, которые его положение, его образ мышления, его темперамент сделали желательными. Природа сделала ему роковой подарок, когда она наполнила его кровеносные сосуды перегретой жидкостью; когда она дала ему воображение слишком активное; когда она вселила в него желания слишком стремительные; когда у него есть тяга к объектам либо невозможным, либо неподобающим для получения в его обстоятельствах; или которые, по крайней мере, он не может получить без тех невероятных усилий, которые либо ставят под угрозу его собственное благополучие, либо нарушают покой общества. Самый счастливый человек — это обычно тот, кто обладает мирной душой; кто желает только тех вещей, которые он может получить трудом, подходящим для поддержания его активности; которые он может получить, не вызывая тех потрясений, которые либо слишком жестоки для общества, либо обременительны для его соратников. Философ, чьи потребности легко удовлетворяются, который является чуждым амбициям, который довольствуется ограниченным кругом небольшого числа друзей, является, без сомнения, существом, гораздо более счастливо устроенным, чем амбициозный завоеватель, чье жадное воображение доведено до отчаяния тем, что у него есть только один мир для разорения. Тот, кто счастливо рожден, или кого природа сделала восприимчивым к тому, чтобы быть удобно модифицированным, не является существом, вредным для общества: его обычно тревожат люди, которые несчастливо рождены, чья организация делает их беспокойными; которые недовольны своей судьбой; которые опьянены своими собственными распутными страстями; которые одурманены своими собственными подлыми схемами; которые поражены трудными предприятиями; которые поджигают мир, чтобы собрать воображаемые блага, для достижения которых они должны навлечь тяжелейшие проклятия на человечество, но в которых они заключают свое собственное счастье. АЛЕКСАНДРУ требуется разрушение империй, чтобы нации были залиты кровью, города превращены в пепел, их жители истреблены, чтобы удовлетворить ту страсть к славе, о которой он сформировал у себя ложное представление; но которой его слишком пылкое воображение, его слишком неистовый ум тревожно жаждут: для ДИОГЕНА нужна только бочка со свободой казаться причудливым; СОКРАТУ не нужно ничего, кроме удовольствия формировать учеников для добродетели.

Человек по своей организации — это существо, которому движение всегда необходимо; поэтому он должен всегда желать его: вот причина, по которой слишком большая легкость в получении объектов его поиска делает их быстро пресными. Чтобы чувствовать счастье, необходимо прилагать усилия для его получения; чтобы находить прелесть в его наслаждении, необходимо, чтобы желание было отточено препятствиями; он вскоре испытывает отвращение к тем благам, которые стоили ему лишь малых усилий. Ожидание счастья, труд, необходимый для его получения, разнообразные перспективы, которые оно выдвигает, умноженные картины, которые его воображение формирует для него, снабжают его мозг тем движением, в котором он нуждается; это дает импульс его органам, приводит всю его машину в активность, упражняет его способности, приводит в действие все его пружины, одним словом, приводит его в ту приятную активность, за отсутствие которой наслаждение самим счастьем не может его компенсировать. Действие — это истинная стихия человеческого разума; как только он перестает действовать, он впадает в отвращение, погружается в усталость. Его душа имеет такую же потребность в идеях, какую его желудок имеет в пище.

Таким образом, импульс, данный ему желанием, сам по себе является большим благом; это для ума то же, что упражнение для тела; без него он не извлек бы никакого удовольствия из предлагаемых ему продуктов питания; именно жажда делает удовольствие от питья столь приятным; жизнь — это вечный круг возрожденных желаний и удовлетворенных потребностей: покой — это только удовольствие для того, кто трудится; это источник усталости, причина печали, пружина порока для того, кому нечего делать. Наслаждаться без перерыва — значит не наслаждаться ничем: человек, которому нечего желать, безусловно, более несчастен, чем тот, кто страдает.

Эти размышления, основанные на опыте, почерпнутые из источника истины, должны доказать человеку, что добро, как и зло, зависит от сущности вещей. Счастье, чтобы быть ощутимым, не может быть непрерывным. Труд необходим, чтобы делать интервалы между его удовольствиями; его тело нуждается в упражнениях, чтобы соотнести его с существами, которые его окружают; его сердце должно иметь желания; только беда может дать ему правильный вкус его благополучия; именно это вносит тени, именно это предоставляет истинную перспективу картине человеческой жизни. По неотвратимому закону своей судьбы человек обязан быть недовольным своим нынешним состоянием; прилагать усилия, чтобы изменить его; взаимно завидовать тому блаженству, которым ни один индивид не наслаждается в совершенстве. Так бедный человек завидует богатству своего более богатого соседа, хотя этот часто более несчастен, чем его нуждающийся завистник; так богатый человек с болью смотрит на преимущества бедности, которую он видит активной, здоровой и часто веселой, даже в лоне нищеты.

Если бы человек был полностью доволен, в мире больше не было бы никакой активности; необходимо, чтобы он желал; требуется, чтобы он действовал; необходимо, чтобы он трудился, чтобы он мог быть счастливым: таков ход природы, жизнь которой состоит в действии. Человеческие общества могут существовать только благодаря постоянному обмену теми вещами, в которых человек полагает свое счастье. Бедный человек обязан желать, он вынужден трудиться, чтобы он мог получить то, что, как он знает, необходимо для сохранения его существования; первичные потребности, данные ему природой, — это питать себя, одевать себя, селить себя и размножать свой вид; удовлетворил ли он их? Он быстро обязан создавать другие, совершенно новые; или, скорее, его воображение только уточняет первые; он стремится разнообразить их; он желает придать им свежий вкус; достигнув богатства, когда он пробежал весь круг потребностей, когда он полностью исчерпал их комбинации, он впадает в отвращение. Освобожденное от труда, его тело накапливает гуморы; лишенное желаний, его сердце чувствует томление; лишенное активности, он обязан делиться своими богатствами с существами, более активными, более трудолюбивыми, чем он сам: эти, следуя своим собственным особым интересам, берут на себя задачу трудиться для его выгоды; добывать для него средства для удовлетворения его потребностей; потакать его капризам, чтобы устранить томление, которое угнетает его. Именно так великие, богатые возбуждают энергии, дают волю активности, пробуждают способности, подстегивают индустрию нуждающихся; эти трудятся для своего собственного особого благополучия, работая для других: таким образом, желание улучшить свое состояние делает человека необходимым для своего ближнего; таким образом, потребности, всегда возрождающиеся, никогда не удовлетворяемые, являются принципами жизни, — душой активности, — источником здоровья, — основой общества. Если бы каждый индивид был способен к удовлетворению своих собственных потребностей, у него не было бы повода собираться в общество; но именно его потребности, его желания, его причуды ставят его в состояние зависимости от других: это причины того, что каждый индивид, чтобы способствовать своему собственному особому интересу, обязан быть полезным тем, кто имеет способность добывать для него объекты, которых у него самого нет. Нация — это не что иное, как союз большого числа индивидов, связанных друг с другом взаимностью своих потребностей; своим взаимным желанием удовольствия. Самый счастливый человек — это тот, у кого меньше всего потребностей и у кого есть наиболее многочисленные средства для их удовлетворения. Человеку, который хотел бы быть по-настоящему богатым, нет нужды увеличивать свое состояние, достаточно, чтобы он уменьшил свои потребности.

У индивидов человеческого вида, так же как и в политическом обществе, прогрессия потребностей — это вещь абсолютно необходимая; она основана на сущности человека, необходимо, чтобы естественные потребности, будучи однажды удовлетворенными, были заменены теми, которые он называет Воображаемыми, или потребностями Фантазии: они становятся столь же необходимыми для его счастья, как и первые. Обычай, который позволяет коренному американцу ходить совершенно голым, обязывает более цивилизованного жителя Европы одеваться; бедный человек довольствуется очень простой одеждой, которая одинаково служит ему и для зимы, и для лета, для осени и для весны; богатый человек желает иметь одежду, подходящую для каждой мутации этих сезонов; он испытывал бы боль, если бы у него не было удобства менять свое одеяние с каждым изменением его климата; он был бы несчастен, если бы был обязан носить одни и те же одеяния в жару лета, которые он использует зимой; короче говоря, он был бы несчастен, если бы стоимость и разнообразие его костюма не демонстрировали окружающему множеству его богатство, не отмечали его ранг, не объявляли о его превосходстве. Именно так привычка умножает потребности богатых; именно так само тщеславие становится потребностью, которая приводит в движение тысячу рук, заставляет работать тысячу голов, которые все стремятся удовлетворить его прихоти; короче говоря, это самое тщеславие добывает для нуждающегося человека средства к существованию за счет его богатых соседей. Тот, кто привык к пышности, кто привык к показному великолепию, чьи привычки роскошны, всякий раз, когда он лишается этих знаков богатства, с которыми он связал идею счастья, оказывается таким же несчастным, как нуждающийся бедняк, которому нечем прикрыть свою наготу. Цивилизованные нации сегодняшнего дня были в своем происхождении дикарями, состоящими из кочевых племен, — просто странниками, которые были заняты войной; заняты охотой; болезненно обязанные искать ненадежное пропитание охотой в тех лесах, которые индустрия их преемников расчистила; которые их труд покрыл желтыми колышущимися колосьями питательной кукурузы; со временем они стали оседлыми: они сначала применили себя к сельскому хозяйству, затем к торговле: постепенно они утончили свои примитивные потребности, расширили сферу своей деятельности, породили тысячу новых потребностей, вообразили тысячу новых средств для их удовлетворения; это естественный ход, необходимая прогрессия, регулярный марш активных существ, которые не могут жить, не чувствуя; которые, чтобы быть счастливыми, должны по необходимости разнообразить свои ощущения. По мере того как потребности человека умножаются, средства для их удовлетворения становятся более трудными, он обязан зависеть от большего числа своих собратьев; его интерес обязывает его пробуждать их активность; вовлекать их в согласие со своими взглядами; следовательно, он обязан добывать для них те объекты, которыми они могут быть возбуждены; он находится в необходимости удовлетворять их желания, которые увеличиваются, как и его собственные, самой пищей, которая их удовлетворяет. Дикарю нужно только протянуть руку, чтобы собрать плод, который предлагает себя спонтанно в пределах его досягаемости: этого он находит достаточным для своего питания. Обогащенный гражданин процветающего общества обязан заставить бесчисленные руки работать, чтобы произвести роскошный пир; четыре части света обыскиваются, чтобы добыть привезенные издалека яства, ставшие необходимыми, чтобы оживить его вялый аппетит; купец, моряк, механик не оставляют ничего неиспробованным, чтобы польстить его чрезмерному тщеславию. Из этого станет очевидно, что в той же пропорции, в какой потребности человека умножаются, он обязан увеличивать средства для их удовлетворения. Богатство — это не что иное, как мера конвенции, с помощью которой человек способен заставить большое число своих собратьев содействовать удовлетворению своих желаний; с помощью которой он способен пригласить их, ради их собственных особых интересов, внести вклад в свои удовольствия. Что, в самом деле, делает богатый человек, кроме того, что объявляет нуждающемуся, что он может снабдить его средствами к существованию, если он согласится подчиниться его воле? Что делает человек у власти, кроме того, что показывает другим, что он находится в состоянии предоставить необходимое, чтобы сделать их счастливыми? Суверены, дворяне, люди богатства кажутся счастливыми только потому, что они обладают способностью, являются хозяевами мотивов, достаточных, чтобы определить большое число индивидов заниматься их соответствующим блаженством.

Чем больше рассматриваются вещи, тем больше человек будет убежден, что его ложные мнения являются истинным источником его несчастья; тем яснее ему будет казаться, что счастье столь редко только потому, что он привязывает его к объектам либо безразличным, либо бесполезным для его благополучия; которые, будучи достигнутыми, превращаются в реальные беды; которые огорчают его; которые становятся причиной его несчастья.

Богатство безразлично само по себе, только благодаря его применению, благодаря целям, которые оно охватывает, оно либо становится объектом полезности для человека, либо становится вредным для его благополучия.

Деньги, бесполезные для дикаря, который не понимает их ценности, накапливаются скрягой из страха, что они будут использованы бесполезно; чтобы они не были растрачены расточителем; или рассеяны сластолюбцем; которые не делают из них иного использования, кроме как покупать немощи; покупать сожаление.

Удовольствия — ничто для человека, который неспособен их чувствовать; они становятся реальными бедами, когда ими слишком свободно злоупотребляют, когда они разрушительны для его здоровья, — когда они нарушают экономию его машины, — когда они влекут за собой болезни для него самого и для его потомства, — когда они заставляют его пренебрегать своими обязанностями, — когда они делают его презренным в глазах других.

Власть — ничто сама по себе, она бесполезна для человека, если он не пользуется ею для продвижения своего собственного особого блаженства, путем увеличения счастья своего вида; она становится фатальной для него, как только он злоупотребляет ею; она становится ненавистной всякий раз, когда он использует ее, чтобы сделать других несчастными; она всегда является причиной его собственного несчастья всякий раз, когда он растягивает ее за пределы должных границ, предписанных природой.

Из-за отсутствия просвещенности в своем истинном интересе человек, который обладает всеми средствами, чтобы сделать себя полностью счастливым, едва ли когда-либо открывает секрет того, как сделать эти средства действительно подчиненными своему собственному особому блаженству: искусство наслаждаться — это то, которое из всех других понимается меньше всего; человек должен изучить это искусство, прежде чем он начнет желать; земля покрыта индивидами, которые занимаются только заботой о добывании средств, никогда не будучи знакомыми с целью. Весь мир желает состояния, просит власти, ищет удовольствия, однако очень немногие, действительно, те, кого объекты делают по-настоящему счастливыми.

Это вполне естественно для человека, это чрезвычайно разумно, это абсолютно необходимо — желать тех вещей, которые могут способствовать увеличению суммы его блаженства. Удовольствие, богатство, власть — это объекты, достойные его амбиций, заслуживающие его самых напряженных усилий, когда он научился, как их использовать; когда он приобрел способность заставлять их делать его существование действительно более приятным. Невозможно порицать того, кто желает их, презирать того, кто командует ими, но когда для их получения он использует отвратительные средства; или когда после того, как он получил их, он делает пагубное использование из них, вредное для него самого, предвзятое для других; пусть он желает власти, пусть он ищет величия, пусть он будет амбициозен в репутации, когда он может показать справедливые притязания на них; когда он может получить их, не совершая покупку ценой своего собственного покоя или покоя существ, с которыми он живет: пусть он желает богатства, когда он знает, как сделать из них использование, которое действительно выгодно для него самого, действительно полезно для других; но никогда пусть он не использует те средства для их получения, которых он может стыдиться; с которыми он может быть обязан упрекать себя; которые могут навлечь на него ненависть его соратников; или которые могут сделать его объектом наказания общества: пусть он всегда помнит, что его твердое счастье должно покоить свои основания на своем собственном уважении, — на преимуществах, которые он добывает для других; прежде всего, никогда пусть он ни на момент не забывает, что из всех объектов, на которые могут указывать его амбиции, самый непрактичный для существа, которое живет в обществе, — это попытка сделать себя исключительно счастливым.

ГЛ. XVI

Заблуждения человека — о том, что составляет Счастье. — истинный Источник его Зла. — Средства, которые могут быть применены.

Разум ни в коем случае не запрещает человеку формировать обширные желания; амбиции — это страсть, полезная для его вида, когда она имеет своим объектом счастье его расы. Великие умы, возвышенные души, желают действовать в расширенной сфере; гении, которые могущественны, существа, которые просвещены, люди, которые благодетельны, распространяют очень широко свое доброкачественное влияние; они должны обязательно, чтобы продвигать свое собственное особое блаженство, сделать большое число людей счастливыми. Так много принцев не могут наслаждаться истинным счастьем только потому, что их слабые, узкие души обязаны действовать в сфере, слишком обширной для их энергий: именно так из-за вялости, лени, неспособности их вождей нации часто чахнут в нищете; часто подчиняются хозяевам, чья скудость ума столь же мало рассчитана на продвижение их собственного непосредственного счастья, сколь и на содействие счастью их несчастных подданных. С другой стороны, души слишком неистовые, слишком воспаленные, слишком активные, сами мучаются узкой сферой, которая ограничивает их; их пыл, неуместный, становится бичом человеческой расы. Александр был монархом, который был одинаково вреден для земли, одинаково недоволен своим состоянием, как и ленивый деспот, которого он сверг. Души ни одного из них ни в коем случае не были соразмерны их сфере действия.

Счастье человека никогда не будет больше, чем результатом гармонии, которая существует между его желаниями и его обстоятельствами. Суверенная власть для того, кто не знает, как применить ее к выгоде своих граждан, — ничто; она не может даже способствовать его собственному особому счастью. Если она делает его несчастным, это реальное зло; если она производит несчастье части человеческой расы, это отвратительное злоупотребление. Самые могущественные принцы обычно являются такими чужаками для счастья, их подданные обычно столь несчастны, только потому, что первые обладают всеми средствами, чтобы сделать себя счастливыми, никогда не давая им активности; или потому, что единственное знание, которое они имеют о них, — это их злоупотребление. Мудрый человек, сидящий на троне, был бы самым счастливым из смертных. Монарх — это человек, для которого его власть, какой бы степени она ни была, не может добыть другие органы, другие способы чувствования, чем у самого низшего из его подданных; если он имеет преимущество над ними, то это благодаря величию, разнообразию, множественности объектов, с которыми он может занимать себя; которые, давая постоянную активность его уму, могут предотвратить его от распада; от впадения в лень. Если его душа добродетельна, если его ум экспансивен, его амбиции находят постоянную пищу в созерцании власти, которой он обладает, чтобы объединить мягкостью, укрепить добротой волю своих подданных со своей собственной; заинтересовать их в своем собственном сохранении, заслужить их привязанности, — извлечь уважение чужаков, — сделать светлой страницу истории, — извлечь хвалы всех наций, — одеть сироту, — высушить слезы вдовы. Таковы завоевания, которые разум предлагает всем тем, чья судьба — управлять судьбой империй; они достаточно велики, чтобы удовлетворить самое пылкое воображение, возвышенности, чтобы удовлетворить самые обширные амбиции: для монарха они являются первостепенными обязанностями. — КОРОЛИ — самые счастливые из людей только потому, что они имеют власть делать других счастливыми; потому что они обладают средствами умножения причин законного довольства собой.

Преимущества суверенной власти разделяются всеми теми, кто вносит вклад в управление государствами. Таким образом, величие, ранг, репутация желательны, являются законными объектами для всех, кто знаком со средствами сделать их подчиненными своему собственному особому блаженству; они бесполезны, они незаконны для тех обычных людей, у которых нет ни энергии, ни способности использовать их в манере, выгодной для них самих; они отвратительны всякий раз, когда для их получения человек компрометирует свое собственное счастье, когда он вовлекает благополучие общества: это общество само находится в заблуждении всякий раз, когда оно уважает людей, которые используют для его разрушения только власть, упражнение которой оно никогда не должно одобрять, кроме как когда оно пожинает от нее существенные выгоды.

Богатство, бесполезное для скряги, который является не более чем их несчастным тюремщиком; предвзятое для развратника, для которого они добывают только немощи; вредное для сластолюбца, которому они приносят только отвращение — которого они угнетают пресыщением; может в руках честного человека произвести бесчисленные средства увеличения суммы его счастья; но прежде чем человек жаждет богатства, уместно, чтобы он знал, как его использовать; деньги — это только знак, представитель счастья; наслаждаться ими — значит использовать их так, чтобы сделать других счастливыми: это великий секрет, это талисман, это реальность. Деньги, согласно договору человека, добывают для него все те блага, которые он может желать; есть только одно, которое они не добудут, это — знание, как применить их правильно. Для человека иметь деньги, без истинного секрета, как наслаждаться ими, — значит обладать ключом от удобного дворца, в который ему запрещен вход; расточать их, расточительно, — значит бросить ключ в реку; сделать плохое использование из них — значит только сделать их средством ранения самого себя. Дайте самые обширные сокровища просвещенному человеку, он не будет подавлен ими; если у него обширный ум, если у него благородная душа, он будет только расширять более широко свою благожелательность; он заслужит привязанность большего числа своих собратьев; он привлечет любовь, он обеспечит почтение всех тех, кто окружает его; он будет сдерживать себя в своих удовольствиях, чтобы он мог быть способен по-настоящему наслаждаться ими; он будет знать, что деньги не могут восстановить душу, изношенную наслаждением; не могут дать свежую эластичность органам, ослабленным избытком; не могут дать свежее напряжение нервам, ставшим дряблыми от злоупотребления; не могут укрепить тело, изнуренное развратом; не могут подкрепить машину, с тех пор ставшую неспособной поддерживать его, кроме как необходимостью лишений; он будет знать, что распущенность сластолюбца душит удовольствие в его источнике; что все сокровища в мире не могут обновить его чувства.

Из этого будет очевидно, что ничто не является более легкомысленным, чем декламации мрачной философии против желания власти; ничто более абсурдным, чем бред суеверия против стремления к величию; ничто более непоследовательным, чем проповеди против приобретения богатства; ничто более неразумным, чем догмы, которые запрещают наслаждение удовольствием. Эти объекты желательны для человека, всякий раз, когда его ситуация позволяет ему делать притязания на них; они полезны для общества, способствуют общественному счастью, всякий раз, когда он приобрел знание делать их поворотными к своей собственной реальной выгоде; разум не может порицать его, добродетель не может презирать его, когда для того, чтобы получить их, он никогда не путешествует вне дороги истины; когда в их приобретении он не ранит ничьего интереса; когда он преследует только законные средства: его соратники будут аплодировать ему; его современники будут уважать его: он будет уважать себя, когда он использует только их агентство, чтобы обеспечить свое собственное счастье и счастье своих собратьев. Удовольствие — это благо, это сущность человека — любить, это даже рационально, когда оно делает его существование действительно ценным для него самого — когда оно не вредит ему в его собственном уважении; когда его последствия не являются тяжкими для других. Богатство — это символы подавляющего большинства благ этой жизни; они становятся реальностью в руках человека, который имеет ключ к их справедливому применению. Власть — это самое стерлинговое из всех благ, когда тот, кто является ее депозитарием, получил от природы душу достаточно благородную, ум достаточно возвышенный, сердце достаточно благожелательное, способности достаточно энергичные, прежде всего, когда он извлек из образования истинное уважение к добродетели, ту священную любовь к истине, которая позволяет ему распространять свое счастливое влияние на целые нации; которое этим средством он помещает в состояние законной зависимости от своей воли; человек только приобретает право командовать людьми, когда он делает их счастливыми.

Право человека над своим ближним может быть основано только либо на фактическом счастье, которое он обеспечивает ему, либо на том, которое он дает ему причину надеяться, что он добудет для него; без этого власть, которую он осуществляет, была бы насилием, узурпацией, явной тиранией; только на способности делать его счастливым законная власть строит свою структуру; без этого это «безосновная ткань видения». Ни один человек не извлекает из природы право командовать другим; но оно добровольно предоставляется тем, от кого он ожидает своего благополучия. Правительство — это право командовать, предоставленное суверену только для выгоды тех, кем управляют. Суверены — это защитники лиц, хранители собственности, покровители свободы своих подданных: это цена их послушания; только на этом условии эти соглашаются подчиняться; правительство было бы не лучше грабежа всякий раз, когда оно пользовалось властями, доверенными ему, чтобы сделать общество несчастным. Империя религии основана на мнении, которое человек питает о ее способности сделать нации счастливыми; правительство и религия — это разумные институты; но только в той мере, в какой они одинаково способствуют блаженству человека: было бы глупостью с его стороны подчиняться ярму, от которого не происходило ничего, кроме зла. Было бы глупостью ожидать, что человек должен связать себя с нищетой; было бы крайней несправедливостью обязать его отказаться от своих прав без какого-либо соответствующего преимущества!

Авторитет, который отец осуществляет над своей семьей, основан только на преимуществах, которые он, как предполагается, добывает для нее. Ранг, в политическом обществе, имеет только своей основой реальную или воображаемую полезность некоторых граждан, для которых другие желают отличать их — соглашаются уважать их — соглашаются подчиняться им. Богатые приобретают права над нуждающимися, состоятельные требуют почтения нуждающихся только в силу благополучия, которое они обусловлены добыть им. Гений, таланты, наука, искусства имеют права над человеком только вследствие их полезности; восторга, который они даруют; преимуществ, которые они добывают для общества. Одним словом, это счастье, это ожидание счастья, это его образ, который человек лелеет — который он уважает — который он непрестанно обожает. Монархи, богатые, великие могут легко навязать ему, могут ослепить его, могут запугать его, но они никогда не будут способны получить добровольное подчинение его сердца, которое одно может даровать им законные права, если они не заставят его испытать реальные выгоды — если они не проявят добродетель. Полезность — это не что иное, как истинное счастье; быть полезным — значит быть добродетельным; быть добродетельным — значит делать других счастливыми.

Счастье, которое человек извлекает из них, является неизменным, необходимым стандартом его чувств, для существ его вида; для объектов, которые он желает; для мнений, которые он принимает; для тех действий, на которые он решается. Он является дураком своих предрассудков всякий раз, когда он перестает пользоваться этим стандартом, чтобы регулировать свое суждение. Он никогда не будет рисковать обмануть себя, когда он будет строго исследовать, какая реальная полезность проистекает для его вида от религии, от суеверия, от законов, от институтов, от изобретений, от различных действий всего человечества.

Поверхностный взгляд может иногда соблазнить его; но опыт, подкрепленный размышлением, вернет его к разуму, который неспособен обмануть его. Это учит его, что удовольствие — это мгновенное счастье, которое часто становится злом; что зло — это мимолетная беда, которая часто становится благом: это дает ему понять истинную природу объектов, позволяет ему предвидеть эффекты, которые он может ожидать; это заставляет его различать те желания, которым его благополучие позволяет ему поддаться, от тех, чьему соблазну он должен оказать сопротивление. Короче говоря, это всегда убедит его, что истинный интерес разумных существ, которые любят счастье, которые желают сделать свое собственное существование счастливым, требует, чтобы они искоренили все те призраки, упразднили все те химерические идеи, разрушили все те предрассудки, которые, пороча добродетель, препятствуют их блаженству в этом мире.

Если он консультируется с опытом, он заметит, что именно в иллюзиях, в ложных мнениях, освященных временем, он должен искать источник того множества бед, которые почти везде подавляют человечество. Из невежества естественных причин человек создал воображаемые причины; не зная, к какой причине приписать гром, он приписал его воображаемому существу, которого он назвал ЮПИТЕРОМ; самозванство, пользуясь этим расположением, сделало эти причины ужасными для него; эти фатальные идеи преследовали его, не делая его лучше; заставляли его дрожать без пользы ни для него самого, ни для других; наполнили его ум химерами, которые противостояли прогрессу его разума; которые препятствовали ему действительно искать свое счастье. Его тщетные страхи сделали его рабом тех, кто обманывал его под предлогом заботы о его благополучии; он совершал зло, потому что они убедили его, что его боги требуют жертв; он жил в несчастье, потому что они заставили его поверить, что эти боги осудили его быть несчастным; раб существ, которым его собственное воображение дало рождение, он никогда не осмеливался распутать себя от своих цепей; хитрые служители этих божеств дали ему понять, что глупость, отречение от разума, лень ума, униженность души — это верные средства получения вечного блаженства.

Предрассудки, не менее опасные, ослепили человека относительно истинной природы правительства. Нации в целом невежественны относительно истинных оснований власти; они не осмеливаются требовать счастья от тех королей, которые заряжены заботой о добывании его для них: некоторые верили, что их суверены — это боги в маскировке, которые получили с их рождением право командовать остальной частью человечества; что они могли по своему усмотрению распоряжаться блаженством людей; что они не были подотчетны за нищету, которую они порождали. По необходимому следствию этих ошибочных мнений, политика почти везде выродилась в фатальное искусство жертвования интересов многих либо капризу индивида, либо некоторым немногим привилегированным иррациональным существам. Вопреки бедам, которые нападали на них, нации падали в обожании перед идолами, которых они сами создали: глупо уважали инструменты своего несчастья; имели глупое почтение к тем, кто обладал суверенной властью вредить им; подчинялись их несправедливой воле; расточали свою кровь; истощали свое сокровище; жертвовали своими жизнями, чтобы насытить амбиции, чтобы кормить алчность, чтобы служить возрожденным фантазмам, чтобы удовлетворить бесконечные капризы этих людей; они преклоняли колено перед установленным мнением, кланялись рангу, уступали титулу, богатству, пышности, показухе: наконец, жертвы своих предрассудков, они тщетно ожидали своего благополучия от рук людей, которые сами были несчастны от своих собственных пороков; чье пренебрежение добродетелью сделало их неспособными наслаждаться истинным блаженством; которые мало расположены занимать себя их процветанием: под такими вождями их физическое и моральное счастье было одинаково заброшено или даже уничтожено.

Та же слепота наблюдается и в науке о морали. Суеверие, которое всегда основывалось лишь на невежестве и руководствовалось лишь расстроенным воображением, не стало строить этику на природе человека, на его отношениях с ближними, на тех обязанностях, которые неизбежно вытекают из этих отношений; оно предпочло, как более соответствующее своей сути, основать ее на воображаемых отношениях, которые, как оно утверждало, существуют между человеком и теми невидимыми силами, что оно столь безвозмездно выдумало; эти отношения провозглашались через оракулов, которых жрецы с ловкостью выдавали за глашатаев воли Божества: так Трофоний из своей пещеры заставлял трепетать испуганных смертных, расшатывал самые крепкие нервы, заставлял их бледнеть от страха; его несчастные, обманутые просители, обязанные приносить ему жертвы, умащали свои тела маслом, купались в определенных реках и, принеся в дар медовую лепешку и получив предсказание своей судьбы, становились настолько подавленными и жалкими, что по сей день их потомки, видя человека в унынии, восклицают: «Он советовался с оракулом Трофония». Именно эти невидимые боги, которых суеверие всегда рисует яростными тиранами, были объявлены вершителями судеб человека и образцами его поведения: когда он стремился подражать им, когда он желал сообразоваться с уроками их толкователей, он становился порочным, антиобщественным существом, бесполезным созданием или же неистовым маньяком — ревностным фанатиком. Только они и наживались на суеверии, извлекая выгоду из тьмы, в которую им удавалось погрузить человеческий разум; народы не знали Природы; они ничего не знали о разуме; они не понимали истины; у них было лишь мрачное суеверие, лишенное хоть сколько-нибудь ясного представления о морали или добродетели. Когда человек совершал зло против ближнего, он верил, что оскорбил этих богов; но он также верил, что прощен, как только простерся перед ними ниц; как только он с помощью дорогих подношений склонял жреца на свою сторону. Таким образом, суеверие, вместо того чтобы дать надежную, естественную и понятную основу для морали, лишь воздвигло ее на зыбком фундаменте, сведя ее к идеальным обязанностям, которые невозможно точно понять. Что я говорю? Оно прежде всего развратило человека, а его искупления в конечном итоге погубили его. Поэтому, когда суеверие пыталось бороться с необузданными страстями человека, оно делало это тщетно; всегда восторженное, лишенное опыта, оно ничего не знало об истинных средствах: те, что оно применяло, были отвратительны и годились лишь на то, чтобы вызвать у больного отвращение; оно выдавало их за божественные, потому что они не были созданы человеком; они были неэффективны, ибо химеры не могли ничего поделать с теми существенными страстями, для возникновения которых все сговорилось, чтобы взрастить их в его сердце. Голос суеверия или богов не мог быть услышан среди шума общества — где все было в смятении, — где жрец кричал человеку, что тот не может стать счастливым, не причинив вреда ближним, которые имели несчастье отличаться от него мнением: эти тщетные вопли лишь делали добродетель ненавистной для него, потому что всегда представляли ее врагом его счастья, бичом человеческих удовольствий: в результате он не исполнял своих обязанностей, так как ему никогда не предлагали реальных мотивов для совершения необходимых жертв; настоящее преобладало над будущим; видимое — над невидимым; известное — над неизвестным: человек становился порочным, потому что все внушало ему, что он должен быть таковым, чтобы обрести счастье, о котором он вздыхал.

Таким образом, сумма человеческих страданий никогда не уменьшалась; напротив, она накапливалась из-за суеверия, из-за правительства, из-за воспитания, из-за мнений или из-за институтов, которые он принимал в надежде сделать свое положение более приятным: нередко случалось, что все это воздействовало на него одновременно; тогда он становился совершенно несчастным. Нельзя повторять слишком часто: именно в заблуждении человек найдет истинный источник тех зол, которыми страдает человеческий род; не Природа делает его несчастным; не Природа причиняет ему страдания; не разгневанное Божество желает, чтобы он жил в слезах; не наследственная испорченность сделала его порочным; именно заблуждению, долго лелеемому, освященному заблуждению, заблуждению, слившемуся с самим его существованием, следует приписать эти прискорбные последствия.

Высшее благо, столь разыскиваемое одними философами и с таким пафосом провозглашаемое другими, можно считать химерой, подобной той чудесной панацее, которую некоторые адепты пытались выдать человечеству за универсальное лекарство. Все люди больны; момент их рождения предает их заразе заблуждения; но индивиды подвержены ей по-разному в силу своей естественной организации и своих особых обстоятельств. Если и существует верное средство, которое можно без разбора применять к болезням человека, то, без сомнения, оно только ОДНО; этот целительный бальзам — ИСТИНА, которую он должен черпать из Природы.

При скорбном виде тех заблуждений, которые ослепляют большинство смертных, — тех иллюзий, которые человек обречен впитывать с молоком матери; наблюдая с болезненными чувствами те беспорядочные желания, те отвратительные склонности, которыми он постоянно терзаем; видя ужасный эффект тех распущенных страстей, что мучают его; тех постоянных тревог, что грызут его покой; тех колоссальных бедствий, как физических, так и моральных, что нападают на него со всех сторон: созерцатель человечества был бы склонен поверить, что счастье не создано для этого мира; что любая попытка исцелить умы, которые все вокруг объединяется, чтобы отравить, была бы тщетным предприятием; что это Авгиевы конюшни, требующие силы еще одного Геркулеса. Когда он рассматривает те многочисленные суеверия, в которых человек содержится в состоянии постоянной тревоги, — которые отделяют его от ближнего, — которые делают его мстительным, преследующим и неразумным; когда он видит множество деспотических правительств, которые угнетают его; когда он изучает те бесчисленные, непонятные, противоречивые законы, которые мучают его; ту многообразную несправедливость, под гнетом которой он стонет; когда он обращает свой ум к варварскому невежеству, в которое он погружен почти на всей поверхности земли; когда он становится свидетелем тех чудовищных преступлений, что унижают общество; когда он срывает маски с тех укоренившихся пороков, что делают его столь ненавистным почти для каждого индивида, — ему с большим трудом удается удержаться от мысли, что несчастье — единственное достояние человеческого вида; что этот мир создан исключительно для того, чтобы собирать несчастных; что человеческое счастье — это химера, или, по крайней мере, точка столь ускользающая, что зафиксировать ее невозможно.

Таким образом, суеверные смертные, желчные люди, существа, вскормленные меланхолией, непрестанно видят либо Природу, либо ее творца разъяренными против человеческого рода; они полагают, что человек — постоянный объект небесного гнева; что он раздражает его даже своими желаниями; что он становится преступным, стремясь к счастью, которое не создано для него: пораженные тем, что объекты, которых он жаждет самым живым образом, никогда не способны удовлетворить его сердце, они заклеймили их как мерзости, как вещи, вредные для его интересов, как ненавистные его богам; они предписывают ему воздерживаться от всяких поисков их; чтобы он полностью избегал их; они стремились подавить все его страсти, без какого-либо различия даже тех, которые наиболее полезны ему самому, наиболее благотворны для тех существ, с которыми он живет: они хотели, чтобы человек сделал себя бесчувственным; чтобы он стал своим собственным врагом; чтобы он отделился от своих ближних; чтобы он отрекся от всякого удовольствия; чтобы он отказался от счастья; короче говоря, чтобы он перестал быть человеком, чтобы он стал противоестественным. «Смертные! — говорили они, — вы рождены, чтобы быть несчастными; автор вашего существования предназначил вас для несчастья; войдите же в его планы и сделайте себя несчастными. Боритесь с теми мятежными желаниями, целью которых является счастье; отрекитесь от тех удовольствий, которые любить — ваша сущность; не привязывайтесь ни к чему в этом мире; с помощью общества, которое служит лишь для того, чтобы разжечь ваше воображение, заставить вас вздыхать о благах, которыми вы не должны наслаждаться; сломайте пружину ваших душ; подавите ту активность, которая стремится положить конец вашим страданиям; страдайте, мучайте себя, стоните, будьте несчастны; таков для вас истинный путь к счастью».

Слепые врачи! Принявшие естественное состояние человека за болезнь! Они не увидели, что его желания были необходимы; что его страсти были для него существенны; что защищать его от любви к законным удовольствиям, запрещать ему желать их — значит лишать его той активности, которая является жизненным принципом общества; что говорить ему ненавидеть, требовать от него презирать самого себя — значит отнимать у него самый существенный мотив, который может привести его к добродетели. Именно так, своими сверхъестественными средствами, своей жалкой панацеей, суеверие, вместо того чтобы излечить те недуги, которые делают человека дряхлым, которые сгибают его почти до земли, лишь увеличило их; сделало их более безнадежными; вместо того чтобы успокоить его страсти, оно придает им закоренелость; делает их более опасными; делает их более ядовитыми; превращает в проклятие то, что Природа дала ему для его сохранения, чтобы быть средством его собственного счастья. Человека нужно сделать счастливее не путем подавления его страстей, а путем направления их в надлежащие русла, путем направления их к полезным объектам, которые, будучи истинно выгодными для него самого, должны по необходимости быть благотворными для других.

Вопреки заблуждениям, ослепляющим человеческий род, вопреки экстравагантности человеческого суеверия, несмотря на слабоумие его политических институтов, несмотря на жалобы, вопреки ропоту, который он постоянно исторгает против своей судьбы, на земле все же есть счастливые индивиды. Человек иногда имеет счастье видеть государей, движимых благородной страстью сделать нации процветающими; полных похвальной амбиции сделать свой народ счастливым; время от времени он встречает АНТОНИНА, ТРАЯНА, ЮЛИАНА, АЛЬФРЕДА, ВАШИНГТОНА; он встречает возвышенные умы, которые полагают свою славу в поощрении заслуг, — которые находят свое счастье в оказании помощи нуждающимся, — которые считают почетным протянуть руку помощи угнетенной добродетели: он видит гения, занятого желанием заслужить похвалы потомства; вызвать восхищение своих сограждан, служа им полезно, довольствуясь наслаждением тем счастьем, которое он доставляет другим.

Пусть не думают, что сам бедняк исключен из счастья: посредственность и нужда часто доставляют ему преимущества, которые богатство и величие вынуждены признать; которым титул и состояние вынуждены завидовать: душа нуждающегося человека, всегда в действии, не перестает формировать желания, которые его активность ставит в пределах его досягаемости; в то время как богатые, могущественные часто находятся в мучительном затруднении: либо не зная, чего пожелать, либо желая тех объектов, которые их апатия делает невозможными для получения. Тело бедняка, привыкшее к труду, знает сладость покоя; этот покой тела — самое тягостное утомление для того, кто изнурен своей праздностью; упражнение и бережливость доставляют одному бодрость, здоровье и довольство; невоздержанность и лень другого доставляют ему лишь отвращение — нагружают его немощами. Нужда приводит в действие все пружины души; она — мать трудолюбия; из ее лона рождается гений; она — родитель талантов, рассадник тех заслуг, которым богатство обязано платить дань; перед которыми величие склоняется в почтении. Короче говоря, удары судьбы находят в бедняке гибкий тростник, который гнется, не ломаясь, в то время как бури невзгод вырывают богача, как крепкий дуб в лесу, с самыми корнями.

Таким образом, Природа не является мачехой для большинства своих детей. Тот, кого судьба поместила в безвестное положение, не знает той амбиции, которая пожирает придворного; не знает тревоги, которая лишает интригана покоя; чужд раскаянию, далек от отвращения, не осознает усталости человека, который, обогатившись добычей нации, не знает, как обратить ее себе на пользу. Чем больше тело трудится, тем больше воображение отдыхает; именно разнообразие объектов, которые человек перебирает, разжигает его; именно пресыщение этими объектами вызывает у него отвращение; воображение нуждающегося ограничено необходимостью: он получает лишь немногие идеи: он знаком лишь с немногими объектами: в результате ему мало чего хочется: он довольствуется этим малым: в то время как всей Природы с трудом хватает, чтобы удовлетворить ненасытные желания, чтобы удовлетворить воображаемые потребности человека, погруженного в роскошь, который перебрал и исчерпал все обычные объекты. Те, кого предрассудки считают самыми несчастными из людей, часто пользуются преимуществами более реальными, счастьем гораздо большим, чем те, кто угнетает их, — кто презирает их, — но кто, тем не менее, часто низведен до несчастья завидовать им. Ограниченные желания — реальное благо: человек более низкого положения, в своей скромной судьбе, желает только хлеба: он добывает его в поте лица своего; он ел бы его с удовольствием, если бы несправедливость иногда не делала его горьким для него. Из-за безумия некоторых правительств те, кто купается в изобилии, не будучи от этого более счастливыми, оспаривают у земледельца даже те плоды, которые земля приносит труду его рук. Принцы иногда жертвуют своим истинным счастьем, как и счастьем своих государств, этим страстям — этим капризам, которые обескураживают народ; которые погружают их провинции в нищету: которые делают миллионы несчастными, без какой-либо выгоды для себя. Тираны заставляют подданных проклинать свое существование; бросать труд; отнимают у них мужество плодить потомство, которое было бы столь же несчастным, как их отцы: чрезмерность угнетения иногда вынуждает их к восстанию; заставляет их мстить за несправедливость, которую оно нагромоздило на их обреченные головы: несправедливость, низводя нужду до отчаяния, вынуждает ее искать в преступлении ресурсы против своей нищеты. Несправедливое правительство порождает уныние в душе: его притеснения обезлюживают страну; под его влиянием земля остается без обработки; отсюда рождается страшный голод, который порождает заразу и чуму. Нищета народа порождает революции; озлобленные невзгодами, их умы приходят в состояние брожения; свержение империи — неизбежный эффект. Именно так физика и мораль всегда связаны, или, скорее, являются одним и тем же.

Если дурные нравы вождей не всегда производят столь заметные эффекты, по крайней мере, они порождают леность, следствием которой является наполнение общества нищими; переполнение его злоумышленниками; чей порочный путь не могут остановить ни суеверие, ни страх перед законами; которых ничто не может побудить оставаться несчастными зрителями благополучия, в котором им не позволено участвовать. Они ищут мимолетного счастья даже ценой своей жизни, когда несправедливость закрыла для них путь труда, те пути трудолюбия, которые сделали бы их одновременно полезными и честными.

Пусть же не говорят, что ни одно правительство не может сделать всех своих подданных счастливыми; без сомнения, оно не может льстить себя надеждой удовлетворить капризные настроения некоторых праздных граждан, которые вынуждены напрягать свое воображение, чтобы унять отвращение, возникающее от усталости: но оно может и должно заниматься удовлетворением реальных потребностей множества, приданием полезной активности всему политическому телу. Общество наслаждается всем счастьем, к которому оно восприимчиво, всякий раз, когда большинство его членов сытно накормлены, прилично одеты, удобно устроены — короче говоря, когда они могут, без чрезмерного труда сверх своих сил, добыть средства для удовлетворения тех потребностей, которые Природа сделала необходимыми для их существования. Их ум остается довольным, как только они убеждаются, что никакая сила не может похитить у них плоды их трудолюбия; что они трудятся для себя; что пот их лица — для непосредственного комфорта их собственных семей. Вследствие человеческого безумия в некоторых регионах целые народы вынуждены трудиться непрестанно, растрачивать свои силы, потеть под своими бременем, колебать воздух своими вздохами, орошать землю своими слезами, чтобы поддерживать роскошь, удовлетворять прихоти, поддерживать коррупцию небольшого числа иррациональных существ; некоторых немногих бесполезных людей, для которых счастье стало невозможным, потому что их сбитые с толку воображения больше не знают никаких границ. Именно так суеверные, именно так политические ошибки превратили прекрасный лик Природы в долину слез.

Из-за нежелания советоваться с разумом, из-за нежелания знать цену добродетели, из-за нежелания быть наставленными в своих истинных интересах, из-за нежелания быть знакомыми с тем, что составляет прочное счастье, в чем состоит реальное блаженство, принц и народ, богатые и бедные, великие и малые, несомненно, часто очень далеки от довольства; тем не менее, если бросить беспристрастный взгляд на человеческий род, обнаружится, что он включает в себя больше благ, чем зол. Ни один человек не является полностью счастливым, но он таков в деталях; те, кто высказывает самые горькие жалобы на суровость своей судьбы, однако, удерживаются в существовании нитями, часто незаметными; удерживаются от желания покинуть его обстоятельствами, о которых они не подозревают. Короче говоря, привычка облегчает человеку бремя его неприятностей; горе, приостановленное, становится истинным наслаждением; каждая потребность — удовольствие в момент, когда она удовлетворена; свобода от огорчений, отсутствие болезни — счастливое состояние, которым он наслаждается тайно, даже не замечая этого; надежда, которая редко покидает его полностью, помогает ему переносить самые жестокие бедствия. ЗАКЛЮЧЕННЫЙ смеется в своих оковах. Утомленный СЕЛЬСКИЙ ЖИТЕЛЬ возвращается, напевая, в свою хижину. Короче говоря, человек, который называет себя самым несчастным, никогда не видит приближение смерти без ужаса, по крайней мере, если отчаяние полностью не обезобразило Природу в его глазах.

Пока человек желает продолжения своего бытия, он не имеет права называть себя полностью несчастным; пока надежда поддерживает его, он все еще пользуется великим благом. Если бы человек был более справедлив, отдавая себе отчет в своих удовольствиях, оценивая свои боли, он признал бы, что сумма первых намного превышает сумму последних; он заметил бы, что ведет очень точную бухгалтерскую книгу зла, но очень неверный журнал добра: действительно, он признал бы, что за весь курс его существования бывает лишь несколько дней, полностью несчастных. Его периодические потребности доставляют ему удовольствие удовлетворять их; его душа постоянно движима тысячей объектов, разнообразие, множественность, новизна которых радует его, приостанавливает его печали, отвлекает его огорчения. Его физические недуги, сильны ли они? Они не продолжительны; они быстро ведут его к концу: печали его ума, когда они слишком сильны, ведут его к нему в равной степени. В то же время Природа отказывает ему во всяком счастье, она открывает ему дверь, через которую он покидает жизнь; отказывается ли он войти в нее? Это потому, что он все еще находит удовольствие в существовании. Народы низведены до отчаяния? Они полностью несчастны? Они прибегают к оружию; рискуя погибнуть, они предпринимают самые яростные усилия, чтобы положить конец своим страданиям.

Таким образом, поскольку он видит, что так много его ближних цепляются за жизнь, человек должен сделать вывод, что они не так несчастны, как он думает. Тогда пусть он не преувеличивает беды человеческого рода, но пусть он наложит молчание на то мрачное настроение, которое убеждает его, что эти беды не имеют лекарства; пусть он только постепенно уменьшает число своих ошибок, его бедствия исчезнут в той же пропорции; он не должен считать себя несчастным только потому, что его сердце не перестает формировать новые желания, которые ему трудно, иногда невозможно удовлетворить. Поскольку его тело ежедневно требует питания, пусть он сделает вывод, что оно здорово, что оно выполняет свои функции. Пока у него есть желания, правильный вывод должен состоять в том, что его ум поддерживается в необходимой активности; он должен извлечь из всего этого, что страсти существенны для него, что они составляют счастье существа, которое чувствует; необходимы для человека, который мыслит; требуются, чтобы снабдить его идеями; что они — жизненный принцип существа, которое должно неизбежно любить то, что доставляет ему комфорт, которое должно одинаково желать того, что обещает ему способ существования, аналогичный его естественным энергиям. Пока он существует, пока пружина его души сохраняет свою эластичность, эта душа желает; пока она желает, он испытывает активность, которая необходима ему; пока он действует, до тех пор он живет. Человеческую жизнь можно сравнить с рекой, воды которой сменяют друг друга, подталкивают друг друга вперед и текут без перерыва; эти воды, обязанные катиться по неровному руслу, встречают с интервалами те препятствия, которые предотвращают их застой; они никогда не перестают колебаться; иногда они отступают, затем снова устремляются вперед, продолжая таким образом бежать с большей или меньшей скоростью, пока они не будут возвращены в океан Природы.

ГЛАВА XVII.

Те идеи, которые истинны или основаны на Природе, являются единственными средствами от бед человека. — Рекапитуляция. — Заключение первой части.

Всякий раз, когда человек перестает брать опыт своим проводником, он впадает в заблуждение. Его ошибки становятся еще более опасными, принимают более определенную закоренелость, когда они облечены санкцией суеверия; именно тогда он почти никогда не соглашается вернуться на пути истины; он считает себя глубоко заинтересованным в том, чтобы больше не видеть ясно то, что лежит перед ним; он воображает, что имеет существенное преимущество в том, чтобы больше не понимать себя; он предполагает, что его счастье требует, чтобы он закрыл глаза на истину. Если большинство философов морали ошибались в человеческом сердце — если они обманывались относительно его болезней — если они неверно рассчитывали средства, которые подходят, — если средства, которые они применяли, были неэффективными или даже опасными, — это потому, что они оставили Природу — потому что они сопротивлялись опыту — потому что у них не было достаточной стойкости, чтобы советоваться со своим разумом — потому что они отреклись от свидетельства своих чувств — потому что они следовали только капризам воображения, либо ослепленного энтузиазмом, либо встревоженного страхом; потому что они предпочли иллюзии, которые оно предлагало, реальностям Природы, которая никогда не обманывает.

Это из-за нежелания почувствовать, что разумное существо не может ни на мгновение упустить из виду свое собственное особое сохранение — свои частные интересы, либо реальные, либо фиктивные — свое собственное благополучие, будь то постоянное или преходящее; короче говоря, свое счастье, либо истинное, либо ложное. Это из-за нежелания учесть, что желания естественны, что страсти существенны, что и те, и другие — движения, необходимые душе человека, — что врачи человеческого ума предполагали сверхъестественные причины для его блужданий; применяли к его бедам только топические средства, либо бесполезные, либо опасные. Действительно, желая, чтобы он подавил свои желания, боролся со своими склонностями, уничтожил свои страсти, они не сделали ничего больше, чем дали ему стерильные предписания, одновременно расплывчатые и невыполнимые; эти тщетные уроки ни на кого не повлияли; они самое большее сдерживали некоторых немногих смертных, которых тихое воображение лишь слабо склоняло к злу; ужасы, которыми они сопровождали их, нарушили спокойствие тех лиц, которые были умеренны по своей природе, никогда не останавливая неуправляемый темперамент тех, кто был опьянен своими страстями или увлечен потоком привычки. Короче говоря, обещания суеверия, так же как и угрозы, которые оно выдвигает, сформировали только фанатиков, породили энтузиастов, которые либо опасны, либо бесполезны для общества, никогда не делая человека истинно добродетельным; то есть полезным для своих ближних.

Эти эмпирики, ведомые слепой рутиной, не видели, что человек, пока он существует, обязан чувствовать, желать, иметь страсти, удовлетворять их пропорционально энергии, которую дала ему его организация; они не заметили, что воспитание посадило эти желания в его сердце — что привычка укоренила их — что его правительство, часто порочное, подтвердило их рост — что общественное мнение запечатлело их своим одобрением — что опыт сделал их необходимыми — что говорить людям, так устроенным, уничтожить свои страсти, значило либо погрузить их в отчаяние, либо предписать им средства, слишком отвратительные для их темперамента. В нынешнем состоянии богатых обществ сказать человеку, который знает по опыту, что богатства доставляют всякое удовольствие, что он не должен желать их; что он не должен предпринимать никаких усилий, чтобы получить их; что он должен отделить себя от них: значит убедить его сделать себя несчастным. Сказать амбициозному человеку не желать величия, не жаждать власти, которую все сговаривается указать ему как вершину блаженства, значит приказать ему опрокинуть одним ударом привычную систему своих идей; это значит говорить глухому человеку. Сказать любовнику с импульсивным темпераментом подавить свои страсти к объекту, который очаровывает его, значит дать ему понять, что он должен отречься от своего счастья. Противопоставлять суеверие таким существенным, таким мощным интересам значит бороться с реальностями химерическими спекуляциями.

Действительно, если бы вещи рассматривались без предубеждения, обнаружилось бы, что большая часть предписаний, внушаемых суеверием, которые выдвигают фанатические догмы, которые сверхъестественные смертные дают человеку, столь же смешны, сколь и невозможны для применения на практике. Запретить страсть человеку — значит желать от него не быть человеческим существом; советовать индивиду с бурным воображением умеренность в желаниях — значит советовать ему изменить свой темперамент — значит просить его кровь течь более вяло. Сказать человеку отречься от своих привычек — значит желать, чтобы гражданин, привыкший одеваться, согласился ходить совершенно нагим; было бы столько же пользы желать ему изменить черты своего лица, уничтожить свою конфигурацию, погасить свое воображение, изменить течение своих жидкостей, как и приказывать ему не иметь страстей, которые возбуждают активность, аналогичную его естественной энергии; или отложить те, которые подтвержденная привычка заставила его заключить; которые его обстоятельства, через долгую последовательность причин и следствий, превратили в потребности. Таковы, однако, столь восхваляемые средства, которые большинство философов морали применяют к человеческой испорченности. Удивительно ли тогда, что они не производят желаемого эффекта, или что они только низводят человека в состояние отчаяния из-за эфервесценции, которая проистекает из постоянного конфликта, который они возбуждают между страстями его сердца и этими причудливыми доктринами; между его пороками и его добродетелями; между его привычками и теми химерическими страхами, которыми суеверие во все времена готово его подавить? Пороки общества, поддерживаемые объектами, которыми оно пользуется, чтобы разжечь желания человека, удовольствия, богатства, величие, которые его правительство выставляет ему как столько же соблазнительных магнитов, преимущество, которое воспитание, блага, которые пример, интересы, которые общественное мнение делают дорогими для него, привлекают его с одной стороны; в то время как мрачная мораль, основанная на суеверных иллюзиях, тщетно просит его с другой; таким образом, суеверие погружает его в нищету; ведет яростную борьбу с его сердцем, почти никогда не одерживая победы; когда случайно оно действительно преобладает над столькими объединенными силами, оно делает его несчастным; оно полностью уничтожает пружину его души.

Страсти — истинное противодействие страстям; тогда пусть он не стремится уничтожить их; но пусть он стремится направить их; пусть он уравновесит те, которые вредны, теми, которые полезны для общества. Разум, плод опыта, — это только искусство выбора тех страстей, к которым для своего собственного счастья он должен прислушиваться. Воспитание — это истинное искусство распространения надлежащего метода культивирования выгодных страстей в сердце человека. Законодательство — это искусство сдерживания опасных страстей; возбуждения тех, которые могут быть способствующими общественному благополучию. Суеверие — это только жалкое искусство посадки непроизводительного труда — питания в душе человека тех химер, тех иллюзий, тех самозванств, тех неопределенностей, откуда проистекают страсти, фатальные как для него самого, так и для других: только стойко противостоя этим, он может безопасно поставить себя на путь к счастью. Истинная религия — это искусство пропаганды истины — отречения от заблуждения — созерцания реальности — извлечения мудрости из опыта — культивирования природы человека для его собственного блаженства, обучая его способствовать блаженству своих соратников; короче говоря, это разум, воспитание и законодательство, объединенные для содействия великой цели человеческого существования, заставляя страсти человека течь в потоке, благоприятном для его собственного счастья.

Разум и мораль не могут ничего сделать с человечеством, если они не указывают каждому индивиду, что его истинный интерес привязан к поведению, которое либо полезно другим, либо благотворно для него самого; это поведение, чтобы быть полезным, должно примирить для него доброжелательность, завоевать для него расположение тех существ, которые необходимы для его счастья: тогда в интересах человечества, для счастья человеческого рода, для уважения к самому себе, для любви к своим ближним, для преимуществ, которые следуют, воспитание в раннем возрасте должно разжечь воображение гражданина; это истинное средство получения тех счастливых результатов, с которыми привычка должна ознакомить его; которые общественное мнение должно сделать дорогими для его сердца; для которых пример должен постоянно возбуждать его способности; после которых его должны учить искать с непрестанным вниманием. Правительство с помощью вознаграждений должно поощрять его следовать этому плану; наказывая преступление, оно должно сдерживать тех, кто желает прервать его. Таким образом, надежда на истинное благополучие, страх перед реальным злом будут страстями, подходящими для противодействия тем, которые своей импульсивностью повредили бы обществу; эти последние станут, по крайней мере, очень редкими, если вместо того, чтобы кормить ум человека непонятными спекуляциями, вместо того чтобы вибрировать на его ушах словами, лишенными смысла, с ним будут говорить только о реальностях, только показывать те интересы, которые находятся в унисоне с истиной.

Человек часто бывает столь порочен только потому, что почти всегда чувствует себя заинтересованным в том, чтобы быть таковым; пусть он будет более просвещенным, более ознакомленным с истиной, более привыкшим к добродетели, он будет сделан более счастливым; он неизбежно станет лучше. Справедливое правительство, бдительная администрация вскоре наполнят государство честными гражданами; оно предложит им настоящие причины для доброжелательности; реальные преимущества в истине; ощутимые мотивы быть добродетельными; оно наставит их в их обязанностях; оно будет лелеять их своими заботами; оно будет привлекать их заверением их собственного особого счастья; его обещания, верно исполненные, — его угрозы, регулярно исполняемые, — несомненно, будут иметь гораздо больший вес, чем угрозы мрачного суеверия, которое никогда не выставляет на их обозрение ничего, кроме иллюзорных благ, ложных наказаний, в которых человек, ожесточенный в порочности, будет сомневаться всякий раз, когда найдет интерес в том, чтобы подвергнуть их сомнению: настоящие мотивы будут говорить ближе к его сердцу, чем те, которые далеки и в лучшем случае неопределенны. Порочные и злые столь обычны на земле, столь упорны в своих злых путях, столь привязаны к своим нарушениям только потому, что существует лишь немного правительств, которые заставляют человека почувствовать преимущество быть справедливым, удовольствие быть честным, счастье быть доброжелательным; напротив, едва ли есть место, где самые мощные интересы не склоняли бы его к преступлению, благоприятствуя склонностям порочной организации; потворствуя тем аппетитам, которые ничто не пыталось исправить или направить к добродетели. Дикарь, который в своей орде не знает ценности денег, конечно, не совершил бы преступления, если бы, будучи пересаженным в цивилизованное общество, он вскоре научился бы желать их, предпринимал бы усилия, чтобы получить их, и если бы он мог без опасности закончить кражей их; прежде всего, если бы его не научили уважать собственность существ, которые окружают его. Дикари и ребенок находятся точно в таком же состоянии; именно небрежность общества, тех, кому доверено их воспитание, делает и тех, и других порочными. Сын дворянина с младенчества учится желать власти, в более зрелом возрасте он становится амбициозным; если у него есть ловкость, чтобы втереться в милость, он, возможно, становится порочным, потому что в некоторых обществах его научили знать, что он может быть таковым безнаказанно, когда он может командовать ухом своего суверена. Поэтому не Природа делает человека порочным, это его институты определяют его к пороку. Младенец, воспитанный среди грабителей, обычно не может стать никем, кроме злоумышленника; если бы он был воспитан с честными людьми, есть шанс, что он был бы добродетельным человеком.

Если проследить источник того глубокого невежества, в котором человек находится в отношении своей морали, мотивов, которые могут дать волю его воле, он будет найден в тех ложных идеях, которые большинство спекулянтов сформировали для себя о человеческой природе. Наука о морали стала загадкой, которую невозможно разгадать; потому что человек сделал себя двойным; отделил свою душу от своего тела; предположил ее природу, отличную от всех известных существ, с режимами действия, со свойствами, отличными от всех других тел, потому что он эмансипировал эту душу от физических законов, чтобы подчинить ее капризным законам, исходящим от людей, которые притворялись, что они происходят из воображаемых регионов, расположенных на очень отдаленных расстояниях: метафизики ухватились за эти безвозмездные предположения и, силой их утончения, сделали их полностью непонятными. Эти моралисты не заметили, что движение существенно для души, так же как и для живого тела; что и то, и другое никогда не движутся, кроме как материальными, физическими объектами; что потребность каждого регенерирует себя непрестанно; что потребности души, так же как и потребности тела, чисто физические; что самая интимная, самая постоянная связь существует между душой и телом; или, скорее, они не хотели позволить, чтобы они были только одним и тем же, рассматриваемым под разными точками зрения. Упрямые в своих сверхъестественных, непонятных мнениях, они отказались открыть глаза, что убедило бы их, что тело, страдая, делало душу несчастной; что душа, страдая, подрывала тело и приводила его к распаду; что и удовольствия, и агонии ума имеют влияние на тело, либо погружают его в леность, либо придают ему активность: они предпочли верить, что душа черпает свои мысли, будь то приятные или мрачные, из своих собственных особых источников, в то время как факт в том, что она получает свои идеи только от материальных объектов, которые ударяют по физическим органам; что она не определяется к веселью и не ведется к печали, кроме как фактическим состоянием, будь то постоянным или преходящим, в котором находятся жидкости и твердые тела тела. Короче говоря, они не хотели признать, что душа, чисто пассивная, претерпевает те же изменения, которые испытывает тело; движется только его вмешательством; действует только с его помощью, получает свои ощущения, свои восприятия, формирует свои идеи, извлекает либо свое счастье, либо свое несчастье из физических объектов, через посредство органов, из которых состоит тело; часто без собственного ведома, часто вопреки самому себе.

Вследствие этих мнений, связанных с чудесными системами, или системами, изобретенными для их оправдания, они предположили, что человеческая душа — свободный агент; то есть, что она имеет способность двигаться сама; что она пользуется привилегией действовать независимо от импульса, полученного от внешних объектов, через органы тела; что, невзирая на эти импульсы, она может даже сопротивляться им и следовать своим собственным направлениям своими собственными энергиями; что она не только отлична по своей природе от всех других существ, но имеет отдельный режим действия; другими словами, что она — изолированная точка, которая не подчинена той непрерывной цепи движения, которую тела передают друг другу в Природе, части которой всегда в действии. Пораженные своими возвышенными понятиями, эти спекулянты не осознавали, что, таким образом, отличая душу от тела и от всех известных существ, они делали невозможным формирование каких-либо истинных идей о ней, как для себя, так и для других: они не хотели видеть совершенную аналогию, которая найдена между способом действия души и тем, которым страдает тело; они закрыли глаза на необходимое и постоянное соответствие, которое найдено между душой и телом; они, возможно, не заметили, что, подобно телу, она подчинена движению притяжения и отталкивания; имеет склонность быть притянутой, предрасположенность отталкивать, что приписывается качествам, присущим тем физическим субстанциям, которые дают игру органам тела; что волеизъявление ее воли, активность ее страстей, постоянная регенерация ее желаний никогда не являются более чем следствиями той активности, которая произведена в теле материальными объектами, которые не находятся под ее контролем; что эти объекты делают ее либо счастливой, либо несчастной, активной или вялой, довольной или недовольной, вопреки самому себе — вопреки всем усилиям, которые она способна сделать, чтобы сделать ее иной; они предпочли искать на небесах неизвестные силы, чтобы привести ее в движение; они выдвинули человеку далекие, воображаемые интересы: под предлогом получения для него будущего счастья, ему мешали трудиться для его настоящего блаженства, которое старательно удерживалось от его знания: его взгляды были зафиксированы на небесах, чтобы он потерял из виду землю: истина была скрыта от него; и было сделано вид, что он будет сделан счастливым силой ужасов, всегда на огромном расстоянии; посредством теней, с субстанциями которых он никогда не мог войти в контакт; химер, сформированных его собственным сбитым с толку воображением, которые менялись почти так же часто, как правительства, которым он был подчинен. Короче говоря, с завязанными глазами из-за своих страхов, ослепленный собственной доверчивостью, он велся через извилистые пути жизни людьми, столь же слепыми, как он сам, где и те, и другие часто терялись в лабиринте.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Из всего, что было до сих пор сказано, очевидно следует, что все ошибки человечества, какого бы характера они ни были, возникают из-за того, что человек отрекся от разума, оставил опыт и отказался от свидетельства своих чувств, чтобы руководствоваться воображением, часто обманчивым; авторитетом, всегда подозрительным. Человек всегда будет ошибаться в своем истинном счастье, пока он пренебрегает изучением Природы, исследованием ее законов, поиском в ней одной средств от тех бед, которые являются следствием его ошибок: он будет загадкой для самого себя, пока он будет верить, что он двойной; что он движим непостижимой духовной силой, о законах и природе которой он невежественен; его интеллектуальные, так же как и его моральные способности, останутся непонятными для него, если он не созерцает их теми же глазами, что и свои телесные качества; если он не рассматривает их как подчиненные во всем тому же импульсу, как управляемые теми же правилами. Система его предполагаемого свободного агентства без поддержки; опыт противоречит ей каждое мгновение и доказывает, что он никогда не перестает быть под влиянием необходимости во всех своих действиях; эта истина, далеко не опасная для человека, далеко не разрушительная для его морали, снабжает его их истинным основанием, заставляя его почувствовать необходимость тех отношений, которые существуют между разумными существами, объединенными в обществе: которые собрались с целью объединения своих общих усилий для их взаимного блаженства. Из необходимости этих отношений проистекает необходимость его обязанностей; они указывают ему чувства любви, которые он должен отдавать добродетельному поведению; то отвращение, которое он должен иметь к тому, что порочно; ужас, который он должен чувствовать ко всему преступному. Отсюда истинное основание Морального Обязательства будет очевидным, которое является только необходимостью принятия средств для достижения цели, которую человек предлагает себе, объединяясь в обществе; в котором каждый индивид для своего собственного особого интереса, своего собственного частного счастья, своей собственной личной безопасности, обязан проявлять диспозиции, необходимые для примирения привязанностей своих соратников; вести поведение, подходящее для сохранения сообщества; способствовать своими действиями счастью целого. Одним словом, именно на необходимом действии и противодействии человеческой воли, на необходимом притяжении и отталкивании души человека основана вся его мораль: именно унисон его воли, концерт его действий поддерживает общество; оно становится несчастным из-за его диссонанса; оно растворяется из-за его отсутствия союза.

Из того, что было сказано, можно заключить, что имена, под которыми человек обозначил скрытые причины, действующие в Природе, и их различные эффекты, никогда не являются более чем необходимостью, рассматриваемой под разными точками зрения, о первопричине которой — великой причине причин — он всегда должен оставаться невежественным. Будет обнаружено, что то, что он называет порядком, является необходимым следствием причин и следствий, связь которых он видит или верит, что видит, полную рутину, которая радует его как целое, когда он находит ее соответствующей своему существованию. Подобным образом будет видно, что то, что он называет путаницей, является следствием подобных необходимых причин и следствий, цепочку которых он теряет, которую он поэтому считает неблагоприятной для себя или мало подходящей для своего бытия. Что он обозначил именами —

Интеллект, те необходимые причины, которые неизбежно осуществляют цепь событий, которую он включает под термином порядок:

Божество, те необходимые, но невидимые причины, которые дают игру Природе, в которой все действует согласно неизменным и необходимым законам:

Судьба или фатализм, необходимая связь тех неизвестных причин и следствий, которые он видит в мире:

Случай, те эффекты, которые он не способен предвидеть, или о которых он невежественен относительно необходимой связи с их причинами:

Интеллектуальные и моральные способности, те эффекты и те модификации, необходимые для организованного существа, которое он предположил движимым непостижимым агентом; которое он считал отличным от своего тела, природы, полностью отличной от него, и которое он обозначил словом ДУША. Вследствие этого он считал этого агента бессмертным; не растворимым, как тело. Было показано, что чудесная доктрина другой жизни основана на безвозмездных предположениях, противоречивых размышлениям, не поддержанных опытом, которые могут быть или не быть, без того, чтобы человек знал что-либо по этому предмету. Было доказано, что гипотеза не только бесполезна для морали человека, но, опять же, что она рассчитана на то, чтобы парализовать его усилия; отвлечь его от активного преследования истинного пути к его собственному счастью; наполнить его романтическими капризами; опьянить его мнениями, вредными для его спокойствия; короче говоря, усыпить бдительность законодателей; освобождая их от уделения воспитанию, институтам, законам общества всего того внимания, которое является долгом и в интересах которого они должны его уделять. Должно было быть почувствовано, что политика необъяснимо покоилась на неправильных мнениях; на идеях, мало способных удовлетворить те страсти, которые все сговаривается разжечь в сердце человека; который перестает видеть будущее, в то время как настоящее соблазняет и увлекает его. Было показано, что презрение к смерти — выгодное чувство, рассчитанное на то, чтобы вдохновить ум человека мужеством; сделать его бесстрашным; побудить его предпринять то, что может быть истинно полезным для общества; короче говоря, из того, что предшествовало, будет очевидно, что компетентно вести человека к счастью, а также каковы препятствия, которые заблуждение противопоставляет его блаженству.

Пусть же нас не обвиняют в разрушении предрассудков без назидания ума; в борьбе с заблуждением без замены его истиной; в недооценке силы великой причины причин; в подрыве в одно и то же время оснований суеверия и здравой морали. Последняя необходима человеку; она основана на его природе; ее обязанности определенны, они должны длиться, пока остается человеческий род; она налагает на него обязательства, потому что без нее ни индивиды, ни общество не могли бы существовать, ни получать, ни наслаждаться теми преимуществами, которые Природа обязывает их желать.

Слушай же, о человек! ту мораль, которая установлена на опыте; которая основана на необходимости вещей; не давай своего уха тем суевериям, которые основаны на грезах; покоятся на самозванстве; построены на капризных прихотях расстроенного воображения. Следуй урокам той гуманной, той нежной морали, которая ведет человека к добродетели голосом счастья: поверни глухое ухо к неэффективным крикам суеверия, которое делает человека действительно несчастным; которое никогда не может заставить его почитать ДОБРОДЕТЕЛЬ; которое делает истину ненавистной; которое рисует правдивость в отвратительных цветах; короче говоря, пусть он увидит, не поведет ли РАЗУМ, без помощи соперника, который запрещает его использование, его более верно к той великой цели, которая является объектом его исследования, которая является естественной тенденцией всех его взглядов.

Действительно, какую выгоду человеческий род до сих пор извлек из тех возвышенных, тех сверхъестественных понятий, которыми суеверие кормило смертных в течение стольких веков? Все те фантомы, вызванные невежеством — высиженные воображением; все те гипотезы, тонкие, как они иррациональны; из которых опыт изгнан, все те слова, лишенные смысла, которыми переполнены языки; все те фантастические надежды; те панические ужасы, которые были приведены в действие на волю человека; что они сделали? Сделал ли кто-либо или все они его лучше, более просвещенным в своих обязанностях, более верным в их исполнении? Принесли ли те чудесные системы, или те софистические изобретения, которыми они были поддержаны, убеждение в его ум, разум в его поведение, добродетель в его сердце? Привели ли они его к малейшему знакомству с великой Причиной Причин? Увы! это прискорбный факт, который нельзя слишком часто разоблачать, что все эти вещи не сделали ничего больше, чем погрузили человеческое понимание в ту тьму, из которой трудно быть извлеченным; посеяли в сердце человека самые опасные ошибки; от которых едва ли возможно его избавить; породили те фатальные страсти, в которых можно найти истинный источник тех бед, которыми страдает его вид: но никогда не просветили его ум истиной, ни привели его к тому правильному здоровому поклонению, которое человек лучше всего платит рациональным наслаждением способностями, которыми он одарен.

Перестань же, о смертный! позволять себе быть обеспокоенным химерами, позволять своему уму быть встревоженным фантомами, которые твое собственное воображение создало, или которым арх-самозванство дало рождение. Отрекись от своих смутных надежд, освободи себя от своих подавляющих страхов, следуй без тревоги необходимой рутине, которую Природа отметила для тебя; усыпь дорогу цветами, если твоя судьба позволяет; удали, если ты способен, тернии, разбросанные по ней. Не пытайся погрузить свои взгляды в непроницаемое будущее; его неясности должно быть достаточно, чтобы доказать тебе, что это либо бесполезно, либо опасно исследовать. Думай о том, чтобы сделать себя счастливым в том существовании, которое известно тебе: если ты хочешь сохранить себя, будь умеренным, будь сдержанным, будь разумным: если ты ищешь сделать свое существование долговечным, не будь расточительным в удовольствии; воздерживайся от всего, что может быть вредным для тебя самого, вредным для других: будь истинно разумным; то есть, учись уважать себя, сохранять свое бытие, выполнять ту цель, которую в каждый момент ты предлагаешь себе. Будь добродетельным, с той целью, чтобы ты мог сделать себя прочно счастливым, чтобы ты мог наслаждаться привязанностями, обеспечить уважение, участвовать в помощи тех, кем ты окружен; тех существ, которых Природа сделала необходимыми для твоего собственного особого блаженства. Даже когда они должны быть несправедливыми, сделай себя достойным их аплодисментов, твоей собственной любви, и ты будешь жить довольным, твое спокойствие не будет нарушено, конец твоей карьеры не будет клеветать на твою жизнь; которая будет освобождена от раскаяния: смерть будет для тебя дверью к новому существованию, новому порядку, в котором ты будешь подчинен, как ты есть в настоящее время, вечным законам Природы, которая предписывает, что чтобы ЖИТЬ СЧАСТЛИВО ЗДЕСЬ ВНИЗУ, ТЫ ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ ДРУГИХ СЧАСТЛИВЫМИ. Позволь же себе быть ведомым мягко вдоль твоего путешествия, пока ты не будешь спать мирно на той груди, которая дала тебе рождение: если вопреки твоему ожиданию, будет другая жизнь вечного блаженства, ты не можешь не быть участником.

Ибо ты, порочный несчастный! который найден в постоянном противоречии с самим собой; ты, чья беспорядочная машина не может ни согласоваться с твоей собственной особой природой, ни с природой твоих соратников, какими бы ни были твои преступления, какими бы ни были твои страхи наказания в другой жизни, ты, по крайней мере, уже жестоко наказан в этой? Не повреждают ли твои безумия, твои постыдные привычки, твои распутства твое здоровье? Не влачишь ли ты жизнь в отвращении, утомленный своими собственными излишествами? Не наказывает ли тебя апатия за твои пресыщенные страсти? Не уступили ли твоя бодрость, твоя веселость, твое довольство уже слабости, не пригнулись ли под немощами, не уступили ли место сожалению? Не роют ли твои пороки каждый день твою могилу? Каждый раз, когда ты запятнал себя преступлением, осмелился ли ты без ужаса вернуться в самого себя, исследовать свою собственную совесть? Не нашел ли ты раскаяние, заблуждение, стыд, установленные в твоем сердце? Не боялся ли ты пристального взгляда своего ближнего? Не дрожал ли ты, когда был один; непрестанно боясь, что истина, столь ужасная для тебя, должна обнажить твои темные прегрешения, бросить в свет твои колоссальные беззакония? Не бойся же больше расстаться со своим существованием, оно, по крайней мере, положит конец тем заслуженным мучениям, которые ты причинил себе; Смерть, освобождая землю от неудобного бремени, также освободит тебя от твоего самого жестокого врага, тебя самого.

КОНЕЦ ЧАСТИ I.