Болтун

Под редакцией Джорджа А. Эйткена

В четырех томах. Том второй

Достопочтенный Джозеф Аддисон, эсквайр, один из государственных секретарей Его Величества.

Гравюра У. Г. Уорда и Ко, Лтд., с оригинала Смита по работе Кнеллера.

Болтун

Под редакцией, с введением и примечаниями Джорджа А. Эйткена, автора «Жизни Ричарда Стила» и др.

Том II

Нью-Йорк, Hadley & Mathews, Пятая авеню, 156. Лондон: Duckworth & Co., 1899

Отпечатано Ballantyne, Hanson & Co. в издательстве Ballantyne Press

Список содержания (составлен транскриптором)

Эдварду Уортли Монтегю. Болтун. № 50 [Стил]. № 51 [Стил]. № 52 [Стил]. № 53 [Стил]. № 54 [Стил]. № 55 [Стил]. № 56 [Стил]. № 57 [Стил]. № 58 [Стил]. № 59 [Стил]. № 60 [Стил]. № 61 [Стил]. № 62 [Стил]. № 63 [Стил и др.]. № 64 [Стил]. № 65 [Стил]. № 66 [Стил]. № 67 [Стил]. № 68 [Стил]. № 69 [Стил]. № 70 [Стил]. № 71 [Стил]. № 72 [Стил]. № 73 [Стил]. № 74 [Стил]. № 75 [Стил и Аддисон]. № 76 [Стил]. № 77 [Стил]. № 78 [Стил]. № 79 [Стил]. № 80 [Стил]. № 81 [Стил и Аддисон]. № 82 [Стил]. № 83 [Стил]. № 84 [Стил]. № 85 [Стил]. № 86 [Аддисон и Стил]. № 87 [Стил]. № 88 [Стил]. № 89 [Стил]. № 90 [Стил]. № 91 [Стил]. № 92 [Стил]. № 93 [Стил и Аддисон]. № 94 [Стил]. № 95 [Стил]. № 96 [Аддисон]. № 97 [Аддисон]. № 98 [Стил]. № 99 [Стил]. № 100 [Аддисон]. № 101 [Стил и Аддисон]. № 102 [Аддисон]. № 103 [Аддисон и Стил]. № 104 [Стил]. № 105 [Стил]. № 106 [Стил]. № 107 [Стил]. № 108 [Аддисон]. № 109 [Стил]. № 110 [Аддисон и Стил]. № 111 [Аддисон и Стил]. № 112 [Стил]. № 113 [Хьюз]. № 114 [Аддисон и Стил]

Эдварду Уортли Монтегю, эсквайру [1]

Сэр,

Посылая Вам этот том, я скорее обращаюсь к Вам с просьбой, нежели посвящаю его Вам. Я должен просить, чтобы, если Вы сочтете возможным уделить ему несколько мгновений, Вы не делали этого сразу после чтения тех превосходных произведений, с которыми Вы обычно имеете дело. Образы, которые Вы здесь встретите, покажутся весьма бледными после чтения греков и римлян, являющихся Вашими обычными спутниками. Должен признаться, я обязан Вам тем, что распробовал многие их достоинства, которых не замечал, пока Вы не указали мне на них. Я очень горд тем, что в этих статьях есть вещи, которые, как я знаю, Вы прощаете [2]; и немалое удовольствие — видеть, что мои труды снисходительно принимаются суждением человека, который так хорошо понимает истинное очарование красноречия и поэзии. Но я адресую это послание Вам не потому, что полагаю, будто могу развлечь Вас своими сочинениями, а чтобы поблагодарить за то новое наслаждение, которое я получаю от Ваших бесед о трудах других людей.

Желаю Вам долго наслаждаться тем истинным вкусом к счастью, которым одарило Вас Небо. Не знаю, как сказать Вам что-то более сердечное, чем пожелать, чтобы Вы всегда оставались тем, кто Вы есть; и чтобы Вы всегда думали, как, я знаю, думаете сейчас, что обладаете гораздо большим состоянием, чем Вам нужно.

Я, сэр,

Ваш покорнейший и смиреннейший слуга,

Айзек Бикерстафф.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Эдвард Уортли Монтегю, близкий друг Аддисона и Стила, был вторым сыном леди Мэри Уортли Монтегю и внуком Эдварда Монтегю, первого графа Сэндвича. В 1705 году он был избран членом парламента от Хантингдона и оставался им во всех последующих парламентах, кроме двух, до конца ее правления. При вступлении на престол Георга I он стал одним из лордов-комиссаров казначейства, а впоследствии — чрезвычайным послом в Порте. Он отправился в путь 27 января 1716 года и, завершив переговоры, вернулся в 1718 году. В первый парламент, созванный королем Георгом I, он был избран от города Вестминстера, а затем служил от Хантингдона. Он был членом парламента от города Питерборо, когда скончался 22 января 1761 года в возрасте 80 лет, не успев изменить свое завещание в пользу сына, как намеревался. В 1712 году он женился на знаменитой леди Мэри Пьерпон, старшей дочери герцога Кингстона, и от нее у него был единственный сын, Эдвард Уортли Монтегю, который был членом парламента в трех созывах от Боссини в Корнуолле, и дочь Мэри, вышедшая замуж за Джона Стюарта, графа Бьюта, 24 августа 1736 года.

[2] Нет сомнений, что Уортли Монтегю предоставлял статьи и идеи для «Болтуна» («Письма леди М. У. Монтегю», под ред. Моя Томаса, i. 5, 10, 62). См. особенно № 223.

Болтун

Айзека Бикерстаффа, эсквайра.

№ 50. [Стил]. [3]

From Tuesday, August 2, to Thursday, August 4, 1709.

Quicquid agunt homines ... nostri farrago libelli.

Ювенал, Сатиры, I, 85, 86.

Шоколадный дом Уайта, 2 августа.

История Орландо Прекрасного. Глава I.

Что бы ни говорили злопыхатели о наших ночных бдениях, у нас нет иной цели, кроме как выявить неизвестные достоинства или представить в надлежащем свете действия наших современников, которые стремятся отличиться — будь то пороком или добродетелью. Ибо мы никогда не будем отчитываться перед миром ни о чем, кроме того, что составляет основу славы и репутации людей, о которых мы пишем. По этой причине следует надеяться, что наше появление считается общественным благом; и хотя некоторые лица могут превратить то, что мы задумывали как панегирик, в скандал, ответим раз и навсегда: если наши похвалы на самом деле задуманы как насмешка, то такие злобные люди обязаны своей безопасностью лишь тому, что они слишком ничтожны для истории. Не каждый, кто торгует крысиным ядом или некстати влюбчив, может украсить историю, подобно Эскулапу [4]; и не каждый биржевой маклер Ост-Индской компании может принять осанку и изобразить фигуру Аурангзеба [5]. Мой благородный предок, мистер Шекспир, принадлежавший к роду Стаффов, не был более привязан к достопамятному сэру Джону Фальстафу, чем я к этим достойным мужам; но у латинян есть замечательное наставление, выраженное двумя словами, а именно: ne quid nimis, которое запрещает мне предаваться этим восхитительным темам и призывает воздать должное другим, которые занимают не менее значимое место в нашем поколении: из них первый и самый прославленный — тот выдающийся герой и любовник, Орландо [6] Красивый, чьи неудачи в любви, в галантности и на войне изгнали его из поля зрения публики и заставили добровольно уйти в заточение, к которому в противном случае его принудил бы неблагодарный век. Прошло десять люстр и более с тех пор, как Орландо впервые появился в столице этого острова: происхождение благородное, остроумие забавное, внешность очаровательная. Но ни одно из этих достоинств не было столь бесспорным, как его красота. Цвет лица был светлым, но черты лица — мужественными; ростом он был высок, сложением — безупречен; и хотя во всех его членах была такая утонченность, какую мы видим в работах самых искусных скульпторов, его тело обладало силой и твердостью, немногим уступающими мрамору, из которого создаются такие изваяния. Это сделало Орландо всеобщим предметом страсти всего прекрасного пола: невинные девы вздыхали по нему, как по Адонису; опытные вдовы — как по Геркулесу. Так эта фигура шла в одиночестве, будучи образцом и украшением нашего вида, но, конечно, предметом зависти всех, кто испытывал те же страсти, не обладая его превосходными достоинствами и притязаниями на благосклонность этого чарующего существа — женщины. Однако великодушный Орландо считал, что создан для мира, а не для того, чтобы быть поглощенным какой-то одной привязанностью. Он не вздыхал ни по Делии, ни по Хлориде, ни по Хлое, ни по Бетти, ни по леди, ни по расторопной горничной, ни по дальней баронессе: женщина была его госпожой, а весь пол — его сералем. Его облик был всегда неотразим: и если мы учтем, что ни один из пятисот не может вынести малейшего знака внимания от дамы, не возвысившись в собственных глазах; если мы также признаем, что улыбка из боковой ложи [7] свела Джека Спруса с ума, то не стоит удивляться, что повторяющиеся победы Орландо ударили ему в голову: так оно и случилось, и Орландо стал энтузиастом в любви; и во всем своем обращении приобрел нечто выходящее за рамки обычного воспитания и вежливости. Однако (сколь бы могущественным он ни был), он все же хотел добавить к преимуществам своей внешности преимущества профессии, которую жалуют дамы, и немедленно стал солдатом. Снаряженный таким образом для любви и чести, наш герой ищет дальние страны и приключения, оставляя отчаявшихся нимф Великобритании на попечение щеголей и остроумцев до своего возвращения. Его подвиги в иностранных государствах и при дворах не были переданы нам достаточно регулярно, чтобы сообщать о них с той правдивостью, которую мы исповедуем в наших повествованиях: но после многих подвигов (которые те, кто был их свидетелем, скрыли из зависти, но которые мы верно пересказали с его собственных слов на наших улицах) Орландо возвращается домой, полный, но не обремененный годами. Щеголи, родившиеся в его отсутствие, поставили себе целью очернить его убранство, его наряды, его манеры; но все такое соперничество он подавил (как философ подавил скептика, утверждавшего, что движения не существует), просто начав двигаться. Прекрасная Виллария [8], которая была создана только для него, стала объектом его привязанности. Его первая речь к ней была следующей:

«Мадам, — дело не только в том, что природа сделала нас двоих самыми совершенными представителями каждого пола и указала нам следовать ее велениям, став единым целым; но и в том, что есть амбиция в подражании великим особам, которым Вы оказывали благосклонность. Там, где склонялись короли и герои, столь же великие, как Александр, или те, кто мог изображать Александра [9], позвольте Вашему генералу возложить свои лавры».

Согласно Мильтону:

The fair with conscious majesty approved

His pleaded reason;[10]

и судьба теперь снабдила Орландо всем необходимым для его высокого вкуса к галантности и удовольствиям: в его экипаже и хозяйстве было нечто более роскошное и галантное, чем могло быть принято в наш вырождающийся век; поэтому его фигура (хотя и весьма грациозная) казалась настолько экзотической, что собирала всех британцев моложе шестнадцати лет, которые видели его величие, следовать за его колесницей с криками и возгласами, на которые он взирал с тем презрением, которое великие умы выказывают посреди аплодисментов. Помню, я имел честь видеть, как однажды он остановился и подозвал к себе юношей, к которым обратился следующим образом:

«Добрый бастард, — иди в школу и не теряй времени, следуя за моими колесами: мне жаль причинять вам вред, потому что я не знаю, не являетесь ли вы все моим собственным потомством: послушай, ты, негодник с белыми волосами, я уверен, что ты мой: вот полкроны. Скажи своей матери, что это, вместе с полкроной, которую я дал ей, когда зачал тебя, составляет пять шиллингов. Ты обошелся мне во столько, а все равно ни на что не годен. Ну что, молодые псы, вы никогда раньше не видели человека?» «Никогда такого, как вы, благородный генерал», — ответил прогульщик из Вестминстера. «Негодник, я верю тебе: вот тебе крона. Поезжай, кучер».

Это транспортное средство, хотя и посвященное любви, не было украшено голубями: такой иероглиф означал слишком томную страсть. Поэтому Орландо выбрал орла [11], так как его натура была склонна скорее хватать добычу когтями, чем томиться по ней с жалобами.

Из моей квартиры, 2 августа.

Я получил следующее письмо от мистера Пауэлла из Бата [12], который, как мне кажется, уклоняется от сути нашего спора, что я предоставляю судить всему миру.

Айзеку Бикерстаффу, эсквайру.

«Сэр,

Имея в настоящее время на руках массу более выгодных дел, я думал отложить ответ на Ваш «Болтун» от 21-го числа, пока компания не разъедется и сезон не закончится; но, решив не обращать внимания на любые дерзости Вашей газеты, кроме тех, что касаются лично меня, я тем более склонен ответить Вам (как только найду время): во-первых, отчасти чтобы Вы не подумали, что Вас игнорируют, что, как у меня есть основания полагать, Вы восприняли бы крайне болезненно. Во-вторых, отчасти потому, что это увеличит мою славу, а следовательно, и мою аудиторию, когда все знатные особы увидят, с каким остроумием и насмешкой я показываю Вам — мне на Вас наплевать. В-третьих, отчасти потому, что, будучи без книг [13], если я не покажу большой учености, это не будет приписано тому, что у меня ее нет.

Я путешествовал по Италии, Франции и Испании и полностью понимаю, что может сделать любой немецкий артист в мире; однако я не могу представить, почему Вы должны пытаться нарушить покой и изобилие, которыми (хотя и недостойно) я наслаждаюсь в этом месте. Не может быть, чтобы Вас оскорбили мои прологи и эпилоги, которые Вам угодно называть глупыми и оскорбительными. Нет, нет, пока Вы не предложите лучшего [14], я не перестану думать, что истинная причина, по которой Вы затеяли со мной ссору, заключается в том, что Вашим принципам, как и чести Вашей обеспеченной победы, больше соответствует нападать на губернатора. Мистер Айзек, мистер Айзек, я вижу сквозь мельничный жернов так же далеко, как и другой (как говорится). Вы хотите посеять семена мятежа и неповиновения среди моих марионеток, и Ваше рвение к (доброму старому) делу заставило бы Вас убедить Петрушку выдернуть нитку из своих челюстей и не двигать челюстью, когда я хочу, чтобы он произносил речь. Теперь я взываю ко всем людям, не противоречит ли это тому неконтролируемому, безотчетному господству, которое по законам природы я осуществляю над ними; ибо все виды дерева и проволоки были созданы для пользы и блага человека: следовательно, я имею неоспоримое право создавать, формировать и собирать их вместе, как мне угодно; и, сделав их такими, какие они есть, мои марионетки — моя собственность, а значит, мои рабы: и нет в природе ничего более справедливого, чем почтение, которое воздается менее совершенным существом более совершенному: так что по праву высшего гения я являюсь их верховным модератором, хотя Вы и пытаетесь внушить (согласно Вашим уравнительным принципам), что я сам лишь большая марионетка и поэтому могу иметь с ними только координационную юрисдикцию. Полагаю, я теперь достаточно ясно показал, что имею отеческое право [15] содержать кукольный театр, и это право я буду отстаивать в своих прологах по всем поводам.

А потому, если Вы напишете защиту самого себя против этой моей самозащиты, я советую Вам держаться в рамках; ибо не каждый день будет столь благоприятен для Вас, как 29 апреля; и, возможно, мое негодование возьмет верх над моим великодушием, и я больше не буду пренебрегать борьбой с тем, кто мне не ровня, неравным оружием: существуют такие вещи, как scandalum magnatum [16]; поэтому впредь остерегайтесь писать такие вещи, на которые я не смогу легко ответить, ибо это приведет меня в ярость.

Я приказываю Вам рассмотреть только эти два положения, к которым можно свести наш спор: первое, не имею ли я абсолютной власти, когда мне угодно, закурить трубку одной из ног Петрушки или согреть пальцы его туловищем? Второе, не вселился ли бы дьявол в Петрушку, если бы он словом или делом воспротивился моей суверенной воле и желанию? И тогда, возможно, я (если найду для этого досуг) доставлю Вам беспокойство вторым письмом.

Но если Вы намерены рассказывать мне о происхождении кукольных театров и о различных изменениях и революциях, которые произошли в них со времен Фесписа, и мне все равно кто, это noli me tangere; я торжественно обязался ничего не говорить о том, чего не могу одобрить. Или, если Вы заговорите об определенных контрактах с мэром и бургомистрами или о пошлинах констеблям за привилегию выступать, я не напишу ни единого слова о таких материях [17]; но оставлю Вас на растерзание ученому и весьма изобретательному автору недавней книги, который очень хорошо знает, что нужно говорить и делать в таких случаях [18]. Он сейчас тасует карты и сдает Тимоти; но если он выиграет игру, я пошлю его играть с Вами в нарды; и тогда он убедит Вас, что два-туз составляет пять.

А посему, подчиняясь суду моей страны и допуская, чтобы любое жюри из двенадцати добрых и честных людей было этой страной; не исключая никого (кроме мистера Айзека Бикерстаффа) из состава присяжных [19], ибо Вы не добры и не честны; я сердечно прощаюсь с Вами; и являюсь,

«Сэр,

Ваш любящий друг,

Пауэлл. [20]

«Бат, 28 июля».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[3] Николс предполагает, что этот и следующий номера были написаны Аддисоном, который прислал Стилу еще один или два пакета из Ирландии после появления № 32. Возможно, Стил сделал одну статью под заголовком «История Орландо Прекрасного», послужившую для двух номеров (50, 51). Личный характер этих статей мог заставить Стила опустить их в списке статей Аддисона, который он передал Тиккеллу. См. «Болтун», № 32.

[4] Доктор Рэдклифф; см. № 44, 46, 47.

[5] См. № 46.

[6] Роберт Филдинг, обычно известный под именем щеголя Филдинга, красивый и весьма статный джентльмен, был судим за уголовное преступление в Олд-Бейли 4 декабря 1706 года. Он женился, как указано в обвинительном заключении, 25 ноября 1705 года на Барбаре, герцогине Кливлендской, имея в то время живую первую жену. В ходе свидетельских показаний на этом процессе выяснилось, что за шестнадцать дней до этого, а именно 9 ноября 1705 года, миссис Вилларс, весьма дурная женщина, хитростью вовлекла его в брак с некой Мэри Уодсворт, девицей, в ошибочном убеждении, что она — миссис Дельо, вдова с состоянием в 60 000 фунтов стерлингов. Его брак с герцогиней был поэтому аннулирован, и ее светлости было разрешено выйти замуж снова. Он просил о праве на привилегию духовенства, и когда был вынесен приговор о клеймении руки, предъявил ордер королевы о приостановлении исполнения наказания и был освобожден под залог. В своем завещании, датированном 9 апреля 1712 года и утвержденном 12 мая того же года, он именуется «Роберт Филдинг из Филдинг-Холла, графство Уорик, эсквайр» и, по-видимому, имел некоторые поместья в Латтерворте. Свифт упоминает его среди тех, кто «выглядел жалко» в некоторых примечательных случаях. Филдинг, подорвавший свое состояние галантностью и расточительностью в ранние годы, поправил его своим первым браком с графиней Пёрбек, вдовой из древнего и знатного ирландского рода, которая имела собственное большое состояние, значительно увеличенное ею от предыдущего брака; она была единственной дочерью и наследницей Барнэма Свифта, лорда Карлингфорда, который был из того же рода, что и декан собора Святого Патрика. Говорят, что Филдинг несколько лет счастливо прожил с этой леди, которая была ревностной католичкой и не могла встретить больших трудностей в том, чтобы убедить человека, не имевшего никакой религии, объявить себя прозелитом ее религиозных убеждений. См. № 51 (Николс). — 29 июля 1706 года леди Вентворт писала лорду Рэби, что герцогиня Кливлендская добилась отправки Филдинга в Ньюгейт «за угрозы убить двух ее сыновей за то, что они заступились за нее, когда он избил ее, взломал дверь ее гардеробной и забрал четыреста фунтов... Он жестоко избил ее, и она кричала об убийстве на улице из окна, а он выстрелил из мушкетона в людей» («Бумаги Вентворта», стр. 58-9). См. также «Дневник» Латтрелла, июнь, июль и октябрь 1706 года, passim.

[7] Боковые ложи обычно предназначались для мужчин, дамы сидели в передних ложах, и Поуп описывает, как мужчины пускали слюни и кланялись из боковых лож. См. также «Зритель», № 311, 377. Но Свифт («Вежливый разговор», 1738) пишет: «Скажите, мистер Невераут, с какой дамой вы разговаривали в боковой ложе?» На девицу в боковой ложе смотрели с подозрением. См. № 145, 217. В «Театре» (№ 3) Стил говорит: «Три дамы для передних лож, два джентльмена остроумия и удовольствий для боковых лож и три солидных горожанина для партера!»

[8] Барбара, дочь и наследница Уильяма Вильерса, виконта Грандисона. Она стала любовницей Карла II, который сделал ее мужа — Роджера Палмера — графом Каслмейном, а впоследствии сделал ее герцогиней Кливлендской. После смерти лорда Каслмейна в 1705 году она вышла замуж за щеголя Филдинга, с которым впоследствии развелась. Она умерла от водянки 9 октября 1709 года.

[9] Намек на Карделла Гудмана, актера (умер в 1699 г.), одного из «великих лиц», которым покровительствовала герцогиня и чьим любовником он стал. Его главными ролями были Юлий Цезарь и Александр Великий.

[10]

"She what was honour knew,

And with obsequious majesty approved

My pleaded reason."

«Потерянный рай», viii. 507-9.

[11] Филдинги были графами Германской империи.

[12] См. № 44: «Наш друг «Болтун», под видом мистера Пауэлла из Бата, на мой взгляд, проник в глубину аргумента в споре [между Хоадли и епископом Эксетерским] и дал полный ответ на все, что преподобный епископ может или хочет сказать по этому предмету; и Бен должен был отослать его светлость на растерзание, как он выражается, мистеру Бикерстаффу, поскольку его светлость угрожал ему таким обращением со стороны достойного автора «Тимоти и Филатея»». (Письмо Томаса Сержанта, эсквайра, Хьюзу; «Переписка Джона Хьюза, эсквайра», 1772, i. 38.) — [Николс.] Рукописная заметка, которая могла быть написана в любое время после 1734 года, когда Хоадли стал епископом Винчестерским, была добавлена в моем экземпляре оригинального фолиантного номера в конце этого письма: «Написано доктором Хоадли, епископом Винчестерским». Представляется вполне вероятным, что Хоадли сам написал это письмо.

[13] Эти слова встречаются в «Ответе епископа Эксетерского на письмо мистера Хоадли», 1709, стр. 3.

[14] «И пока я не услышу лучшей причины и т. д., я не перестану думать, что истинная причина этого заключалась в том, что я (хотя и недостойный, но с Божьего позволения и милости королевы) являюсь епископом; а епископ, по мнению некоторых людей, — это своего рода церковный губернатор». — («Ответ», стр. 5.)

[15] Филмер в своей работе о патриархальном правлении утверждал, что всякое правление должно быть абсолютным и монархическим.

[16] «Почему, сэр, 1. Что касается другого ответа, я не знаю, не мог бы я ответить на него иском о scand. mag., но я бы погнушался сражаться с противником неравным оружием». — («Ответ епископа Эксетерского» и т. д., стр. 27.)

[17] «Если Ваш ответ будет об изначальных контрактах, революциях и т. д., я прямо говорю Вам, что у меня нет досуга, и не будет досуга, и не будет досуга писать Вам хотя бы одну единственную строку о таких материях». — («Ответ на соображения мистера Хоадли» и т. д.)

[18] Намек на работу Олдисворта «Тимоти и Филатей», в которой принципы и проекты недавней причудливой книги под названием «Права христианской церкви» и т. д. [доктора Тиндала] справедливо изложены и опровергнуты в своем роде. Написано мирянином». Лондон, три тома, 1709.

[19] «Передавая себя на суд Бога и моей страны, не возражая против того, чтобы в списке присяжных был хоть один человек, кроме мистера Бенджамина Хоадли, ректора церкви Святого Петра Бедного». — («Ответ», стр. 22.)

[20] «Примечание: надлежащие гравюры для исторической части газеты уже почти закончены гравером, недавно прибывшим из Парижа, и будут продаваться во всех магазинах игрушек в Лондоне и Вестминстере». (Фолио.)

№ 51. [Стил.

From Thursday, August 4, to Saturday, August 6, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 5 августа.

История Орландо Прекрасного. [21] Глава II.

Судьба теперь была благосклонна к веселому Орландо, он одевался, говорил, двигался, как можно было бы предположить, человек в стране пигмеев, и одинаково ценил наше одобрение или неприязнь. Обычно те, кто заявляет о своем презрении к миру, бегут от него и живут в безвестности; но Орландо с большим великодушием презирал его и появлялся в нем, чтобы сказать им об этом. Поэтому, если его возвышенная осанка встречала недоброжелательный прием, он всегда удваивал причину, вызывавшую недовольство. Вы видите, наши красавицы притворяются небрежными в украшении своих волос и поправлении головных уборов, как будто сознают, что украшают все, что носят. Орландо не только имел эту черту, общую с другими красавицами, но и пренебрегал тем, идет ли ему что-то или нет, в мире, который он презирал. По этой причине благородная особенность проявлялась во всем его хозяйстве, мебели и экипаже. И чтобы убедить нынешнюю маленькую расу, насколько все их меры не соответствуют допотопному человеку, как он себя называл, по сравнению с насекомыми, которые сейчас кажутся людьми, он иногда ездил в открытой телеге [22] меньшего, чем обычно, размера, чтобы показать крупность своих членов и величие своей особы с большей выгодой: в другое время все его приготовления имели такое великолепие, как если бы они были созданы гением Тримальхиона [23] древности, что проявлялось в выполнении обычных вещей с видом помпы и величия [24]. Поэтому Орландо требовал чай под бой барабанов; его камердинер готовился брить его под звуки трубы «По коням»; а вода для его зубов приносилась, когда звук менялся на «Седлать коней».

Во всех этих славных излишествах по сравнению с обычной практикой жил и царствовал счастливый Орландо в непрерывном спокойствии, пока несчастный случай не напомнил ему, что однажды вечером он был женат, прежде чем ухаживать за Вилларией [25]. Было представлено несколько роковых записок, чтобы оживить память об этом происшествии, и несчастный любовник был навсегда изгнан из присутствия той, которой он был обязан поддержкой своей справедливой славы и галантности. Но бедствие не унижает благородные умы; оно лишь меняет сцену и дает им новую славу благодаря этому изменению. Поэтому Орландо теперь бредит на чердаке [26] и взывает к соседним небесам, чтобы они пожалели его страдания и нашли утешение для несчастного любовника. Все высокие духи при любом сильном душевном волнении склонны облегчать себя поэзией. У прославленного привратника Оливера [27] было не больше томов вокруг своей кельи в колледже Бедлам, чем у Орландо в его нынешней квартире. И хотя вставка поэзии посреди прозы считается среди корректных писателей вольностью, которую не следует поощрять, есть надежда, что необходимость делать это для создания верного представления о герое, о котором мы пишем, послужит оправданием той свободы, которую мы впредь будем брать, печатая монологи Орландо в стихах и прозе, на манер великих остроумцев и тех, к кому они близки.

Кофейня Уилла, 5 августа.

Многие из нас, хорошей компании, собрались сегодня, чтобы увидеть, или, вернее, услышать, как искусный человек [28] проделывает различные трюки с горлом и дыхательным горлом. Первое, чем он нас порадовал, был перезвон колоколов, который он имитировал самым чудесным образом; после этого он воспроизвел все различные звуки своры гончих, к нашему великому восторгу и изумлению. Компания выразила свое одобрение большим шумом; и никогда еще не было слышно такой гармонии людей и собак: но некий пухлый веселый малый из угла комнаты так искусно закукарекал, как петух, что в одно мгновение завоевал наши сердца, отняв их у другого исполнителя. Как только я увидел его, я вспомнил, что видел его на сцене, и сразу узнал в нем Тома Миррора, комического актера [29]. Он немедленно обратился ко мне и сказал, что удивлен, видя, как виртуоз находит удовлетворение в любых представлениях, кроме человеческой жизни; и спросил меня, считаю ли я, что это изображение колоколов и собак следует рассматривать как остроумие, юмор или сатиру? «Не лучше ли было бы, — продолжал он, — представить перед вашими глазами некую особую картину человека, которая могла бы вызвать ваш смех?» Не успел он договорить, как тут же оставил свой естественный облик и заговорил со мной в совершенно ином духе и тоне, чем использовал прежде; после чего все, кто сидел рядом с нами, рассмеялись; но я не увидел искажения в его лице или чего-либо, что показалось бы мне неприятным. Я спросил Паколета, что означал этот внезапный шепот вокруг нас? Ибо я не мог понять шутки. Он ответил: «Джентльмен, с которым вы разговаривали, принял ваш вид и выражение лица так точно, что все рассмеялись, видя, как мало вы знаете себя или как сильно вы влюблены в свой собственный образ. Но этот человек, — продолжал мой наставник, — если бы люди правильно его использовали, мог бы быть столь же полезен для исправления ошибок в жестах, языке и речи, как учитель танцев, лингвист или оратор. Вы видите, он представил вас перед вами с таким мастерством, что вы не увидели ничего особенного в его поведении: у него есть такой счастливый дар изображать ошибки и несовершенства, что вы можете выносить свои недостатки в нем так же, как и в себе: он первый мим, который когда-либо передавал достоинства, так же как и уродства человека, которого он играл. То, что мистер Драйден сказал об одном очень великом человеке [30], может быть хорошо применено к нему:

Он есть не один, но всего человечества воплощение.»

Вы должны знать, что этого пантомимиста можно назвать видом самого себя. Он не имеет общения с остальным человечеством, кроме как в качестве объектов подражания; подобно индийской птице, называемой пересмешником, у которой нет собственной ноты, но которая подхватывает каждый звук в лесу, как только слышит его; так что Миррор одновременно является копией и оригиналом. Судьба бедного Миррора (как и талант) подобна судьбе птицы, о которой мы только что говорили. Соловей, коноплянка, жаворонок довольны его компанией; но канюк, ворона и сова, как замечено, являются его смертельными врагами. Всякий раз, когда Софроний встречает Миррора, он принимает его с вежливостью и уважением и хорошо знает, что хорошая копия его самого не может нанести ему вреда; но Батилл избегает улицы, где ожидает встретить его; ибо тот, кто знает, что каждый его шаг и взгляд скованы и натянуты, должен бояться соперничества в своих действиях и того, что будет обнаружено, что они неестественны, будучи практикуемыми другим так же, как и им самим.

Из моей квартиры, 5 августа.

Письма из Ковентри и других мест были присланы мне в ответ на то, что я сказал в отношении моего антагониста мистера Пауэлла [31], и советуют мне, в горячих выражениях, придерживаться тем, более подходящих для меня, чем такие высокие вопросы. Но авторы этих посланий ошибаются относительно пользы и услуги, которую я предлагаю ученому миру такими наблюдениями: ибо вы должны понимать, что название этой газеты дает мне право брать на себя и вставлять в нее все те части любой книги или письма, которые чужды цели, задуманной или заявленной автором: так что предположим, что два великих богослова спорят и обращаются друг с другом с теплотой и легкомыслием, не подобающими их предмету или характеру, все, что они говорят, неуместное для того места, очень уместно вставить здесь. Поэтому время от времени, во всех сочинениях, которые будут опубликованы впредь, вы будете получать от меня выдержки всего, что покажется не к месту; и для блага кроткого читателя я покажу, что пропустить нечитанным, а что изучить. Для этой цели у меня готовится математическое сито, в котором я буду просеивать каждую страницу и абзац, и все, что провалится, я смело возьму для собственного использования. То же самое будет столь же полезно и в речи; ибо все лишние выражения в разговоре также достаются мне: как, когда адвокат в суде намерен быть крайне дерзким и назойливым и кричит: «С позволения суда... С покорностью, милорд... Я смиренно предлагаю...» и «Я думаю, я хорошо обдумал это дело; ибо я был бы очень далек от того, чтобы тратить время вашей светлости или злоупотреблять вашим терпением... Однако, вот что я осмелюсь сказать» — и так далее. Или же, когда достаточно самодовольный щеголь изрекает что-то в свою собственную похвалу и начинает: «Без тщеславия, я должен взять на себя смелость утверждать». Существует также трюк, который есть у прекрасного пола, который значительно поспособствует раздуванию моих томов: как, когда женщина собирается оклеветать свою лучшую подругу: «Умоляю, — говорит она, — вы слышали, что я сказала о миссис такой-то: я искренне сожалею, что слышу что-либо подобное о той, кого я так высоко ценю; но они не стесняются рассказывать это; и мне это говорили не как секрет, ибо теперь весь город гудит об этом». Все такие цветы риторики и маленькие прибежища для злобы должны быть отмечены и естественно принадлежат только Болтунам. Этим методом вы сразу обнаружите, что тома сокращаются до размеров октаво, а работа двух недель выполняется за полдня.

Кофейня Сент-Джеймс, 5 августа.

Прошлой ночью прибыла почта из Лиссабона, которая дает очень приятный отчет о положении дел в той части мира, поскольку враг был вынужден полностью снять блокаду Оливенсы. Эти известия сообщают, что сэр Джон Дженнингс [32] прибыл в Лиссабон. Когда этот джентльмен покинул Барселону, его католическое величество принимал все возможные меры для ведения наступательной войны. С большим удовлетворением при дворе Испании отмечают, что между генералами существует очень хорошее взаимопонимание; граф Старемберг и мистер Стэнхоуп [33] действуют во всем с таким единодушием, что общественные дела получают большие преимущества от их личной дружбы и уважения друг к другу, а также взаимной помощи в содействии службе общему делу.

Настоящим уведомляется, что если какой-либо физически крепкий палатинец вступит в узы брака с Бетти Пепин [34], то указанный палатинец будет наделен фригольдом в 40 шиллингов в год в графстве Мидлсекс [35].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[21] Щеголь Филдинг. См. № 50.

[22] Собственно говоря, телега была грузовиком, содержимое которого можно было легко высыпать. Ее часто использовали для перевозки трупов.

[23] «Пир Тримальхиона» — самый полный и наиболее известный из фрагментов сатирического романа Петрония Арбитра «Сатирикон».

[24] Эгертон (или тот, кто написал «Мемуары игроков») подтверждает то, что здесь сказано о тщеславии Филдинга в демонстрации своей фигуры (стр. 70). Филдинг не был человеком истинного мужества; его одежда всегда была необычной, а ливреи его лакеев были столь же фантастическими; они обычно носили желтые кафтаны с черными перьями на шляпах и черными кушаками. — («Мемуары игроков», стр. 208-211.)

[25] Герцогиня Кливлендская. См. № 50.

[26] Филдинг умер от лихорадки в возрасте 61 года в доме в Скотленд-Ярде.

[27] Привратник Кромвеля, Дэниел, который много лет находился в Бедламе, как говорят, был оригиналом, с которого Кай Габриэль Сиббер скопировал фигуру сумасшедшего на воротах больницы. Он был склонен к изучению мистических богословов. См. Труды доктора Кинга, 1776, i. 217, и «Биографическую историю» Грейнджера, 1824, vi. 12.

[28] Вероятно, Клинч из Барнета. Из «Лондон Дейли Пост» за 1734 год следует, что 11 декабря того же года скончался в возрасте около 70 лет знаменитый мистер Клинч из Барнета, который много лет развлекал город имитацией пьяного человека, старухи, своры гончих и т. д. Он выступал на углу Бартоломью-лейн, у Королевской биржи. См. «Зритель», № 24.

[29] Эсткорт. См. № 20.

[30] Джордж Вильерс, герцог Бекингем. См. «Авессалом и Ахитофел», стр. 545:

"A man so various that he seemed to be

Not one, but all mankind's epitome;

Stiff in opinions, always in the wrong,

Was everything by starts, and nothing long."

[31] Доктор Блэколл. См. № 45.

[32] Адмирал сэр Джон Дженнингс (1664-1743) был задействован в 1709-10 годах в наблюдении за Гибралтарским проливом. Впоследствии он стал одним из лордов-комиссаров Адмиралтейства и губернатором Гринвичского госпиталя.

[33] В августе Джеймс Стэнхоуп, впоследствии первый граф Стэнхоуп (1673-1721), отправился в Гибралтар, чтобы командовать экспедицией против Кадиса; но от этой идеи отказались.

[34] См. № 24 и «Пилад и Коринна», i. 67.

[35] Это, по словам Николса, выпад против метода обеспечения голосов и расширения своего влияния в Мидлсексе, принятого рыцарем близ Брентфорда. В экземпляре «Болтуна» в фолио со старыми рукописными заметками, упомянутом в примечании к № 4, Палатинец назван «мистером А...н, рыцарем графства»; и это, по-видимому, верно, ибо 3 марта 1708-9 года в Брентфорде Джон Остин, эсквайр, был единогласно избран рыцарем графства от Мидлсекса на место сэра Джона Уолстенхолма, покойного («Дневник» Латтрелла, vi. 414). Мистер Остин не был переизбран после роспуска парламента в 1710 году.

№ 52. [Стил.

From Saturday, August 6, to Tuesday August 9, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 7 августа.

Деламира отказывается от своего веера. [36]

Долго толпа веселых и молодых пребывала в неведении относительно своей участи в страсти к прекрасной Деламире; но все их надежды недавно развеялись после заявления, которое она сделала о своем выборе взять счастливого Арчибальда [37] в спутники жизни. После того как она сделала это достоянием гласности, расходы на сладкую пудру и жасмин [38] значительно сократились; а галантерейщики и модистки жалуются на отсутствие у нее общественного духа, поскольку она не скрывала дольше секрет, который был столь выгоден для торговли. Но так уж случилось; и никто не был посвящен ею в ведение этого договора, кроме несравненной Виргульты, чье отчаяние когда-либо вступить в брак заставило ее за несколько ночей до того, как решение Деламиры стало известно миру, обратиться к ней со следующими словами:

«Деламира, ты вступаешь в ту пору жизни, когда все твои чары должны быть направлены лишь на то, чтобы радовать одного мужчину. Твоя летящая походка, эта кокетливая манера держать голову, чуть склонив ее набок, и невыразимая прелесть, с которой ты обращаешься со своим веером, — все это должно смениться более сдержанным поведением, дабы показать, что впредь ты предпочла бы избегать ухаживаний, нежели принимать их. Посему, милая Деламира, передай мне те достоинства, с которыми ты расстаешься, и обучи меня своему искусству очарования. Ибо я воспользуюсь свободой, которую дает наша дружба, и скажу: когда я размышляю о своем росте, осанке, цвете лица, остроумии или воспитании, я не могу считать себя в чем-либо уступающей тебе; однако я прохожу сквозь толпы, не ранив ни одного мужчины, и все мои знакомые выходят замуж вокруг меня, в то время как я живу девицей, к которой никто не сватается и (полагаю) на которую никто не обращает внимания».

Деламира выслушала ее с большим вниманием и с той ловкостью, что свойственна ей, ответила, что всем, чем она превосходит остальных представительниц своего пола и современных красавиц, она обязана исключительно вееру (который достался ей от матери и долго хранился в семье); и всякий, кто им владеет и умеет им пользоваться, будет повелевать сердцами всех, кто на него взирает: «И поскольку, — сказала она, улыбаясь, — мне больше нет нужды расширять свои завоевания или триумфы, я сделаю тебе подарок в виде этой бесценной редкости». Виргульта выразила величайшую благодарность за столь необычайное доверие и попросила показать, в чем заключается особенность обращения с этим предметом, которая придавала ему такую всеобщую силу, пока она была его хозяйкой. Деламира ответила: «Видишь ли, сударыня, Купидон — главная фигура, изображенная на нем; и искусство владения этим веером состоит в том, чтобы различными движениями позволять ему появляться как можно реже; ибо достойные возлюбленные бегут от любых попыток завлечь их в сети; и твой Купидон должен прятать свой лук и стрелы, иначе он никогда не будет уверен в своей добыче. Ты можешь заметить, — продолжала она, — что на всех публичных собраниях полы словно отделяются друг от друга и выстраиваются, чтобы атаковать друг друга взглядами: это тот самый момент, когда веер, являющийся единственным доспехом женщины, наиболее полезен для нашей защиты; ибо наши умы истолковываются по взмахам этого маленького инструмента, и наши мысли предстают в спокойствии или смятении в зависимости от его движения. Ты можешь заметить, когда Уилл Перегрин входит в боковую ложу, мисс Гэтти порхает веером, словно муха крыльями вокруг свечи; в то время как ее старшая сестра, которая влюблена в него не меньше, чем она, при его появлении так же серьезна, как весталка, и результат соответствующий. Он полспектакля следит за взглядом ее сестры, тогда как Гэтти остается незамеченной и обделенной вниманием. Я от всей души желаю тебе такого же успеха в обращении с ним, какой был у меня: если ты сочтешь нужным продолжить там, где я остановилась, я дам тебе краткий отчет о том, каких успехов я с его помощью добилась. Саймон, который является самым скучным из смертных и, хотя и удивительно великий ученый, не только делает паузы, но, кажется, дремлет с открытыми глазами между каждым вторым предложением в своей речи: его я сделала предводителем на собраниях; и один удар по плечу, когда я проходила мимо него, превратил его в совершенно назойливого собеседника во всех разговорах. Воздушный Уилл Сэмплер стал таким же летаргичным от этой моей волшебной палочки, каким Саймон — оживленным. Возьми его, милая девочка, и используй без жалости; ибо царство красоты никогда не длилось полных трех лет, но заканчивалось либо браком, либо приговором к девичеству. Поскольку ты боишься первого и надеешься на второе, я ожидаю ежечасного журнала твоих триумфов; ибо я знаю по достоверному преданию, что он был передан первой владелице волшебницей с таким примечательным свойством, что он дарует мужа в течение полугода той, кто не упустит своего часа; но обрекает на долгое отчаяние ту женщину, которой делают хорошее предложение, а она его игнорирует. Пусть случай сопутствует твоим чарам, а твои чары не упускают ни одного случая. Дай мне, говорю я, отчет о продвижении твоих сил при нашей следующей встрече; и ты услышишь, что я думаю о своем новом положении. Я должна встретить своего будущего супруга в эту самую минуту. Прощай. Живи в праведном ужасе перед страшными словами: ОНА БЫЛА».

Из моих апартаментов, 8 августа.

Сегодня вечером я имел честь посетить нескольких дам, где предметом разговора была скромность, которую они превозносили как качество, столь же подобающее мужчинам, сколь и женщинам. Я взял на себя смелость заметить, что она может быть столь же прекрасна в нашем поведении, как и в их; однако нельзя сказать, что она столь же успешна в жизни; ибо, будучи единственной рекомендацией для них, она является величайшим препятствием для нас как в любви, так и в делах. Присутствовавший джентльмен был со мной согласен и сказал, что мы должны описать разницу между скромностью женщин и мужчин, иначе мы запутаемся в наших рассуждениях о ней; ибо эту добродетель следует рассматривать применительно к нашим различным образам жизни. Удел женщины — быть рачительной в хозяйстве и целомудренной в привязанностях: удел мужчины — быть активным в приумножении своего состояния и готовым предпринять все, что согласуется с его репутацией ради этой цели. Скромность, следовательно, у женщины имеет некий приятный страх во всем, за что она берется; а у мужчин она состоит из верного суждения о том, что им подобает предпринимать. Отсюда следует, что благоразумный человек всегда является скромным. Следует отметить, что скромность у мужчины никогда не должна считаться хорошим качеством, но слабостью, если она подавляет его добродетель и скрывает ее от мира, когда у него в то же время есть желание проявить себя. Французский автор очень справедливо говорит, что скромность для других добродетелей у мужчины — то же, что тень на картине для частей изображаемого предмета: она делает все красоты заметными, которые в противном случае были бы лишь дикой грудой красок. Эта тень на наших действиях должна поэтому применяться очень точно; ибо если ее слишком много, она скрывает наши хорошие качества, вместо того чтобы показать их в выгодном свете. Нестор в Афинах был печальным примером этой истины; ибо он был не только величайшим человеком своего века в своей профессии, но и дал тому больше доказательств, чем кто-либо другой; однако из-за отсутствия той естественной свободы и дерзости, которые необходимы в общении с людьми, его личная скромность погубила все его общественные деяния. Нестор был в те времена искусным архитектором и в некотором роде изобретателем использования механических сил, которые он довел до такого совершенства, что до атома знал, какой фундамент выдержит такую надстройку: и о нем рассказывают, что он был настолько поразительно точен, что ради эксперимента построил здание великой красоты и кажущейся прочности; но сконструировал его так, чтобы оно выдерживало только свои собственные части и не допускало добавления ни малейшей частицы. Это здание созерцали с большим восхищением все виртуозы того времени; но оно рухнуло от давления не большего, чем вес севшего на его вершину крапивника. Но скромность Нестора была такова, что его искусство и мастерство вскоре перестали цениться из-за отсутствия той манеры, с которой люди мира поддерживают и утверждают достоинство своих собственных свершений. Вскоре после этого примера его искусства Афины были по предательству врагов сожжены дотла. Это дало Нестору величайшую возможность, какая когда-либо была у строителя, обессмертить свое имя и сделать свою особу почтенной: ибо весь новый город поднялся согласно его распоряжению, и все памятники славы и бедствий этого народа были воздвигнуты этим единственным художником. Более того, все их храмы, как и дома, были результатом его изучения и труда; до такой степени, что старый мудрец сказал: «Конечно, Нестор теперь будет знаменит; ибо жилища богов, как и людей, построены по его замыслу». Но это застенчивое качество все еще накладывало тень на его великие знания, что имеет столь же фатальный эффект для репутации людей, как и бедность; ибо, как было сказано, бедняк спас город, а труд бедняка был забыт; так и здесь мы видим, что скромный человек построил город, а мастерство скромного человека осталось неизвестным. Таким образом, мы видим, что каждый человек — творец своего собственного счастья; и, что очень странно, он должен в некоторой мере быть трубачом своей славы: не то чтобы можно было терпеть людей, которые прямо хвалят себя, но они должны быть наделены своего рода оборонительным красноречием, с помощью которого они всегда будут способны выражать правила и искусства, которыми они руководствуются. Вариллус был человеком из всех, о ком я читал, счастливейшим в истинном обладании этим качеством скромности. Мой автор говорит о нем: скромность у Вариллуса — действительно добродетель; ибо это добровольное качество и результат здравого смысла. Он от природы смел и предприимчив; но настолько справедливо благоразумен, что никогда не делает и не говорит ничего, кроме того, что те, кто его видит, знают, что он воздержался от гораздо большего, чем совершил или произнес, из уважения к лицам, перед которыми он находится. Это делает Вариллуса поистине любезным, а все его попытки — успешными; ибо, как бы плох ни казался мир тем, кто, возможно, не искушен в нем, отсутствие успеха в наших действиях обычно объясняется отсутствием суждения о том, что мы должны предпринимать, или деревенской скромностью, которая не дает нам возможности взяться за то, что мы должны. Но насколько несчастен этот неуверенный характер для тех, кто им обладает, лучше всего видно на успехе тех, кто совершенно с ним не знаком. У нас есть одна особая элегантность в нашем языке, превосходящая все остальные, которая заметна в термине «fellow» (малый/парень). Это слово, добавленное к любому из наших прилагательных, чрезвычайно варьирует или полностью меняет смысл того, с чем оно соединено. Так, хотя скромный человек — самый несчастный из всех людей, но «скромный малый» — это превосходно счастливый. Скромный малый — это готовое существо, которое с великим смирением и столь же великой наглостью посещает своих покровителей в любое время и встречает их во всех местах, и имеет настолько умеренное мнение о себе, что делает свой двор в широком смысле. Если вы не дадите ему большую должность, он будет рад маленькой. Он имеет такое большое уважение к суждению своего благодетеля, что, считая себя пригодным для всего, что может получить, он не брезгует ничем, что предлагается; подобно молодому бакалавру искусств, который приехал в город, рекомендованный на место капеллана; но поскольку вакансий не было, скромно принял место почтальона. У нас есть очень много заметных лиц с таким предприимчивым, но скромным нравом; у меня есть внук, который очень счастлив в этом качестве: я отправил его во время последнего мира во Францию. Как только он высадился в Кале, он прислал мне точный отчет о характере людей и политике короля Франции. С тех пор я добился его избрания членом корпорации: скромное создание, как только он вошел в городской совет, сказал старшему бюргеру, что тот совершенно не разбирается в порядках их дома. В других обстоятельствах он настолько до мозга костей скромный малый, что кажется, будто претендует только на то, что понимает. Он гражданин только при дворе, а в городе — придворный. Одним словом, чтобы выразить характерную разницу между скромным человеком и скромным малым: скромный человек сомневается во всех своих действиях; скромный малый никогда не имеет сомнений от колыбели до могилы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[36] Эта статья, возможно, принадлежит Аддисону; см. примечание к № 50.

[37] Вероятно, лорд Арчибальд Гамильтон, сын Уильяма, третьего герцога Гамильтона. Он был членом парламента от Ланаркшира, а впоследствии губернатором Ямайки. Он женился на леди Джейн Гамильтон, младшей дочери Джеймса, шестого графа Аберкорна, и умер в 1754 году.

[38] Чарльз Лилли («Британский парфюмер», стр. 191) дает указания по изготовлению жасминовой пудры для волос. Обычно ее готовили из цветов апельсина, которые просеивали из апельсиновой пудры для волос, помещая между чередующимися слоями крахмальной пудры.

[39] Гей написал поэму «Веер» в трех книгах, а Аддисон посвятил статью («Зритель», № 102) подробному описанию упражнений с этим женским оружием.

[40] См. № 50.

[41] «Порхание веера — последнее и, по сути, шедевр всего упражнения... Существует бесконечное разнообразие движений, которые можно использовать при порхании веером» («Зритель», № 102).

[42] Имеется в виду сэр Кристофер Рен, который умер в 1723 году на девяносто первом году жизни. Он жил, согласно надписи, сделанной его сыном в соборе Святого Павла, non sibi, sed bono publico (не для себя, а для общественного блага).

[43] Этот отрывок намекает на оппозицию, которая возникла против сборника проектов по восстановлению собора Святого Павла, представленного королю и уполномоченным в начале 1666 года, что, как намекает автор, было скорее оппозицией сэру К. Рену, чем его плану; однако она продолжалась до тех пор, пока за несколько дней до пожара 2 сентября того же года, который сделал вопрос о восстановлении собора неактуальным. Существовала также другая модель собора Святого Павла, которой сэр Кристофер (безусловно, лучший судья и далеко не корыстный) отдал предпочтение и которую он выполнил бы с большей радостью и удовлетворением, если бы его не пересилили те, кому он был обязан подчиняться. (Николс.)

[44] Рену не удалось осуществить план по перестройке Сити так, как он надеялся. По-видимому, он получал всего около 200 фунтов стерлингов в год за строительство собора Святого Павла и 100 фунтов стерлингов в год за восстановление других церквей Сити.

№ 53. [Стил.

From Tuesday, August 9, to Thursday, August 10, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 10 августа.

Гражданский муж. [45]

Судьба и характер непостоянного Озмина — справедливое оправдание того, что его вдова почти не заметила его ухода из этой жизни, которая была одинаково тягостна как для Эльмиры, его верной супруги, так и для него самого. То, что жизнь между ними протекала таким образом, является причиной того, что город только что принял даму с такой веселостью, будучи вдовой всего три месяца, которую другие женщины едва ли принимают и через пятнадцать лет после такого бедствия. Эльмира — дочь богатого и достойного горожанина, который отдал ее Озмину с приданым, которое могло бы обеспечить ей союз с нашими благороднейшими домами и закрепить ее в глазах мира, где ее история не должна была бы сейчас рассказываться: ибо ее хорошие качества сделали ее объектом всеобщего уважения среди просвещенной части человечества, от которой она была изгнана и заточена до смерти своего тюремщика. Прошло уже полных пятнадцать лет с тех пор, как эта прекрасная дама была отдана в руки счастливого Озмина, который, по мнению всего мира, получил в то время подарок более ценный, чем обладание обеими Индиями. Она была тогда в раннем расцвете, с пониманием и благоразумием, немногим уступающими самым опытным матронам. Она не была обязана прелестям своего пола тем, что ее общество было предпочтительнее любого, которое Озмин мог встретить за границей; ибо если бы все, что она говорила, рассматривалось без учета того, что она женщина, это могло бы выдержать проверку самых строгих судей: ибо она обладала всей красотой своего пола со всеми навыками общения нашего. Но Озмин очень скоро пресытился прелестями ее особы через обладание, а ее умом — из-за отсутствия вкуса; ибо он был одним из тех легкомысленных людей, у которых есть только одна причина ценить прекрасный пол, которые считают даже невест лишь новыми женщинами и, следовательно, пренебрегают ими, когда они перестают быть таковыми. Все достоинства Эльмиры не могли предотвратить ее превращение в просто жену через несколько месяцев после свадьбы; и Озмин имел так мало вкуса к ее общению, что жаловался на его преимущества. «Моя супруга, — сказал он одному из своих товарищей, — настолько благоразумна, так добра, так добродетельна, и я не знаю что еще, что я думаю, ее особа скорее объект уважения, чем любви; и есть такая вещь, как достоинство, которое вызывает скорее дистанцию, чем страсть». Но поскольку в состоянии брака нет середины, их жизнь начала принимать обычные градации, чтобы стать самым тягостным из всех существ. Они стали, во-первых, очень любезны; и имея в сердце твердое знание, что они безразличны друг к другу, приносили извинения за каждое маленькое обстоятельство, которое, как они думали, выдавало их взаимную холодность. Это длилось всего несколько месяцев, когда они показали разницу мнений в каждой мелочи; и как знак верного упадка привязанности, слово «возможно» было введено во все их дискурсы. «Я хочу пойти в Парк, — говорит она; — но, возможно, мой дорогой, тебе понадобится карета по другому случаю». Он очень охотно повез бы ее в театр; но, возможно, она предпочла бы пойти к леди Кентавр [46] и играть в ломбер [47]. Они оба были людьми проницательными и вскоре обнаружили, что смертельно ненавидят друг друга, по своей манере скрывать это. Несомненно, есть некоторые гении, которые не способны на чистую привязанность, и человек рождается с талантами к ней так же, как к поэзии или любой другой науке. Озмин слишком поздно начал осознавать несовершенство своего собственного сердца и использовал все методы в мире, чтобы исправить это и убедить себя в возвращении желания и страсти к своей жене через созерцание ее превосходных качеств, своих великих обязательств перед ней и высокой ценности, которую, как он видел, весь мир, кроме него самого, придавал ей. Но таково несчастное состояние человека, что хотя слабость сердца имеет преобладающую силу над силой головы, все же сила головы имеет лишь малую силу против слабости сердца. Озмин поэтому тщетно боролся, чтобы возродить ушедшее желание; и поэтому решил удалиться в одно из своих поместий в деревне и проводить свои часы супружества за благородными забавами в поле; и в ярости разочарованного любовника дал клятву не оставлять в живых ни оленя, ни лису, ни зайца в течение дней своей жены. Помимо того, что сельские виды спорта были бы развлечением, он также надеялся, что его супруга будет наполовину убита самим чувством того, что она больше не увидит этот город, и будет думать, что ее жизнь закончилась, как только она покинет его. Он сообщил о своем замысле Эльмире, которая приняла его (как теперь она принимала все вещи) как человек, слишком несчастный, чтобы быть утешенным или огорченным обстоятельством места. Эта неожиданная покорность заставила Озмина решить быть как можно более любезным с ней; и если он не мог заставить себя быть добрым, он принял решение, по крайней мере, действовать искренне и откровенно сообщить ей о слабости своего характера, чтобы оправдать безразличие своего поведения. Он распорядился своим хозяйством на пути в Ратленд так, чтобы он и его леди путешествовали только в карете для удобства беседы. Они не проехали и нескольких миль от города, когда Озмин заговорил в таком духе:

«Дорогая, я полагаю, я выгляжу совсем глупо, теперь, когда я собираюсь сказать тебе, что не люблю тебя, так же, как когда впервые сказал тебе, что люблю. Мы сейчас едем в деревню вместе, с единственной надеждой сделать эту жизнь сносной — выживание: желание не в нашей власти; мое все ушло для тебя. Что нам делать, чтобы вести себя пристойно перед миром и ненавидеть друг друга с благоразумием?»

Дама ответила без малейшего замечания на экстравагантность его речи:

«Дорогой, ты прожил большую часть своих дней при дворе, и я не была совсем не знакома с таким образом жизни. При дворах, ты видишь, добрая воля высказывается с большой теплотой, недоброжелательность покрывается большой вежливостью. Люди долго любезны с теми, кого ненавидят, и кратки в выражениях доброты к тем, кого любят. Поэтому, дорогой, давай оставаться воспитанными, и неважно, для всех, кто нас видит, любим мы или ненавидим: и чтобы ты увидел, как многим ты обязан мне за мое поведение, я и ненавидела, и презирала тебя, дорогой, эти полгода; и все же ни в языке, ни в поведении это не было заметно, кроме того, что я нежно любила тебя. Поэтому, поскольку я знаю, что ты уезжаешь из города, чтобы развлечь жизнь в погоне за зверями и общением с людьми, едва превосходящими их; так, жизнь моя, с этого момента я буду читать всех ученых поваров, которые когда-либо писали, изучать бульоны, пластыри и консервы, пока из светской дамы я не стану примечательной женщиной. Мы должны взять наши умы на ноту или две ниже, иначе мы будем замучены ревностью или гневом. Таким образом, я решила убить все острые страсти, занимая свой ум маленькими предметами и уменьшая легкость своего духа; в то время как ты, дорогой, с большим количеством эля, упражнений и дурной компании, так добр, что стараешься быть настолько презренным, насколько необходимо для моего спокойствия, чтобы я считала тебя».

В Ратленд они прибыли и жили с великим, но тайным нетерпением многие последующие годы, пока Озмин не придумал счастливый способ придать их делам новый оборот. Однажды он отвел Эльмиру в сторону и заговорил следующим образом:

«Дорогая, ты видишь здесь воздух такой умеренный и безмятежный, ручьи, рощи и почва настолько чрезвычайно добры к природе, что мы стали сильнее и крепче в своем здоровье с тех пор, как покинули город; так что нет надежды на освобождение в этом месте: но если ты будешь так добра, что поедешь со мной в мое поместье в сотнях Эссекса, возможно, какая-нибудь добрая сырость однажды или в другой раз избавит нас. Если ты соизволишь принять это предложение, я добавлю все это поместье к твоему вдовьему обеспечению в этом графстве».

Эльмира, которая была сама доброта, приняла предложение, переехала соответственно и оставила своего супруга в том месте, чтобы упокоиться с отцами.

Это реальная фигура, в которой Эльмиру следует созерцать в этом городе, а не считать виновной в неприличии за то, что она не выражала чувства или не носила одежду скорби по тому, кто лишил ее всех радостей жизни и давал ей только обычную вежливость вместо любезности манер, достоинства страсти и того постоянного собрания нежных желаний и привязанностей, которые чувствуют все, кто любит, но никто не может выразить.

Кофейня Уилла, 10 августа.

Мистер Труман, который является великим поклонником драматической поэзии и знает, что я работаю над трагедией, никогда не встречает меня, чтобы не дать наставлений и намеков для моего поведения. «Мистер Бикерстафф, — сказал он, — я читал вчера вечером ваш второй акт, который вы были так добры одолжить мне; но я нахожу, что вы сильно полагаетесь на свиту вашего героя, чтобы сделать его величественным. Вы заставляете стражу, и ушеров, и придворных, и общинников, и дворян маршировать впереди, а затем входит ваш принц и говорит, что они не могут защитить его от его любви. Ну, скажи на милость, Айзек, кто когда-либо думал, что они могут? Поместите вашего любящего монарха в одиночество; пусть он не имеет никакого чувства своего величия, но пусть оно будет поглощено его страстью. Он должен ценить себя как величайшего из любовников, а не как первого из принцев: и тогда пусть он скажет более нежную вещь, чем когда-либо говорил человек прежде — ибо его перо и орлиный клюв — это совсем ничего. Человек должен выражаться своими чувствами и привязанностями, а не своим состоянием или экипажем. Вы также должны позаботиться о том, чтобы при его первом появлении он сказал что-то, что может дать нам представление о том, чего ожидать от человека его образа мыслей. Шекспир — ваш образец» [48]. В трагедии «Цезарь» он представляет своего героя в ночном халате. У него в то время была вся власть Рима: свергнутые консулы, подчиненные генералы и пленные принцы могли бы предшествовать ему; но его гений был выше таких механических методов показа величия. Поэтому он скорее представляет ту великую душу, обсуждающую предмет жизни и смерти со своими близкими друзьями, не пытаясь предубедить свою аудиторию пустым шоу и помпой. Когда те, кто сопровождает его, говорят о многих знамениях, которые появились в тот день, он отвечает:

Cowards die many times before their deaths;

The valiant never taste of death but once.

Of all the wonders that I yet have heard,

It seems to me most strange that men should fear;

Seeing that death, a necessary end,

Will come, when it will come.[49]

Когда герой произнес это чувство, нет ничего великого, чего нельзя было бы ожидать от того, чья первая позиция — презрение к смерти до такой степени, что делает свой уход вещью совершенно безразличной, и не частью его заботы, а частью небес и судьбы.

Кофейня Сент-Джеймс, 10 августа.

Письма из Брюсселя от 15-го числа текущего месяца, по новому стилю, говорят, что генерал-майор Равиньян вернулся 8-го числа с ответом французского короля на предполагаемую капитуляцию цитадели Турне; который заключается в том, что он не считает нужным подписывать эту капитуляцию, если союзники не предоставят прекращение огня в целом, в течение времени, в которое все акты враждебности должны были прекратиться между цитаделью и осаждающими. Вскоре после получения этой новости пушки с каждой стороны начали стрелять. Есть две атаки против цитадели, которыми командуют генерал Лоттум и генерал Шуйлемберг, которые обе проводятся с большим успехом; и не сомневаются, что цитадель будет в руках союзников до последнего дня этого месяца. Письма из Ипра говорят, что 9-го числа часть гарнизона этого места взбунтовалась в двух группах, каждая из которых состояла из двухсот человек; которые, будучи разогнанными в тот же день, группа из восьмисот человек появилась на рыночной площади в девять часов вечера следующего дня и захватила все виды провизии; но была с большим трудом успокоена. Губернатор не наказал никого из правонарушителей, недовольство в этом месте всеобщее; и считается, что офицеры разжигают эти беспорядки; чтобы министерство могло убедиться в необходимости оплаты этих войск и снабжения их провизией. Эти сообщения добавляют, что 14-го числа маркиз д'Эсте проехал экспрессом через Брюссель от герцога Савойского с известием, что армия его королевского высочества прорвала ретраншементы врага в Савойе и разбила тот отряд людей, который охранял эти проходы под командованием маркиза де Туи.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[45] Возможно, эта статья принадлежит Аддисону; см. примечание к № 50.

[46] Имя персонажа в «Молчаливой женщине» Джонсона.

[47] Карточная игра, в которую играют три человека, подробности которой можно найти в «Похищении локона» Поупа.

[48] В «Зрителе», № 42, Аддисон высмеял способ, которым достоинство искалось для героя на сцене с помощью грандиозных костюмов и стражи с алебардами и боевыми топорами. «Могут ли все украшения или экипаж короля или героя дать Бруту хоть половину той помпы и величия, которые он получает от нескольких строк у Шекспира?»

[49] «Юлий Цезарь», акт II, сц. 2.

№ 54. [Стил.

From Thursday, August 11, to Saturday, August 13, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 12 августа.

Об управлении привязанностью. [50]

Когда труд был провозглашен уделом человека, этот приговор коснулся привязанностей его ума, так же как и его особы, материи, которой он должен питаться, и всего животного и растительного мира вокруг него. Поэтому необходимо уделять усердную заботу и культивацию нашим страстям и привязанностям; ибо они, как наросты наших душ, подобно нашим волосам и бородам, выглядят ужасно или подобающе, в зависимости от того, стрижем ли мы их или даем им расти. Все это серьезное предисловие предназначено для того, чтобы назначить причину в природе для необъяснимого поведения Дуумвира [51], мужа и хранителя. Десяти тысяч глупостей избежал бы этот несчастный человек, если бы заключил с самим собой договор быть на страже и не позволил своему блуждающему глазу впустить в себя так много различных склонностей, как те, которыми он был озадачен все свои дни. Но, действительно, в настоящее время он довел себя до того, что ограничен только одной преобладающей любовницей; между которой и своей женой Дуумвир проводит свои часы во всех превратностях, которые сопровождают страсть и привязанность, без вмешательства разума. Лаура, его жена, и Филлис, его любовница, — все, с кем он имел в течение нескольких месяцев хоть малейшую любовную связь. Дуумвир прошел полдень жизни; но не может отказаться от тех развлечений, которые простительны только до этой стадии нашего бытия, и которые после этого сезона являются скорее наказаниями, чем удовлетворением: ибо пресыщенный аппетит капризен и должен быть удовлетворен соусами, а не едой. Для чего Дуумвир снабжен высокомерной, властной, дорогой и фантастической любовницей, к которой он удаляется от общения с приветливой, скромной, благоразумной и любящей женой. Лаура принимает его после отсутствия с легким и непринужденным спокойствием; но это он называет безвкусным: Филлис отчитывает его за отсутствие и велит ему вернуться туда, откуда он пришел: это он называет духом и огнем. Мягкость Лауры считается подлой; дерзость Филлис — оживленной. Если бы вы увидели его у него дома и в квартире его любовницы, то для Филлис он кажется подобострастным любовником, для Лауры — властным хозяином. Более того, настолько несправедлив вкус Дуумвира, что он признает, что у Лауры нет плохого качества, кроме того, что она его жена; у Филлис нет хорошего, кроме того, что она его любовница. И он сам часто говорил, если бы он был женат на ком-то другом, он предпочел бы держать Лауру, чем любую женщину на свете; однако допускает в то же время, что Филлис, будь она женщиной чести, была бы самым безвкусным существом на свете. На днях Лаура, у которой голос как у ангела, начала петь ему: «Фи, мадам, — воскликнул он, — мы должны быть выше всех этих веселостей». У Филлис нота такая же грубая и громкая, как у молочницы: когда она начинает напевать, «Ну, — говорит он, — в том, что делает эта девка, есть такая приятная простота». Одним словом, привязанная часть его сердца будучи испорченной, а его истинный вкус в этом отношении полностью потерянным, он приобрел предубеждение ко всему поведению Лауры и общую пристрастность в пользу Филлис. Не в силах жены сделать приятную вещь, ни любовнице совершить ту, что неприятна. Есть что-то слишком меланхоличное в размышлении об этом обстоятельстве, чтобы быть предметом насмешки. Он сказал кислую вещь Лауре за обедом на днях; после чего она разразилась слезами. «Что за черт, мадам, — говорит он, — я не могу говорить в своем собственном доме?» Он ответил Филлис немного резко за ужином в тот же вечер; после чего она бросила его парик в огонь. «Ну, — сказал он, — ты храбрая сварливая девка; знаешь ли ты, потаскушка, что этот светлый парик стоил сорок гиней?» О Лаура! неужели для этого верный Кромий вздыхал о тебе напрасно? Как изменилось твое состояние с тех пор, как толпы юношей висели на твоем глазу и следили за его взглядами? Прошло не так много месяцев с тех пор, как Лаура была чудом и гордостью своего пола, а также желанием и страстью нашего. На спектаклях и балах верный поворот ее поведения, приличие ее девичьих чар наказывали, но добавляли к развлечениям. На публичных богослужениях ее привлекательная скромность, ее смиренная осанка делали добродетель и религию появляющимися с новыми украшениями и в естественном облачении простоты и красоты. В обычных разговорах сладкое соответствие манер и смирение, которое усиливало все любезности хорошего воспитания и образования, давали ей больше рабов, чем вся гордость ее пола когда-либо заставляла женщину желать. Часы Лауры теперь проходят в печальных размышлениях о своем выборе и той обманчивой суете (почти неотделимой от пола) верить, что она могла вернуть того, кто так часто завлекал других; как это теперь есть, это не в силах даже самого Дуумвира воздать ей должное: ибо хотя красота и достоинство — вещи реальные и независимые от вкуса и мнения, все же приятность произвольна, и любовница имеет большое преимущество перед женой. Но всякий раз, когда судьба настолько добра к ней и ее супругу, чтобы закончить ее дни, со всей этой страстью к Филлис и безразличием к Лауре, у него на примете вторая жена, которая может отомстить за травмы, нанесенные ее предшественнице. Аглаура — предназначенная леди, которая жила в собраниях, имеет амбиции и игру для своего развлечения и думает о мужчине не как об объекте любви, а как об инструменте своего интереса или гордости. Если когда-нибудь Аглаура придет к империи этого непостоянного, она сделает память о своей предшественнице более дорогой. Но тем временем меланхолично осознавать, что добродетель жены подобна достоинству поэта, никогда не оценивается справедливо до самой смерти.

Из моих апартаментов, 11 августа.

Поскольку мы провозгласили, что все действия людей являются нашим предметом, самые торжественные не должны быть опущены, если в их поведении случится прокрасться чему-то неподобающему для таких случаев. Поэтому правонарушение, упомянутое в следующих посланиях (хотя оно может показаться совершенным в месте, священном от наблюдения), таково, что наш долг — сделать замечание по этому поводу; ибо хотя тот, кто делает это, сам виновен только в неприличии, он вызывает преступное легкомыслие у всех остальных, кто присутствует при этом.

Мистеру Бикерстаффу,

«Поскольку это мое мнение, как и мнение многих других, что ваши статьи чрезвычайно хорошо подходят для исправления любой нерегулярной или неприличной практики, я представляю следующее как то, что требует вашей коррекции. Я сам и очень много хороших людей, которые посещают божественную службу в соборе Святого Павла, долгое время были скандализированы неосторожным поведением Стентора [52] в этом соборе. Этот джентльмен, вы должны знать, всегда очень точен и ревностен в своей преданности, что, я полагаю, никто не осуждает; но затем он привык реветь и мычать так ужасно громко в ответах, что пугает даже нас, прихожан, которые ежедневно привыкли к нему; и один из наших мелких каноников, каламбурящий кембриджский ученый [53], называет его способ поклонения бычьим жертвоприношением. Его резкая немелодичная труба не более подходит, чем воронья, чтобы присоединиться к музыке хора; однако никто не был достаточно его другом, я полагаю, чтобы сообщить ему об этом, он никогда не упускает возможности, когда присутствует, заглушить гармонию каждого гимна и гимна наводнением звука, превышающим таковой от моста во время отлива или соседних львов в муках их голода. Это жалоба, которую, по моему достоверному знанию, несколько достойных людей желают видеть исправленной; и если, вставив это послание в вашу газету или представив дело по-своему, вы сможете убедить Стентора, что раздор в хоре — это тот же грех, что и раскол в Церкви в целом, вы обязали бы нас великим обязательством и искупили бы некоторые из ваших параграфов, которые не были высоко одобрены нами. Я есть,

Сэр,

Ваш самый покорный слуга,

Джеффри Чантиклер.

«Церковный двор Святого Павла, 11 августа».

Удивительно, что существует такое всеобщее сетование и жалоба так часта, а правонарушитель никогда ничего об этом не знает. Я получил следующее письмо от своего родственника из Геральдического управления, недалеко от того же места:

Дорогой кузен,

«Это управление, которое имело свою долю в беспристрастном правосудии ваших порицаний, требует в настоящее время вашей защиты их прав и привилегий. Есть определенные часы, когда наши молодые герольды упражняются в способностях делать провозглашения и другие выкрики, которые по праву принадлежат только нам произносить: но в те же часы Стентор в церкви Святого Павла, вопреки каретам, телегам, лондонским крикам и всем другим звукам между нами, возвышает свое горло до такой высокой ноты, что самый шумный из нашего ордена совершенно не слышен. Если вы соизволите заметить это, вы всегда будете обязаны, и т.д.»

Мне были сообщены некоторые другие плохие последствия от той же причины; как, опрокидывание карет от внезапных рывков лошадей, когда они проезжали мимо, испуг беременных женщин и потеря наследников семей; которые являются общественными бедствиями, хотя и возникающими из доброго намерения: но есть надежда, после этого наставления, что Стентор избежит акта столь великого сверхдолжного, как пение без голоса.

Но я отвлечен от продолжения исправления Стентора сообщением, что два верных любовника, Лизандр и Кориана, мертвы; ибо не далее как 1-го числа прошлого месяца они поклялись в вечной верности друг другу и любить до смерти. С того времени Лизандр дважды в день бывает в шоколадном доме, посещает каждый круг, отсутствует четыре часа в сутках и не дает о себе отчета. Это несомненные доказательства ухода любовника; и, следовательно, Кориана также мертва как любовница. Я написал Стентору дать этой паре три вызова у церковной двери, которые они должны услышать, если они живут в пределах счетов смертности; и если они не ответят в то время, они с того момента добавляются к числу моих покойников [54].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[50] Эта статья, возможно, принадлежит Аддисону; см. примечание к № 50.

[51] Было высказано предположение, что Дуумвир означает герцога Ормонда, и этот взгляд поддерживается рукописным аннотатором, упомянутым в примечании к № 4. Джеймс Батлер, второй герцог Ормонд, женился в возрасте восемнадцати лет на Анне, дочери лорда Хайда, впоследствии графа Рочестера. После ее смерти в 1685 году он женился на леди Мэри Сомерсет, дочери Генри, первого герцога Бофорта. В 1711 году он стал генерал-капитаном и главнокомандующим сухопутных сил, но после воцарения Георга I он был обвинен в государственной измене и лишен прав. Он умер в изгнании в 1745 году.

[52] Доктор Уильям Стэнли, декан Сент-Асафа и каноник собора Святого Павла, где он был похоронен после своей смерти в 1731 году. Громкость его голоса упоминается снова в №№ 56, 61, 67, 70 и 241.

[53] «Мистер К—л—н» (рукописная заметка). — Это был, вероятно, Джон Колсон (1680-1760), который стал Лукасовским профессором математики в 1739 году. Он описан Коулом, антикваром, как «юморист и раздражительный».

№ 55. [Стил.

From Saturday, August 13, to Tuesday, August 16, 1709.

----Paulo majora canamus.— Верг., Эклоги, IV, 1.

Шоколадный дом Уайта, 15 августа.

В то время как другие заняты отношениями, которые касаются интересов принцев, мира наций и революций империи, я думаю (хотя это очень большие темы), моя тема дискурса иногда должна быть о делах еще более высокого рассмотрения. Медленные шаги Провидения и Природы и странные события, которые происходят в одно мгновение, — это то, что, поскольку они попадают в поле нашего зрения и наблюдения, должно быть передано общественности. Такие вещи не сопровождаются шоу и шумом и поэтому редко привлекают глаза невнимательной части человечества; но очень подходят одновременно для упражнения нашей человечности, удовольствия нашего воображения и улучшения наших суждений. Поэтому может быть не бесполезно рассказать многие обстоятельства, которые были наблюдаемы при недавнем исцелении молодого джентльмена, который родился слепым и 29 июня прошлого года получил зрение в возрасте двадцати лет, благодаря операции окулиста. Это произошло не дальше, чем в Ньюингтоне, и работа была подготовлена следующим образом: Оператор, мистер Грант [55], наблюдая за глазами своего пациента и убедив его друзей и родственников, среди прочих преподобного мистера Касвелла, священника этого места, что весьма вероятно, что он устранит препятствие, которое препятствовало использованию его зрения; все его знакомые, которые имели какое-либо уважение к молодому человеку или любопытство присутствовать, когда человек полного возраста и понимания получил новое чувство, собрались по этому случаю. Мистер Касвелл [56], будучи джентльменом особенно любопытным, попросил всю компанию, в случае если слепота будет излечена, хранить молчание и позволить пациенту сделать свои собственные наблюдения, без направления чего-либо, что он получил через свои другие чувства, или преимущества обнаружения своих друзей по их голосам. Среди многих других присутствовали мать, братья, сестры и молодая джентльменша, к которой он имел страсть. Работа была выполнена с большим мастерством и ловкостью. Когда пациент впервые получил рассвет света, в его действии появилось такое экстаз, что он казался готовым упасть в обморок от удивления радости и чуда. Хирург стоял перед ним с инструментами в руке. Молодой человек наблюдал за ним с головы до ног; после чего он осмотрел себя так же тщательно и, казалось, сравнивал его с собой; и наблюдая за обеими их руками, казалось, думал, что они точно одинаковы, за исключением инструментов, которые он принял за части своих рук. Когда он пробыл в этом изумлении некоторое время, его мать не могла больше выносить агитации столь многих страстей, которые теснились на нее, но упала ему на шею, восклицая: «Сын мой! сын мой!» Юноша узнал ее голос и не мог сказать ничего больше, чем: «О, я! ты моя мать?» и упал в обморок. Вся комната, вы легко представите, была очень привязанно занята его восстановлением; но прежде всего молодая джентльменша, которая любила его и которую он любил, закричала самым громким образом. Этот голос, казалось, имел внезапный эффект на него, когда он пришел в себя, и он показал двойное любопытство, наблюдая за ней, когда она говорила и звала его; пока, наконец, он не воскликнул: «Что со мной сделали? Куда я перенесен? Это все вокруг меня, вещь, о которой я так часто слышал? Это свет? Это видение? Вы всегда были так счастливы, когда говорили, что рады видеть друг друга? Где Том, который обычно вел меня? Но я мог бы теперь, мне кажется, пойти куда угодно без него». Он предложил двигаться, но казался напуганным всем вокруг него. Когда они увидели его трудность, они сказали ему, пока он не станет лучше знаком со своим новым бытием, он должен позволить слуге все еще вести его. Мальчика позвали и представили ему. Мистер Касвелл спросил его, за какую вещь он принимал Тома, прежде чем увидел его. Он ответил, что верил, что в нем не так много, как в нем самом; но он воображал его того же рода существом. Шум этой внезапной перемены заставил всех соседей стекаться к месту, где он был. Когда он увидел, что толпа густеет, он попросил мистера Касвелла сказать ему, сколько их всего можно увидеть. Джентльмен, улыбаясь, ответил ему, что было бы очень уместно для него вернуться к своему прежнему состоянию и позволить своим глазам быть закрытыми, пока они не получили силу; ибо он мог помнить достаточно хорошо, что постепенно он от малого и малого пришел к силе, которую имел в настоящее время в своей способности ходить и двигаться; и что это была та же вещь с его глазами, которые, сказал он, потеряют силу продолжать ему тот чудесный восторг, в котором он был сейчас, если он не будет доволен отложить использование их, пока они не будут достаточно сильны, чтобы выдержать свет без такого чувства, как он знал, он испытывал в настоящее время. С большой неохотой его уговорили завязать глаза, в каком состоянии они держали его в темной комнате, пока не стало уместно позволить органу получать свои объекты без дальнейшей предосторожности. В течение времени этой темноты он оплакивал себя самым бедственным образом и обвинял всех своих друзей, жалуясь, что какое-то заклинание было совершено над ним и какая-то странная магия использована, чтобы обмануть его в мнении, что он наслаждался тем, что они называли зрением. Он добавил, что впечатления, тогда впущенные в его душу, определенно свели бы его с ума, если бы он не был таковым в настоящее время. В другое время он старался назвать людей, которых видел среди толпы после того, как был прооперирован, и пытался говорить (в запутанных терминах своего собственного сочинения) о том, что он за то короткое время наблюдал. Но 6-го числа было сочтено уместным развязать его голову, и молодая женщина, которую он любил, была проинструктирована открыть его глаза соответственно, как чтобы привязать себя к нему таким обстоятельством, так и чтобы смягчить его экстазы убеждением голоса, который имел так много власти над ним, как ее всегда имела. Когда эта любимая молодая женщина начала восстанавливать его, она заговорила с ним следующим образом:

«Мистер Уильям, я сейчас снимаю переплет, хотя, когда я думаю о том, что делаю, я дрожу от опасения, что (хотя я с самого детства любила вас, каким бы темным вы ни были, и хотя вы питали ко мне столь сильную любовь) вы обнаружите, что существует такая вещь, как красота, которая может завлечь вас в тысячу страстей, в которых вы сейчас невинны, и отнять вас у меня навсегда. Но прежде чем я подвергну себя этому риску, скажите мне, каким образом та любовь, которую вы всегда исповедовали ко мне, вошла в ваше сердце; ибо обычный путь ее входа — через глаза».

Молодой человек ответил: «Дорогая Лидия, если я должен потерять из-за зрения те нежные вздохи, которые я всегда чувствовал, когда слышал ваш голос; если я больше не смогу различать шаги той, кого люблю, когда она приближается ко мне, а должен буду сменить это сладкое и частое удовольствие на такое изумление, которое я испытал за то короткое время, что недавно видел: или если у меня должно быть что-то еще, что может отнять у меня чувство того, что казалось мне наиболее приятным в то время (каковое видение, по-видимому, были вы): вырвите эти глаза, прежде чем они заставят меня быть неблагодарным вам или погубят меня. Я желал их лишь для того, чтобы видеть вас; вырвите их, если они должны заставить меня забыть вас».

Лидия была чрезвычайно довольна этими заверениями и тешила себя, играя с его замешательством. Во всех своих разговорах с ней он выказывал лишь весьма смутные представления о чем-либо, что не было воспринято на слух; и завершил свои уверения ей словами, что если бы ему пришлось увидеть Валенсию и Барселону, которых он считал самыми почитаемыми из всех женщин из-за спора, который велся о них, он никогда не полюбил бы никого, кроме Лидии.

Кофейня Сент-Джеймс, 15 августа.

Мы получили повторные известия о полном разгроме шведской армии под Полтавой 27 июня по старому стилю, а письма из Берлина дают следующий отчет об остатках шведской армии после битвы: князь Меншиков, получив приказ преследовать побежденных, настиг шведскую армию (оставленную под командованием генерала Левенгаупта) 30 июня по старому стилю на берегах Борисфена; после чего он послал генералу Левенгаупту требование покориться своей нынешней судьбе: Левенгаупт немедленно отправил трех генералов к этому князю для переговоров о капитуляции; но шведы, хотя их было 15 000 человек, испытывали такую острую нехватку провизии и боеприпасов, что были вынуждены сдаться на милость победителя. Его Царское Величество отправил курьера к генералу Гольцу с известием об этих подробностях, а также с инструкциями выслать отряды своей кавалерии, чтобы помешать королю Швеции соединиться со своей армией в Польше. Тот князь совершил побег с небольшой группой, переплыв Борисфен; и полагали, что он намеревался отступить в Польшу через Волынь. Известия из Берна от 11-го числа сообщают, что Генеральный сейм Гельветического союза, проходивший в Бадене, завершился 6-го числа; но депутаты шести кантонов, уполномоченные решить дело Тоггенбурга, продолжают заниматься этим вопросом, несмотря на некоторые новые трудности, возникшие со стороны аббата Санкт-Галлена. Письма из Женевы от 9-го числа сообщают, что кавалерия герцога Савойского соединилась с графом Тауном, как и два имперских гусарских полка; и что армия его королевского высочества была расположена следующим образом: войска под командованием графа Тауна растянуты от Констанца до Сен-Пьер-д'Альбиньи. Небольшие отряды оставлены на нескольких постах оттуда до Малого Сен-Бернара, чтобы поддерживать связь с Пьемонтом через долину Аоста. Некоторые силы также размещены в Талуаре и в замке Дуэн, по обе стороны озера Анси. Генерал Рибиндер разбил лагерь в долине Улькс с 10 000 пехотинцев и несколькими отрядами конницы: его войска растянуты от Эксиля до Мон-Женевр, так что он может легко проникнуть в Дофине при малейшем движении врага; но герцог Бервик принимает все необходимые меры предосторожности, чтобы предотвратить такое предприятие. Штаб-квартира этого генерала находится во Франсене; и он расположил свою армию несколькими отрядами, чтобы поддерживать связь с Морьеном и Бриансоном. У него нет провизии для своей армии, кроме как из Савойи; Прованс и Дофине не в состоянии снабжать его предметами первой необходимости. Он оставил два драгунских полка в Аннене, которые сильно пострадали в недавнем бою при Тессоне, где они потеряли 1500 человек убитыми на месте, 4 знамени и 300 пленных, среди которых было 40 офицеров. Последние письма из лагеря герцога Мальборо в Орши от 19-го числа сообщают, что господин Равиньян, вернувшись из французского двора с известием, что король Франции отказался ратифицировать капитуляцию о сдаче цитадели Турне, подступы ведутся с большой энергией и успехом: наши минеры обнаружили несколько вражеских мин, которые взорвали другие, что принесло мало вреда; но для большей безопасности войск оба штурма ведутся осторожным способом сапных работ. 18-го числа союзная армия провела общий фураж без каких-либо потерь. Маршал Виллар остается в своем прежнем лагере и с большим усердием занимается возведением новых линий позади старых на Скарпе. Герцог Мальборо и принц Евгений планировали начать общий смотр армии 20-го числа.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[54] «Умерший» (в фолианте).

[55] Роджер Грант был приведен к присяге в качестве окулиста и оператора королевы Анны 27 сентября 1710 года; а после смерти сэра Уильяма Рида он был приведен к присяге в качестве окулиста Георга I в 1715 году (Weekly Packet, № 159). Он умер в 1724 году. Брошюра, опубликованная в 1709 году по цене 2 пенса под названием «Полный и правдивый отчет о чудесном исцелении молодого человека в Ньюингтоне, который родился слепым и за пять минут обрел совершенное зрение. Мистером Роджером Грантом, окулистом», на самом деле была призвана разоблачить Гранта как самозванца. Уильям Джонс, сын Аннабеллы Джонс из Ньюингтона, Суррей, в двадцатилетнем возрасте был прооперирован Грантом 19 июня 1709 года. В воскресенье, 24 июля, он, как нам говорят, отправился в приходскую церковь Святой Марии в Ньюингтоне и попросил священника вознести благодарность за его выздоровление; а на следующий день он и его мать отправились к священнику, чтобы попросить его заверить заявление о том, что Джонс родился слепым, а теперь прекрасно видит. Священник возражал против этого, хотя Джонс и его мать настаивали, что Грант потребует плату за лечение, если они не получат сертификат. В брошюре говорится, что в конце концов они подделали подпись священника, а затем Грант опубликовал сертификат в Daily Courant от 30 июля 1709 года. 16 августа вышла другая газета, в которой говорилось, что священник присутствовал при операции. Священник рассказал всем, кто наводил справки, правду: что мальчик не родился слепым, а лишь имел дефект зрения; и что теперь он очень плохо видит левым глазом и совсем не видит правым. 8 августа Грант заставил мать дать показания под присягой относительно слепоты и исцеления ее сына перед мировым судьей. Это показание напечатано в «British Apollo», том II, № 91 (с 20 по 23 января 1710 года). Следующее объявление взято из того же периодического издания, том II, № 39 (с 5 по 10 августа 1709 года): «Поскольку было бы не менее неуважительно и вредно для общества скрывать заслуги мистера Гранта, окулиста; поэтому мы, священник, церковные старосты и смотрители за бедняками прихода Святой Марии, Ньюингтон-Баттс, удостоверяем, что Уильям Джонс из того же прихода, двадцати лет от роду, который родился слепым, по обращении к вышеупомянутому мистеру Гранту, проживающему в Сент-Кристоферс-Корт, за Королевской биржей, был прооперирован им в среду, 29 июня 1709 года, и по благословению Божьему, благодаря искусной руке мистера Гранта, вышеупомянутый Джонс за пять минут начал видеть и в настоящее время прекрасно видит. Этот случай столь примечателен и был выполнен бесплатно, поэтому мы даем это публичное свидетельство за нашими подписями, сего 25 июля 1709 года. — Священник Уильям Тасвелл; церковные старосты Джеймс Комбер, Уильям Дейл; смотрители Фрэнсис Тросс, Уильям Бенскин, Уокер Вуд, Джон Шип». Случай Джонса включен в список исцелений Гранта, «Отчет о некоторых исцелениях» и т. д., напечатанный на листе фолианта, который, как предполагается, был выпущен в 1713 году (Британский музей 1830, c. (18)). Автор брошюры, которого я цитировал, добавляет, что Грант был воспитан как сапожник, или, как говорят некоторые, как лудильщик; и он был проповедником анабаптистов. Николс говорит, что «Грант, по-видимому, был более изобретательным и респектабельным, чем большинство его братьев и сестер-окулистов; но, если судить по его многочисленным рекламным объявлениям, он был не менее тщеславен и не менее бестактен». Корреспондент Spectator (см. № 472) засвидетельствовал пользу, которую он сам получил от Гранта, и сказал, что многие слепые были исцелены.

[56] Доктор Уильям Тасвелл (здесь названный Касвеллом), королевский стипендиат в Вестминстере, был избран студентом Крайст-Черч в 1670 году. Он стал магистром искусств в 1677 году, бакалавром богословия в 1685 году и доктором богословия в 1698 году.

[57] Карл XII Шведский был разбит царем под Полтавой в июле 1709 года и был ранен мушкетной пулей в пятку. После поражения своей армии он переправился через Борисфен с тремя сотнями человек. Две тысячи шведов под командованием генерала Левенгаупта сдались князю Меншикову на берегах Борисфена после битвы. Карл XII искал убежища у турок и удалился в Бендеры.

№ 56. [Стил.

From Tuesday, August 16, to Thursday, August 18, 1709.

Quicquid agunt homines ... nostri farrago libelli.

Ювенал, Сатиры I, 85, 86.

Шоколадный дом Уайта, 17 августа.

На попечении у меня находится молодой иностранец, который крайне озадачивает меня вопросами о видных особах, которых мы встречаем в общественных местах. Он очень плохо знает наш язык, и поэтому мне крайне трудно выразить ему вещи, для которых в том языке, на котором он родился, нет слова. На его вопрос, кто такой этот изысканный джентльмен, я часто отвечал, что он то, что мы называем «шулером», и он требует моего объяснения. Я подумал, что было бы очень несправедливо сказать ему, что он тот, кого французы называют Coquin; латиняне — Nebulo; или греки — Ράσκαλ. Ибо, поскольку обычай — самый могущественный из всех законов, и поскольку разряд людей, которых мы называем шулерами, принимается среди нас не только с позволения, но и с благосклонностью, я счел несправедливым обращаться с ними как с людьми, не имеющими никакого положения. Кроме того, было бы непростительным позором для нашей страны позволить ему покинуть нас с мнением, что наша знать и джентри водят компанию с обычными ворами и мошенниками; я сказал ему, что они — своего рода ручные гусары, которым позволено находиться в наших городах, подобно диким в нашем лагере, которые имеют все привилегии, принадлежащие нам, но в то же время не связаны нашей дисциплиной или законами. Алетей, который является джентльменом слишком добродетельным для века, в котором он живет, не позволил так приукрасить это дело, но сказал моему ученику, что он должен понимать, что различие, качество, заслуги и трудолюбие были отброшены среди нас из-за набегов этих гражданских гусар, которые получили такое одобрение, что воспитание и мода века повернули в их сторону к краху порядка и экономии во всех местах, где они допущены. Но Софроний, который никогда не впадает в пыл по какому-либо поводу, а применяет надлежащий язык, сдержанность и умение, с которыми следует обсуждать предмет спора, сказал юноше, что джентльмен не сказал ничего, кроме того, что было буквально правдой; но набросился на это с таким рвением, что не дал истинного представления о том сорте людей, против которых он выступал, или чтобы исправить зло, которое он оплакивал: ибо принятие этих людей, будучи злом, которое вкралось в разговорную часть нашей жизни, а не в само наше устройство, должно быть исправлено там, где оно началось, и, следовательно, может быть исправлено только путем обращения насмешек и издевательств на лиц, которые виновны или общаются с ними. «Ибо шулеры, — продолжил он, — в настоящее время не находятся, как прежде, под понятием карманных воров; но по обычаю возведены в реальный и почтенный корпус людей и подчинили нас столь особому почтению к ним, что, хотя они известны как люди без чести и совести, ни одно требование не называется долгом чести так бесспорно, как их. Вы можете потерять свою честь перед ними, но они не ставят никакой против вас: как священство в римско-католических странах может покупать что угодно для Церкви, но они не могут ничего отчуждать от нее. Именно из-за этой терпимости шулеров можно найти среди всех видов собраний и компаний, и каждый талант среди людей используется тем или иным членом общества для блага их общего дела: так что неопытный молодой джентльмен так же часто попадает в ловушку своего понимания, как и своей глупости: ибо кто мог бы остаться равнодушным, услышав, как красноречивый Дромио объясняет устройство, говорит в тоне Катона, со строгостью одного из древних мудрецов и обсуждает величайший вопрос Государства в обычной шоколадной или кофейне; кто мог бы, говорю я, услышать этого благородного оратора, не воспламенившись его благородным рвением и не став его преданным последователем, если бы его допустили. Серьезность Монокулюса была бы не менее привлекательной для новичка в разговоре, и ловушка его красноречия одинаково поймала бы того, кто никогда не видел старого джентльмена столь мудрым и при этом столь мало суровым. Можно было бы привести много других примеров необычайных людей среди этого братства; но каждый человек, который знает город, может снабдить себя такими примерами, не называя их». Уилл Вафер, который искусен в нахождении смешной стороны вещи и помещении ее в новый и надлежащий свет (хотя он очень редко говорит), счел уместным войти в эту тему. Недавно он потерял определенные свободные суммы, которые половина дохода от его поместья принесет в течение семи лет: кроме того, он предлагает жениться, чтобы все исправить. Поэтому он был достаточно безразличен, чтобы говорить об этом деле с большой беспристрастностью. «Когда я оглядываюсь вокруг, — сказал этот спокойный джентльмен, — и рассматриваю на точных весах нас, простаков, старших братьев, чья поддержка, как придумали наши тупые отцы, зависит от определенных акров; с грачами, чьи предки оставили им широкий мир; я не могу не восхищаться их братством и презирать свое собственное. Разве Джек Хейдей не предпочтительнее рыцаря, которого он обманул? У Джека есть свой экипаж, свои девки и свои последователи: рыцарь так далек от свиты, что он почти один из людей Джека. Однако он весел, вы видите, все еще; цветущий снаружи — его одежда говорит о человеке — и раз уж он должен расстегнуться, он не хотел бы быть уменьшенным внешне, а раздет до своего верхнего пальто. Но хотя у меня есть большое искушение к этому, я не буду в это время давать историю проигрывающей стороны, а выскажу последствия моих мыслей, после потери моих денег, о выигрывающих людях. Эта злая судьба делает большинство людей созерцательными и склонными к чтению; по крайней мере, так случилось со мной; и взлет и падение семьи шулеров во все века были моим созерцанием».

Я нахожу, что во все времена были такие люди; Гомер в своей превосходной героической поэме называет их мирмидонянами, которые были корпусом, державшимся среди себя и не имевшим ничего, что можно было бы потерять; поэтому никогда не щадили ни грека, ни троянца, когда они попадались им на пути, на вечеринке. Но есть памятный стих, который дает нам отчет о том, что сломило весь этот корпус и сделало как греков, так и троянцев хозяевами секрета их ведения войны и грабежа. Нет ничего более педантичного, чем многие цитаты; поэтому я сообщу вам только, что в этом батальоне было два офицера по имени Терсит и Пандар; они оба были менее известны своей красотой, чем своим остроумием; но каждый имел это особое счастье, что они были погружены с головой в ту же воду, которая сделала Ахиллеса неуязвимым; и с тех пор имели определенные дары, которыми остальной мир никогда не должен был наслаждаться. Среди прочего, они никогда не должны были знать, что они были самыми ужасными на вид из всех смертных, никогда не сомневаться в своих собственных способностях, никогда не краснеть или когда-либо быть ранеными, кроме как друг другом. Хотя некоторые историки говорят, что азартные игры начались среди лидийцев, чтобы отвлечь голод, я мог бы привести много авторитетов, чтобы доказать, что они возникли при осаде Трои; и что Улисс выиграл семислойный щит в азартные игры. Но как бы то ни было, крах корпуса мирмидонян произошел из-за разрыва между Терситом и Пандаром. Первый из них был лидером эскадрона, в котором последний был лишь рядовым человеком; но, обладая всеми хорошими качествами, необходимыми для партизана, он был любимцем своего офицера. Но вся история различных изменений в порядке шулеров, от тех мирмидонян до наших современных людей ловкости и грабежа, потребует, чтобы мы проконсультировались с некоторыми древними рукописями. По мере того как мы будем проводить эти расследования, мы будем ежедневно сообщать их публике, чтобы рыцари индустрии могли быть лучше поняты добрыми людьми Англии. Эти люди в некоторые века были только сикофантами и льстецами и были наделены искусствами жизни, чтобы подготовить их к общению с богатыми и великими; но теперь простак ухаживает за самозванцем и притворяется в крайнем случае лишь его равным. Прояснение причин и оснований в таких революциях, а также изменение поведения между дураками и мошенниками будет одним из наших трудов на благо этого королевства. Как, следовательно, сутенеры, лакеи, скрипачи и слуги возвышаются до компаньонов в нынешний век, будет объяснено влиянием планеты Меркурий на этот остров; восхождение которого шулера над Солом, который является покровителем Муз и всех честных профессий, было отмечено ученым Джобом Гэдбери как причина того, что хитрость и обман ценятся больше, чем искусство и наука. Должно быть признано также, в память о мистере Партридже, покойном из Сесил-стрит в Стрэнде, что в своем ответе на часовой вопрос, в какой час ночи ставить лисью ловушку в июне 1705 года, он широко обсудил, под характером Рейнарда, способ застать врасплох всех шулеров, а также его. Но об этих великих пунктах, после более зрелого размышления.

Кофейня Сент-Джеймс, 17 августа.

Айзеку Бикерстаффу, эсквайру.

Сэр,

У нас в настоящее время нет ничего нового, кроме того, что мы понимаем от некоторых контрабандистов, что старые люди умирают во Франции. Письма из Парижа от 10-го числа текущего месяца, по новому стилю, сообщают, что господин д'Андре, маркиз д'Орезон, умер в 85 лет; господин Брюмар, в 102 года, умер от любви к своей жене, которой было 92 года на момент смерти, после семидесяти лет совместной жизни. Никола де Бутейе, приходской проповедник Сассевиля, будучи холостяком, продержался до 116 лет. Дама Клод де Масси, вдова господина Пьера де Монсо, Великого аудиентора Франции, умерла 7-го числа текущего месяца в возрасте 107 лет. Письма от 17-го числа сообщают, что господин Кретьен де Ламуаньон умер 7-го числа текущего месяца, человек великого благочестия и добродетели; но поскольку он умер молодым, его возраст скрыт по государственным соображениям. 15-го числа его христианнейшее Величество, в сопровождении Дофина, герцога Бургундского, герцога и герцогини Беррийских, присутствовал на процессии, которую он ежегодно совершает в память об обете, данном Людовиком XIII в 1638 году: за каковой акт благочестия его Величество получил отпущение грехов от своего духовника за нарушение всех неудобных обетов, данных им самим. Я, сэр,

Сэр,

Ваш покорнейший слуга,

Хамфри Кидни.

Из моей собственной квартиры, 17 августа.

Я должен подтвердить получение нескольких писем, которые я недавно получил; среди прочих, одно, подписанное «Филантропис», другое — «Эмилия», оба из которых будут удостоены внимания. У меня есть третье от офицера армии, в котором он желает, чтобы я воздал должное многим доблестным действиям, которые были совершены людьми частного характера или офицерами низших рангов во время этой долгой войны; чтобы их семьи могли иметь удовольствие видеть, что мы жили в век, когда люди всех сословий имели свою надлежащую долю в славе и почете. Нет ничего, что я предпринял бы с большим удовольствием, чем дела такого рода: поэтому, если те, кто знаком с такими фактами, пожелают сообщить их письмом, направленным мне к мистеру Морфью, не будет пожалено никаких усилий, чтобы представить их в надлежащем и отличительном свете.

Это предупреждение Стентору, что не восхищение его голосом, а моя публикация о нем недавно увеличила число его слушателей.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[58] «Rascal» (мошенник), греческими буквами.

[59] См. № 36.

[60] Меркурий был богом воров.

[61] Астролог и составитель альманахов, умерший в 1715 году. Джон Гэдбери, более старый астролог, был его учителем.

[62] Лица, перевозящие контрабандные товары.

[63] Официант; см. № 1.

[64] См. № 54.

№ 57. [Стил.

From Thursday, August 18, to Saturday, August 20, 1709.

Quicquid agunt homines ... nostri farrago libelli.

Ювенал, Сатиры I, 85, 86.

Кофейня Уилла, 19 августа.

Сегодня вечером я представлял жалобу, присланную мне из деревни от Эмилии. Она говорит, что ее соседи там имеют так мало представления о том, что такое утонченная леди из города, что она, которая была знаменитым остроумцем в Лондоне, в той скучной части мира пользуется таким малым уважением, что они называют ее в своем низком стиле «язык-колотушка». Старый Трупенни велел мне посоветовать ей приберечь свое остроумие до тех пор, пока она снова не приедет в город, и увещевать ее, что и остроумие, и воспитание локальны; ибо изысканная придворная дама так же неловка среди деревенских домохозяек, как одна из них выглядела бы в гостиной. Поэтому самое полезное знание, которого можно достичь, — это понимать, среди какого сорта людей мы производим лучшее впечатление; ибо если есть место, где прекрасная и образованная Эмилия неприемлема, то, безусловно, тщетно пытаться нравиться во всех разговорах. Вот Уилл Уби, который так жаждет репутации компаньона, что его компания для любого, кто ее примет; и из-за того, что он не знает, кого выбрать для себя, его никогда не выбирают другие. Существует определенная целомудренность поведения, которая делает человека желанным, и если он ее нарушает, его остроумие постигнет та же участь, что и красоту Делии, на которую никто не обращает внимания, потому что все знают, что это в их власти. Лучший курс, который может взять Эмилия, — это иметь меньше смирения; ибо если бы она могла иметь о себе такое же хорошее мнение за обладание каждым качеством, как некоторые из ее соседей имеют о себе с одним, она внушила бы даже им чувство своего достоинства и сделала бы ту манеру (которая сейчас является предметом их насмешек) единственным объектом их подражания. Пока она не придет к такой оценке себя, она должна довольствоваться судьбой того необычного существа, женщины, слишком смиренной.

Шоколадный дом Уайта, 19 августа.

После моего последнего письма я получил письмо от Тома Трампа с просьбой, чтобы я оказал братству игроков справедливость, признав, что существуют печально известные шулеры, которые не принадлежат к их классу. Среди прочих он представил мне портрет Гарри Копперсмита в миниатюре, который (как он говорит) в наши дни стоит пол-плама, средствами гораздо более косвенными, чем фальшивые кости. Должен признаться, в том, что он утверждал, была некоторая причина; и он встретил меня с тех пор и обратился ко мне следующим образом: «Удивительно для меня, мистер Бикерстафф, что вы можете притворяться человеком проницательным и нападать на нас, рыцарей индустрии, как на самых порочных из смертных, когда есть так много тех, кто живет в постоянной практике более низких методов, оставаясь незамеченными. Вы не можете (хотя вы знаете историю обо мне и северном британце), не признать, что я более честный человек, чем Уилл Копперсмит, несмотря на весь его большой кредит среди ломбардцев. Я получаю свои деньги на глупостях людей, а он получает свои на их бедствиях. Угасающий купец сообщает ему свои горести, а он увеличивает их вымогательством. Если, следовательно, следует обращать внимание на заслуги лиц, которым мы причиняем вред, кто более виновен: тот, кто угнетает несчастного человека, или тот, кто обманывает глупого? Все человечество одинаково подвержено неблагоприятным ударам судьбы; и тот, кто добавляет к ним, когда мог бы облегчить их, безусловно, худший субъект, чем тот, кто облегчает человека, чье процветание для него обременительно. Кроме всего прочего, тот, кто занимает у Копперсмита, делает это по необходимости; тот, кто играет со мной, делает это по выбору». Я признал Трампу, что есть люди такие же плохие, как он сам, что является вершиной его претензий; и должен признаться, что Копперсмит — самый порочный и наглый из всех шулеров: существо, которое обманывает с кредитом и является грабителем в обличье друга. Созерцание этой достойной особы заставило меня задуматься о поразительных успехах, которые, как я наблюдал, встречают в мире люди с самыми скромными способностями, и я вспомнил наблюдение, которое однажды услышал от мудрого человека, а именно, что он заметил, что в некоторых профессиях, чем ниже понимание, тем больше способность. Я помню, он привел в пример профессию банкира и сказал: «Что чем меньше у человека аппетитов, страстей и идей, тем лучше для его бизнеса». Есть маленький сэр Тристрам, без связи в своей речи или даже здравого смысла, достиг благодаря своим собственным природным данным одного из величайших состояний среди нас. Но честный сэр Тристрам знает, что он лишь хранилище для наличности: он такой же инструмент, как его железный сундук, и о нем скорее можно сказать, что он держит деньги, чем владеет ими. Нет ничего приятнее, чем быть в разговоре этих богатых профи. Недавно я имел честь выпить полпинты с сэром Тристрамом, Гарри Копперсмитом и Джайлсом Тушузом. Эти шутники доверяют друг другу в разговоре в соответствии со своими кошельками; они шутят фунтами и дают ответы, как они оплачивают счета. Без тщеславия, я считал себя самым красивым парнем в компании; но у меня не было никакой власти ни над одним мускулом на их лицах, хотя они насмехались над каждым словом, сказанным друг другом. Сэр Тристрам попросил трубку табака; и, сказав нам, что табак — это огородная трава, велел подавальщику принести еще полпинты. Тушуз смеялся над остроумием рыцаря без меры. Я взял на себя смелость сказать, что это был лишь каламбур. «Каламбур!» — говорит Копперсмит: «Вы были бы лучшим человеком на 10 000 фунтов стерлингов, если бы могли каламбурить, как сэр Тристрам». С этим они все вместе разразились смехом. Странные псы поддерживали этот стиль диалога, пока мы не выпили по кварте каждый по полпинты. Все, что я мог вынести с собой, это то, что Тушуз не стоит 20 000 фунтов стерлингов; ибо его веселье, хотя он был таким же безвкусным, как и любой из других, не имело большего эффекта на компанию, чем если бы он был банкротом.

Из моей собственной квартиры, 19 августа.

Я слышал, что епархиальный епископ советовал своему низшему духовенству, что вместо того, чтобы высказывать собственные мнения и произносить доктрины, которые могут привести их самих и слушателей к ошибкам, они должны читать некоторые из самых знаменитых проповедей, напечатанных другими для наставления своих прихожан. В подражание таким проповедникам из вторых рук, я перепишу из Лабрюйера один из самых элегантных образцов насмешки и сатиры, которые я когда-либо читал. Он описывает французов, как если бы говорил о народе, еще не открытом, в духе и стиле путешественника.

«Я слышал разговоры о стране, где старики галантны, вежливы и обходительны: молодые люди, напротив, упрямы, дики, без манер и вежливости. Они свободны от страсти к женщинам в том возрасте, когда в других странах начинают ее чувствовать; и предпочитают им зверей, съестное и нелепые любовные интриги. Среди этих людей трезв тот, кто никогда не бывает пьян ничем, кроме вина; слишком частое его употребление сделало его для них плоским и безвкусным: они стремятся бренди и другими крепкими напитками оживить свой вкус, уже угасший, и им не хватает для завершения своих дебошей только пить aqua fortis. Женщины той страны ускоряют увядание своей красоты своими ухищрениями по ее сохранению: они красят свои щеки, брови и плечи, которые они обнажают, вместе с грудью, руками и ушами, как будто они боятся скрыть те места, которые, как они думают, понравятся, и никогда не думают, что показывают их достаточно. Физиономии людей той страны совсем не опрятны, а спутаны и обременены пучком странных волос, которые они предпочитают своим естественным: из этого они плетут что-то, чтобы покрыть свои головы, что спускается до половины их тел, скрывает их черты и мешает вам узнавать людей по их лицам. У этого народа есть, кроме того, свой Бог и свой король. Вельможи ходят каждый день в определенный час в храм, который они называют церковью: в верхнем конце того храма стоит алтарь, посвященный их Богу, где священник совершает некоторые таинства, которые они называют святыми, священными и грозными. Великие люди образуют огромный круг у подножия алтаря, стоя спиной к священнику и святым таинствам, а лицами обращены к своему королю, который виден на коленях на троне и к которому они, кажется, направляют желания своих сердец и всю свою преданность. Однако в этом обычае следует отметить своего рода субординацию; ибо народ, кажется, поклоняется своему принцу, а принц — Богу. Жители этого региона называют его——Это в сорока восьми градусах широты и более чем в одиннадцатистах лье по морю от ирокезов и гуронов».

Письма из Хэмпстеда сообщают, что туда прибыл щеголь, такого рода, который совершенно нов. У парня есть мужество, которое, как он считает, он обязан доказывать каждый час своей жизни. Он вечно дерется с мужчинами и противоречит женщинам. Леди, которая прислала его ко мне, снабдила его этим описанием из Саклинга:

"I am a man of war and might,

And know thus much, that I can fight,

Whether I am in the wrong or right,

Devoutly.

"No woman under heaven I fear,

New oaths I can exactly swear;

And forty healths my brains will bear,

Most stoutly."

ПРИМЕЧАНИЯ:

[65] Плам — это 100 000 фунтов стерлингов.

[66] Сэр Фрэнсис Чайлд, согласно аннотатору, упомянутому в примечании к № 4. Сэр Фрэнсис Чайлд, основатель банковского дома, был избран лорд-мэром в 1698 году, а впоследствии был членом парламента от Сити и Девайзеса. Он умер в 1713 году.

[67] Хэмпстед был настоящим курортом с железистыми источниками. Следующее объявление появилось в № 201: «Концерт музыки будет исполнен в Большом зале в Хэмпстеде, в эту субботу, 22-го числа, по желанию джентльменов и дам, живущих в Хэмпстеде и его окрестностях, лучшими мастерами. Несколько оперных песен в исполнении девятилетней девочки, ученицы мистера Тено, которая никогда не выступала публично, кроме одного раза в Йорк-билдингс, с очень хорошим успехом. Начало ровно в пять, для удобства возвращающихся джентльменов. Билеты можно получить только в Уэллсе, по 2 шиллинга 6 пенсов каждый. В пользу мистера Тено».

№ 58. [Стил.

From Saturday, August 20, to Tuesday, August 23, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 22 августа.

Бедный Синтио (который оказывает мне честь, беседуя со мной время от времени очень свободно о своих самых сокровенных мыслях и рассказывая мне о своих самых личных слабостях) признался мне, что, хотя он находится в самом расцвете жизни, любовь убила все его желания, и теперь ему можно доверять с прекрасной леди, как если бы ему было восемьдесят. «Эта одна страсть к Клариссе заняла, — сказал он, — всю мою душу, и все мои праздные пламена погасли, как вы можете заметить, обычные огни часто гаснут от солнечного света». Это было заявление, которое можно было сделать только при высочайшем мнении о чьей-либо искренности; однако, как бы ни была такая речь предметом насмешек, несомненно, что целомудрие — более благородное качество и столь же ценное у мужчин, как и у женщин. Могучий Сципион, который (как говорит Блафф в комедии) был в свое время красивым парнем, был такого мнения и прославлен за это автором с хорошим смыслом. Когда он жил, остроумие, юмор, насмешки и общественный успех были на такой же высоте в Риме, как в настоящее время в Англии; однако я верю, что в те дни никто не считал того генерала совсем нелепым в его поведении в следующем рассказе о нем: Сципион в возрасте двадцати четырех лет одержал великую победу, и множество пленных обоих полов и всех состояний попало в его владение: среди прочих, приятная девственница в своем раннем цветении и красоте. У него был слишком чувствительный дух, чтобы видеть самый прекрасный из всех объектов, не будучи тронутым страстью: кроме того, не было никакого обязательства чести или добродетели, чтобы сдерживать его желания к той, кто принадлежала ему по воле войны. Но благородное негодование и внезапная печаль, которые появились на ее лице, когда завоеватель бросил на нее взгляд, вызвали его любопытство узнать ее историю. Ему сообщили, что она была леди самого высокого положения в той стране и обручена с Индибилисом, человеком достоинства и качества. Благородный римлянин вскоре поставил себя в положение того несчастного человека, который должен был потерять столь очаровательную невесту; и хотя он был юношей, холостяком, любовником и завоевателем, немедленно решил отказаться от всех приглашений своей страсти и прав своей власти, чтобы вернуть ее предназначенному мужу. С этой целью он приказал ее родителям и родственникам, а также ее мужу, явиться к нему в назначенное время. Когда они встретились и ждали генерала, мой автор рисует в своем воображении различное беспокойство несчастного отца, отчаявшегося любовника и нежной матери в разных лицах, которые были так связаны с пленницей. Но из страха повредить деликатные обстоятельства старым переводом, я продолжу рассказывать вам, что Сципион является им и вводит свою пленницу в их присутствие. Римляне (как бы благородны они ни были) казались позволяющими себе немного слишком много триумфа над побежденными; поэтому, когда Сципион приблизился, они все бросились на колени, кроме любовника леди: но Сципион, заметив в нем мужественную угрюмость, был более склонен благоволить ему и обратился к нему со следующими словами: «Не в обычае римлян использовать всю власть, которую они справедливо могут: мы сражаемся не для того, чтобы разорять страны или нарушать узы человечности; я знаком с вашим достоинством и вашим интересом к этой леди: судьба сделала меня вашим хозяином; но я желаю быть вашим другом. Это ваша жена; возьмите ее, и пусть боги благословят вас ею. Но далеко от Сципиона покупать свободное и мгновенное удовольствие ценой того, чтобы сделать честного человека несчастным». Сердце Индибилиса было слишком полно, чтобы дать ему какой-либо ответ, но он бросился к ногам генерала и громко заплакал. Пленная леди приняла ту же позу, и они оба оставались так, пока отец не разразился следующими словами: «О божественный Сципион! Боги дали вам более чем человеческую добродетель. О славный лидер! О чудесный юноша! Разве эта обязанная девственница не дает вам, пока она молится богам за ваше процветание и думает, что вы посланы ими, восторги, выше всех тех, которые вы могли бы получить от обладания ее оскорбленной особой?» Умеренный Сципион ответил ему без особого волнения и, сказав: «Отец, будь другом Риму», удалился. Огромная сумма была предложена в качестве ее выкупа; но он отправил ее ее мужу и, улыбаясь, сказал: «Это пустяк после того, что я уже дал ему; но пусть Индибилис знает, что целомудрие в моем возрасте — гораздо более трудная добродетель для практики, чем щедрость». Я заметил, что Синтио был очень увлечен моим рассказом; но сказал мне, что это добродетель, которая будет иметь лишь очень незначительную фигуру в наши дни. Однако я взял на себя смелость сказать, что мы не должны терять наши идеи о вещах, хотя мы и развратили наш истинный вкус в нашей практике. Ибо после того, как мы закончим смеяться, твердая добродетель займет свое место в мнениях людей: и хотя обычай сделал не столь скандальным, как должно быть, завлекать невинных женщин и торжествовать в лжи; такие действия, как те, что мы здесь описали, должны считаться истинной галантностью и подниматься выше в нашем уважении, чем дальше они удалены от нашего подражания.

Кофейня Уилла, 22 августа.

Человек был бы склонен думать в этом смеющемся городе, что невозможно, чтобы вещь, столь взорванная, как произнесение трудных слов, практиковалась кем-либо, кто когда-либо видел хорошую компанию; но как будто существует стандарт в наших умах, а также телах, вы видите очень многих прямо там, где они были двадцать лет назад, и больше они не могут, не будут достигать. Если бы это было не так, благородный Марций не был бы единственным человеком в Англии, которого никто не может понять, хотя он говорит больше, чем кто-либо другой. Уилл Дактил, эпиграмматист, Джек Комма, грамматик, Ник Кросс-грейн, который пишет анаграммы, и я составили хорошую компанию в углу этой комнаты и вступили очень мирно в тему, достаточно подходящую для нас; которая была исследованием силы частицы «for» (для/ибо), когда Марций присоединился к нам. Будучи хорошо известным нам всем, он спросил, над чем мы работаем? Ибо он хотел завершить счастье дня, который был проведен среди звезд первой величины, среди людей литературы; и поэтому, чтобы поставить точку в нем, как он начал его, он был бы рад получить позволение участвовать в удовольствии нашего общества. Я сказал ему тему. «Верой, джентльмены, — сказал Марций, — ваша тема скромна; и если бы вы дали мне позволение возвысить разговор, я бы смиренно предложил, чтобы вы расширили свои запросы до слова 'forasmuch' (поскольку): ибо хотя я принимаю его, — сказал он, — за одно слово; однако, частица 'much' (много), подразумевающая количество, частица 'as' (как) — подобие, будет больше и более похоже на нас, чтобы лечить 'forasmuch'». Джек Комма всегда серьезен и ответил: «Марций, я должен взять на себя смелость сказать, что вы впали во всю эту ошибку и расточительную манеру речи из-за определенной спешки в вашем воображении, из-за отсутствия большей точности в знании частей речи; и так со всеми людьми, которые не изучили хорошо частицу 'for'. Вы произнесли 'for', не делая никакого вывода, что является великим использованием этой частицы. Нет никакой силы в вашем наблюдении количества и подобия в слогах 'as' и 'much'. Но это всегда вина людей великого остроумия — быть неточными; какое зло они совершают из-за неблагоразумного использования слова 'for'. Рассмотрите все книги полемики, которые были написаны, и я готов поспорить, вы заметите, что весь спор заключается в этом пункте, привнесли ли они 'for' надлежащим образом, или втиснули его для своего собственного использования, скорее, чем как понимание использования самого слова? Нет ничего похожего на знакомые примеры: вы слышали историю об ирландце, который, читая 'Money for Live Hair' (Деньги за живые волосы), снял жилье и ожидал, что ему заплатят за проживание в этом доме. Если бы этот человек знал, что 'for' было в том месте, совершенно иного значения, чем частица 'to', он не мог бы впасть в ошибку, принимая 'live' за то, что латиняне называют vivere, или, скорее, habitare». Марций, казалось, был в замешательстве; и, восхищаясь его глубокими знаниями, пожелал, чтобы он был воспитан ученым, ибо он не понял размаха его дискурса. Этот мудрый спор, о котором у нас было гораздо больше, заставил меня задуматься о разнице их способностей и удивиться, что может быть разнообразие в гении людей к бессмыслице; что один должен шуметь, в то время как другой ползет в абсурдах. Марций движется как слепой человек, поднимая ноги выше обычного способа шагания; и Комма, как тот, кто только близорук, выбирая свой путь, когда он должен был маршировать вперед. Отсутствие образования делает Марция бойким развлекательным дураком и дает себе полный размах; но то, что имеет Комма и называет образованием, делает его неуверенным и сдерживает его естественное непонимание, к великой потере людей насмешки. Этот разговор подтвердил меня в мнении, что образование обычно лишь улучшает в нас то, чем природа наделила нас. Тот, кому не хватает здравого смысла, несчастен в том, что имеет его, ибо он имеет тем самым только больше способов выставить себя напоказ; и тот, у кого есть смысл, знает, что образование — это не знание, а скорее искусство его использования.

Кофейня Сент-Джеймс, 22 августа.

Мы получили несомненные сведения о поражении короля Швеции; и тот принц (который в течение нескольких лет парил, как приближающаяся буря, и на которого смотрели все нации Европы, которые, казалось, ожидали своей судьбы в соответствии с курсом, который он должен был принять), теперь, по всей вероятности, несчастный изгнанник, лишенный обычных предметов первой необходимости. Его Царское Величество обращается со своими пленными с большой галантностью и отличием. Граф Рейнсфельдт получил особые знаки уважения Его Величества за свои заслуги и службу своему господину; но граф Пайпер, которого Его Величество считает автором самых яростных советов, в которые вступил его принц, разоружен и содержится соответственно. Эта решающая битва закончилась в девять утра, и все шведские генералы обедали с царем в тот же день и получили заверения, что они обнаружат, что Московия не была незнакома с законами чести и человечности.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[68] Лорд Хинчинбрук; см. № 5, 22, 35.

[69] Капитан Блафф, в «Старом холостяке» Конгрива, акт II, сц. 2: «Верой, Ганнибал был очень красивым парнем; но, сэр Джозеф, сравнения ненавистны; Ганнибал был очень красивым парнем в те дни, это должно быть признано; но, увы, сэр, если бы он был жив сейчас, он был бы ничем, ничем на земле».

[70] Ему было на самом деле 27 в это время. Стил, по-видимому, основывал эту статью на переводе Валерия Максима. Флор говорит, что Сципион отказался видеть леди; отчет Ливия находится в его двадцать шестой книге, гл. 50.

[71] «Хотя у нас есть люди разведки, которые говорили о предложениях мира и конференциях, которые проводились в Турне, нет никаких достоверных известий о каком-либо таком договоре. Мы» (в фолианте).

№ 59. [Стил.

From Tuesday, August 23, to Thursday, August 25, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 24 августа.

Эзоп снискал себе бессмертную славу тем, что изображал нравы, желания, страсти и интересы людей через басни о зверях и птицах. В своих будущих описаниях наших современных героев и остроумцев, вульгарно именуемых «шулерами», я буду подражать методу этого восхитительного моралиста и полагаю, что не смогу представить этих достойных мужей более естественно, чем под видом своры собак; ибо эта порода людей подобна им и состоит из ищеек, ловчих и натасчиков. Одни выслеживают добычу, другие преследуют, третьи хватают; и если добыча того стоит, все они сбегаются к моменту гибели и терзают тушу. Потребовалось бы самое точное знание местности и убежищ, где залегает олень, чтобы перечислить все перипетии этой охоты, но меня отвлекли от рассуждений об этом братстве в нашем городе письма из Хэмпстеда, в которых сообщается, что там недавно было учреждено заведение под названием «лотерейная лавка», которое, по-видимому, тайно поддерживается неким лицом, глубоко сведущим в законах, и которое из нежности совести, под именем своей служанки Сисли, открыло этот более простой способ передачи и отчуждения поместий из одной семьи в другую. Он настолько далек от того, чтобы иметь общие дела с остальными членами братства, что все мелкие мошенники, появляющиеся там, получают отпор от партнеров по банку и изгоняются блеском превосходящей наглости. Это уведомление дается всем глупым физиономиям, которые проходят мимо, дабы они не были завлечены мягким соблазном прекрасной дамы, являющейся вывеской этого маскарада. В то же время синьору Хоуксли, покровителю этого дома, предлагается прекратить этот незаконный промысел или же допустить, как и положено, рыцарей индустрии к их доле в добыче. Но это небольшое дело — лишь отступление. Поэтому, возвращаясь к нашим достойникам: нынешняя порода терьеров и гончих изголодалась бы, если бы не заколдованный Актеон, который содержал всю свору на протяжении многих охотничьих сезонов. У Актеона обширные участки богатой почвы, но в юности ему не повезло попасть под власть колдовства, и с тех пор он часть года бывает оленем, а часть — человеком. Пока он человек (такова сила магии), он не успевает набрать вес и жир, как снова превращается в оленя, и его травят, пока он не станет тощим; после чего он возвращается в свой человеческий облик. Многие искусства были испробованы, и многие решения приняты самим Актеоном, чтобы следовать методам, которые могли бы разрушить чары, но все они до сих пор оказывались безрезультатными. Поэтому я, благодаря ночным бдениям и великому усердию, обнаружил, что нет иного способа спасти его от челюстей его гончих, кроме как уничтожить свору, что, согласно астрологическому предвидению, мне и суждено исполнить. Для чего я разослал своих фамильяров, чтобы они принесли мне список всех мест, где они укрываются, дабы я знал, где протрубить в рог, собрать их вместе и составить отчет об их логовах и приметах к следующему удобному случаю.

Кофейня Уилла, 24 августа.

Автор следующего письма, судя по его имени и цитатам из древних, кажется своего рода шпионом из старого мира, которого нам, современникам, следует остерегаться обидеть; поэтому я должен быть откровенен и признать, что он попал в точку, когда критикует меня, нежели настраивать его против себя. [72]

«Милостивый государь,

Имея странную склонность желать стать хоть немного лучше или мудрее от того, что я читаю, я всегда чувствую себя неловко, когда в каком-либо глубокомысленном писателе (ибо других я не читаю) мне встречается то, чего я не могу понять. Когда это случается, для меня большое огорчение, что я не могу проконсультироваться с самим автором о его значении; ибо комментаторы — это секта, которая не пользуется моим уважением. Ваши обстоятельные труды имеют, среди многих прочих, то преимущество, что их автор еще жив и готов (как заставляет нас ожидать его широкое милосердие) объяснить все, что может показаться слишком возвышенным для вульгарного понимания. Это, сударь, заставляет меня осмелиться спросить вас, как характер хэмпстедского героя [73] мог быть совершенно новым, когда пришли последние письма, и все же сэр Джон Саклинг был так хорошо знаком с ним шестьдесят лет назад? Надеюсь, сударь, вы не примете это в штыки: уверяю вас, я питаю к вам глубокое уважение; что заставляет меня писать это с тем же настроем, с каким Лонгин велит нам читать Гомера и Платона. «Когда при чтении, — говорит он, — кого-либо из этих знаменитых авторов мы встречаем отрывок, с которым мы не можем хорошо примирить наш разум, мы должны твердо верить, что если бы эти великие умы присутствовали, чтобы ответить за себя, мы были бы к нашему удивлению убеждены, что только мы виновны в ошибках, которые ранее приписывали им». Если вы сочтете нужным устранить сомнение, которое сейчас терзает меня, это послужит мне поощрением наладить с вами частую переписку, так как мне попадается немало вещей, которые, возможно, были бы не совсем чужды вашей цели и по поводу которых ваши мысли были бы весьма желанны для

«Вашего покорнейшего слуги,

Обадайи Гринхэта.»

Признаю, это остроумно, и мистер Гринхэт убедил меня, что я написал чепуху; однако я нисколько не обижен на него.

Scimus, et hanc veniam petimusque damusque vicissim.[74]

Это истинное искусство насмешки, когда человек выставляет другого на посмешище и в то же время показывает, что он в добром расположении духа и не движим злобой против того, над кем подшучивает. Обадайя Гринхэт попал в самую точку: ибо принести извинения Айзеку Бикерстаффу, неизвестному студенту и часовому историку, а также астрологу, и с серьезным лицом сказать, что он говорит о нем по тем же правилам, с какими он относился бы к Гомеру или Платону, — значит поместить его в компанию, где он не может рассчитывать на то, чтобы произвести впечатление; и заставляет его льстить себе мыслью, что именно упоминание в одном ряду с ними делает его наиболее смешным. Я не знал, а ведь я уже перешагнул свой великий климактерический год, будучи шестидесяти четырех лет от роду, согласно моему образу жизни, или, скорее (если позволите каламбур старому джентльмену), согласно моему способу времяпрепровождения; я говорю, стар я или нет, но я не был знаком со многими Гринхэтами. Есть, правда, один Зедекия Гринхэт, которому тоже везет на своем поприще. У него очень приятная манера; ибо когда он хочет основательно проучить человека, он никогда не отнимает у него ничего, не позволив ему что-то взамен; или же он винит его в вещах, в которых тот не является дефектным, так же как и в тех, в которых он таковым является. Это заставляет слабого человека поверить, что он шутит во всем. На днях он сказал щеголю Приму, которого считают импотентом, что его дама заявила, что не хочет его, потому что он неряха и совершил изнасилование. Щеголь клюнул на подколку и сказал очень серьезно, что он считает, что быть чистым — это все, что необходимо; и что касается изнасилования, он удивляется, какими путями это могло дойти до ее ушей; но это действительно стоило ему сто фунтов, чтобы замять дело. Гринхэты — это семья с тихими голосами и короткими руками, поэтому они имеют власть только над своими друзьями: они никогда не окликают тех, кто убегает от них, и не пытаются схватить вас, если вы сопротивляетесь. Но примечательно, что все, кто избегал их компании или не прислушивался к ним, попадали в руки тех, кто вышибал им мозги или ломал кости. Я просмотрел нашу родословную после получения этого послания и обнаружил, что Гринхэты — родственники Стаффов. Они происходят от Модлин, леворукой жены Неемии Бикерстаффа, во времена правления Генриха II. И примечательно, что все они левши и всегда были очень искусны в фехтовании на шпагах. Человек должен быть очень привычен к их манере игры, чтобы знать, как защитить себя; ибо их стойка настолько отличается от стойки правшей, что вы сами натыкаетесь на их клинки, если наступаете вперед; а они оказываются вплотную к вам, если вы пытаетесь отступить, не держа оборону. В последнее время мне присылали и другие письма, которые касаются других людей: среди прочих, некоторые, кого я ранее объявил таковыми, скончались. Поэтому я не должен нарушать правила настолько, чтобы плохо говорить о мертвых. Эта максима распространяется на всех, кроме покойного Партриджа, который до сих пор отрицает свою смерть. Меня, правда, информируют многие, что он бродит; но я с должной поспешностью его упокою.

Кофейня Сент-Джеймс, 24 августа.

Мы слышим из Турне, что в ночь с 22-го на 23-е они продолжали работы в минах противника и выровняли землю, вынутую из них. На следующий день, в восемь утра, когда французы заметили, что мы сменяем наши траншеи, они взорвали мину, большую, чем любая из тех, что они подорвали за время этой осады, которая убила только четырех рядовых часовых. В следующую ночь у нас было убито трое рядовых и двое офицеров, а также семь человек ранено. В период с 24-го по 25-е мы восстановили некоторые укрепления, которые разрушил враг. На следующий день взорвались некоторые из вражеских складов; и считается, что они были уничтожены намеренно кем-то из их людей, которые не могут терпеть тяготы нынешней службы. Ничего примечательного в течение двух или трех последующих дней не происходило. Дезертир, вышедший из цитадели 27-го числа, говорит, что гарнизон доведен до крайней нужды; что их хлеб и вода очень плохи; и что они были вынуждены есть конину. Способ ведения боя в этой осаде обнаружил в наших людях доблесть, неизвестную прежним векам; их столкновения с противником под землей, где каждый шаг делается с опасением быть взорванным минами под ногами или раздавленным обвалом земли над головой, и все это происходит в темноте, имеет в себе нечто более ужасное, чем когда-либо встречается в любой другой части солдатского долга. Однако это выполняется с большой бодростью. В других частях войны у нас также хорошие перспективы: граф Таун взял Анси, а граф де Мерси вступил во Франш-Конте, в то время как его электоральное высочество значительно превосходит числом господина д'Аркура; так что как со стороны Савойи, так и со стороны Германии у нас есть основания ожидать очень скоро какого-то великого события.

СНОСКИ:

[72] Это письмо было написано Свифтом и напечатано в издании его сочинений Скотта. Остальная часть статьи может принадлежать либо Свифту, либо Аддисону.

[73] См. № 57.

[74] Гораций, «Искусство поэзии», II.

№ 60. [Стил. [75]

С четверга, 25 августа, по субботу, 27 августа 1709 года.

Шоколадный дом Уайта, 26 августа.

Чтобы двигаться последовательно в истории моих достойников, я должен дать вам отчет о том, что происходило изо дня в день в этом месте; но молодой человек из моих знакомых был так недавно спасен из рук рыцарей индустрии, что я предпочитаю рассказать о способе его бегства от них и необычном пути, который был использован для его исправления, нежели продолжать свой задуманный дневник. Вы должны знать, что Том Уайлдэйр — студент Внутреннего Темпла и проводил свое время с тех пор, как покинул университет ради этого места, в обычных развлечениях людей моды; то есть в распутстве, пьянстве и азартных играх. Первые два порока он унаследовал от отца, но был вовлечен в последний общением с партизаном мирмидонян, у которого были комнаты рядом с ним. Его содержание от отца было очень щедрым для человека разумного, но скудным для современного светского джентльмена. Его частые проигрыши довели его до такого бедственного положения, что его жилище постоянно осаждали нетерпеливые кредиторы, а все его мысли были заняты изобретением низких способов поддержать себя в образе жизни, от которого он не знал, как отступить, и в котором ему не хватало средств, чтобы продолжать. Никогда не бывает недостатка в доброжелательном человеке, который пришлет человеку отчет о том, что он не желает слышать; поэтому многие послания были переданы отцу этого транжиры, чтобы проинформировать его о компании, удовольствиях, бедствиях и развлечениях, в которых его сын проводил время. Старик принимал эти известия со всей болью родителя, но часто советовался со своей подушкой, чтобы узнать, как вести себя в таких важных случаях, как благополучие его сына и сохранность его состояния. После многих душевных волнений он пришел к выводу, что нужда — это обычная ловушка, которая заставляет людей опускаться до низости, и что щедрое состояние обычно делает ум щедрым и честным; поэтому он решил спасти его от разорения, дав ему возможность вкусить, что значит быть в достатке, и вложил для него следующий приказ на имя сэра Тристама Кэша: [76]

«Сударь,

«Прошу выплатить мистеру Томасу Уайлдэйру или по его приказу сумму в одну тысячу фунтов и записать ее на счет,

«Вашего,

Хамфри Уайлдэйра.»

Том был так поражен получением этого приказа, что, хотя он знал, что это рука его отца и что у него всегда были крупные суммы у сэра Тристама, все же тысяча фунтов была доверием, к которому его поведение всегда делало его столь малоспособным, что он хранил записку у себя, пока не написал отцу следующее письмо:

«Почтенный отец,

«Я получил приказ за вашей подписью на тысячу фунтов, прописью, и, думаю, мог бы поклясться, что это ваша рука. Я перечитывал его двадцать тысяч раз. Там ясно написано: T, H, O, U, S, A, N, D; а после него буквы P, O, U, N, D, S. У меня он все еще при себе, и я, полагаю, буду продолжать читать его, пока не получу от вас известий.»

Старый джентльмен никак не отреагировал на получение этого письма, но прислал ему еще один приказ на три тысячи фунтов. Его изумление по поводу этого второго письма было невыразимым. Он немедленно запер свою дверь на два замка и сел внимательно читать и сравнивать оба своих приказа. После того как он читал их, пока не стал полубезумным, он сделал шесть или семь кругов по своей комнате, затем открыл дверь, затем снова запер ее; и чтобы досконально изучить это дело, он снова запирает дверь, приставляет к ней стол и стулья; затем идет в свой кабинет и, запершись там, перечитывает свои записки еще раз около девятнадцати раз, что лишь увеличило его изумление. Вскоре после этого он начал вспоминать многие истории, которые слышал ранее о людях, одержимых воображениями и видениями, не имевшими основания в природе, но охваченных внезапным безумием посреди кажущегося ясного и незапятнанного разума. Это заставило его очень серьезно заключить, что он лишился рассудка; и с намерением успокоиться он немедленно берется за свой ночной колпак, решив проспать свое возвращение к прежней бедности и здравому смыслу. Поэтому он ложится в постель в полдень, но вскоре снова встал и решил посетить сэра Тристама по этому случаю. Он сделал это и обедал с рыцарем, ожидая, что тот упомянет какой-нибудь совет от отца по поводу выплаты ему денег; но ничего подобного сказано не было. «Послушайте, сэр Тристам, — сказал он, — вы должны знать, что произошло дело, которое...» «Послушайте, — говорит Тристам, — я знаю, мистер Уайлдэйр, вы собираетесь просить меня об авансе; но недавнее требование банка, куда я еще не внес свой последний платеж, вынудило меня...» Том прервал его, показав вексель на тысячу фунтов. Когда он посмотрел на него подобающее время и столько же раз изучил взгляд и лицо Тома, он сказал: «Послушайте, мистер Уайлдэйр, тысяча фунтов...» Прежде чем он смог продолжить, он показывает ему приказ еще на три тысячи. Сэр Тристам изучил приказы на свет и, обнаружив при написании имени определенный штрих в одной букве, о котором отец и он договорились, что он будет означать такие указания, которые он желал бы оплатить более немедленно, он немедленно выплачивает деньги. Обладание четырьмя тысячами фунтов дало моему молодому джентльмену новый ход мыслей: он начал размышлять о своем рождении, великих ожиданиях, с которыми он родился, и неподобающих путях, которыми он долгое время следовал. Вместо того бездумного существа, которым он был раньше, он теперь расчетлив, великодушен и благоразумен. Отец и сын ведут точную и регулярную переписку с взаимным и безоговорочным доверием друг к другу. Сын смотрит на своего отца как на лучшего арендатора, который мог бы у него быть в деревне, а отец находит в сыне самого надежного банкира, который мог бы у него быть в Сити.

Кофейня Уилла, 26 августа.

Нет ничего в природе столь экстравагантного, чтобы вы не нашли того или иного человека, который будет практиковать или поддерживать это; иначе Гарри Спонди не смог бы произнести столь длинную речь, как он сделал здесь сегодня вечером, касающуюся силы и эффективности хорошо примененной чепухи. Среди дам, положительно утверждал он, это самая преобладающая часть красноречия; и имел так мало любезности, чтобы сказать, что женщина никогда не берется разумом, но всегда страстью. Он продолжил утверждать, что способ воздействовать на нее — это только удивить ее. «Я знаю, — продолжал он, — очень недавний пример этого; ибо, будучи случайно в соседней комнате со Стрефоном, я не мог не подслушать его, когда он ухаживал за горничной некой великой дамы. Истинный метод в вашем обращении к одной из этого второго разряда понимания — не возвышать и удивлять, а скорее возвышать и изумлять. Стрефон — совершенный мастер в этом роде убеждения: его способ — произносить с мягким видом множество слов без смысла или связи, но таких, каждое из которых по отдельности дает приятную идею, хотя они не имеют ничего общего друг с другом, как он их собирает. После обычных фраз приветствия и входа в комнату я заметил, что он взял руку прекрасной нимфы и, целуя ее, сказал: «Свидетели моего счастья, о рощи! Будьте тихи, о ручьи! О! леса, пещеры, фонтаны, деревья, долины, холмы и потоки! О! прекраснейшая, могла бы ты полюбить меня?» На что я подслушал ее ответ с очень милым шепелявлением: «О! Стрефон, вы опасное создание: почему вы говорите мне эти нежные вещи? Но вы, люди остроумия...» «Возможно ли тогда, — сказал влюбленный Стрефон, — что она заботится о моих печалях? О! Жалость, ты бальзамное лекарство для перегруженного сердца. Если восторг, мольба, нежное желание и приятная тревога... Но я все еще живу в самых мучительных из всех обстоятельств, сомнении... Не может ли моя прелестница назвать место и момент?

There all those joys insatiably to prove,

With which rich beauty feeds the glutton love.

Простите меня, мадам, это не потому, что мое сердце устало от своей цепи, но...» Этот бессвязный бред был встречен нежным вздохом: «Почему вы тратите свое остроумие на слабую женщину?» Стрефон увидел, что добился некоторого прогресса в ее сердце, и продолжил, сказав, что он непременно будет ждать ее в такой-то час возле пруда Розамунды; [77] а затем... Сильванские божества и сельские силы этого места, священные и неприкосновенные для любви; любовь, двигатель всех благородных сердец, должна услышать его клятвы, повторенные потоками и эхом. Свидание было соответственно назначено». Этот стиль он называет непостижимым методом высказывания своего мнения; и я готов поспорить, если бы этот галант говорил на простом английском, она никогда не поняла бы его и наполовину так быстро: ибо мы можем принять как должное, что его будут считать очень холодным любовником, который обнаруживает перед своей дамой, что он в своем уме.

Из моей квартиры, 26 августа.

Следующее письмо попало мне в руки с просьбой порекомендовать тему нашим читателям, особенно щеголям, которым предлагается обратиться к майору Тачхолу, [78] который может помочь им с ружьями, пригодными только для упражнений.

Готовится к печати,

«Торжествующий Марс, или Слава Лондона: будучи полным искусством расположения лагерем, с методом построения армий, их марша, расстановки офицеров, формирования полых каре и различными способами отдачи чести с полупикой; как это было исполнено тренировочными отрядами Лондона в этом году одна тысяча семьсот девятом, в том питомнике Беллоны — Артиллерийском плацу. [79] Где вы найдете новый метод, как сформировать сильную линию пехоты с большими интервалами между каждым взводом, очень полезный для предотвращения прорыва кавалерии. Гражданский способ исполнения военной церемонии; где майор слезает с лошади и во главе своей роты отдает честь подполковнику; а подполковник, чтобы ответить на комплимент, любезно спешивается и таким же образом отдает честь своему майору: точно так, как это было исполнено, с обилием аплодисментов, 5 июля прошлого года. Также отчет о новом изобретении, использованном в Красном полку для подавления мятежных капитанов; с несколькими другими вещами, столь же полезными для общества. К чему добавлено Приложение майора Тачхола; доказывающее, что метод дисциплины, используемый сейчас в наших армиях, весьма дефектен. С эссе по исправлению. Посвящается подполковнику Первого полка».

У мистера Бикерстаффа сейчас в печати: «Защита неловких парней против класса щеголей: с диссертацией о серьезности, которая подобает важным персонам. Иллюстрировано в виде басни и рассуждения о природе слона, коровы, ломовой лошади и дромадера, которые имеют движения одинаково устойчивые и серьезные. К этому добавлен трактат, написанный слоном (согласно Плинию) против приема иностранцев в лес. Адаптировано к некоторым нынешним обстоятельствам. Вместе с аллюзиями на таких зверей, которые выступают против бедных палатинов».

СНОСКИ:

[75] См. № 56.

[76] См. № 57.

[77] Это «озеро любви» (№ 170) было водоемом в юго-западном углу Сент-Джеймсского парка, «давно освященным», как говорит Уорбертон, «для катастрофической любви и элегической поэзии». Оно часто упоминается в пьесах того времени как место свиданий. См. «Похищение локона» Поупа:

"This the blest lover shall for Venus take,

And send up vows from Rosamonda's lake."

Тревожный отец наследницы, которая ускользнула от него, говорит (Spectator, № 311): «После часового поиска она вернулась сама, прогулявшись, как она мне сказала, у пруда Розамунды». Пруд был засыпан в 1770 году.

[78] Говорят, что это мистер Грегори с Темз-стрит, майор тренировочного отряда. См. также № 265.

[79] См. №№ 28, 41.

№ 61. [Стил.

From Saturday, August 27, to Tuesday, August 30, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 29 августа.

Среди многих фраз, которые просочились в разговор, особенно в такой компании, которая часто посещает это место, нет ни одной, которая вводила бы меня в заблуждение больше, чем фраза о парне с большим количеством огня. Этот метафорический термин «огонь» принес много пользы, держа хвастунов в страхе друг перед другом; но в то же время он сделал их утомительными для всех остальных. Вы видите в самом воздухе парня с огнем нечто настолько выразительное того, к чему он стремится, что если бы не самосохранение, человек рассмеялся бы. Вчера вечером мне довелось выпить бутылку с двумя из этих пожарных, которые действительно рассеяны, как мирмидоняне [80], по всем кварталам и встречаются среди людей самого разного образования. Один из моих спутников был ученым с огнем; другой — солдатом того же толка. Мой ученый человек вступал в споры и аргументировал без всякого повода или противоречия: другой был решителен без слов и пожимал плечами или ругался, чтобы выразить свое мнение. Мой ученый человек был просто ученым, а мой человек войны — таким же просто солдатом. Особенность первого была смешна; второго — ужасна. Они были родственниками по крови, что в некоторой степени смягчало их экстравагантности по отношению друг к другу: я отдался просто как человек, не имеющий веса в компании, но как будто приведенный, чтобы убедиться, что я — незначительная вещь, иначе как тем, что они показывали друг друга мне и делали меня зрителем триумфа, которым они попеременно наслаждались. Ученый был очень хорошо знаком с книгами, а другой — только с людьми; что делает их обоих поверхностными: ибо вкус к книгам необходим для нашего поведения в лучшем обществе, а знание людей требуется для истинного наслаждения книгами: но у них обоих есть огонь, который заставляет одного сойти за человека разумного, а другого — за светского джентльмена. Я обнаружил, что могу легко проводить время с ученым; ибо если я, казалось, не отдавал должного его способностям и чувствам, он жалел меня и оставлял в покое. Но воин не мог оставить это так; я должен был знать все, что произошло в пределах его поверхностных наблюдений о природе войны: ко всему этому он добавлял воздух лени и презрения к тем из своих товарищей, которые были выдающимися в любви к упражнениям и знанию своего долга. Так оно и есть, что все молодые люди с большой животной энергией и малым пониманием, которые направляются в наши армии, узурпируют разговор разумных людей под понятием наличия огня. Слово это не принесло большей пользы поверхностным любовникам, чтобы снабдить их болтовней для своих дам, чем оно послужило мнимым людям удовольствия, чтобы поддержать их в том, чтобы быть дерзкими и скучными, и говорить о каждом дураке их порядка: «У такого-то есть огонь». Есть полковник Траншон, который марширует с дивизиями, готовыми по всем случаям; герой, который никогда в жизни не сомневался, но всегда положительно зафиксирован в ошибке, не из упрямого мнения, а из непобедимой глупости. Очень печально для этой широты Лондона, что возможно для тех, кто может выучить только моду, привычку и набор общих фраз приветствия, сойти без других достижений в этой нации свободы за людей разговора и смысла. Все, на что они должны претендовать, — это не оскорблять; но они заходят так далеко, что им безразлично, оскорбляют они или нет; ибо у них есть огонь. Но их сила отличается от истинного духа, как порочная лошадь от резвой. Человек огня — общий враг всех официантов, где вы пьете, единственный человек, оскорбленный тем, что компанией пренебрегают, и заставляет половых за границей, своего камердинера и лакея дома знать, что его нельзя провоцировать без опасности. Это не тот огонь, который оживляет благородного Маринуса, [81] юношу доброго нрава, общительности и умеренности. Он командует своим кораблем, как разум движет своей орбитой; он — жизненная сила, а его офицеры — члены машины. Его живость видна в выполнении всех обязанностей жизни с готовностью духа и уместностью в манере их выполнения. Быть всегда активным в похвальных стремлениях — отличительный характер человека достоинства; в то время как обычное поведение каждого веселого хвастуна с огнем — быть уверенно неправым и осмеливаться упорствовать в этом.

Кофейня Уилла, 29 августа.

Обычное возражение против сочинений сатирического толка заключается в том, что они вредят репутации людей, а следовательно, и их состояниям и имуществу; но джентльмен, который часто посещает эту комнату, заявил, что он придерживается мнения, что так и должно быть, при условии, что такие выступления имеют свои надлежащие ограничения. Величайшие зло в человеческом обществе — это такие, до которых никакой закон не может дотянуться; как в случае с неблагодарностью, где манера оказания услуги очень часто оставляет благодетеля без средств требовать справедливости, хотя именно это обстоятельство должно быть более обязывающим для лица, получившего выгоду. В таком случае, возможно ли злодею избежать наказания?

И не законно ли ставить клейма на лиц, которые живут в рамках закона, а совершают подлые дела? Не должны ли мы использовать ту же защиту этих законов, чтобы наказать их, которую они имеют, чтобы защитить себя? Поэтому мы будем считать очень моральным действием найти хорошее название для правонарушителей и высмеять их под вымышленными именами. Я уведомлен письмом от 25 августа, что имя Медника [82] очень нуждалось в объяснении в городе и тем самым несправедливо давалось теми, кто осознает, что они сами заслуживают его, честному и достойному гражданину [83] — принадлежащему к Медному офису; но это слово выдумано из морального соображения о богатстве среди людей, согласно которому тот, кто получил какую-либо его часть путем несправедливости и вымогательства, должен считаться в глазах добродетельных людей настолько беднее за такую наживу. Таким образом, все золото, которое оторвано от наших соседей путем использования их нужд, есть медь; и я уполномочиваю ломбардцев различать себя соответственно. Все честные, которые получают разумную прибыль, как для выгоды себя, так и тех, с кем они имеют дело, — золотых дел мастера; но те, кто несправедливо рвет все, что может, — медники. В то же время я желаю, чтобы тот, кто наиболее виновен, сидел довольный богатством и презрением и был известен под титулом Медника; как глава этого уважаемого, презренного братства.

Это случай всех других, упомянутых в наших ночных бдениях, особенно Стентора, [84] который продолжает свои выкрики в соборе Святого Павла с таким упорством, что получил за это увещевание от собора Святого Петра от человека выдающегося остроумия и благочестия; [85] но который от старости доведен до немощи засыпать на службе, которой он был внимателен пятьдесят лет, и чья смерть, когда бы она ни случилась, может, вместе со смертью святых, быть названа засыпанием; ибо невинность его жизни заставляет его ожидать ее так же безразлично, как он ожидает своего обычного отдыха. Это дает ему бодрость духа подшучивать над собственной слабостью и заставило его написать Стентору, чтобы тот прислушался к моим увещеваниям. «Брат Стентор, — сказал он, — ради покоя церкви, прислушайся к Бикерстаффу и подумай, что пока ты так набожен в соборе Святого Павла, мы не можем спать из-за тебя в соборе Святого Петра».

Из моей квартиры, 29 августа.

Мне недавно задали гораздо более сложный вопрос, чем когда-либо задавали с тех пор, как я исповедую астрологию; а именно, насколько и до какого возраста женщины должны делать свою красоту своей главной заботой? Внимание и забота об их лицах и персонах должны рассматриваться так же разнообразно, как различаются их цвета лица; но если можно согрешить против тщательной практики прекрасного пола настолько, чтобы высказать мнение против нее, я смиренно полагаю, что меньшая забота, лучше примененная, увеличила бы их империю и заставила бы ее длиться так же долго, как жизнь. Тогда как сейчас, по их собственному примеру, мы берем нашу оценку их достоинств; ибо очень справедливо, что та, кто ценит себя только за свою красоту, должна рассматриваться другими без всякого иного соображения. Безусловно, существует либеральное и педантичное образование среди женщин, так же как и среди мужчин, и достоинство длится соответственно. Поэтому та, кто воспитана со свободой и в хорошей компании, рассматривает мужчин согласно их соответствующим характерам и различиям; в то время как та, кто заперта от таких наблюдений, будет рассматривать дворецкого своего отца не как дворецкого, а как мужчину. Точно так же, когда мужчины общаются с женщинами, хорошо воспитанные и умные рассматриваются с наблюдением, соответствующим их различным талантам и достижениям, без уважения к их полу; в то время как просто женщина может наблюдаться без всякого соображения, кроме как женщины; и может быть только одна причина для придания какой-либо ценности ей или потери времени в ее компании. Поэтому я придерживаюсь мнения, что правило долго нравиться — это получить такие квалификации, которые сделали бы их таковыми, если бы они не были женщинами. Пусть же прекрасная Клеомира покажет нам свое настоящее лицо и знает, что каждый этап жизни имеет свои особые прелести и что нет необходимости в пятьдесят быть пятнадцати: эта детская раскраска ее щек так же неграциозна, как та форма была бы, когда ее лицо носило свое настоящее выражение. У нее есть ум, и она должна знать, что если она не будет следовать природе, природа последует за ней. Время сделало ту особу, которая имела (когда я посещал ее деда) приятный румянец, живой воздух и мягкую речь, теперь не менее приятной в прекрасном облике, внушительной манере и материнской мудрости. Но ее сердце было так настроено на ее первый характер, что она пренебрегает и сетует на свой нынешний; не то чтобы она была против более степенного поведения у других, ибо она рекомендует серьезность, осмотрительность и строгость выражения лица своей дочери. Таким образом, вопреки всей хронологии, девушка — мудрец, мать — светская дама. Но эти великие беды происходят от необъяснимого дикого метода в воспитании лучшей половины мира, женщин. У нас нет такого понятия, как стандарт хорошего воспитания. Я был на днях у леди Уэлти и спросил одну из ее дочерей, как она поживает? Она ответила, что никогда не общалась с мужчинами. В тот же день я посетил леди Плантвелл и задал ее дочери тот же вопрос. Она отвечает: «Какое тебе дело, старый вор?» и дает мне пощечину по плечам. Я бросаю вызов любому человеку в Англии, если он не знает семью до того, как войдет, быть способным судить, будет ли он приятен или нет, когда придет в нее. Вы найдете либо какую-то странную старуху, которой позволено править, пока она живет, в надежде на ее смерть, и прерывать все вещи; либо какую-то дерзкую молодую женщину, которая будет говорить глупости на силе того, что выглядит красиво. Я не буду отвечать за это, но может быть, что я (как и все другие старики) имею привязанность к модам и манерам, которые преобладали, когда я был молод и в моде сам: но несомненно, что вкус к грации и красоте очень сильно понизился! Прекрасные женщины, которых мне показывают в наши дни, в лучшем случае лишь хорошенькие девушки для меня, видевшего Сахариссу, [86] когда весь мир повторял стихи, которые она вдохновляла; и Вилларию, [87] когда юный король был ее подданным. Вещи, за которыми вы следуете и о которых слагаете песни сейчас, должны быть отправлены вязать или сесть за боббинг или костяное кружево: они действительно опрятны, как и их швеи; они хорошенькие, как и их служанки. Но то грациозное движение, та внушительная мина и то притягательное влечение, которые росли на них от мыслей и разговоров, которые они встречали в мое время, теперь больше не видны. Они говорят мне, что я стар: я рад, что я такой; ибо мне не нравятся ваши нынешние молодые леди. Те среди нас, кто претендует на какое-либо приличие, так ошибаются в этом деле, что оскорбляют с другой стороны. Пять молодых леди, которые не без славы за свою великую строгость манер и примерное поведение, недавно никуда не хотели идти со своими любовниками, кроме как на органные хоры в церкви, где они имели холодное угощение и несколько оперных песен, к их великому освежению и назиданию. Были ли эти благоразумные особы такими же, если бы это было сделано в таверне, не очень трудно определить. Именно такие глупые порывы и бессвязности обесценивают прекрасный пол и сбивают нас с толку в нашем выборе сладости характера и простоты манер, которые являются единственными длительными прелестями женщины. Но я должен оставить эту важную тему в настоящее время для некоторых дел, которые требуют публикации; как вы заметите в следующем письме:

«Дорогой сэр,

«Естественно для дальних родственников претендовать на родство с растущей семьей; хотя в это время рвение к моей стране, а не интерес, зовет меня. Городские силы [88] вскоре должны выйти в поле, все добрые протестанты были бы рады, чтобы их оружие и доблесть сияли с равным блеском. Военный совет был недавно проведен, достопочтенный полковник Мортар был президентом. После многих дебатов было единогласно решено, что майор Бландер, самый опытный офицер, должен быть откомандирован в Бирмингем, чтобы купить оружие и испытать свои ружья на месте, как для предотвращения расходов, так и разочарования в день битвы. Майор, будучи человеком с совершенным опытом, был наделен дискреционной властью. Он знал из древней истории, что обеспечение тыла и совершение славного отступления было самым знаменитым подвигом поведения. Соответственно, были приняты такие меры, чтобы предотвратить сюрприз в тылу его оружия, что даже сама Паллада в виде ржавчины не могла вторгнуться в них. Они были построены в плотный строй, твердо воплощены и прибыли безопасно без затравочных отверстий. Великие и национальные действия заслуживают народных аплодисментов; и так как похвала не является расходом для общества, поэтому, дорогой родственник, я сообщаю это вам, как чтобы обязать этот питомник героев, так и чтобы воздать должное моей родной стране. Я

«Ваш покорнейший

Любящий родственник,

Оффспринг Твиг.

«Лондон, 26 августа, Артиллерийский плац.

«Боевой конь, принадлежащий одному из полковников артиллерии, сдается в аренду или продается. Его можно увидеть, украшенного лентами и выставленного в лучшем виде, в следующий тренировочный день».

СНОСКИ:

[80] См. № 56.

[81] Возможно, лорд Форбс (впоследствии третий граф Гранард), морской офицер, состоявший в дружеских отношениях со Свифтом. (См. «Журнал для Стеллы», 21-23 июля 1711 г., и № 271, примечание.) Он родился в 1685 году и, следовательно, в 1709 году ему было всего 24 года.

[82] См. № 57.

[83] Вероятно, сэр Хамфри Макворт (1657-1727), губернатор компании, созданной для разработки медных рудников в Англии. Ялден написал стихи «Сэру Хамфри Макворту о работе на рудниках». В 1709 году, после внутренних распрей в Корпорации, Макворт был обвинен в хищении, а в 1710 году Палата общин признала его виновным в мошенничестве; но законопроект об отчуждении его поместий провалился из-за ослабления власти вигов. Макворт был одним из основателей Общества содействия христианскому знанию и опубликовал несколько книг по религиозным вопросам, помимо многих политических памфлетов.

[84] См. № 54.

[85] Доктор Роберт Саут, которому, когда была написана эта статья, было почти 75 лет, и он был в плохом состоянии здоровья. В январе 1709 года Свифт писал лорду Галифаксу: «Молю, милорд, пожелайте доктору Сауту умереть к листопаду», а в октябре Галифакс писал: «Доктор Саут все еще держится, но он не может быть бессмертным». Он прожил до 1716 года.

[86] «Сахарисса» Уоллера была леди Дороти Сидни (1617-1684), дочь Роберта, второго графа Лестера, и жена Роберта, второго графа Сандерленда.

[87] Герцогиня Кливленд; см. № 50.

[88] См. № 60.

№ 62. [Стил.

From Tuesday, August 30, to Thursday, September 1, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 31 августа.

Так как это место часто посещают люди достойные, меня просят порекомендовать псарню тем, кому нужна свора. Она находится недалеко от Саффолк-стрит, [89] и содержится двумя, которые ранее были драгунами на французской службе; но оставили грабеж ради более упорядоченной жизни содержания собак: кроме того, согласно их ожиданиям, они находят это более прибыльным, а также более способствующим сохранности их кожи, чем бой барабанов. Их место жительства очень удобно для того, чтобы собаки могли щениться и воспитывать правильную породу для следования по следу. Самые выдающиеся из псарни — ищейки, которые ведут авангард, и они следующие:

Список собак.

Джоулер, правильной ирландской породы, по прозвищу Капитан.

Роквуд, французской расы, с длинной шерстью, по любезности Англии также называемый Капитаном.

Помпей, высокая гончая, содержавшаяся в монастыре во Франции, и знает богатую почву.

Две последние охотятся в паре, и за ними следуют,

Рингвуд, французский черный щенок той же породы, прекрасная собака с открытой пастью; и старая больная гончая, всегда в псарне; но чистой крови, с хорошим нюхом, французской породы.

Есть также итальянская борзая, с хорошими ногами, и прекрасно знает местность от Гента до Парижа.

Десять натасчиков, правильные англичане.

Четыре дворняги той же нации.

И двадцать щенков, пригодных для любой игры.

Эти псы настолько чрезвычайно голодны, что они слишком азартны в спорте и терзают свою добычу до того, как смотрители могут подоспеть. На днях дикий кабан с севера ворвался в псарню и поначалу действительно защищался против всей своры; но они в конце концов оказались слишком многочисленны для него и оторвали двадцать пять фунтов плоти с его спины, которыми они набили свои животы и подняли такой шум в округе, что смотрители вынуждены ускорить продажу. Тот квартал города, где они содержатся, обычно населен иностранцами, чью кровь гончие часто высасывали таким образом, что многие немецкие графы и другие виртуозы, которые приезжают с континента, теряли намерение своих путешествий и были неспособны продолжать свой путь.

Если эти гончие не будут очень скоро переданы какому-нибудь хорошему покупателю, как и те, что в псарнях ближе к Сент-Джеймсу, смиренно предлагается, чтобы они были все вместе перевезены в Америку, где собак мало, а диких зверей много. Или чтобы во время их пребывания в этих краях какой-нибудь выдающийся мировой судья получил особое указание посетить их убежища; и чтобы шериф Миддлсекса позволил ему помощь обычного палача, чтобы отрезать им уши или часть их, для различия, чтобы мы могли знать ищеек от дворняг и натасчиков. Пока эти вещи не урегулированы, вы можете навести справки в доме, принадлежащем Парижу в верхнем конце Саффолк-стрит, или в доме, принадлежащем Генту, напротив нижнего конца Пэлл-Мэлл, и узнать больше.

Хотелось бы, чтобы этих псов истребили; ибо великое неудобство — позволять им находиться в городах. В Лондоне заботятся о том, чтобы общая охота при содействии сержантов и судебных приставов изгоняла их, где бы они ни обнаружились в пределах городских стен; хотя говорят, что некоторые частные лица держат их, к разорению своих соседей. Однако желательно, чтобы все, кто знает о таких псах или был ими укушен, прислали мне их приметы и адреса домов, где их укрывают, и я не сомневаюсь, что подниму такой шум, что с ними будут обращаться как с бешеными собаками, где бы они ни появились. Тем временем я советую всем, кто пригрел у себя эту разновидность паразитов: если вы своевременно уведомите меня, что ваши собаки изгнаны, я оставлю вас в покое, в противном случае я буду обязан предостеречь своих сограждан на сей счет и научить их, как избежать нападения, когда они заняты своими законными делами и профессиями. Недавно один молодой джентльмен был искусан до костей; он, правда, уже поправился, но стал худ, как скелет. Сердце мое обливалось кровью, видя, как сын джентльмена бегает среди гончих; но, говорят, он так же прыток и опасен, как лучшие из стаи.

Кофейня Уилла, 31 августа.

Этот вечер мы провели за нашим столом в беседе о «уместности слов и мыслей», что является определением остроумия по мистеру Драйдену; но один весьма странный субъект, который навязался к нам и обладает живостью воображения, более похожей на безумие, чем на упорядоченное мышление, сказал, что Гарри Джекс первым сообщил ему о взятии цитадели Турне, «и, — говорит он, — Гарри заслуживает статуи больше, чем мальчик, который бежал в Сенат с колючкой в ноге, чтобы сообщить о победе». Мы были поражены этим утверждением, и Спонди спросил его: «Какое сходство между тем мальчиком и Гарри, что вы утверждаете, будто их заслуги столь схожи, как вы только что нам сказали?» «Как же, — отвечает он, — Гарри, вы знаете, на стороне французов, и ему было больнее рассказывать историю о Турне, чем тому мальчику бежать с колючкой, чтобы поведать о победе, которой он был рад». Джентльмен, председательствовавший в обсуждении темы уместности слов и мыслей, ни в коем случае не хотел признавать, что в этом сравнении есть остроумие; он настаивал на том, что для изящного высказывания оно должно быть естественным, и что все, что вносится в обычную беседу с такой преднамеренностью, невыносимо. Тот критик продолжал: «Если бы мистер Джекс, — сказал он, — сообщил ему, что цитадель взята, а другой ответил бы: "Он заслуживает статуи не меньше, чем римский мальчик, ибо он рассказал это с такой же болью", — это могло бы сойти за острое выражение. Но существует остроумие для беседы и остроумие для письма. Легкость и непринужденность первого не должны ни в малейшей степени отдавать кабинетным трудом; точность же второго должна допускать нечто вроде свободы беседы, особенно в рассуждениях о человечности и том, что касается изящной словесности. Я при этом не утверждаю, что "Болтуны" Бикерстаффа или рассуждения об остроумии в розницу и за пенни должны подпадать под описание писательства». Я поклонился в ответ на его комплимент и... но он не дал мне продолжить.

Ни в каком другом месте беседы вы не увидите такого совершенства речи, как у образованной женщины. Будь то непреодолимая предвзятость, когда мы судим об этом поле, или что-то иное, вы можете заметить удивительную свободу в их высказываниях и легкий поток слов, без того, чтобы отвлекаться (как часто отвлекаемся мы, много читающие) на выбор оборотов и фраз. Леди Кортли — тому пример: на днях она рассуждала о нарядах, и делала это с таким превосходным видом и жестами, что вы поклялись бы, будто она переняла свою манеру у нашего Демосфена. К тому же ее слова были настолько удачно приспособлены к предмету разговора, что сам наряд предстал перед нами, мужчинами, в новом свете. Она избегала в описании технических терминов и описала непринужденный наряд и манеру в столь подходящих выражениях, что приблизилась к горациевскому «simplex munditiis»; кто сможет перевести это двумя словами, тот обладает таким же красноречием, как леди Кортли. Я взял на себя смелость сказать ей, что все, что она с таким изяществом изложила, было сказано двумя словами у Горация, но не решился их перевести; на что она улыбнулась и сказала, что считает меня великим ученым, и я откланялся.

Из моей квартиры, 31 августа.

Я только что читал вступление к «Истории Катилины» Саллюстия, автора, который мне весьма симпатичен; но когда я размышляю о его заявлениях о полной бескорыстности и в то же время вижу, как старательно он избегает сказать хоть что-то в похвалу Цицерона, чьей бдительности государство обязано своим спасением, это сильно убавляет мое уважение к этому писателю; и это один из доводов, среди прочих, чтобы посмеяться над всеми, кто притворяется, будто они вне интересов мира сего и заявляют, что действуют исключительно на благо человечества, без малейшего внимания к себе. Я не отрицаю, что награды бывают разные; одни стремятся к богатству, другие — к почестям через общественное служение. Однако все они преследуют некую цель для себя, хотя, конечно, эти цели различаются так же, как добро и зло. Самым изящным способом, полагаю, было бы признать, что вы стремитесь служить самим себе, но в то же время показать, что именно ради служения другим вы имеете эти возможности. Из всех бескорыстных проповедников, о которых я когда-либо слышал, я считаю боцмана с корабля Дампира самым наглым, но и самым извинительным. Вам следует знать, что во время безумных поисков, которые вел тот мореплаватель, они оказались в открытом море, далеко от любого берега, лишенные всех жизненных необходимостей; до такой степени, что начали смотреть друг на друга, не без чувства голода. Боцман был толстым, здоровым, свежим парнем и притягивал взгляды всей команды. В такой крайней нужде все формы превосходства были отброшены: капитан и лейтенант были в безопасности лишь потому, что были падалью, а несчастный боцман был в опасности лишь потому, что был съедобен. Короче говоря, компания была единодушна, и боцмана следовало пустить на мясо. Он увидел их намерение и попросил позволить ему сказать несколько слов, прежде чем они приступят; что было разрешено, и он высказался следующим образом:

«Господа моряки,

«Далеко от меня мысль говорить это ради какого-либо личного интереса, но я полагаю, что не умру с чистой совестью, если не признаюсь вам, что я нездоров. Я говорю, господа, справедливость и свидетельство чистой совести, а также любовь к моей стране, в которую, надеюсь, вы все вернетесь, обязывают меня признать, что Черная Кейт из Дептфорда сделала меня весьма небезопасным для употребления в пищу; и (говорю это со стыдом) я боюсь, господа, что отравлю вас».

Эта речь возымела доброе действие в пользу боцмана; но корабельный хирург запротестовал, заявив, что он его очень хорошо вылечил, и предложил сам съесть первый стейк из него.

Боцман ответил (как оратор, с верным пониманием народа и в надежде выиграть время), что он искренне рад, если может быть им полезен, и поблагодарил хирурга за его информацию. «Однако, — сказал он, — я должен сообщить вам, для вашего же блага, что с момента моего излечения я очень мучим жаждой и водянкой; поэтому полагаю, что было бы гораздо лучше пустить мне кровь и выпить меня, чем съесть сразу, и не иметь на корабле никого, кто был бы пригоден для питья». Пока он продолжал свою тираду, поднялся свежий ветер, давший команде надежду на лучший обед у ближайшего берега, к которому они прибыли на следующее утро.

Большинство актов самоотречения, с которыми мы сталкиваемся, именно такого рода; поэтому я считаю, что честнее всего поступает тот, кто признает, что надеется, по крайней мере, на братский паек, не заявляя, что с удовольствием отдает себя на съедение ради спасения своих ближних.

Кофейня Сент-Джеймс, 31 августа.

Письма из Гааги от 6 сентября по новому стилю сообщают, что губернатор цитадели в Турне, предложив их высочествам герцогу Мальборо и принцу Савойскому сдать это место 31-го числа прошлого месяца на условиях, которые не были приняты этими принцами, возобновил военные действия; но что 3-го числа место было сдано с кажущимся условием, предоставленным осажденным, сверх того, что они станут военнопленными; ибо их должны были немедленно препроводить в Конде, но они подлежали обмену на пленных союзников, и в требовании особо упоминались пленные из Варнетона. Обе армии, с величайшим усердием направившись к Монсу, армия союзников, хотя и прошла по гораздо более трудному пути, первой прибыла к этому городу, который они теперь фактически инвестировали; и генерал-квартирмейстер в момент отправки этих писем размечал землю для лагеря прикрывающей армии.

Книготорговцам или другим лицам, которых касается это объявление.

Мистер Омикрон, нерожденный поэт, уведомляет, что пишет все трактаты как в стихах, так и в прозе, будучи седьмым сыном, и переводит со всех языков без обучения или изучения.

Если какой-либо книготорговец пожелает договориться о его пасторали «Осада и сдача цитадели Турне», он должен прислать свои предложения до известий о капитуляции любого другого города.

Антрепренер любого из театров может получить написанную им оперу или, если это соответствует их замыслу, сатиру на оперы; и то и другое будет готово к следующей зиме.

Настоящим уведомляется, что Ричард Фарло, магистр искусств, хорошо известный своей остротой в препарировании трупов и великим мастерством в остеологии, ныне оставил эту практику; и, приобретя великим учением и немалым трудом знание противоядия от всех самых распространенных недугов желудка, переехал и может быть найден в любое время дня у южного входа из Ньюгейт-стрит в Госпиталь Христа.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[89] В то время существовало множество игорных домов; они в значительной степени поддерживались иностранными авантюристами, многие из которых жили на Саффолк-стрит, Хеймаркет.

[90] Драйден определяет остроумие как «уместность мыслей и слов; или, другими словами, мысли и слова, элегантно приспособленные к предмету» (Предисловие к «Состоянию невинности»). Аддисон замечает, что это «не столько определение остроумия, сколько хорошего письма в целом» («Зритель», № 62).

[91] «Сказал нам» (фолиант).

[92] См. новостной параграф ниже.

[93] Гораций, Оды, I, 5. См. № 212, где Стил делает замечания о хорошо одетой женщине в ответ леди, спросившей, что означают эти слова.

[94] Уильям Дампир (1652-1715), капитан, путешественник и флибустьер, рассказывает другую историю о плавании 1686 года, когда провизия была почти исчерпана. «Люди задумали сначала убить капитана Суэна и съесть его, когда кончится провизия, а после него — всех нас, кто был причастен к организации этого плавания. Это заставило капитана Суэна сказать мне после нашего прибытия на Гуам: "Ах, Дампир, из тебя бы вышел скудный обед"; ибо я был так же худ, как капитан был дородным и мясистым».

[95] Высказывалось предположение, что здесь содержится отсылка к Джону Олдмиксону, историку и журналисту вигов; но в № 71 Стил, по-видимому, отрицает такое намерение.

№ 63. [Стил и др.

From Thursday September 1, to Saturday, September 3, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 2 сентября.

Об удовольствии от жизни по отношению к другим. [96]

Я всегда считал величайшим умалением римской славы то, что в их установлении общественных триумфов они вели своих врагов в цепях, когда те были пленниками. Следует признать, что воздание всех почестей превосходству героев над остальным человечеством должно способствовать славе и преимуществу нации; но что шокирует воображение при размышлении, так это то, что просвещенный народ мог считать разумным, чтобы несчастный человек, ничем не уступавший победителю, кроме как по воле случая войны, был ведом как раб у колес его колесницы. Действительно, другие обстоятельства триумфа — что он не дозволялся в гражданской войне, дабы одна часть не была в слезах, пока другая ликует; что он не дозволялся, если в битве не было убито определенное число врагов; что полководец, сделавший ложный отчет о своих погибших, подвергался позору — все это, скажу я, имело великие и политические цели при своем установлении и служило явной пользе государства. Но такое обращение с побежденными не имело основания в природе или политике, а лишь удовлетворяло дерзость высокомерного народа, который торжествовал над варварскими народами, совершая то, что приличествует практиковать лишь самим варварам. Кажется удивительным, что те, кто был столь утончен, чтобы позаботиться о том, чтобы для завершения почестей, воздаваемых победоносному офицеру, никакая власть не была известна выше него в Империи в день его триумфа, но чтобы сами консулы были лишь гостями за его столом в тот вечер, не могли додуматься сделать человека, наиболее примечательного среди его пленных, одним из участников компании. Это улучшило бы радость события, и победитель выглядел бы гораздо величественнее в том, что никто другой не казался несчастным в его день, чем в том, что никто другой не казался великим. Но мы пока отложим такие важные инциденты и обратим наши мысли к более знакомой части человеческой жизни, и мы обнаружим, что великое дело, за которое мы боремся, в меньшей степени есть то, что делали те римляне в более торжественных случаях — торжествовать над своими ближними; и едва ли найдется человек, который не предпочел бы страдать, чтобы казаться счастливым, чем быть действительно счастливым и считаться жалким. Люди пытаются достичь этого с помощью роскошных экипажей, великолепных домов, многочисленных слуг и всех забот и стремлений амбициозной или модной жизни. Бромео и Табио — особенно недоброжелатели друг к другу и соперники в счастье. Нет в природе способа лучше снискать расположение одного, как дать ему небольшие намеки на определенные тайные моменты, в которых другой чувствует себя неловко. Гнато обладает искусством делать это и никогда не хвалит улучшения, которые Бромео делал много лет и всегда будет делать; но он добавляет: «Вот эта самая вещь была моей мыслью, когда Табио выкорчевывал свой подлесок, однако он никогда не хотел об этом слышать; но теперь, когда ваши сады в таком состоянии, он готов повеситься. Что ж, по правде говоря, такое его положение никогда не сделает его усадьбу приятной: он может делать со своим домом и пристройками что угодно, но он не может перенести их на ту же землю, где стоит Бромео. Но из всего сущего под солнцем человек, который счастлив из вторых рук, — самый чудовищный». «Это очень странное безумие, — отвечает Бромео, — если человек в таких случаях может думать о какой-либо цели, кроме как радовать себя. Что касается меня, если вещи удобны, я ненавижу всякое хвастовство: нет конца глупости приспосабливать наши дела к воображению других». После чего следующее, что он делает, — это расширяет все, в чем, как он слышит, его соперник пытался подражать ему; но их несчастье в том, что они равны по возрасту, по состоянию и по уму; так что соревнование может продолжаться до последнего дня их жизни. Как обстоят дела сейчас, Табио услышал, что Бромео недавно приобрел двести фунтов в год в виде аннуитетов с тех пор, как в последний раз подвел баланс их счастья, в котором он считал себя имеющим перевес. Это может показаться очень фантастическим образом мышления у этих людей; но нет ничего более обычного, чем стремление человека скорее уйти дальше какого-то другого лица к легкому состоянию, чем сформировать какой-то определенный стандарт, который сделал бы его самого счастливым.

Кофейня Уилла, 2 сентября.

Мистер Дактил был сегодня вечером очень щедр на красноречие по поводу таланта превращать вещи в посмешище; и, казалось, вполне справедливо заметил, что в этом обычно есть нечто слишком неискреннее для общества благородных людей, если только это не регулируется обстоятельствами лиц, времени и места. «Этот талант, — продолжал он, — должен использоваться так, как человек использует свою шпагу: не вынимать ее, кроме как для собственной защиты или чтобы вывести претендентов и самозванцев в обществе на чистую воду». Но мы видели, как эта способность настолько превратно понималась, что бурлеск на самого Вергилия сходил у людей с малым вкусом за остроумие; а благороднейшие мысли, которые могут войти в сердце человека, уравнивались с непристойностью и низостью: хотя по правилам справедливости никто не должен быть высмеян за какое-либо несовершенство, если он не претендует на выдающуюся достаточность в той области, в которой он дефектен. Так, трусы, которые хотят скрыть себя напускным ужасом в мимике и одежде; и педанты, которые хотят показать глубину своих знаний высокомерной важностью, одинаково являются объектами смеха. Не то чтобы они сами по себе смешны из-за отсутствия мужества или слабости понимания, но они кажутся нечувствительными к своему собственному месту в жизни и несчастливо причисляют себя к тем, чьи способности по сравнению с их дефектами делают их презренными. В то же время следует заметить, что, поскольку смешливость является следствием разума, человека следует изгонять из трезвой компании, если он смеется без оного. «Ха-ха!» — говорит Уилл Труби, сидевший рядом, — «неужели кто-то будет пытаться давать мне законы, когда мне следует смеяться, или указывать, над чем мне смеяться?» «Послушайте, — ответил Хамфри Слайбутс, — вы сильно ошибаетесь; вы можете, если хотите, производить какой угодно шум, и никто не может помешать английскому джентльмену придавать своему лицу то выражение, которое он считает нужным; но, поверьте мне на слово, то движение, которое вы сейчас делаете с открытым ртом, и сотрясение вашего желудка, которое вы облегчаете, держась за бока, — это не смех: смех — вещь более весомая, чем вы воображаете; и я открою вам секрет: вы никогда в жизни не смеялись; и, право, боюсь, что никогда не будете, если не позаботитесь о том, чтобы вылечиться от этих конвульсивных припадков». Труби покинул нас, и когда он отошел на два ярда, «Ну, — сказал он, — вы странные ребята», и тут же был охвачен новым приступом.

Труби — добродушное семейство, чье особое устройство таково, что они получают то же удовольствие от доброй воли, которое другие люди получают от того презрения, которое является причиной смеха: поэтому их разражение смехом в виде гримас происходит лишь от общего доброжелательства, с которым они рождены; тогда как Слайбутсы улыбаются лишь по величайшим поводам для веселья; каковое различие вызвано скорее различным строением их органов, чем тем, что один менее тронут, чем другой. Я знаю, что Соуэрли внутренне терзается, когда Уилл Труби смеется над ним; но когда я встречаю его, и он разражается смехом, я знаю, что это от его обильной радости видеть меня, которую он выражает той вокализацией, которая у других является смехом. Но я отложу рассмотрение этой темы в полном объеме до тех пор, пока не дойду до своего трактата о зевоте, смехе и насмешке.

Из моей квартиры, 2 сентября.

Следующее письмо, будучи панегириком мне за качество, которого может достичь каждый человек — признание своих ошибок, — я счел полезным для моих собратьев-писателей опубликовать его. [97]

«Сэр,

«Следует признать, что эсквайр Бикерстафф — самый искренний из всех авторов. Мало, очень мало тех, кто признает себя ошибающимся, хотя весь мир видит, что они несут сущую чепуху. Вы будете любезны, сэр, простить это выражение по той же причине, по которой вы однажды просили нас извинить вас, когда вы казались несколько скучным. Большинство писателей, подобно большинству святых Пола Лоррена [98], по-видимому, находят особое тщеславие в том, чтобы умирать с трудом. Но вы, сэр, чтобы показать добрый пример своим собратьям, не только признали, но и по собственной воле исправили обвинение. Более того, вы были настолько добродушны, что обнаружили в нем красоты, о которых, уверяю вас, тот, кто его составил, никогда и не мечтал: и чтобы сделать вашу вежливость еще более совершенной, вы удостоили его титула вашего сородича, чем, хотя и полученным левой рукой, он немало гордится. Мой брат (ибо таков Обадия), будучи в настоящее время очень занят ничем, поручил мне передать вам свою искреннюю благодарность за все эти одолжения; и, в качестве небольшого знака своей признательности, сообщить вам следующее известие, которое, как он считает, относится более к вам, чем к любому другому из наших современных историков. Мадонелла [99], которая, как полагали, давно уже совершила свой полет к эфирным обителям, все еще, по-видимому, ходит в пределах смертности; где она обнаружила, путем глубоких размышлений о революции, упомянутой в вашем письме от 23 июня, что там, где не хватало ранних наставлений, чтобы запечатлеть истинные идеи о вещах в нежных душах ее пола, они никогда после не способны достичь такой степени совершенства, чтобы быть выше законов материи и движения; законов, которые значительно подкрепляются принципами, обычно впитываемыми в детских и пансионах. Чтобы исправить это зло, она составила схему колледжа для юных девиц; где вместо ножниц, игл и образцов вышивки, ручки, циркули, квадранты, книги, рукописи, греческий, латинский и еврейский языки будут занимать все их время. Только по праздникам студенткам, для умеренной разминки, будет позволено развлекаться использованием некоторого легчайшего и наиболее подвижного оружия; и будет проявлена должная забота, чтобы дать им хотя бы поверхностную настойку древней и современной амазонской тактики. За эти военные представления берется Эпицен [100], автор «Мемуаров из Средиземноморья», которая с помощью некоторых искусственных ядов, передаваемых через запахи, за эти несколько недель привела многих лиц обоих полов к безвременной кончине; и, что еще более удивительно, вопреки своей профессии, теми же ароматами оживила других, кто давно утонул в водоворотах Леты. Другим профессором должна быть некая леди [101], которая сейчас публикует два из отборнейших саксонских романов, которые, как говорят, были в таком же почете у дам двора королевы Эммы, как «Мемуары из новой Атлантиды» у наших. Я сделаю своим делом навести справки о прогрессе этого ученого учреждения и дам вам первое известие об их философских трудах и поисках природы.

«Ваш и т. д.,

Тобиа Гринхэт.»

Кофейня Сент-Джеймс, 2 сентября.

Сегодня мы получили известия через Остенде, которые дают отчет о столкновении между французами и союзниками 11-го числа текущего месяца по новому стилю [102]. Маршал Буффлер прибыл в лагерь врага 5-го числа и сообщил маршалу Виллару, что он прибыл не в каком-либо качестве, а чтобы принять его команды для службы королю и сообщить ему свои приказы относительно нынешнего положения дел. 9-го числа обе армии двинулись навстречу друг другу и вели артиллерийский огонь весь последующий день до самого вечера, и стояли под ружьем всю ту ночь. В день битвы канонада возобновилась около семи часов: герцог Аргайл получил приказ атаковать лес Саар на правом фланге, что он выполнил столь успешно, что прорвался сквозь него и занял значительный пост. Принц Оранский имел такую же удачу в лесу на левом фланге: после чего весь корпус союзников, соединенный с силами от осады, двинулся вперед и вступил в бой с врагом, который был выстроен на некотором расстоянии от этих лесов. Спор был очень жарким некоторое время; но к полудню французы начали отступать с одного фланга на другой: каковое преимущество, замеченное нашими генералами, побудило всю армию двинуться вперед с новой силой, и через несколько часов день закончился полным поражением врага.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[96] Вероятно, эта статья принадлежит Аддисону; см. примечание к № 50.

[97] Николс предположил, что это письмо было написано Свифтом, и оно напечатано в издании его сочинений Скотта.

[98] Пол Лоррен (ум. 1719) был священником Ньюгейта. В своих «предсмертных речах», составленных Лорреном, преступники обычно заявляли о своем раскаянии, и их называли «святыми Лоррена». См. «Зритель», № 338, 341.

[99] Мэри Эстелл; см. № 32.

[100] Миссис де ла Ривьер Мэнли (1672-1724), которая впоследствии безосновательно нападала на Стила как на автора этой статьи. Впоследствии она стала писать для тори. Она наиболее известна своими скандальными «Тайными мемуарами и нравами нескольких особ знатного происхождения обоих полов из новой Атлантиды», 1709 г., которые были продолжены в «Мемуарах Европы к концу восьмого столетия», 1710 г.

[101] Элизабет Элстоб опубликовала в 1709 году превосходный английский перевод англосаксонской гомилии. В 1715 году она выпустила «Английские основы грамматики для англосаксонского языка». Впоследствии, находясь в стесненных обстоятельствах, она содержала школу с переменным успехом, пока в 1739 году не была назначена гувернанткой к детям герцогини Портлендской. Она умерла в 1756 году в возрасте 73 лет и была похоронена в церкви Св. Маргариты в Вестминстере.

[102] Битва при Мальплаке.

№ 64. [Стил.

From Saturday, September 3, to Tuesday, September 6, 1709.

Quæ caret ora cruore nostro? — Гораций, Оды, I, 2, 36.

Из моей квартиры, 5 сентября.

Когда я недавно говорил о триумфах и поведении римлян в таких случаях [103], я знал благодаря своему мастерству в астрологии, что приближается великое событие в нашу пользу; но, еще не взяв на себя обязанность предсказывать судьбу, я счел уместным отложить упоминание о битве при Монсе [104] до того, как она произойдет; каковое воздержание было для меня немалой мукой: но я погрешил бы против своего искусства, если бы скрыл, что некоторые из моих воздушных вестников сообщили мне новость о ней даже из Парижа, до прибытия подполковника Грэма [105] в Англию. Все нации, как и люди, имеют своих добрых и злых гениев, сопровождающих их; но королевство Франция имеет трех, последний из которых в действительности не за него и не против него, но уже несколько месяцев играет двусмысленную роль и пытается спасти своего подопечного от вторжения могущественных врагов с помощью мелких уловок и трюков, к которым нация прибегает, когда она более чем разорена. Так, вместо того чтобы давать точные отчеты и представления о вещах, они говорят то, что действительно является правдой, но в то же время ложью, когда все обстоятельства становятся известны.

Паколет был при дворе Франции в прошлую пятницу вечером, когда этот гений того королевства явился туда в образе почтового мальчика и закричал, что Монс спасен, а герцог Мальборо отступил. Паколет был весьма удивлен этим сообщением и немедленно изменил свой облик и полетел в окрестности Монса, откуда обнаружил, что союзники действительно двинулись, и начал выяснять причины этой внезапной перемены, и наполовину испугался, что услышал правду о положении французских дел даже в их собственной стране. Но после тщательного расспроса среди воздушных существ, которые посещают эти регионы, и консультации с соседними крестьянами, он смог принести мне следующий отчет о движениях армий с тех пор, как они отступили от того места, и о действии, которое последовало за этим.

В субботу, 7 сентября по новому стилю, армия союзников была встревожена в своем лагере при Гавре известием, что враг движется, чтобы атаковать принца Гессенского. По этому совету герцог Мальборо приказал войскам немедленно выступить, что было соответственно выполнено, и все они соединились в воскресенье, 8-го числа, в полдень. В тот день утром оказалось, что вместо того, чтобы быть атакованным, авангард отряда под командованием принца Гессенского рассеял и взял в плен отряд вражеской конницы, который был послан наблюдать за маршем союзников. Французы двинулись из Киврена в воскресенье утром и с тех пор весь день склонялись вправо. 9-го числа, в понедельник, они продолжали свой марш, пока во вторник, 10-го числа, не овладели лесами Дур и Бланжи. Как только они пришли на ту землю, они со всей поспешностью возвели укрепления. Союзники прибыли через несколько часов после того, как враг занял позиции; но герцог Мальборо счел уместным дождаться прибытия подкрепления, которое он ожидал от осады Турне. После известия, что эти войска продвинулись настолько, что на них можно рассчитывать для боя на следующий день, было соответственно решено вступить в бой с врагом.

Для понимания величия действия и различных движений, совершенных во время боя, необходимо, чтобы вы имели в уме представление о месте. Обе армии 11-го числа были выстроены перед лесами Дур, Бланжи, Сарт и Янсарт; армия принца Савойского на правом фланге перед лесом Бланжи; силы Великобритании в центре на его левом фланге; силы великих союзников, с лесом Сарт, а также большим интервалом равнинной земли, и Янсарт, на левом фланге всей линии. Враг был укреплен на тропах лесов и выстроен за двумя укреплениями напротив них, напротив армий герцога Мальборо и принца Евгения. Были также две линии, укрепленные на равнинах напротив армии Штатов. Таково было положение французских и союзных сил, когда был дан сигнал, и вся линия двинулась в атаку. Голландская армия под командованием принца Гессенского атаковала с самым бесстрашным мужеством; и после очень упорного сопротивления прорвала первое укрепление врага на равнине между Сартом и Янсартом; но была отбита при атаке на второе с большой резней с обеих сторон. Герцог Мальборо, пока это происходило на левом фланге, с большим трудом прошел через Сарт и выбил врага из нескольких укреплений, которые они там возвели. Как только герцог вошел на равнину, он заметил основные силы врага, выстроенные и укрепленные перед его армией. Такое положение врага в обычном ходе войны считается преимуществом, которое трудно преодолеть; и могло показаться невыполнимым для любого, кроме той армии, которая только что преодолела большие трудности. Герцог приказал войскам построиться, но воздержаться от атаки до дальнейшего приказа. Тем временем он посетил левый фланг нашей линии, где были задействованы войска Штатов. Резня на этой стороне была очень велика, и голландцы были неспособны к дальнейшему продвижению, если бы их внезапно не подкрепили. Правый фланг нашей линии был атакован вскоре после их выхода на равнину; но они отбросили врага с такой храбростью, что победа начала склоняться к союзникам из-за поспешного отступления французов к своим укреплениям, откуда они были немедленно выбиты. Герцог, заметив это преимущество на правом фланге, приказал графу Оркни двинуться с достаточным количеством батальонов, чтобы выбить врага из их укреплений на равнине между лесами Сарт и Янсарт; что было выполнено, конница союзников двинулась на равнины, прикрытая собственной пехотой, и, выстроившись в хорошем порядке, кавалерия врага не пыталась больше ничего, кроме как прикрыть пехоту при отступлении. Союзники так хорошо воспользовались началом победы, что все их войска двинулись вперед с новой решимостью, пока не увидели, что враг бежит перед ними в сторону Конде и Мобежа; вслед за ними были посланы надлежащие отряды, которые учинили страшную резню при преследовании. В этом действии, говорят, принц Евгений был ранен, а также герцог Аремберг и генерал-лейтенант Уэбб. Граф Оксенстерн, полковник Лало и сэр Томас Пендерграсс убиты. Этот чудесный успех, достигнутый вопреки всем трудностям, которые могли быть противопоставлены пути армии, должен быть признан обязанным гению, мужеству и руководству герцога Мальборо, совершенного героя; который жил не только дольше времени, в которое Цезарь сказал, что достиг пресыщения жизнью и славой; но также был так долго предметом панегириков, что так же трудно сказать что-то новое в его похвалу, как добавить к заслуге, которая требует таких элогиев.

Кофейня Уилла, 5 сентября.

Следующее письмо [106], будучи весьма пояснительным относительно истинного замысла наших «Ночных бдений» и в то же время отличной моделью для его выполнения, абсолютно необходимо для лучшего понимания наших трудов опубликовать его.

«Исааку Бикерстаффу, эсквайру.

«Сэр,

«Хотя я не имею чести принадлежать к семейству Стаффов и не связан ни с одной его ветвью, я все же приветствую ваш здравый проект сделать остроумие полезным.

«Это то, что было или должно было быть целью лучших комедий. Но никто (я думаю) до вас не думал о способе перенести сцену, так сказать, в кофейню и там атаковать тех джентльменов, которые считали себя вне досягаемости насмешек, благоразумно избегая ее главных прогулок и районов. Я улыбаюсь, когда вижу солидного гражданина шестидесяти лет, читающего статью из кофейни Уилла и кажущегося только начинающим учить свою азбуку остроумия в очках; и слышать, как внимательный стол иногда останавливает его уместными вопросами, на которые он затрудняется ответить, а затем присоединяется к похвале его самым искренним способом, свободно признаваясь, что не понимает его.

«Преследуя этот замысел, вы всегда будете иметь перед собой широкую сцену и никогда не будете в недостатке персонажей, чтобы развлечь город, столь обильно ими снабженный. Глупости тончайших умов, которые философствующий хирург знает, как препарировать, лучше всего займут ваше мастерство: и такого рода я беру на себя смелость прислать вам следующий набросок.

«Клеонт — человек хорошего рода, хорошего образования, занимательной беседы и острого ума. Он хорошо говорит, мастер стиля и пишет не без достоинства в стихах. И все же все это служит лишь тому, чтобы сделать его вежливо смешным; и он выше ранга обычных персонажей лишь для того, чтобы иметь привилегию быть высмеянным лучшими. Его род делает его гордым и презрительным; его образование — самоуверенным и абсурдным; а его остроумие — высокомерным и сатирическим. Он смешивает некоторые из лучших качеств головы с худшими качествами сердца. Все развлекаются им, в то время как никто его не уважает. Я, сэр,

«Сэр,

Ваш самый привязанный наставник,

Джозайя Куплет.»

Потерялись с дерева в Пэлл-Мэлл две ирландские собаки, принадлежащие стае Лондона; одна — высокая белая волкодав; другая — черная проворная борзая (не очень здоровая) и предполагается, что ушла в Бат по инстинкту для лечения. Человек из гостиницы, откуда они убежали, будучи ныне там, просит, если встретит кого-либо из них, привязать их. Несколько других потерялись около Танбриджа и Эпсома [107]; кто их найдет, может оставить себе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[103] № 63.

[104] Ныне известна как битва при Мальплаке. Вскоре за ней последовало падение Монса.

[105] Полковник Грэм путешествовал экспрессом с письмом от герцога Мальборо к мистеру секретарю Бойлу. См. «Анналы королевы Анны», 1709 г., стр. 64.

[106] Джона Хьюза; см. его «Переписку», iii. 3.

[107] Бат, Танбридж и Эпсом были излюбленными курортами времен королевы Анны и естественно посещались шулерами и авантюристами.

№ 65. [Стил.

From Tuesday, September 6, to Thursday, September 8, 1709.

Quicquid agunt homines ... nostri farrago libelli.

Ювенал, Сатиры, I, 85, 86.

Кофейня Уилла, 7 сентября.

Я пришел сюда сегодня вечером и не ожидал ничего, кроме взаимных поздравлений в компании по поводу недавней победы; но нашел нашу комнату, которую можно было бы надеяться увидеть полной доброго настроения и оживления по столь славному случаю, полной кислых животных, расспрашивающих о действии, сомневающихся в том, что произошло, и опасающихся успеха своих соотечественников. Естественно легко верить в то, чего мы искренне желаем; и верное правило, что не друзья радостному событию те, кто говорит все, что может, против правды о нем; кто заканчивает свой аргумент против нашего счастья тем, что желают, чтобы было иначе. Когда я вошел в комнату, один джентльмен разглагольствовал: «Если, — говорит он, — у нас столь великая и полная победа, почему у нас нет имен пленных? Почему точный отчет о поведении наших генералов не представлен миру? Почему мы не знаем, где или кого хвалить? Если мы победоносны, почему мы не даем отчета о наших пленниках и убитых? Но мы должны довольствоваться общими уведомлениями, что мы победители, и верить в это. Конечно, это одобрение деспотического способа обращения с миром, против которого мы претендуем бороться, если мы сидим довольные такими противоречивыми отчетами, которые имеют слова триумфа, но не несут его духа». Я прошептал мистеру Гринхэту: «Прошу вас, кто может быть этот недовольный человек?» «Он, — ответил он, — персонаж, которого вы, возможно, еще не заметили. Вы слышали о баталистах-художниках, упоминали баталиста-поэта; но это баталист-критик. Он субъект, который живет в правительстве столь мягком, что, хотя оно видит в нем врага, терпит его злобу, потому что знает его бессилие. Он должен проверить вес преимущества, прежде чем компания позволит его признать». Гринхэт собирался продолжить свое объяснение, когда сэр Джордж Ингленд счел уместным подхватить дискуссию следующим образом:

«Господа, действие, которое вы в столь великом сомнении одобряете, больше, чем когда-либо было совершено в любой век; и ценность его я наблюдаю по вашему недовольству: ибо баталисты-критики подобны всем остальным; вы тем более оскорблены, чем более должны быть, и убеждены, что должны быть довольны. Если бы это столкновение произошло во времена старых римлян и такие вещи были совершены на их службе, не осталось бы ни фута леса, который был пронзен, который не был бы освящен какому-либо божеству или сделан памятным смертью того, кто испустил дух в нем ради своей страны. На каком-нибудь памятнике у входа было бы сказано: "Здесь герцог Аргайл вынул свой меч и сказал: Марш. Здесь Уэбб, после того как имел совершенную славу за галантность, выставил себя как простой солдат. Здесь Риве, который был ранен в начале дня и унесен как мертвый, вернулся на поле и принял свою смерть" [108]. Медали были бы отчеканены за поведение нашего генерала, когда он впервые вышел на равнину. Здесь была ярость действия, и здесь герой стоял столь бесстрашным, как если бы был неуязвим. Таковы, конечно, были заботы того государства о своей собственной чести и в благодарность своим героическим подданным. Но лес укрепленный, равнина, сделанная более непроходимой, чем лес, и все трудности, противопоставленные самой галантной армии и самым бесстрашным лидерам, которые когда-либо светило солнце, трактуются разговорами некоторых в этой комнате как возражения против заслуг нашего генерала и нашей армии; но, — продолжал он, — я оставляю все рассмотрение этого дела и надлежащее рассуждение о нашем чувстве общественных действий моему другу мистеру Бикерстаффу, который может оставить щеголей и игроков в покое, пока не исследует причины того, почему люди являются недовольными в единственной нации, которая позволяет профессиональным врагам дышать на открытом воздухе».

Из моей квартиры, 7 сентября.

Следующие письма присланы мне от родственников; и хотя я не знаю, кто и кто подразумевается, я публикую их. Я написал лишь чепуху, если в них ничего нет; и совершил доброе дело, если они предостерегут каких-либо беспечных людей против братства рыцарей, которых греки называют Ράσκαλς [109].

«Мистер Бикерстафф,

Несколько джентльменов здесь крайне недовольны тем, что вы проявляете столь малую бдительность, позволяя псам покидать свои конуры и приходить в это место. Если бы вы исполняли свой долг, мы были бы предупреждены об их прибытии; но теперь мошенники стали здесь столь грозной силой, что разделились на знать и простолюдинов. Красавчик Богг, красавчик Перт, Рейк и Толбой — их высшая палата; разорившиеся капитаны, невежественные стряпчие и прочие банкроты из числа некогда прилежных профессий составляют их низший разряд. Среди этих двух групп людей недавно произошли некоторые досадные разногласия: сквайр Хамфри явился к нам с четырьмя сотнями гиней. Его простодушный вид и определенные сигналы, пробегавшие по добродушным мускулам лица Хамфри, встревожили эти сообщества. Ибо мошенники столь же искусны в физиогномике, как и нищие, и знают, где надеяться на добычу, так же хорошо, как те — где просить милостыню. Перт был человеком, идеально подходящим для того, чтобы сойтись с Хамфри как светский джентльмен; ибо необразованный дурак всегда очарован своей противоположностью — щеголем; а щеголь — это тот, кого болван, лишенный опыта и непривычный к обществу, почитает первым из людей. Он всегда смотрит на него с завистью и непременно стал бы таким же, если бы его не подавляли деревенская грубость или застенчивость. Благодаря этой симпатии между Пертом и Хамфри возникла полная дружба, которая закончилась тем, что последнего обобрали до нитки. Несколько дней мы могли видеть этого несчастного юношу без гроша в кармане, без шпаги, а однажды и без шляпы, с тайной тоской, изнывающего по своей табакерке; он стал посмешищем всего города, но более всего — тех, кто его ограбил. Наконец, пришли новые векселя, и лица их тотчас прояснились, старая приязнь и фамильярность возобновились, и братство пригласило его на обед. Вы должны знать, что пока он пребывал в своих днях одиночества, один простолюдин, исключенный из дележа добычи, шепнул сквайру, что его надули, и предостерег от повторного риска. Однако надежда вернуть табакерку, подаренную ему теткой, заставила его снова сесть за игру после обеда; но, помня о том, что ему сказали, он заметил нечто, побудившее его заявить им, что они — компания мошенников. Тотчас Толбой набросился на него и, оказавшись сильнее в кулачном бою, выставил его за дверь. Доблестный Перт последовал за ним и в свою очередь пнул его; сквайр, посчитав, что это ему больше по силам, обиделся и вызвал его на дуэль; но из-за разногласий по поводу времени и места друзья вмешались (ибо у него еще оставались деньги) и убедили его просить прощения за то, что он спровоцировал их на избиение, а они попросили прощения у него за то, что сделали это. Компания, обсуждая, откуда Хамфри мог получить информацию, пришла к выводу, что это должно быть дело рук какого-то злонамеренного простолюдина; и, чтобы отомстить, красавчик Богг выследил их притоны и в лавке, где некоторые из них играли с дамами, показал кости, которые он нашел или сделал вид, что нашел у них; и, объявив, насколько они фальшивы, предостерег компанию от того, с кем они играют. Своей показной прямотой он очистил свою репутацию, по крайней мере в глазах дураков и некоторых глупых женщин; но в глазах мыслящих людей она все еще оставалась запятнанной историей сквайра: однако он добился большого успеха; ибо на следующий день он запер компанию вместе с собой и своими сотоварищами и обобрал их по своему усмотрению.

Не могу выразить вам, с каким негодованием я взираю на то, как благородный дух джентльменов вырождается в дух карманных воров. Тщетно надеяться на исцеление, пока столь многие из этого братства получают и наслаждаются состояниями в двадцать, тридцать и пятьдесят тысяч фунтов стерлингов безнаказанно, проникают в лучшие общества и распространяют эту заразительную подлость по всей нации, в то время как мелкие жулики, грабящие из-за голода или наготы, приносятся в жертву слепому, а в этом отношении пристрастному и несовершенному закону. Если бы вы могли открыть людям глаза на причину всего этого, на великого развратителя наших нравов и морали, виновника большего числа банкротств, чем война, и верную погибель всякого трудолюбия, бережливости и добродушия; одним словом, всех добродетелей; я имею в виду публичную или частную игру в карты или кости; как охотно я внес бы свой посильный вклад и, возможно, прислал бы вам некоторые мемуары о жизни и политике некоторых членов этого братства, имеющих большой вес, которые могли бы быть вам полезны для прояснения этого вопроса к следующей сессии; чтобы все, кто заботится о своей стране или потомстве и видит пагубные последствия такого общественного порока, могли стремиться к его искоренению посредством действенных законов. В согласии с этим благим замыслом, я остаюсь,

Ваш покорный слуга и т. д.

Бат, 30 августа.

Мистеру Бикерстаффу,

Пятница, 2 сентября.

Я от всего сердца присоединяюсь к вам в вашем похвальном замысле против мирмидонян, равно как и к вашим недавним намекам против пылких щеголей; и пользуюсь этой возможностью, чтобы поздравить вас с успехом ваших трудов, который я наблюдал вчера у одного из самых горячих городских забияк, который не только старается улыбаться мягко, но и был замечен в том, что трижды стерпел противоречие, не выказав ни малейшего признака нетерпения. Эти, скажу я, столь счастливые начинания сулят многое, и по этой причине я радуюсь, что вы взялись выгнать псов из конур; работа столь полезная, что я удивляюсь, как она так долго ускользала от вашей бдительности; и призываю вас, ради заботы, которую вы питаете к добрым людям Англии, продолжать ваш замысел; и чтобы эти паразиты не льстили себя надеждой, что они остаются нераскрытыми, я желаю, чтобы вы дали знать Джеку Хоти, что вся тайна его надувательства своего друга со швейцарцем в «Тэтчед Хаус» хорошо известна, как и его подслащивание рыцаря; и я буду признателен за эту услугу.

Ваш покорнейший слуга и т. д.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[108] Полковник Ривет был одним из офицеров, погибших в битве при Мальплаке. Герцог Аргайл получил семь пулевых пробоин в одежде, но остался невредим. Генерал Уэбб, отличившийся своей победой при Винендале в 1708 году, к большому огорчению Мальборо, был опасно ранен при Мальплаке.

[109] Мерзавцы. См. № 56.

[110] См. № 61.

[111] Удивляюсь.

№ 66. [Стил.

From Thursday, Sept. 8, to Saturday, Sept. 10, 1709.

Кофейня Уилла, 9 сентября. [113]

Темой беседы в этот вечер были красноречие и изящные жесты. Лисандр, который несколько своеобразен в своем образе мыслей и речи, сказал нам, что человек не может быть красноречивым без действия: ибо поведение тела, поворот глаз и подходящий звук для каждого произносимого слова — все должно способствовать тому, чтобы сделать оратора совершенным. Действие для того, кто говорит публично, — это то же самое, что хорошие манеры в обычной жизни. Таким образом, как некоторая бесстрастность в выражении лица придает вес шутке или остроте, так и живое сознание придает изящество великим чувствам. Шутка должна быть неожиданной; поэтому ваша непринужденная манера — это достоинство в выражении веселья; но когда вы говорите на серьезную тему, чем больше вы сами взволнованы, тем больше вы взволнуете других. «Есть, — сказал он, — замечательный пример такого рода: Эсхин, знаменитый оратор древности, выступал в Афинах в великом деле против Демосфена; но, проиграв его, удалился на Родос. Красноречие было тогда качеством, наиболее почитаемым среди людей; и магистраты того места, услышав, что у него есть копия речи Демосфена, попросили его повторить обе их речи. После своей собственной он прочел также речь своего противника. Люди выразили свое восхищение обеими, но речью Демосфена — в большей степени. «Если вы, — сказал он, — так тронуты, услышав лишь то, что сказал этот великий оратор, как бы вы были поражены, если бы видели, как он говорит? Ибо тот, кто только слышит Демосфена, теряет лучшую часть речи». Несомненно, что те, кто говорит изящно, представлены очень бледно, когда их речи читаются или повторяются неумелыми людьми; ибо есть нечто присущее каждому человеку, настолько неотъемлемое от его мыслей и чувств, что другому почти невозможно дать об этом верное представление. Вы можете заметить в обычном разговоре, когда повторяется чья-то фраза, знакомый этого человека немедленно заметит: «Это так похоже на него, мне кажется, я вижу, как он выглядел, когда говорил это». Но из всех людей на земле нет никого, кто озадачивал бы меня так сильно, как духовенство Великобритании, которое, я полагаю, является самым ученым собранием людей в мире; и все же это искусство говорить, с надлежащими украшениями голоса и жеста, полностью ими игнорируется; и я готов поспорить, если бы глухой человек увидел, как большинство из них проповедует, он скорее подумал бы, что они читают только содержание какой-то речи, которую намеревались произнести, а не находятся в самом процессе ораторства, даже когда они говорят о таких вещах, о которых, казалось бы, невозможно думать без волнения. Я признаю, что есть исключения из этого общего наблюдения, и что декан [114], которого мы слышали на днях вместе, — оратор. Он так внимателен к своей пастве, что заучивает наизусть то, что собирается им сказать; и у него такое мягкое и изящное поведение, что оно не может не привлечь вашего внимания. Его внешность, надо признаться, является немалой рекомендацией; но его следует высоко похвалить за то, что он не теряет этого преимущества и добавляет к правильности речи (которая могла бы пройти критику Лонгина) действие, которое было бы одобрено Демосфеном. У него есть особая сила в его манере, и многие из его слушателей [115] не могли бы быть понимающими слушателями его проповеди, если бы в его действиях не было объяснения, равно как и изящества. Это его искусство используется с самой точной и честной сноровкой. Он никогда не пытается воздействовать на ваши страсти, пока не убедит ваш разум. Все возражения, которые он может сформулировать, раскрываются и рассеиваются, прежде чем он использует малейшую горячность в своей проповеди; но когда он считает, что завладел вашей головой, он очень скоро покоряет ваше сердце; и никогда не притворяется, что показывает красоту святости, пока не убедит вас в ее истинности. Если бы каждый из наших священнослужителей был столь же внимателен к тому, чтобы рекомендовать истину и добродетель в их надлежащем виде, и проявлял к ним столько заботы, чтобы придать им всю возможную дополнительную силу, невозможно, чтобы бессмыслица имела так много слушателей, как вы находите в диссидентских собраниях, без всякой причины в мире, кроме той, что она произносится экспромтом; ибо обычные умы полностью управляются своими глазами и ушами, и нет способа добраться до их сердец, кроме как через власть над их воображением. Есть мой друг и веселый компаньон Дэниел [116]: он знает гораздо больше, чем говорит, и может составить правильную речь так же хорошо, как любой ортодоксальный сосед. Но он очень хорошо знает, что кричать: «Возлюбленные мои!», и слова: «Благодать! Возрождение! Освящение! Новый свет! День! День! Да, возлюбленные мои, день! Или, скорее, ночь! Ночь приближается! И суд придет, когда мы меньше всего этого ожидаем!» и так далее — он знает, что быть горячим — единственный способ добраться до своей аудитории. Дэниел, когда видит, что входит мой друг Гринхэт, может дать ему хороший намек и воскликнуть: «Это только для святых! Для возрожденных!» Благодаря этой силе действия, хотя и смешанной со всей мыслимой бессвязностью и сквернословием, Дэниел может смеяться над своим епископом и толстеть на добровольных пожертвованиях, в то время как приходской священник судится за половину своих причитающихся выплат. Дэниел скажет вам, что паства следует не за пастырем, а за овцой с колокольчиком. Еще одна вещь, весьма удивительная, которую этот ученый корпус должен был бы упустить, — это обучение чтению; что является самой необходимой частью красноречия для того, кто должен служить у алтаря: ибо нет человека, который не осознавал бы, что ленивый тон и невнятный звук наших обычных чтецов обесценивают самую правильную форму слов, когда-либо существовавшую в любом народе или языке, чтобы выразить наши собственные нужды или Его силу, у Кого мы просим помощи. Не может быть большего примера силы действия, чем у маленького священника Дэппера [117], который является обычным спасением для всех ленивых кафедр в городе. Этот щеголеватый юноша обладает очень хорошей памятью, быстрым взглядом и чистым платком. Снаряженный таким образом, он открывает свой текст, аккуратно закрывает книгу, показывает, что в его Библии нет заметок, открывает обе ладони и показывает, что там тоже все чисто. Таким образом, с решительным видом мой молодой человек продолжает без колебаний; и хотя от начала до конца своей милой проповеди он не использовал ни одного правильного жеста, все же в заключение церковный староста снимает перчатки с его головы: «Скажите, кто этот необыкновенный молодой человек?» Таким образом, сила действия такова, что она более убедительна, даже когда неуместна, чем все доводы и аргументы в мире без нее». Этот джентльмен закончил свою речь словами: «Я не сомневаюсь, что если бы наши проповедники научились говорить, а наши чтецы — читать, то через шесть месяцев у нас не осталось бы ни одного диссидента в радиусе мили от церкви в Великобритании».

Из моей квартиры, 9 сентября.

Я получил письмо от одного молодого человека, который жалуется мне, что он был обучен на галантерейщика и теперь только что закончил свое обучение, но, к несчастью (ибо у него нет никакого образования, соответствующего его нынешнему состоянию), дядя оставил ему 1000 фунтов стерлингов в год.

Молодой человек осознает, что он такой щеголеватый, что боится, что никогда не станет благовоспитанным, пока жив, но обращается ко мне, чтобы узнать, какой метод применить, чтобы улучшить свои манеры и стать светским джентльменом. Он добавляет, что многие из тех дам, которые раньше были его покупательницами, навещают его мать специально, чтобы попасться ему на глаза, и он боится, что будет вынужден жениться против своей воли; «ибо», говорит он, «если кто-нибудь из них попросит меня, я не смогу ей отказать. Я», продолжает он, «совершенно не знаю, как с ними обращаться; ибо хотя я был самым дерзким существом в мире, когда был старшим приказчиком, и мог подать даму первого ранга к ее карете так же хорошо, как ее собственный джентльмен-ушер, теперь я совершенно не в своей тарелке и лишаюсь дара речи в их компании. Они хвалят мою скромность мне в лицо. Никто не стесняется говорить, что я, несомненно, стал бы лучшим мужем в мире, человек моего трезвого воспитания. Миссис Уод-би высматривает все возможности, чтобы остаться со мной наедине. Поэтому, добрый мистер Бикерстафф, вот мои документы в приложении; если вы сможете найти какой-либо изъян в моем праве на наследство, чтобы оно могло перейти к следующему наследнику, который ходит в кофейню Сент-Джеймс и к Уайту и мог бы им наслаждаться, я был бы чрезвычайно доволен двумя тысячами фунтов, чтобы начать свое дело и жить так, как, я знаю, мне подобает, вместо того чтобы всю жизнь быть посмешищем в слишком хорошем обществе. Если бы вы могли послать за моим кузеном и убедить его принять наследство на этих условиях, и чтобы никто об этом не узнал, вы бы чрезвычайно меня обязали».

На первый взгляд я счел это предложение весьма причудливым; однако при более зрелом размышлении я не мог не восхититься благоразумием и здравым смыслом молодого джентльмена; ибо нет ничего более тягостного, чем жить так, как, человек знает, ему не подобает. Я проконсультировался по этому поводу с мистером Обадией Гринхэтом, и он настолько доволен этим человеком, что у него возникло желание самому забрать наследство; но, подумав, он предложил такой выход. «Я был бы очень рад, — сказал он, — сохранить наследство там, где оно есть, если бы мы могли как-то облегчить положение молодого человека; поэтому я смиренно предлагаю, чтобы он начал пить в течение полугода, превратился в неряху, а затем начал свое образование заново: ибо существует максима, что тот, кого плохо учили, находится в худшем положении, чем тот, кто совершенно невежествен; поэтому щеголеватый галантерейщик дальше от манер светского джентльмена, чем законченный деревенщина. Чтобы сделать нашего пациента хоть немного лучше, мы должны разучить его тому, что он есть». Я, правда, предложил пролечить его ртутью, но Гринхэт ответил, что если он поправится, то будет таким же чопорным и щеголеватым, как и прежде: поэтому он хочет сделать по-своему; и наш друг должен пить, пока не покроется прыщами и не отрастит брюхо; после чего мы отправим его в Дербишир курить и быть похороненным вместе с предками. Я действительно желаю, чтобы он сохранил свою жизнь в наследстве, потому что у него есть такое верное чувство самого себя и своих способностей, чтобы знать, что для него несчастье быть богатым человеком. Этот юноша, кажется, понимает, что жизнь джентльмена — это та, которую труднее всего прожить с подобающим поведением; ибо хотя у него есть поддержка без искусства или труда, все же его манера наслаждаться этим обстоятельством — вещь, которую следует обдумать; и вы видите среди людей, удостоенных общего звания джентльменов, так много противоречий этому характеру, что носить его — величайшее несчастье: по этой причине я вынужден изменить обстоятельства нескольких человек в этом городе. Гарри Лакер настолько точен в своей одежде, что я отдам его наследство его младшему брату, а его самого сделаю учителем танцев. Нокс Лайтфут настолько проворен и так ценит себя за это, что у меня есть мысли сделать его охотником для стаи гончих, а его землю отдать кому-то, кто будет на ней жить.

Теперь, когда я затронул тему соответствия тому, чем мы обладаем, я запрещаю всем лицам, не принадлежащим к первому сословию или не занимающим какой-либо важной должности, требующей такого отличия, ездить в Гайд-парк на шестерке лошадей, ибо я не могу не считать это величайшей дерзостью: поэтому впредь никто не должен делать это только потому, что он может себе это позволить, без всяких других притязаний. Но что может служить всем целям столь же хорошо, так это позволить всем тем, кто считает богатство главным отличием, появляться в Ринге [118] только с двумя лошадьми, с описью ренты, свисающей с каждой стороны их кареты. Это мысль мистера Гринхэта, который очень скоро собирается опубликовать трактат о роскоши на тему экипажей, в котором он даст нам правила на этот счет и определит надлежащие обязанности и квалификации хозяев и слуг, а также мужей и жен; с трактатом об экономии вне дома, или полном искусстве появления в свете. Это будет очень полезно всем, кто внезапно разбогател или стыдится быть бедным.

----Sunt certa piacula, quæ te

Ter pure lecto poterunt recreare libello.[119]

Я получил известие о новой стае собак, совсем другого сорта, чем те, что упоминались до сих пор. У меня нет точного отчета об их способе охоты, следующее письмо дает лишь краткое уведомление о них.

Сэр,

7 сентября.

Есть еще одна стая собак, от которых нужно избавиться, они обитают вокруг Чаринг-Кросс, у старого «Толстого пса» на углу Букингем-корт [120], возле Спринг-Гарден [121]: говорят, двое из них родились в Эльзатии [122], ныне лежащей в руинах; но они, вместе с остальной стаей, столь же пагубны, как если бы старая конура никогда не была разрушена. Древние отличали этот сорт псов именем Hæredipetes [123], самыми пагубными из всех кусак, ибо они хватают молодых наследников, особенно когда их состояния связаны майоратом, и доводят их одним хорошим укусом до такого состояния, что они не могут после этого пользоваться своими зубами или даже учуять корку хлеба. Вас просят избавиться от них как можно скорее, чтобы порода не размножалась; и ваша забота о том, чтобы привязать их, будет признана,

Сэр,

Ваш покорный слуга,

Филантроп. [124]

Кофейня Сент-Джеймс, 9 сентября.

Мы получили письма из лагеря герцога Мальборо, которые приносят нам дальнейшие подробности великой и славной победы, одержанной над врагом 11-го числа текущего месяца по новому стилю. Число раненых и пленных гораздо больше, чем ожидалось по нашему первому сообщению. Исход дня был сомнительным до полудня; но враг оказал мало сопротивления после того, как их первая линия на левом фланге начала отступать. Точное описание всего дела ожидается с почтой. Французам было разрешено два дня на погребение своих мертвецов и вывоз раненых под честное слово. Те полки Великобритании, которые пострадали больше всего, приказано отправить в гарнизон, а свежие войска приказано направить в поле. Штаты также распорядились вывести войска из городов, чтобы сменить тех, кто потерял так много людей при атаке второго укрепления французов на равнине между Сартом и Жансаром.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[112] Вероятно, Хайдеггер. См. № 1.

[113] Эта статья напечатана в издании сочинений Свифта, подготовленном Скоттом. Но Стил цитирует характер Аттербери как доказательство собственной беспристрастности (Предисловие к «Болтуну»); и этот отрывок процитирован в его «Апологии самого себя и своих сочинений» (1714) с пометкой на полях: «написано самим мистером Стилом». Тем не менее, большая часть этой статьи о красноречии и действии может быть, и, вероятно, является, работой Свифта.

[114] Д-р Фрэнсис Аттербери (1662-1732), впоследствии епископ Рочестерский (см. Предисловие Стила). В 1704 году он был назначен деканом Карлайла.

[115] В часовне больницы Брайдуэлл, где Аттербери был проповедником в течение многих лет.

[116] Дэниел Берджесс (1645-1713), пастор конгрегации индепендентов на Кэри-стрит, Линкольнс-Инн. Его молитвенный дом был разрушен толпой Сашеверелла в 1710 году. Том Браун говорит о его «пулеметной манере произнесения».

[117] Джозеф Трэпп, профессор поэзии в Оксфорде, опубликовавший в 1711 году «Характер нынешнего состава вигов». «Ваш новый лорд-канцлер завтра отправляется в Ирландию. Я его никогда не видел. Он берет с собой некоего Трэппа, священника, в качестве своего капеллана, своего рода претендента на остроумие, второсортного памфлетиста, работающего на дело, которому они платят, отправляя его в Ирландию. Я тоже никогда не видел Трэппа». (Свифт, «Журнал», 7 января 1711 г.)

[118] Ринг был модным местом для верховой езды и прогулок в Гайд-парке, уничтоженным при создании Серпентайна. На него часто ссылаются в «Зрителе». См. № 15, 73 и др.

[119] Horace, 1 Ep. i. 36.

[120] Букингем-корт, на северной стороне Адмиралтейства, вел в Спринг-Гарден. Одним из его самых известных жителей был Дункан Кэмпбелл, предсказатель судьбы, чью биографию написал Дефо.

[121] Спринг-Гарден, между Сент-Джеймсским парком и Чаринг-Кросс, ведет свою историю со времен Якова I. Популярные развлечения, там проводившиеся, были перенесены после Реставрации в Новый Спринг-Гарден в Воксхолле.

[122] Название, данное району Уайтфрайарс, месту убежища для должников. Привилегия убежища была отменена в 1697 году.

[123] Ростовщики, грабящие несовершеннолетних. См. Мольер, «Скупой», акт II, сцена I.

[124] Возможно, Джон Хьюз.

№ 67. [Стил.

From Saturday, Sept. 10, to Tuesday, Sept. 13, 1709.

Из моей квартиры, 12 сентября.

Никто не может представить, пока не попробует, какая это великая боль — быть человеком, пекущимся об общественном благе. Я уверен, что не в силах выразить миру, сколько тревог я перенес, видя, сколь мало пользы принесли мои ночные бдения моим согражданам. Люди будут идти своим путем, несмотря на все мои труды. Я сделал мистеру Дидэпперу частное замечание за ношение туфель с красными каблуками и в то же время был настолько снисходителен, что закрывал на это глаза в течение четырнадцати дней, потому что хотел дать ему их сносить; но после всего этого я узнал, что вчера он появился в новой паре того же сорта. У меня нет большего успеха с мистером Как-его-там [125] в отношении его пуговиц: Стентор [126] все еще ревет; а кости и стаканчики гремят так же громко, как и до того, как я писал против них. Партридж [127] разгуливает средь бела дня, а Эскулап [128] подумывает о том, чтобы добавить новую тесьму к своей ливрее. Однако я должен продолжать выставлять эти безобразия перед глазами людей и позволить им самим отвечать за продолжение своей практики.

Моя сфера [129] гораздо шире, чем люди могли бы подумать на первый взгляд, и я не уступлю никакой части своей юрисдикции, которая распространяется не только на будущее, но и ретроспективно на дела минувшие; и поведение лиц, которые давно сыграли свои роли, в такой же мере подлежит моему рассмотрению, как и поведение моих современников.

Чтобы расставить весь род человеческий по надлежащим местам, согласно мнению, которое их современники составили о них, я с большой тщательностью и глубиной размышлений счел уместным воздвигнуть Палату Славы и установил определенные правила, которые должны соблюдаться при приеме членов в это прославленное общество.

В этой Палате Славы должно быть три стола, но разной длины: первый должен содержать ровно двенадцать человек; второй — двадцать; третий — сто. Это считается полным числом тех, кто имеет хоть какую-то компетентную долю славы. За первым из этих столов должны быть рассажены в порядке двенадцать самых знаменитых людей в мире, не в отношении вещей, которыми они знамениты, а в соответствии со степенью их славы, будь то в доблести, остроумии или учености. Таким образом, если ученый более знаменит, чем солдат, он должен сидеть выше него. Также не должно отдаваться никакого предпочтения добродетели, если человек не является столь же знаменитым.

Когда первый стол заполнен, следующие по известности должны быть рассажены за вторым, и так далее, до числа двадцати; так же и в том же порядке за третьим, который должен вмещать сто человек. За этими столами не должно приниматься во внимание старшинство: ибо если Юлий Цезарь будет признан более знаменитым, чем Ромул и Сципион, он должен иметь преимущество. Ни один человек, который не умер сто лет назад, не должен быть предложен на место за любым из этих столов; и поскольку это общество является исключительно светским, а священные лица движимы более высокими мотивами, чем слава, никакие лица, прославленные в Священном Писании, или любые церковные лица вообще, не должны быть сюда допущены.

В нижнем конце комнаты должен быть боковой стол для лиц великой славы, но сомнительного существования, таких как Геркулес, Тесей, Эней, Ахилл, Гектор и другие. Но поскольку опасаются, что могут возникнуть большие споры о старшинстве, предлагающий смиренно просит мнения ученых в помощь ему при расстановке каждого человека согласно его рангу, чтобы никто не имел справедливого повода для обиды.

Заслуги дела должны судиться большинством голосов.

Для более беспристрастного исполнения этого важного дела желательно, чтобы никто не предлагал своего любимого героя, ученого или поэта; и чтобы ученые были любезны прислать мистеру Бикерстаффу, к мистеру Морфью, возле Зала Канцелярских товаров, свои списки только для первого стола, и в том порядке, в котором они хотели бы их видеть расставленными; после чего составитель сравнит различные списки и сделает другой для публики, в котором каждое имя будет ранжировано согласно голосам, которые оно получило. Под этой палатой должен быть темный свод для такого же числа лиц с дурной славой.

Смиренно предлагается на рассмотрение, не был бы проект лучше, если бы лица с истинной славой встречались в средней комнате, лица с сомнительным существованием — в верхней комнате, а лица с дурной славой — в нижней темной комнате.

Следует отметить, что никакие историки не должны быть допущены за любой из этих столов, потому что они назначены сопровождать различных лиц к их местам и должны использоваться в качестве ушеров на собраниях.

Я призываю ученый мир прислать мне свою помощь в этом замысле, так как это дело слишком большой важности, чтобы один человек мог его решить. Но я уверяю их, что их списки будут изучены с большой верностью, а те, что будут представлены публике, составлены со всей возможной осторожностью.

Тем временем, пока я жду этих списков, я занят тем, что удерживаю людей на правильном пути, чтобы избежать противоположности славы и аплодисментов, а именно — порицания и насмешек. Для этой цели я работаю над тем полезным проектом пенни-почты [130], благодаря которому предлагается создать благотворительное общество: от которого каждый день будут рассылаться циркулярные письма во все части в пределах границ смертности, чтобы сообщать людям об их ошибках в дружеской и частной манере, благодаря чему вы можете знать, что мир думает о них, прежде чем будет объявлено миру, что они таковы. Этот метод не может не принести всеобщих благих последствий: ибо далее добавляется, что те, кто не захочет исправиться с его помощью, должны будут довольствоваться тем, что увидят напечатанными различные письма, которые они проигнорировали, чтобы, когда они не примут частного упрека, они могли быть подвергнуты дальнейшему испытанию публичным. Мне очень жаль, что я вынужден печатать следующие послания такого рода некоторым лицам, и тем более потому, что они принадлежат к прекрасному полу. Это письмо ушло в прошлую пятницу одной очень прекрасной даме.

Мадам,

Я прекрасно понимаю, что нет ничего более нежного, чем репутация и поведение дам; и что когда на их славе появляется хоть малейшее пятно, его почти невозможно смыть. Сказав это, вы поверите, что я чрезвычайно обеспокоен, слыша при каждом моем визите, что ваша манера носить волосы — это простое притворство красоты, равно как и то, что ваше пренебрежение пудрой было общим злом для вашего пола. Для вас преимущество — показать это обилие прекрасных локонов; но я умоляю вас подумать, что сила вашей красоты и подражание вам стоят Элеоноре огромных сумм денег, выплачиваемых ее парикмахеру за фальшивые локоны, помимо того, что позволено ее горничной за сохранение секрета, что она седая. Я должен позволить себе добавить к этому наставлению, что вы не должны царствовать более четырех месяцев и нескольких дней. Поэтому я должен просить вас немного поднять и завить волосы, ибо это просто дерзость — быть такой красивой без искусства; и вы простите меня за то, что я умоляю вас сделать сейчас из сострадания то, что вы скоро должны будете сделать по необходимости. Я,

Мадам,

Ваш покорнейший и самый смиренный слуга.

Эта особа одевается точно так же, как и до того, как я написал: как и дама, которой я адресовал следующий билетик в тот же день:

Мадам,

Позвольте мне умолять вас снять мушки с нижней части вашей левой щеки, и я позволю еще две под вашим левым глазом, что будет способствовать большей симметрии вашего лица; если только вы не пожелаете удалить десять черных атомов на подбородке вашей светлости и носить одну большую мушку вместо них. Если так, вы можете вполне уместно сохранить три вышеупомянутые мушки. Я и т. д.

Я думал, что в этом было все возможное благоразумие и разум; но перехватывают ли мои письма или что-то еще, дама клеит мушки, как и раньше. Всем членам благотворительного общества следует заметить в качестве инструкции к своим посланиям, чтобы они не говорили людям ни о чем, кроме того, что в их силах исправить. Я приведу еще один пример такого способа письма: две сестры на Эссекс-стрит вечно глазеют из окна, как будто не знают цены времени или хотят позвать компанию. По поводу чего я написал следующую строку:

Дорогие создания,

Получив это, закройте свои ставни.

Но я проходил мимо вчера и обнаружил их все еще у окна. Что может сделать человек в этом случае, кроме как продолжать идти и укутаться в свою собственную честность, с удовлетворением лишь от этой печальной истины, что добродетель сама себе награда, и что если никто не стал лучше от его наставлений, то он сам стал более добродетельным от того, что дал эти советы.

Кофейня Сент-Джеймс, 12 сентября.

Письма от 18-го числа из лагеря герцога Мальборо при Гавре сообщают, что были приняты необходимые диспозиции для открытия траншей перед Монсом. Руководство осадой должно быть поручено принцу Оранскому, который намеревался занять свой пост соответственно с тридцатью батальонами и тридцатью эскадронами на следующий день. 17-го числа генерал-лейтенант Кадоган отправился в Брюссель, чтобы ускорить доставку боеприпасов и артиллерии, которые должны быть использованы в этом предприятии; и союзная армия была растянута от Эны до Труйля, чтобы прикрыть осаду. Потери союзников в недавней битве точно не известны; но из списка, переданного Генеральным штатам, видно, что число убитых и раненых на их службе составляет около восьми тысяч. Подсчитано, что англичане потеряли 1500 человек, а остальные союзники — около пяти тысяч, включая раненых. Генеральные штаты приняли самые быстрые и эффективные меры для подкрепления своих войск; и ожидается, что через восемь или десять дней армия будет такой же многочисленной, как до битвы. Дела в Италии не представляют нам ничего примечательного; только то, что есть надежда, что разногласия между дворами Вены и Турина будут быстро улажены. Письма из Польши представляют нам близкую перспективу увидеть короля Августа восстановленным на троне, так как все стороны очень усердно стремятся примириться с его интересами.

Кофейня Уилла, 12 сентября.

Из всех милых искусств, в которых преуспевают наши современные писатели, нет ни одного, которое было бы более рекомендовано для подражания начинающим, чем искусство перехода от одной темы к другой. Я не знаю, хорошо ли я выражаюсь; но несомненно, что способ связывания дискурса, используемый в «Меркюр Галант» [131], «Джентльменском журнале» [132] и других ученых сочинениях, не говоря уже о том, как естественно вещи представляются тем, кто разглагольствует с кафедр, и в других случаях, которые случаются у ученых, — это методы, достойные похвалы. Я сам попробую этот стиль в нескольких строках. Предположим, я рассуждаю о переходе короля Швеции через Борисфен. Борисфен — великая река, и она напоминает мне о Дунае и Рейне. О Дунае я не могу думать, не вспоминая того несчастного принца, который имел такие прекрасные территории на его берегах; я имею в виду герцога Баварского, который, согласно нашим последним письмам, отступил от Монса. Монс — такое же сильное укрепление, как и любое другое, не имеющее цитадели; и места, которые не полностью укреплены, — это, по-моему, уроки принцам, что они не всемогущи, а подвержены ударам судьбы. Но поскольку все принцы подвержены таким бедствиям, дело людей литературы — охранять их от наблюдений всех мелких писателей: по этой причине я закончу свои нынешние замечания публикацией следующего объявления, которое должны принять к сведению все, кто живет в предместьях учености.

«Поскольку король Швеции имел несчастье получить рану в пятку; мы настоящим запрещаем всем эпиграмматистам на обоих языках и в обоих университетах, равно как и всем другим поэтам, какого бы то ни было звания, делать какие-либо упоминания об Ахилле, получившем свою смертельную рану в ту же часть тела.

«Мы также запрещаем все сравнения в кофейнях между Александром Великим и вышеупомянутым королем Швеции, а также проведение каких-либо параллелей между смертью Паткуля и Филотаса [133]; будучи весьма обеспокоены теми размышлениями, которые у многих политиков уже готовы на этот случай, и желая, насколько это в наших силах, избавить город от всех неуместностей такого рода».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[125] См. № 21.

[126] См. № 54, 61.

[127] См. № 1, 56, 59.

[128] См. № 44, 47.

[129] Часть этой статьи, начинающаяся здесь и заканчивающаяся словами «со всей возможной осторожностью» (стр. 130), напечатана в издании сочинений Свифта, подготовленном Скоттом, и, несомненно, принадлежит перу декана. См. № 81, примечание.

[130] Пенни-почтовая система была создана в Лондоне в 1683 году Уильямом Докрой, купцом, который был уволен с должности контролера в 1700 году. В 1709 году Чарльз Пови, проектировщик, начал полупенсовую перевозку писем для метрополии, но в ноябре генеральные почтмейстеры подали на него иск за нарушение их монополии, и Пови был оштрафован на 100 фунтов стерлингов.

[131] «Меркюр Галант» издавался в 1673 году и в последующие годы. Новое периодическое издание с тем же названием было начато в 1710 году.

[132] «Джентльменский журнал; или Ежемесячный сборник» издавался Мотте в период между 1692 и 1694 годами в формате кварто.

№ 68. [Стил.

From Tuesday, Sept. 13, to Thursday, Sept. 15, 1709.

Из моей квартиры, 14 сентября. [134]

Прогресс наших начинаний будет неизбежно сильно прерван, если ученый мир не соблаговолит прислать свои списки в Палату Славы [135] со всей поспешностью. Ничто так не может способствовать созданию благородного соревнования в нашей молодежи, как почетное упоминание тех, чьи действия пережили обиды времени и настолько рекомендовали себя миру, что стало ученостью знать малейшее обстоятельство их дел. Это великий стимул — видеть, что некоторые люди поднялись так высоко над своими собратьями; что жизни обычных людей тратятся на расспросы о конкретных действиях самых прославленных. Истинно то, что без этого импульса к славе и репутации наше трудолюбие застаивалось бы, а то живое желание радовать друг друга угасало бы. Это мнение было настолько укоренилось в языческом мире, что их чувство жизни казалось пресным, если их бытие не было оживлено сознанием того, что они почитаемы остальным миром. Изучая пропорцию славы людей для моего стола из двенадцати, я подумал, что это неплохой способ, поскольку я установил правило, что они должны быть ранжированы просто по тому, насколько они знамениты, без учета их добродетели, спросить совета у моей сестры Дженни и особо упомянул ей имя Аристотеля. Она немедленно сказала мне, что он был очень великим ученым и что она читала его в пансионе. Она, конечно, имеет в виду безделушку, продаваемую разносчиками, под названием «Проблемы Аристотеля». Но это вызвало во мне большое сомнение, следует ли добавлять к его счету славу, увеличенную навязыванием других, или эти наросты, которые вырастают из его реальной репутации и дают поощрение другим выдавать вещи под прикрытием его имени, должны учитываться при предоставлении ему места в палате? Этот пунктик отсылается на рассмотрение ученых. Тем временем, настолько злобно человечество, что я полагаю, у меня уже есть имена, присланные мне в достаточном количестве, чтобы заполнить мои списки для темной комнаты, и каждый достаточно склонен присылать свои отчеты о недостойных. Эта недоброжелательность происходит не от реальной неприязни к добродетели, а от дьявольской предвзятости против нее, которая заставляет людей желать уничтожить то, чему они не хотят подражать. Таким образом, вы видите, что самые великие характеры среди ваших знакомых и тех, с кем вы живете, очерняются всеми, кто стоит ниже их по добродетели, которые никогда не упоминают их иначе как с оговоркой. Однако я полагаю, что не доставлю миру много хлопот с заполнением моих столов для тех, кто имеет дурную славу, ибо у меня есть мысли засадить мошенников туда так быстро, как только смогу их схватить.

В настоящее время я занят просмотром различных уведомлений, которые я получил об их манере ловкости и способе игры в кости, чтобы сделать все «ругг» [136], как говорят на жаргоне. Все искусство закрепления кости недавно было прислано мне человеком, который был из братства, но стал неспособен из-за потери пальца, из-за чего он не может практиковать этот трюк, как раньше. Но я в большом затруднении, как назвать некоторых лиц прекрасного пола, которые являются сообщницами рыцарей индустрии; ибо мои метафорические собаки понимаются достаточно легко; но женский род слова «собака» имеет такой резкий звук, что мы не знаем, как его назвать. Но я достоверно проинформирован, что есть собаки женского пола, столь же прожорливые, как и самцы, и делают авансы молодым людям без всякой другой цели, кроме как войти в фамильярность с их кошельками. У меня также есть длинные списки лиц высокого положения, которые, безусловно, придерживаются того же режима, что и эти бандиты, и способствуют их обманам над неразборчивыми людьми своего собственного ранга. Они добавляют свою добрую репутацию, чтобы осуществлять самозванство других, чьи имена иначе были бы достаточной защитой от попадания в их руки. Но ради чести нашей нации, они останутся неназванными, при условии, что мы больше не услышим о таких практиках и что они впредь не будут терпеть общество тех, кого они знают как общих врагов порядка, дисциплины и добродетели. Если окажется, что они продолжают поощрять их, против них нужно будет действовать согласно строжайшим правилам истории, где все должно быть изложено перед миром беспристрастно и без уважения к лицам.

So let the stricken deer go weep.[137]

Кофейня Уилла, 14 сентября.

Я нахожу оставленное здесь для меня следующее послание:

Сэр,

Недавно прочитав ваше рассуждение о семье Труби [138], в котором вы отмечаете, что есть некоторые, кто впадает в смех из-за определенного доброжелательства в их характере, а не из обычного мотива, а именно — презрения и торжества над несовершенствами других, я составил хорошее представление о вашем знании человечества. И поскольку у вас трагикомический гений, я прошу вас оказать любезность и высказать нам свои мысли о совершенно ином эффекте, который также вызван другими мотивами, чем те, что обычно принимаются во внимание. То, о чем я хотел бы, чтобы вы рассуждали, — это причина пролития слез. Я желаю, чтобы вы немного обсудили это, с наблюдениями по поводу различных случаев, которые побуждают нас к этому выражению нашей обеспокоенности и т. д.

Чтобы выполнить просьбу этого любезного джентльмена, я не нахожу способа более краткого, чем обращение к различным движениям собственной души в разные моменты долгой жизни, к вечеру которой я пришел, пережив столько же разнообразных событий, сколько выпадало на долю любого другого человека. Я часто размышлял о том, что существует огромное сходство в движениях сердца при радости и при печали; и мне кажется, что обычный повод для последней, как и для первой, — это нечто внезапное и неожиданное. У разума нет достаточного времени, чтобы собрать свои силы, и он немедленно изливается в слезах, прежде чем мы успеваем выразить себя словами или жалобой. Самые известные причины этих капель из наших глаз — жалость, печаль, радость и примирение. Прекрасный пол, созданный из человека, а не из земной тверди, обладает более тонкой человечностью, чем мы, и жалость — самая частая причина их слез: ибо, поскольку мы внутренне предрасположены к любым жизненным обстоятельствам, и все, что случается с одним человеком, могло бы произойти с любым другим из рода человеческого, себялюбие и чувство боли, которую мы сами испытали бы в обстоятельствах того, кому сочувствуем, являются причиной этого сострадания. Такое размышление в груди женщины немедленно склоняет ее к слезам; но мужчину оно заставляет задуматься о том, как следует поступить в подобном случае, чтобы это соответствовало достоинству его натуры. Таким образом, женщина всегда тронута теми, чьи стенания она слышит, а мужчина — теми, кого он видит страдающими в молчании. Именно собственное поведение человека в тех обстоятельствах, в которых он оказался, вызывает к нему уважение окружающих, а не просто само по себе несчастье, требующее нашей жалости: ибо мы никогда не питаем к человеку того чувства, которое он испытывает к самому себе. Тот, кто хвалит себя, никогда не покупает нашего одобрения; как и тот, кто оплакивает себя — нашей жалости. Проходя на днях по переулку, я заметил шумного наглого нищего, который вопил, что был ранен на торговом судне, что потерял свои бедные конечности, и показывал перевязанную ногу. Все проходящие мимо спешили уйти с глаз долой и не слышать его. Но бедняга в конце прохода, в потертом сюртуке, с меланхоличным видом и тихим голосом, просил их взглянуть на человека, не привыкшего просить милостыню. Последний получил подаяние почти от каждого прохожего. Струны сердца, которых нужно коснуться, чтобы вызвать в нас сострадание, не зазвучат иначе, как под самой искусной рукой. Мы видим в трагических представлениях, что не пышность языка или великолепие нарядов, в которых разыгрывается страсть, трогают чувствительные души, а нечто простое и незамысловатое, что проникает в наши души через ту симпатию, которая дана нам для нашего взаимного доброжелательства и служения. В трагедии «Макбет», где Уилкс играет роль человека, чья семья была убита в его отсутствие, неистовость его страсти, которая проносится потоком бедственных обстоятельств, лишь поднимает мой дух и приводит меня в тревогу; но когда он искусно делает вид, что задыхается, и доведен до того, что не может сказать больше, а после секундного раздумья восклицает, лишь вытирая глаза: «Что, оба ребенка! Оба, оба моих ребенка погибли!» — невозможно сопротивляться печали, которая, кажется, перебрала все возможные причины для утешения, но не нашла выхода. Не осталось ни одного, но оба, оба убиты! Такие внезапные отступления от нити рассуждения и простая мысль, выраженная безыскусным образом, — это неотразимые удары красноречия и поэзии. Тот же великий мастер, Шекспир, может дать нам примеры всех мест, где наши души уязвимы, и всегда вызывает наши слезы; но следует заметить, что он извлекает их из какого-то неожиданного источника, который кажется не совсем связанным с основным повествованием. Так, когда Брут и Кассий спорили в трагедии «Цезарь» и перешли к горячим словам друг против друга, до такой степени, что дело едва не дошло до чего-то рокового, пока они не опомнились; Брут делает больше, чем просто извиняется за вспыльчивость, в которой пребывал, говоря: «Порция умерла». Здесь Кассий полон нежности и готов растаять, когда понимает, что разум его друга был занят величайшим горем, которое только можно вообразить, в то время как он сам усугублял его спором о пустяках; что заставляет его в муке сердца воскликнуть: «Как я не убил тебя, когда так провоцировал?» Это случай, который трогает душу во всех ее чувствах; и сердце Кассия было в одно мгновение задето всеми мягкими уколами жалости, раскаяния и примирения. Гораций действительно сказал: «Если хочешь, чтобы я плакал, ты должен сначала заплакать сам». Это не буквально верно, ибо, если мы понаблюдаем за природой, можно было бы с таким же правом сказать, что я непременно заплачу, если ты этого не сделаешь; но смысл этого выражения в том, что невозможно передать страсть, если вы не покажете, что сами страдаете. Поэтому истинное искусство, по-видимому, заключается в том, что, когда вы хотите, чтобы персонаж, которого вы изображаете, вызвал жалость, вы должны показать его одновременно в величайшем горе и в борьбе за то, чтобы перенести его с достоинством и терпением. В этом случае мы вздыхаем за него и отдаем ему каждый стон, который он подавляет. Я помню, когда я был достаточно молод, чтобы следовать за полевой охотой, я не раз уезжал прочь при смерти оленя, когда видел животное в страдании, которое казалось человеческим, без малейшего шума, роняющим слезы, когда оно было доведено до крайности; и я думал о той печали, в которой видел его, когда его окорок попадал на стол. Но наши слезы даны не только для объектов жалости, но разум прибегает к этому облегчению во всех случаях, которые вызывают у нас сильные эмоции. Таким образом, склонность проливать слезы — это признак как великого, так и малого духа. Я слышал, что нынешний Папа никогда не проходит сквозь народ, который всегда опускается на колени толпами и просит его благословения, чтобы слезы не текли из его глаз. Это должно происходить от воображения, что он отец всех этих людей, и что он тронут столь обширным благожелательством, что оно прорывается в страсть слез. Вы видите друзей, которые долго отсутствовали, охваченных тем же образом: тысяча маленьких образов теснятся в их сознании при встрече, как все радости и горести, которые они познали во время разлуки; и в одном порыве мысли они осознают, как должны были бы участвовать в этих событиях, и плачут, потому что их умы слишком полны, чтобы ждать медленного выражения слов.

His lacrimis vitam damus, et miseressimus ultro.[147]

Недавно из Лондонской стаи вырвался очень высокий и опасный шулер. Сейчас он в Бате, и есть опасения, что он учинит ужасное опустошение среди игроков. Его манера шулерства нова и называется «Топ». Он закрепляет одну кость между двумя пальцами: другая фиксируется с помощью знаменитого воска, изобретенного аптекарем, ставшим впоследствии игроком; немного этого воска он наносит на указательный палец, и это удерживает кость в стаканчике по его воле. В последнее время такими способами были выиграны огромные суммы; но есть надежда, что этот намек на его манеру мошенничества откроет глаза многим, кого каждый день обманывают.

Сейчас в печати и скоро будет опубликована книга под названием «Приложение к презрению к духовенству», в которой будет подробно изложено, что все наши разногласия происходят из-за лени лиц священного сана и что ни один из нынешних расколов не мог бы проникнуть в паству, если бы не небрежность пастырей. В этом трактате есть отступление, доказывающее, что притязания, время от времени выдвигаемые священством о том, что Церковь в опасности, — это лишь уловка, чтобы заставить мирян страстно заботиться о том, к чему сами они были небрежны. Все заканчивается увещеванием духовенства к изучению красноречия и практике благочестия как единственному методу поддержания высшей из всех почестей — почести священника, который живет и действует в соответствии со своим саном.

СНОСКИ:

[133] Филота, сын Пармениона, был одним из полководцев Александра Македонского. Он был арестован за измену, дал признательные показания под пытками и был побит камнями перед войсками. Жан Рейнгольд фон Паткуль (1660–1707), ливонский дворянин, попавший в немилость при шведском дворе, нашел путь к королю Августу в Польше и был обвинен в подстрекательстве этого монарха к нападению на Ливонию. Когда был составлен мирный договор, Карл XII сделал выдачу Паткуля одним из условий; и после долгих проволочек он был передан генералу Мейерфельдту и колесован в октябре 1707 года. В «Ревью» от 20 августа 1709 года Дефо критиковал поведение Карла XII в этом вопросе и сказал, что после этого варварского действия он не имел успеха. Он дорого заплатил за кровь Паткуля.

[134] Эта статья напечатана в издании сочинений Свифта, подготовленном Скоттом.

[135] См. № 67.

[136] См. № 39.

[137] «Что ж, пусть раненый олень идет плакать» («Гамлет», акт III, сц. 2, ст. 282).

[138] См. № 63.

[139] Ср. № 47.

[140] См. № 19.

[141] «Юлий Цезарь», акт IV, сц. 3.

[142] Стивенс привел тот факт, что автор «Болтуна» здесь цитирует пьесу Шекспира в переработке Давенанта, как аргумент, доказывающий, как мало читали Шекспира. Де Квинси сделал несколько превосходных замечаний по этому поводу в своей «Жизни Шекспира». («Британская энциклопедия», 7-е изд.)

[143] «Как я не убил тебя, когда так провоцировал?» («Юлий Цезарь», акт IV, сц. 3).

[144] «Наука поэзии», 102.

[145] «В те времена не было критики Шекспира, которую можно было бы сравнить с этой критикой Стила, от начала и до конца «Болтуна». Без какого-либо заданного анализа или тонко сплетенной теории, а лишь брошенная кое-где, время от времени, с небрежным изяществом, она тем не менее отличается тончайшей проницательностью... Он ставит его так же высоко в философии, как и в поэзии, и в этике человеческой жизни и страстей цитирует его авторитет как высший. Никто, кроме Стила, тогда не думал критиковать его в таком ключе». (Форстер.)

[146] Климент XI.

[147] Вергилий, «Энеида», II, 145.

[148] См. № 56 и др.

[149] «Исследование оснований и причин презрения к духовенству и религии» было опубликовано доктором Джоном Ичардом в 1670 году.

№ 69. [ Стил.

From Thursday, Sept. 15, to Saturday, Sept. 17, 1709.

——Quid oportet

Nos facere, a vulgo longe latèque remotos?

Hor., 1 Sat. vi. 18.

Из моей квартиры, 16 сентября.

Поскольку это относится к нашему нынешнему бытию, великая цель образования — возвысить нас над чернью; но что подразумевается под чернью, мне кажется, понимается недостаточно. Во мне, действительно, это слово вызывает совсем иную идею, чем обычно у других; но, возможно, это происходит оттого, что я стар и начинаю терять вкус к таким удовольствиям, которые являются обычным развлечением людей. Однако, каково бы ни было мое мнение в этом случае, я выскажу его; ибо возможно, что такой ход мыслей будет воспринят другими, которые могут обрести от него столько же спокойствия, сколько я сам. Для меня величайшая низость и нечто гораздо ниже философа, под которым я подразумеваю джентльмена, — причислять человека к черни по его жизненному положению, а не по его поведению, его мыслям и чувствам в этом положении. Ибо если человек обременен богатством и почестями и в этом состоянии жизни имеет мысли и склонности ниже самого последнего ремесленника; разве такой ремесленник, который в меру своих сил добр к друзьям, умерен в своих требованиях за свой труд и весел в своем занятии, не намного превосходит того, кто живет не для чего иного, как для служения самому себе, и присваивает себе предпочтение во всех своих словах и действиях перед теми, кто исполняет свою роль с гораздо большей грацией, чем он сам? Эпиктет с большим воодушевлением использовал подобие театральной сцены для человеческой жизни. «Не следует, — говорит он, — рассматривать среди актеров, кто принц, а кто нищий, но кто лучше играет принца или нищего». Жизненные обстоятельства не должны быть тем, что дает нам место, но наше поведение в этих обстоятельствах — вот что должно быть нашим твердым отличием. Таким образом, мудрый человек не должен считать никого выше или ниже себя, кроме как в том, что касается внешнего порядка и дисциплины мира: ибо если мы будем иметь слишком высокое представление о значимости наших начальников или подчиненности наших подчиненных, это плохо скажется на нашем поведении по отношению к тем и другим. Но тот, кто не считает никого выше себя, кроме как за его добродетель, и никого ниже себя, кроме как за его порок, никогда не будет подобострастным или высокомерным не к месту, но будет часто подражать людям, стоящим ниже его по рангу, и жалеть тех, кто выше его. Это чувство человечества настолько далеко от уравнительного принципа, что оно лишь ставит нас на истинную основу различия и удваивает заслуги тех, кто соответствует своему положению. Человек у власти, который может, без обычных предрассудков, преграждающих путь к истинному познанию и служению человечеству, не замечать мелких различий в судьбе, возвышать безвестные заслуги и не поощрять успешную бездарность, имеет в умах знающих людей облик ангела, а не человека, и стоит выше остальных людей в высшем характере, который он может иметь, — характере их благодетеля. Размышляя таким образом, покуривая трубку этим вечером, я получил немалое удовольствие от известия от Фелиции, что Эбораценсис был назначен губернатором одной из их плантаций. Будучи большим любителем человечества, я разделил счастье того народа, которым должен был управлять человек столь великой человечности, справедливости и чести. Эбораценсис прочитал все схемы, которые писатели создали о правительстве и порядке, и долгое время общался с людьми, у которых в руках бразды правления; так что он может очень хорошо различать химерическую и практическую политику. Это великое благословение (когда людям приходится иметь дело с такими разными характерами в одном и том же виде, как свободные люди и рабы), что те, кто командует, имеют верное чувство самой человеческой природы, благодаря которому они могут смягчить высокомерие господина и облегчить рабство невольника. «Hæ tibi erunt artes». Это понятие, с которым те, кто на плантации, принимают Эбораценсиса: и, составив его гороскоп, я нахожу, что будет сделана запись об управлении этого человека; и на той части берега, откуда он отплывает, чтобы вернуться из своего губернаторства, будет памятник с такими словами: «Здесь люди плакали и прощались с Эбораценсисом, первым губернатором, которого послала наша мать Фелиция, который во время своего командования здесь считал себя ее подданным».

Шоколадный дом Уайта, 16 сентября.

Следующее письмо требует такой внезапной отправки, что все остальное должно подождать до этого времени.

Сэр,

13 сентября, день равен ночи.

«Есть две дамы, которые, имея хорошее мнение о вашем вкусе и суждении, желают, чтобы вы использовали их в следующем частном деле, которое, возможно, вы сочтете очень необычным. Две вышеупомянутые дамы уже довольно давно заключили более искреннюю и постоянную дружбу, чем их противники-мужчины сочтут совместимой с хрупкостью женской натуры; и, будучи по долгому знакомству убеждены в совершенном согласии своих характеров, придумали способ предотвратить свое расставание, и не могут придумать ничего более эффективного (поскольку любовь часто разрушает дружбу), чем отдать обе свои свободы одному и тому же человеку в браке. Джентльмен, которого они выбрали, не воспитан и не приятен, его понимание умеренное, а его особа никогда не была предназначена для того, чтобы очаровывать женщин; но, имея в своей натуре столько корысти, чтобы довольствоваться заключением двойных контрактов при условии получения двойного состояния; и большинство мужчин настолько осознают беспокойство, которое доставляет одна женщина, что они считают его по этим причинам наиболее вероятным лицом из их знакомых, чтобы принять эти предложения. Во всех остальных отношениях он последний человек, которого выбрала бы любая из них, но именно поэтому он предпочтительнее всех остальных. Они желают узнать ваше мнение со следующей почтой, решив отложить дальнейшие действия, пока не получат его. Я, сэр,

«Ваш неизвестный, нежданный,

Покорный слуга,

Бриджит Итерсайд.»

Это очень необычно, и многое могло бы быть возражено мной, человеком, который немного разбирается в гражданском праве, против случая, когда двое выходят замуж за одного и того же человека; но эти дамы, я вижу, вольнодумцы, и поэтому я буду говорить только о благоразумной части этого замысла, просто как философ, не вдаваясь в его достоинства в церковном или гражданском праве. Эти постоянные подруги, Пиледея и Орестея, находятся в затруднении, как сохранить свою дружбу от посягательств любви, для чего они решили выбрать парня, который не может быть объектом привязанности или уважения ни для одной из них, и, следовательно, не может украсть у одной то место, которое каждая занимает в сердце своей подруги. Но во всем своем чтении (а я прочитал все, что написали мудрецы о любви), я нашел величайшую опасность в ревности. Дамы, действительно, чтобы избежать этой страсти, выбирают жалкого парня; но если бы они последовали моему совету, им было бы лучше иметь каждой своего никчемного мужчину; иначе тот, кто был презренным, пока был безразличен им, станет ценным, когда покажется, что он предпочитает одну другой. Я помню, в истории Дон Кихота Ламанчского есть памятный отрывок, который открывает нам слабость нашей натуры в таких деталях. Дон вступает в беседу с джентльменом, которого он называет Рыцарем Зеленого Плаща, и приглашен в его дом. Когда он приходит туда, он пускается в рассуждения и панегирики об экономике, управлении и порядке в его семье, воспитании его детей; и, наконец, о необычайной мудрости того, кто распорядился вещами с такой точностью. Джентльмен произносит монолог про себя: «О, неотразимая сила лести! Хотя я знаю, что это сумасшедший, я не могу не быть увлечен его похвалой».

Дамы найдут это гораздо более верным в случае со своим возлюбленным; и женщина, которая ему больше всего нравится, определенно будет более довольна; та, которую он отвергает, более оскорблена, чем она может себе представить, прежде чем попробует. Теперь я смиренно предлагаю, чтобы они обе вышли замуж за щеголей, которых, как они уверены, они не могут любить, и тогда они могут быть довольно спокойны против перемены привязанности, которой они боятся; и таким образом, сохраняя температуру, при которой они сейчас пишут, наслаждаться в течение жизни «равным днем и ночью».

Кофейня Сент-Джеймс, 16 сентября.

Никаких новостей нет; но люди сейчас проводят время в кофейнях, размышляя о деталях недавнего славного дня и собирая различные части действия, как они представлены в письмах из частных рук или уведомлениях, данных нам отчетами в публичных газетах. Приятный джентльмен, намекая на великие ограждения, через которые мы прорвались, сказал сегодня вечером: «Французы думали, что они на правильной стороне изгороди, но оказалось иначе». Мистер Кидни, который долго общался с самыми выдающимися политиками и наливал им чай, был рад дать мне отчет об этой шутке и попросил меня по этому случаю написать целую статью на тему доблести и объяснить, как это качество, которым должны обладать целые армии, так высоко предпочтительнее в одном человеке, чем в другом, и как одни и те же действия являются лишь простым актом долга у одних и примерами самого героического добродетели у других. Он посоветовал мне не упустить в этом рассуждении упоминание галантности принца Нассау в этой последней помолвке, который (когда батальон сделал остановку перед лицом врага) выхватил знамена из рук прапорщика и водрузил их прямо перед линией врага, призывая этот батальон позаботиться о своих знаменах, если у них нет уважения к нему. У мистера Кидни есть мое обещание выполнить его просьбу в этом отношении при первой же возможности.

Мистер Бикерстафф сейчас составляет точные отчеты о жалованье ополчения и офицеров комиссий при соответствующих лейтенантствах Великобритании: в первую очередь, о тех, что в Лондоне и Вестминстере; и поскольку в этих корпусах нет рядовых солдат, а все домовладельцы или представители домовладельцев, суммы, собранные офицерами, будут проверены, и их товарищи-солдаты, или, скорее, попутчики из одной части города в другую, не будут обделены десятью фунтами, выделенными на содержание войск.

Поскольку не так давно в таверне между Флит-Бридж и Чаринг-Кросс некоторые вежливые джентльмены сочли уместным исполнить вакханальные упражнения благочестия, танцуя без одежды, на манер преадамитов; это удостоверяет тех лиц, что в данной практике нет ни остроумия, ни юмора, и что приходские бейлифы должны быть на их следующей встрече, где будет проверено, достигли ли они отсутствия чувств, а также отсутствия стыда.

Поскольку церковный клерк был недавно застигнут на чердаке на тюфяке с двумя представительницами прекрасного пола, которые обычно заняты просеиванием золы; это для того, чтобы дать ему знать, что если он будет продолжать быть позором как для мирян, так и для духовенства (будучи как бы и тем, и другим, и ни тем, ни другим), имена нимф, которые были с ним, будут напечатаны; поэтому его просят, поскольку он дорожит репутацией своих дам, покаяться.

Мистер Бикерстафф получил информацию, что выдающийся и благородный проповедник в главной конгрегации Великобритании, из страха быть обвиненным в пресвитерианском рвении и экспромтной молитве, недавно прочитал свою перед проповедью; но те же сообщения признают, что он сделал конгрегации большое возмещение краткостью своей речи, поэтому считается уместным не делать дальнейших наблюдений по этому поводу.

СНОСКИ:

[150] «Энхиридион», разд. XVII. Добсон.

[151] Отсутствие заслуг. Ср. «Лгущий любовник», акт II: «Именно моя собственная бездарность вызывает у меня страхи».

[152] Англия.

[153] Роберт Хантер, друг Аддисона и Свифта, был назначен вице-губернатором Вирджинии в 1707 году, но был захвачен французами во время своего путешествия туда. Будучи обменянным на французского епископа Квебека, он был назначен губернатором Нью-Йорка и в 1710 году взял на себя заботу о 2700 протестантских беженцах из Пфальца, которые должны были там поселиться. Во время своего управления Нью-Йорком он получил указание от Ее Величества обеспечить пропитание около 3000 пфальццев, посланных из Великобритании для использования в выращивании и производстве военно-морских припасов; и к 1734 году он выплатил 21 000 фунтов стерлингов и более на это предприятие, ни часть из которых никогда не была возвращена. Он вернулся в Англию в 1719 году; и, став генерал-майором, был назначен губернатором Ямайки в 1729 году. Он умер 31 марта 1734 года и был похоронен на этом острове.

[154] «Энеида», VI, 853.

[155] Дон Диего де Миранда. См. «Дон Кихот», часть II, главы XVII, XVIII.

[156] Битва при Мальплаке.

№ 70. [ Стил.

From Saturday, Sept. 17, to Tuesday, Sept. 20, 1709.

Quicquid agunt homines ... nostri farrago libelli.

— Ювенал, Сатира I, 85, 86.

Из моей квартиры, 19 сентября.

Следующее письмо, в продолжение того, что я недавно утверждал, изложило этот вопрос настолько лучше, чем я, что я вставляю его так, как получил. Эти отзывы обычны у нас, ученых людей, и иногда подозреваются в том, что написаны самим автором; но я боюсь, никто не заподозрит меня в этом.

Сэр,

Лондон, 15 сентября 1709 г.

«Прочитав ваши ночные бдения от 10-го числа сего месяца, я не могу не согласиться с вами в ваших представлениях о нехватке людей, которые могут либо читать, либо говорить. Со своей стороны, я прожил в мире тридцать лет и все же наблюдал лишь немногих, кто мог делать то или другое в какой-либо сносной манере; среди которых немногих, вы должны понимать, я считаю и себя. Насколько красноречие, украшенное надлежащими украшениями голоса и жеста, будет преобладать над страстями, и насколько холодным и неэффективным была бы лучшая орация в мире без них, есть два замечательных примера в деле Лигария и деле Милона. Цезарь осудил Лигария. Он действительно пришел послушать, что можно сказать; но, считая себя своим собственным хозяином, решил не поддаваться влиянию всего, что Цицерон мог сказать в его защиту: но в этом он ошибся; ибо когда оратор начал говорить, герой тронут, он побежден, и в конце концов преступник оправдан. Следует заметить, что этот знаменитый оратор был менее известен своим мужеством, чем своим красноречием; ибо хотя он пришел в другой раз, подготовленный защищать Милона одной из лучших ораций, которые произвела античность; однако, будучи охвачен внезапным страхом при виде некоторых вооруженных людей, окружающих Форум, он запнулся в своей речи и стал неспособен проявить ту неотразимую силу и красоту действия, которые спасли бы его клиента, и из-за отсутствия которых он был приговорен к изгнанию. Поскольку успех, с которым встретились первые из этих ораций, по-видимому, в основном обязан живости и изящной манере, с которой они были прочитаны (ибо есть некоторые, кто думает, что их можно читать без восторга), так и последние, по-видимому, не имели успеха по той единственной причине, что оратор не был в состоянии украсить их этими украшениями. Должно признаться, что искусный звук будет преобладать над толпой даже больше, чем смысл; но те, кто владеет и тем, и другим, всегда завоюют восхищение всех своих слушателей: и есть, я думаю, очень естественное объяснение этому вопросу; ибо ощущение головы и сердца вызывается в каждой из этих частей внешними органами глаза и уха: поэтому то, что передается пониманию и страстям только одним из этих органов, не повлияет на нас так сильно, как то, что передается через оба. Я не могу не думать, что ваше обвинение справедливо в отношении большой части ученого духовенства Великобритании, которые произносят самые превосходные речи с такой холодностью и безразличием, что неудивительно, что неинтеллигентные многие из их конгрегаций засыпают. Так случается, что их орации встречают совсем противоположную судьбу, чем та, что у Демосфена, которую вы упомянули; ибо как та потеряла много своей красоты и силы, будучи повторенной магистратам Родоса без побеждающего действия того великого оратора, так выступления этих джентльменов никогда не кажутся с такой малой грацией и в таком невыгодном свете, как когда они произносятся ими самими с кафедры. Гиппократ, будучи вызван к пациенту в этом городе и прощупав его пульс, поинтересовался симптомами его болезни и, обнаружив, что она в значительной степени происходит от недостатка сна, советует своему пациенту с видом важности быть доставленным в церковь, чтобы послушать проповедь, не сомневаясь, что это расположит его к отдыху, в котором он нуждается. Если бы некоторые из правил, которые Гораций дает для театра, были (не без основания) применены к нашим кафедрам, мы бы не услышали проповедь, прописанную как хорошее снотворное.

"——Si vis me flere, dolendum est

Primum ipsi tibi——[161]

«Человек должен сам выразить некоторую озабоченность и привязанность при произнесении своей речи, если он ожидает, что его аудитория заинтересуется тем, что он предлагает: ибо иначе, несмотря на достоинство и важность предмета, о котором он говорит, несмотря на вес и аргументы самой речи, все же слишком многие скажут,

"——Male si mandata loqueris,

Aut dormitabo, aut ridebo.——[162]

«Если есть недостаток в ораторе, не будет достаточного внимания и уважения к сказанному: но, мистер Бикерстафф, вы знаете, что как слишком мало действия — это холодно, так слишком много — это приторно. Некоторые, действительно, могут считать себя искусными ораторами по той единственной причине, что они могут быть громкими и шумными (ибо, конечно, у Стентора должна быть какая-то цель в его криках). Но, дорогой мистер Бикерстафф, убедите их, что как резкий и нерегулярный звук — это не гармония, так и битье по подушке — это не ораторское искусство; и поэтому, по моему скромному мнению, некий священнослужитель первого порядка, которого я в остальном признаю великим человеком, сделал бы хорошо, если бы оставил это; ибо я думаю, что его проповеди были бы более убедительными, если бы он меньше беспокоил свою аудиторию. Хотя я не могу сказать, что это действие было бы полностью неуместным для светской орации, все же я думаю, что в религиозном собрании оно придает человеку слишком воинственный или, возможно, слишком театральный вид, чтобы быть подходящим для христианской конгрегации. Я, сэр,

Сэр,

Ваш покорный слуга и т. д.»

Самый ученый и изобретательный мистер Роузхэт также изволил написать мне по этому предмету.

Сэр,

«Я с большим удовольствием прочитал в «Болтуне» за прошлую субботу разговор о красноречии. Позвольте мне намекнуть вам на одну вещь, которую великий римский оратор отмечает по этому предмету: «Caput enim arbitrabatur oratoris» (он цитирует Менедема, афинянина), «ut ipsis apud quos ageret talis qualem ipse optaret videretur, id fieri vitæ dignitate». Это первое правило в ораторском искусстве, что человек должен казаться таким, каким он хотел бы убедить других быть, и это может быть достигнуто только силой его жизни. Я верю, что было бы большой услугой дать знать нашим публичным ораторам, что неестественная важность или неподобающая легкомысленность в их поведении вне кафедры очень сильно отнимет от силы их красноречия на ней. Извините за еще один клочок латыни; это от одного из Отцов: я думаю, это покажется справедливым наблюдением для всех, как оно может иметь авторитет для некоторых: «Qui autem docent tantum, nec faciunt, ipsi præceptis suis detrahunt pondus; quis enim obtemperet, quum ipsi præceptores doceant non obtemperare?» Я, сэр,

Сэр,

Ваш покорнейший слуга, Джонатан Роузхэт.

«P.S. — Вы жаловались в той статье, что духовенство Великобритании еще не научилось говорить: очень большой недостаток, действительно; и поэтому я буду считать себя заслуживающим похвалы Церкви, рекомендуя все немое духовенство знаменитому говорящему доктору в Кенсингтоне. Этот изобретательный джентльмен, из сострадания к тем, у кого плохое произношение, посвятил все свое изучение новому моделированию органов голоса, каковое искусство он продвинул настолько, что способен даже сделать хорошего оратора из пары мехов. Недавно он продемонстрировал образец своего мастерства в этом направлении, о чем я был проинформирован достойными джентльменами, присутствовавшими тогда, которые были одновременно восхищены и поражены, услышав инструмент столь простой организации, использующий точную артикуляцию слов, верную каденцию в своих предложениях и удивительный пафос в своем произношении; не то чтобы он намеревался распространяться в этой практике, потому что он не может (как он говорит) понять, какая польза от этого может быть человечеству, чьей выгоде он стремится служить более конкретным образом: и по той же причине он никогда больше не будет обучать пернатых, попугай был его последним учеником в этом роде. Он обладает удивительной способностью создавать и исправлять эхо, и это он будет выполнять в любое время для пользы одиноких в деревне, будучи человеком, рожденным для всеобщего блага, и по этой причине рекомендованным вашему покровительству, сэр, ваш и т. д.»

Другой ученый джентльмен также дает мне этот панегирик:

Сэр,

16 сентября.

«Вы теперь попали в полезную и благородную тему; позаботьтесь о том, чтобы обращаться с ней с суждением и деликатностью. Я желаю, чтобы каждый молодой священник серьезно прочитал вашу статью за прошлую субботу; и теперь, когда вы вступили на путь действия оратора, если бы вы продолжили радовать мир некоторыми замечаниями о мистических чарах произношения, какая тайная сила есть в акцентах мелодичного голоса и почему работы двух очень великих людей этой профессии никогда не могли нравиться так сильно при чтении, как при слушании, я не буду беспокоить вас больше писаниной. Вы теперь на пути к тому, чтобы быть по-настоящему полезным и восхитительным. Если вы сможете придерживаться таких великих и возвышенных тем и преследовать их с подходящим гением, продолжайте и процветайте. Прощайте».

Шоколадный дом Уайта, 19 сентября.

Это было оставлено для меня здесь для использования компанией дома.

«Айзеку Бикерстаффу, эсквайру.

Сэр,

15 сентября.

«Отчет, который вы недавно дали о некой собачьей конуре возле Саффолк-стрит, был не столь пунктуален в отношении списка собак, как можно было ожидать от человека с интеллектом мистера Бикерстаффа; ибо если вы пошлете туда Паколета однажды вечером, десять к одному, что он найдет, помимо тех, что вы упомянули: «Тоузер, крупный французский метис, который был не так давно в потрепанном состоянии, но теперь обзавелся новой шерстью; не быстр; но когда он вцепляется, кусает даже до мозга костей.

«Спринг, маленькая французская борзая, которая недавно совершила ложную поездку в Танбридж.

«Слай, старая побитая гончая, которая начала игру во Франции.

«Лайтфут, тонкокожая фландрская собака, которая принадлежала стае в Генте; но, потеряв плоть, приехала в Париж ради пользы воздуха.

«С несколькими другими, которые со временем могут быть достойны внимания.

«Ваш фамильяр увидит также, как тревожатся хранители о добыче, и, действительно, не без очень веской причины, ибо они имеют свою долю во всем; более того, не то что кролика нельзя затравить, но эти плотоядные псы проглатывают четверть его. Некоторые механики в округе, которые вступили в это гражданское общество (и которые поставляют часть падали и овсянки для собак), имеют шкуру; а кости обглоданы дочиста маленькой французской болонкой, которая принадлежит семье, и т. д. Я, сэр,

Сэр,

Ваш покорный слуга и т. д.

«Я почти забыл сказать вам, что Рингвуд кусается в Хэмпстеде вставными зубами».

СНОСКИ:

[157] См. № 66.

[158] Напечатано в сочинениях Свифта.

[159] № 66.

[160] Ср. Рабле, книга I, глава XLI.

[161] «Наука поэзии», 102.

[162] «Наука поэзии», 104.

[163] См. № 54.

[164] Гилберт Бернет, епископ Солсберийский, которого Драйден описывает как «полного принца, приятного на вид», «чернобрового и самоуверенного».

[165] Цицерон, «Об ораторе», I, 19.

[166] Джеймс Форд. В ответ на просьбу о совете от заики «Британский Аполлон» за 23–25 января 1710 года сказал: «За дальнейшим советом мы отсылаем вас к мистеру Форду в Кенсингтоне, который не только восстановил правильную речь у нескольких заикавшихся, но и научил говорить глухонемых, пример чего был известен джентльмену нашего общества». «Постмен» за 21 октября 1703 года содержал следующее объявление: «Джеймс Форд, ранее живший в Госпитале Христа, в Чартерхаус-Ярде и Сесил-стрит, который устраняет заикание и другие препятствия в речи и обучает иностранцев произносить английский язык как носители; и недавно научил говорить ребенка, который родился глухонемым; теперь переехал на Ньюингтон-Грин, где держит репетитора в своем доме, чтобы дети не теряли свое обучение. По вторникам и четвергам с ним можно встретиться у мистера Меридена, мастера по изготовлению мечей, на углу Эксчейндж-аллеи, во время биржи, и в кофейне «Радуга» у Темпл-Бар, в шесть часов вечера по четвергам». В письме, находящемся сейчас в Британском музее (Sloane MS., 4044), Форд просил сэра Ганса Слоана осмотреть некоторых лиц, которых он утверждал, что вылечил.

[167] См. № 62.

[168] Фальшивые кости.

№ 71. [ Стил.

From Tuesday, Sept. 20, to Thursday, Sept. 22, 1709.

Из моей квартиры, 21 сентября.

Я долгое время против своей воли занимался сатирой, и то в преследовании таких лиц, которые ниже достоинства истинного духа ее; таких, которые, боюсь, не могут быть исправлены тем, что их просто делают смешными. Поэтому шулеры получат месяц времени для себя, свободный от наблюдений этой газеты; но я не должен заключать перемирие, не дав им знать, что в то же время я готовлюсь к более энергичной войне; ибо друг мой обещал мне, что он потратит свое время на составление такого трактата до сессии предстоящего Парламента, который донесет суть азартных игр до сердец всех, кто любит свою страну или свои семьи; и он не сомневается, что это создаст Акт, который сделает этих негодяев такими же скандальными, как тех менее вредных на большой дороге. Я получил частные намеки позаботиться о своих прогулках и помнить, что существуют такие вещи, как удары ножом и побои: но поскольку в этом замысле никогда не было ничего, что могло бы не понравиться человеку чести, или что не было бы предназначено оскорбить мерзавцев, я буду очень мало беспокоиться о том, что обнаружил то, что ожидал, — что они будут сильно раздражены этими ночными бдениями. Но хотя я полностью презираю эту стаю, должен признаться, что я в замешательстве от получения следующего письма, которое, кажется, написано человеком здравого смысла и достоинства, который принял на свой счет некий отрывок, который, я уверен, не был направлен на него. Жалобы этого джентльмена вызывают у меня угрызения совести, когда я пренебрегаю угрозами мерзавцев. Я больше не могу шутить с негодяями, так как они претендуют на угрозы. Я не знаю, позволю ли я им одолжение транспортировки.

«Мистер Бикерстафф,

13 сентября.

«Замечая, что вы не довольствуетесь бичеванием многих пороков века, не иллюстрируя каждый конкретными персонажами, считается, что ничто не способствовало бы больше впечатлению, которое вы намереваетесь произвести такими, чем всегдашнее уважение к истине. В вашем «Болтуне» от сего дня я замечаю, что вы допускаете, что ничто не является столь нежным, как репутация дамы; что пятно, однажды полученное на их славе, едва ли когда-нибудь может быть смыто. Это вы признаете, даже когда позволяете себе шутить. Если так, какая осторожность необходима при обращении с репутацией человека, чье благополучие в этой жизни, возможно, полностью зависит от сохранения ее от любой раны, которая, однажды полученная там, слишком часто становится фатальной и неизлечимой? Предположим, какая-то злодейская рука, из-за личных предубеждений, передает материалы для этой цели, которые вы публикуете миру, а затем становитесь полностью убеждены, что вас обманули (как к этому времени вы можете быть убеждены в характере, который вы отправили в мир); я говорю, предполагая это, я был бы рад узнать, какое возмещение, по вашему мнению, должно быть сделано лицу, столь оскорбленному, допуская, что вы были на его месте. Всегда считалось, что благородное образование — самый верный признак благородного ума. Первое действительно заметно во всех ваших статьях; и я убежден, хотя вы часто делаете вид, что показываете последнее, все же вы не соблюдали бы никаких мер (даже христианства) с теми, кто обращался бы с вами так, как вы с другими. Применение всего этого исходит из того, что вы совсем недавно намекнули на человека под характером, который, если бы он осознавал, что заслуживает его, был бы первым, кто избавил бы мир от себя; и был бы более оправдан в этом перед всеми видами людей, чем вы в совершении такого насилия над его репутацией, в чем, возможно, вы можете быть убеждены иным образом, чем вы заслуживаете от него.

«Человек вашего потенциала, мистер Бикерстафф, должен иметь более благородные взгляды и преследовать истинный дух сатиры; но я закончу, чтобы не выйти из себя, и лишь попрошу для вашего собственного сохранения помнить пословицу о кувшине.

«Я ваш,

А. Дж.»

К пословице о кувшине я не имею никакого отношения; но было бы бесчувственностью, которую нельзя простить, если бы человек мог остаться нетронутым столь горячим обвинением, и притом изложенным с таким кажущимся спокойствием. Все, что я могу сказать на это, — если автор тем же методом, каким он передал это письмо, даст мне пример, в котором я оскорбил какого-либо доброго человека или указал на что-то, что не является истинным объектом насмешки, я признаю вину столь же открыто, как это может сделать пресса, и навсегда отложу эту газету. Есть что-то очень ужасное в несправедливой атаке на людей таким образом, который может повредить их чести или состоянию; но когда люди со слишком скромным чувством собственного достоинства думают, что их задели, невозможно предотвратить дурные последствия от самых невинных и общих рассуждений. Это, как я знал, случалось в обстоятельствах, наиболее далеких от тех, кто обиделся на них. Рекламное объявление, недавно опубликованное в отношении Омикрона, встревожило джентльмена здравого смысла, честности, чести и трудолюбия, что во всех отношениях отличается от легкомысленных претендентов, на которых указано в этом объявлении. Когда скромность одних так же чрезмерна, как тщеславие других, какая защита есть от неверного толкования? Однако причинение беспокойства, хотя и не намеренное, людям с добродетельными характерами, так искренне расстроило меня, что я порву с этой сатирической жилкой; и чтобы показать, что я очень мало ценю себя из-за нее, я в течение этого наступающего месяца оставлю шулера, щеголя, педанта, гордеца, наглеца; одним словом, всю вереницу мошенников и дураков, их собственным устройствам и не буду касаться ничего, кроме панегирика. Этот путь подходит истинному гению Стаффов, которые гораздо более склонны вознаграждать, чем наказывать. Если поэтому автор вышеупомянутого письма не прикажет мне молчать полностью, как он сделает, если я не дам ему удовлетворения, я в течение вышеупомянутого пространства обращу свои мысли к возвышению заслуг из их безвестности, прославлению добродетели в ее бедствии и атаке на порок не иным методом, как выставлением невинности в надлежащем свете.

Кофейня Уилла, 20 сентября.

Я нахожу здесь для себя следующее письмо:

«Эсквайру Бикерстаффу,

Поскольку я нахожу, что ваши советы и порицания имеют благотворный эффект, я прошу вас вразумить нашего викария и школьного учителя, который во время проповеди перед прихожанами разевает челюсти так широко, что вместо наставления юношества скорее пугает его; кроме того, при чтении молитв он принимает столь небрежную позу, что люди справедливо оскорблены его непочтительным видом; к тому же, им приходится нести чрезвычайные расходы, отправляя своих детей учиться танцам, чтобы отучить их от этих дурных манер. Другая его пагубная привычка состоит в том, что он ежедневно просиживает на площадке для игры в шары, вместо того чтобы находиться в церкви, где молитвы каждый день читает его викарий. Если погода хорошая, он проводит время в визитах; если холодно или сыро — в постели или, по крайней мере, дома, хотя до церкви всего сотня ярдов. Эти и многие другие подобные неподобающие поступки я описываю, чтобы призвать его к исправлению; но перед тем как закончить, добавлю еще две-три вещи: а именно, что обычно, когда его викарий проповедует после обеда, он спит, сидя на скамье на подушке. При всем этом он настолько чрезвычайно горд, что не навестит больного, если тот не нанесет ему ответный визит».

Я продолжал читать свое письмо, когда меня прервал мистер Гринхэт, который был сегодня вечером на спектакле «Гамлет». «Мистер Бикерстафф, — сказал он, — если бы вы были сегодня в театре, вы бы увидели силу актерской игры в совершенстве: ваш обожаемый мистер Беттертон вел себя так хорошо, что, хотя ему сейчас около семидесяти, он играл юношу; и благодаря убедительной силе надлежащих манер, жестов и голоса он на протяжении всей драмы казался молодым человеком, полным надежд, живости и предприимчивости. Монолог, где он начинает знаменитую фразу: "Быть или не быть"; объяснение, где он говорит с матерью в ее покоях; благородный пыл после встречи с призраком отца и его великодушное страдание из-за смерти Офелии — все это обстоятельства, которые глубоко западают в души зрителей и, безусловно, повлияли бы на их поведение в подобных случаях в их собственной жизни. Прошу вас, мистер Бикерстафф, пусть добродетель будет представлена на сцене с подобающими ей украшениями, или пусть эти украшения будут добавлены к ней в более священных местах. Что касается меня, — сказал он, — я взял с собой своего кузена Джерри, этого маленького мальчика, и всегда буду любить ребенка за его пристрастность ко всему, что касалось судьбы Гамлета. Это приобщение юности к чувствам и страстям зрелости заранее, своего рода предвосхищение тех результатов, которых мы ожидаем от долгого и свободного образования».

Среди многих других неотложных дел я не могу скрыть утешение, которое доставило мне это письмо от моего изобретательного сородича.

«Моему почтенному сородичу, Айзеку Бикерстаффу, эсквайру.

Дорогой кузен,

Оксфорд, 18 сентября.

Мне жаль, хотя я и не удивлен, обнаружить, что вы напрасно высмеивали франтов; что трость с янтарным набалдашником все еще занимает свое шаткое положение; что карманы укоротились лишь на несколько дюймов; и что щеголь остается щеголем от макушки своего ночного колпака до каблуков своих туфель. К вашему утешению, могу заверить вас, что ваши усилия имеют больший успех в этом знаменитом очаге знаний. Благодаря им нравы наших молодых джентльменов находятся на верном пути к исправлению, а сам их язык значительно облагородился. Благодаря им ни один служитель не споет застольную песню, ни один старший член колледжа не отпустит каламбур, ни один бакалавр не выпьет полный кубок; и я полагаю, что джентльмен-пенсионер скорее покрасит каблуки своих туфель в красный цвет, чем свои чулки. Когда недоучка стоит у дверей кофейни и насмехается над прохожими к великому удовольствию своей многообещающей аудитории, его больше не называют «резаком», а говорят «человек огня». Красавица, за здоровье которой пьют от Хеддингтона до Хинкси, которая была темой Муз (ее щеки раскрашены розами, а грудь усажена ветвями апельсинового дерева), больше не носит титул леди, а царит как бесспорная красавица-предмет тостов. Когда к простому наряду мантии и воротника щеголь добавляет несообразный длинный парик, мы теперь не говорим, что он «бошит», а говорим: «идет франт». Если девица краснеет, мы больше не кричим «синие». Тот, кто пьет до остекленения глаз, больше не «тоу-роу», а честный малый. Юнец, попавший в переделку, — это устаревшее слово; и какой яркий человек скажет: «Меня обвел вокруг пальца декан»: «бамбузинг» вышел из моды; «шат» — это болтун; и если мускульное движение лица человека слишком бурное, никто из смертных не скажет, что он «поднимает лошадь», а назовет его веселым малым.

Поздравляю вас, мой дорогой сородич, с этими завоеваниями; такими, о которых римские императоры сожалели, что не могли их достичь; и в которых вы соперничаете со своим корреспондентом Людовиком Великим и его диктующей академией.

Пусть ваша будет слава совершать, а моя — записывать (как сказал до меня мистер Драйден своему сородичу); и пока вы триумфально входите в храм Муз, я, как того требует моя должность, с посохом на плече буду сопровождать и направлять вас. Я, дорогой кузен,

Ваш самый преданный сородич,

Бенджамин Бидлстафф».

По смиренной просьбе некоторых лиц, которые фигурировали в героических образах в повествованиях мистера Бикерстаффа, настоящим уведомляется, что впредь никто из них не будет упоминаться, за исключением тех, кто присылал угрозы и не подчинился увещеваниям.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[169] № 67.

[170] См. № 62.

[171] Напечатано в собрании сочинений Свифта.

[172] Томас Беттертон родился в Вестминстере около 1635 года и был отдан в ученики к книготорговцу. Существуют различные версии того, как он попал на сцену, но в 1661 году он присоединился к труппе сэра Уильяма Давенанта в Линкольнс-Инн-Филдс. Сын Давенанта впоследствии дал Беттертону долю в управлении, и труппа («Герцогская») переехала в Дорсет-Гарден. В 1682 году эта труппа объединилась с Королевской труппой. Беттертон потерял все свои сбережения в результате спекуляции в 1692 году. Вскоре после этого владелец патента на театр поссорился с актерами из-за их жалованья, и Беттертон с друзьями получили лицензию на открытие театра в Линкольнс-Инн-Филдс. Беттертон, по-видимому, не был хорошим управляющим, и часто находился в стесненных обстоятельствах. В апреле 1709 года был организован бенефис, описанный в № 1 «Болтуна»; по этому случаю Беттертон, хотя ему было за семьдесят, сыграл юную роль Валентина в «Любви за любовь». Спектакль принес Беттертону 500 фунтов стерлингов. Пиша по случаю его смерти, Стил отдал высокую дань уважения способностям актера в № 167.

Интересно отметить, что Закари Бэггс, казначей театра Друри-Лейн, указал в качестве жалованья, выплачиваемого основным исполнителям, и суммы, полученной ими от бенефисов. Я цитирую из редкой брошюры в четверть листа, выпущенной Бэггсом в июле 1709 года по поводу угрозы ухода актеров. Он говорит, что в течение сезона, с октября 1708 по июнь 1709 года, 135 дней —

£.
s.
d.

Wilks was paid by salary
168
6
8

By his benefit play
90
14
9

Betterton was paid, by his salary £4 a week, and £1 a week for his wife, although she does not act
112
10
0

By a benefit, besides what he got by high prices and guineas
76
4
5

Estcourt was paid at £5 a week salary
112
10
0

By his benefit play
51
8
6

Cibber was paid at £5 a week salary
112
10
0

By his benefit play
51
0
10

Mills was paid £4 a week salary, and £1 for his wife, for little or nothing
112
10
0

By his benefit play (not including hers)
58
1
4

Mrs. Oldfield had £4 a week salary, making for fourteen weeks and a day
56
13
4

She was also paid for costumes
2
10
7

And by her benefit play she had
62
7
8

In all
£1077
3
8

Но Бэггс добавляет, что на каждом бенефисном спектакле актер много выигрывал за счет специальных цен на билеты, и, оценивая эти дополнительные доходы от вышеупомянутых бенефисов в 880 фунтов стерлингов, он приходит к выводу, что шесть названных актеров заработали в общей сложности 1957 фунтов стерлингов за сезон, хотя он был прерван смертью принца Георга и преждевременно закрыт в июне.

[173] Деревни близ Оксфорда.

[174] Послание «Моему почтенному сородичу Джону Драйдену из Честертона, эсквайру», 204:—

"Two of a house few ages can afford,

One to perform, another to record."

[175] См. № 45.

№ 72. [Стил.

From Thursday, Sept. 22, to Saturday, Sept. 24, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 23 сентября.

Я взял на себя нелегкую задачу — сосредоточить все свои мысли на панегириках, в то время как большинство советов, которые я получаю, направлены на прямо противоположное; и у меня мало известий, кроме тех, что касаются глупостей и пороков. Но самый правильный способ для меня — придерживаться в целом страстей и привязанностей людей, с как можно меньшим вниманием к частностям, насколько позволяет природа вещей. Однако я думаю, что в обстоятельствах влюбленных, упомянутых в следующем письме, есть нечто столь страстное, что я готов сойти со своего пути, чтобы выполнить то, что в нем предписано.

«Сэр,

Лондон, 17 сентября.

Ваш замысел развлекать город описанием характеров древних героев, по мере того как люди будут присылать отчеты к мистеру Морфью, поощряет меня и других просить вас, чтобы тем временем (если это не противоречит предложенному вами методу) вы дали нам одну статью на тему смерти Пета и его жены, когда Нерон послал ему приказ покончить с собой: его жена, подав ему пример, умерла со словами: «Пет, это не больно». Вы должны знать эту историю, и ваши наблюдения по этому поводу обяжут,

«Сэр,

Ваш покорнейший слуга».

Когда худший человек, когда-либо живший на свете, занимал в нем высшее положение, человеческая жизнь была объектом его развлечения; и он часто, из чистого каприза, отдавал приказы убрать того или иного человека, даже не испытывая к ним гнева. Более того, часто его тирания была столь причудлива, что он предавал людей смерти, потому что не мог не одобрить их. Однажды до его слуха дошло, что некая супружеская пара, Пет и Аррия, живут в большем счастье, спокойствии и взаимной любви, чем любые другие люди, существовавшие в то время. Он с большим вниманием выслушал рассказ о том, как они проводят время вместе, о постоянном удовольствии, которое они доставляли друг другу во всех своих словах и действиях; и из точных сведений узнал, что они были настолько предательски счастливы, что были гораздо счастливее самого Императорского Величества. После чего он написал Пету следующую записку:—

«Пет, настоящим тебе предлагается покончить с собой. Я слышал о тебе очень хороший отзыв; и поэтому оставляю на твое усмотрение, умрешь ли ты от кинжала, меча или яда. Если ты проживешь после этого приказа более часа, я дал указания предать тебя смерти через пытки.

Нерон».

Это фамильярное послание было доставлено его жене Аррии, которая его вскрыла.

Нужно иметь душу, очень хорошо настроенную на любовь, жалость и негодование, чтобы понять смятение, в которое была повергнута эта несчастная леди по этому случаю. Страсть любви не более понятна некоторым натурам, чем научная задача невежественному человеку: но тот, кто знает, что такое привязанность, при рассмотрении положения Аррии ощутит поток десяти тысяч мыслей, для выражения которых язык не был создан. Но эта очаровательная статуя сейчас перед моими глазами, и Аррия в своей невыразимой скорби прекраснее, чем когда-либо была в юности, в веселье или в триумфе. Это великие и благородные происшествия, которые говорят о достоинстве нашей природы в наших страданиях и бедствиях. Посмотрите, как ее нежная привязанность к мужу делает ее черты лица более беспомощными, чем у младенца: но, опять же, ее негодование проявляется в ее облике и груди как возмущение, столь же сильное, как у самого храброго человека. Долго она стояла в этой агонии чередующейся ярости и любви; но в конце концов приготовилась к своей кончине, предпочтя ее жизни без своего возлюбленного Пета. Когда он вошел к ней, он застал ее с письмом тирана в одной руке и кинжалом в другой. При его приближении она отдала ему приказ; и в то же время, вонзив кинжал в себя, «Пет, — сказала она, — это не больно», и скончалась. Пет немедленно последовал ее примеру. Страсть этих достопамятных влюбленных была такова, что она ускользнула от суровости их судьбы и отразила силу удара, которого никто из них не почувствовал, потому что каждый принял его ради другого. Роль женщины в этой истории гораздо более героическая и послужила поводом для одной из лучших эпиграмм, дошедших до нас из древности.

When Arria pulled the dagger from her side,

Thus to her consort spoke the illustrious bride:

"The wound I gave myself I do not grieve,

I die by that which Pætus must receive."[176]

Из моей собственной квартиры, 23 сентября.

Мальчик говорит, что кто-то в черной шляпе оставил следующее письмо:

«Друг,

19-й день 7-го месяца.

Будучи из той части христиан, которых люди называют квакерами; и будучи искателем правильного пути, я вчера был убежден послушать одного из ваших самых известных учителей. Предметом, который он рассматривал, была необходимость праведной жизни, основанной на будущем состоянии. Я был внимателен; но человек этот не казался искренним. Он читал свою проповедь (несмотря на твои упреки) так тяжело и с таким малым видом убежденности в самом себе, что я подумал, что он сейчас заснет, как я заметил, многие из его слушателей и сделали. Я пришел домой неназидательным и встревоженным в душе. Я заглянул в Плач Иеремии и оттуда, перейдя к 34-й главе Иезекииля, нашел такие слова: «Горе пастырям Израилевым, которые пасли себя самих! Не должны ли пастыри пасти стадо? Вы едите тук и волною одеваетесь, откормленных овец заколаете, а стада не пасете. Слабых не укрепляли, и больной овцы не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а господствовали над ними с силою и жестокостью» и т.д. Теперь я прошу тебя, друг, так как ты человек, сведущий во многих вещах, скажи мне, кто подразумевается под слабыми, больными, пораненными, угнанными и потерянными? И исполнилось ли пророчество в этой главе, или оно еще должно сбыться? И ты обяжешь своего друга, хотя и незнакомого».

Этот вопрос слишком священен для этой газеты; но я не вижу, какой вред принесет любому священнослужителю иметь это в виду и верить, что все те, кто отпал от него из-за его недостатка усердия, будут взысканы с него. Осмелюсь сказать, у Фавония [177] очень мало таких потерь. Фавоний, посреди тысячи дерзких нападающих на божественные истины, является их невозмутимым защитником. Он оберегает всех под своей опекой ясностью своего понимания и примером своей жизни: он посещает умирающих с видом человека, который надеется на свою собственную кончину, и внушает другим презрение к этой жизни своим собственным ожиданием следующей. Его голос и поведение — живые образы спокойного и хорошо управляемого рвения. Никто не может оставить его ради легкомысленного жаргона, произносимого обычными учителями среди диссентеров, кроме тех, кто не может отличить крикливость от красноречия, а аргумент от брани. Он настолько великий судья человечества и затрагивает наши страсти с таким превосходным мастерством, что тот, кто покидает его паству, должен быть чужд велениям природы, так же как и велениям благодати.

Но я должен перейти к другим делам и разрешить вопросы других спрашивающих; как в следующем:

«Сэр,

Хеддингтон, 19 сентября.

При чтении той части «Болтуна», № 69, где упоминается некий церковный клерк, возник спор, который привел к пари: подразумевался ли под словами «церковный клерк» священнослужитель или мирянин? Под священнослужителем я имею в виду человека в духовном сане. Не то чтобы кто-то в компании претендовал на то, чтобы угадать, кто это был; но некоторые утверждали, что под словами мистера Бикерстаффа должен подразумеваться только священнослужитель: другие говорили, что эти слова могли быть сказаны о любом приходском клерке; а некоторые из них — более правильно — о мирянине. Пари составляет полдюжины бутылок вина; в котором (если вы соизволите его разрешить) ваше здоровье и здоровье всей семьи Стаффов, безусловно, будет выпито; и вы в высшей степени обяжете другую очень значительную семью. Я имею в виду семью

«Ваших покорных слуг,

Тренчер-Кэпов».

Нам, ученым людям, очень свойственно находить сложности там, где никто другой их не видит. Честные джентльмены, написавшие мне это, в большом затруднении, пытаясь понять то, что я считал очень ясным; и в ответ их послание настолько ясно, что я не могу его понять. Это, пожалуй, поначалу немного похоже на бессмыслицу; но я прошу всех лиц рассматривать эти писания с учетом того, что я глубоко погружен в оккультные науки; и помнить, что привилегия ученых и великих — быть понятыми, когда им угодно: ибо как человеку, занятому делами, может быть позволено оставить компанию, когда он пожелает; так и человек высоких знаний может быть выше вашего понимания, когда сочтет нужным. Но без дальнейших речей или дурачества я должен сообщить моим друзьям Тренчер-Кэпам прямыми словами, что я имел в виду в том месте, о котором они говорят, пьяного церковного клерка: и я отвечу на их любезность среди моих родственников и выпью за их здоровье, как они за наше.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[176] Марциал, «Эпиграммы», i. 14. См. Плиний, «Письма», iii. 18.

[177] Д-р Смолридж; см. Предисловие к «Болтуну» и № 114. Смолридж родился в 1663 году в Личфилде, сын красильщика. В 1678 году он был отправлен в Вестминстер Эшмолом, а в 1682 году избран в Крайст-Черч, Оксфорд, где стал тьютором и был связан с Олдричем и Аттербери в борьбе против Обадии Уокера, папистского главы Юниверсити-колледжа. В 1692 году Смолридж стал священником часовни Тотхилл-Филдс; в 1693 году он был назначен на пребенду в Личфилде; в 1700 году получил степень доктора богословия; а в 1708 году был назначен лектором в церкви Св. Данстана на Западе. В 1710 году он представил Аттербери в Верхнюю палату Конвокации; в 1711 году стал каноником Крайст-Черч и деканом Карлайла; в 1713 году — деканом Крайст-Черч, а в 1714 году — епископом Бристольским. Он умер в 1719 году в Крайст-Черч. Хотя он был тори, он не был ярым политиком, и Аддисон, и Стил были его друзьями. Аддисон, написав Свифту 1 октября 1718 года, говорит: «Величайшее удовольствие, которое я получил за последние несколько месяцев, — это беседа с моим старым другом д-ром Смолриджем, который после смерти того превосходного друга, о котором вы упоминаете, является для меня самым искренним и приятным из всех епископов».

№ 73. [Стил.

From Saturday, Sept. 24, to Tuesday, Sept. 27, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 26 сентября.

Я не могу выразить смятение, которое вызвало у меня следующее письмо, полученное мною через сэра Томаса сегодня утром. Не может быть большего удивления, чем встретить внезапную вражду посреди фамильярной и дружеской переписки; что и произошло в моем случае с этим посланием: и у меня нет иного способа оправдаться перед миром, кроме как опубликовать его и мой ответ.

«Мистер Бикерстафф,

Вы очень наглый малый, что поместили меня [178] в «Болтун». Черт возьми, сэр, у меня больше ума, чем у вас; и черт возьми, у меня больше денег, чем у большинства дураков, которых я надул. Все знатные особы восхищаются мной; хотя, черт возьми, если я ценю Голубую подвязку больше, чем синий фартук. Все знают, что я храбр; поэтому берегитесь, как вы провоцируете

«Монокулюса».

Ответ.

«Сэр,

Если бы я не знал вашего почерка, как по правописанию, так и по характеру, я бы не поверил, что ваше сегодняшнее письмо пришло от вас. Но когда все люди знают, что я получал все свои сведения от вас относительно вашего братства, пусть они рассудят, кто из нас более наглый [179]. Признаюсь, я питал к вам особую нежность из-за того цветистого красноречия, которым вы владеете, и обращался с вами соответственно; за что вы обратили свое цветистое насилие против своего старого друга и школьного товарища. Вы знаете по своей совести, что дали мне разрешение коснуться вашей манеры говорить, при условии, что я скрою ваши другие таланты; в чем я считал вас искренним, потому что, подобно древнему Синону [180], вы уже не раз позволяли себя обезобразить, чтобы осуществить заговор. Кроме того, сэр, «Черт возьми» — это язык для человека вашего нынешнего положения. Фи, фи, мне действительно стыдно за вас, и я больше не буду полагаться на ваши сведения. Умерьте свой пыл, умойтесь и идите спать.

«Айзек Бикерстафф».

Как знать, может быть, этот малый запутал описание стаи специально, чтобы заманить дичь, в то время как я все это время полагал, что он уничтожает их, так же как и меня. Но поскольку они делают вид, что лают больше обычного, я дам им понять, что не отложу кнут, пока они не научатся вести себя лучше. Но я не должен в то же время упускать похвалу их экономии, выраженную в следующем совете:

«Мистер Бикерстафф [181],

17 сентября.

Хотя ваши мысли в настоящее время заняты таблицами славы и выстраиванием ваших прославленных мертвецов, есть надежда, что живые не будут забыты или лишены своих заслуженных почестей: и поскольку вы начали публиковать миру великую проницательность и бдительность рыцарей индустрии, от вас будут ожидать, что вы продолжите воздавать должное всем их обществам, о которых можете узнать, особенно потому, что их собственное великое усердие скрывает их действия, насколько это возможно, от того общественного внимания, которое им причитается.

"Paullum sepultæ distat inertiæ

Celata virtus.[182]

Скрытый порок и сокрытая добродетель очень похожи.

«Будьте любезны, поэтому, позволить следующим мемуарам занять место в их истории.

В определенной части города, знаменитой самыми свежими устрицами и самым простым английским языком, есть дом, или, скорее, колледж, посвященный гостеприимству и индустриальным искусствам. У входа иероглифически изображен кавалер, сражающийся с чудовищем с разинутой пастью, готовым его поглотить [183].

Сюда стекаются братья по индустрии; но чтобы избежать хвастовства, они не носят никаких отличительных одежд и выполняют свои упражнения с как можно меньшим шумом и показухой. Здесь нет студентов, но каждый — мастер своего дела. Они распределены в соответствии со своими различными талантами и отправляются за границу партиями, чтобы разделить труды дня. У них есть собаки с таким же чутьем и такие же быстрые, как у кого-либо, и ни один спортсмен не проявляет большей активности. Одни бьют дичь, другие охотятся на нее, третьи приходят к концу; и мой честный хозяин делает очень хороший соус к оленине и съедает свою долю обеда.

Я хотел бы продолжить свои метафоры; но почтенная особа, которая стоит рядом со мной и ждет, чтобы принести вам это письмо, и которую по определенной доброте во взгляде я подозреваю в том, что это Паколет, упрекает меня и обязывает писать более простыми словами; что общество остановило свой взор на веселом молодом джентльмене, который недавно унаследовал титул и поместье; последнее из которых, как они решили, было бы очень удобно для них. Поэтому, после нескольких попыток войти к нему в доверие, мой хозяин находит возможность засвидетельствовать свое почтение другу молодого франта следующим образом:

«Сэр, поскольку я считаю вас любителем изобретательности и прямоты, я буду говорить с вами очень свободно. Короче говоря, вы знакомы с сэром Либералом Бриском. Провидение ради нашего обогащения послало ему хорошее поместье, ибо люди рождаются не для себя. Поэтому, если вы приведете его в мой дом, мы позаботимся о нем, а вы получите половину прибыли. Там есть Туз и Резак, которые сделают его дело в лучшем виде. Вы скажете мне, возможно, что он ваш друг: я согласен, и именно поэтому я предлагаю это, чтобы предотвратить его попадание в плохие руки».

"'We'll carve him like a dish fit for the gods,

Not hew him like a carcass fit for hounds.[184]

«Короче говоря, по моим точным сведениям, сотня ртов открыта для него. Теперь, если мы сможем обеспечить его для себя, мы разочаруем всех тех негодяев, которые его не заслуживают. Нет, вам не нужно вздрагивать от этого, сэр, это в ваших собственных интересах. Кроме того, Партридж составил мне его натальную карту, и я нахожу по определенной судьбе, что его дубы должны быть срублены».

Джентльмен, которому было сделано это честное предложение, ответил мало; но сказал, что подумает об этом, и немедленно взял экипаж, чтобы найти молодого баронета, и рассказал ему все, что произошло, вместе с новым оправданием, чтобы успокоить совесть человека при принесении в жертву своего друга. Сэр Бриск был в ярости, выругался дюжиной проклятий, выхватил шпагу, вложил ее обратно, позвал своего слугу, избил его и велел подать экипаж. Его друг спросил его, что он задумал и куда направляется? Он ответил, что найдет злодеев и сразится с ними. На что его друг согласился и пообещал быть его секундантом при условии, что он сначала разделит свое поместье между ними, а оставит себе только часть, чтобы он мог иметь справедливость сражаться со своими равными. Его следующим решением было играть с ними и показать им, что он не тот простак, за которого они его принимали. Но он вскоре оставил это и решил наконец рассказать о них Бикерстаффу и зачислить их в орден индустрии, с этим предостережением всем молодым землевладельцам-рыцарям и эсквайрам, чтобы всякий раз, когда их склоняют к игре, они рассматривали это как призыв к уже вынесенному им приговору и думали о звуке этих слов: «Его дубы должны быть срублены» [185]. Я,

«Сэр,

Ваш верный, покорный слуга,

Уилл. Трасти».

Из моей собственной квартиры, 26 сентября.

Удивительно, до какой степени уверенности дошел этот мир: неужели люди верят, что я состою из терпения? Я давно говорил им, что не допущу, чтобы какое-либо безобразие прошло без того, чтобы я не пришел к соглашению с правонарушителями путем отступных; и все же кандидаты в Куинхайте посылают уголь всему городу, кроме меня. Все публичные газеты имели это объявление:

Лондон, 22 сентября 1709 г.

Избирателям олдермена для округа Куинхайт [186].

«Поскольку злой и пагубный обычай в последнее время очень распространился при выборах олдерменов для этого города, путем угощения в тавернах и пивных, тем самым вовлекая многих неосторожно отдать свои голоса: что, по мнению сэра Артура де Брэдли, имеет опасные последствия для свободы выборов, он избегал излишеств в этом. Тем не менее, чтобы выразить признательность этому округу за их предполагаемую благосклонность, он внес в руки мистера ——, одного из нынешних членов Общего совета, четыреста пятьдесят фунтов стерлингов, которые должны быть распределены следующим образом, при условии, что упомянутый сэр Артур де Брэдли станет олдерменом, а именно:

«Все те, кто проголосует за сэра Артура де Брэдли, получат один чалдрон хорошего угля бесплатно.

И полчалдрона каждому, кто не будет голосовать против него.

А остаток должен быть потрачен на часы, циферблат или иным образом, как сочтут нужным члены Общего совета упомянутого округа.

И если какое-либо лицо откажется принять упомянутый уголь для себя, он может передать его любым бедным избирателям в округе.

Я подтверждаю, что получил упомянутые четыреста пятьдесят фунтов стерлингов для вышеупомянутых целей, на что я дал расписку.

Witness,
J——s H——t,

J——y G——h,
J——n M——y.[187]

E——d D——s.

«N.B. — Поскольку несколько лиц уже обязались голосовать за сэра Хамфри Гринхэта, настоящим дополнительно объявляется, что каждое такое лицо, которое голосует за сэра Хамфри Гринхэта, а также голосует за сэра Артура де Брэдли, каждый из них получит по чалдрону угля бесплатно, при соблюдении вышеуказанного условия».

Это, безусловно, самая откровенная сделка, которая когда-либо использовалась, за исключением того, что точное количество, которое избиратель может выпить без излишеств, и разница между признательностью и взяткой требуют объяснения. Другая трудность для меня заключается в том, как человек, с которым договорились о чалдроне угля за его голос, может сказать, что получил этот чалдрон бесплатно? Если бы мой сородич Гринхэт дал мне хоть малейший намек на свой замысел, я бы предотвратил его публикацию бессмыслицы; и ни один рыцарь в Англии не поместил бы моего родственника внизу страницы в качестве постскриптума, когда, в конце концов, оказывается, что Гринхэт был более популярным человеком. Здесь такое открытое противоречие и неуклюжее искусство, чтобы оправдать дело и доказать людям, что свобода выборов безопаснее, когда она выражается в угле, чем в крепких напитках, что я могу обратить это только в религиозное использование и восхититься устроением вещей; ибо если бы эти малые были так же мудры, как они богаты, где была бы вскоре наша свобода? Это напоминает мне памятную речь [188], произнесенную городу почти в той же широте, что и Вестминстер. «Когда я думаю о вашей мудрости, я восхищаюсь вашим богатством; когда я думаю о вашем богатстве, я восхищаюсь вашей мудростью».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[178] Сэр Хамфри Моно. См. № 36.

[179] «Что касается сатирической части этих писаний, то те, что направлены против джентльменов, которые занимаются азартными играми, являются наиболее распущенными: но основная их часть, как я полагаю, исходит от проигравшихся игроков как инвективы против удачливых; ибо в очень многих из них я был немногим более чем переписчиком. Если кто-то был отмечен более конкретно, такие лица могут приписать это своему собственному поведению до того, как их коснулись, публично высказывая свое негодование против автора и заявляя, что они поддержат любого, кто его оскорбит» (№ 271).

[180] История захвата Трои через предательство Синона, с помощью деревянного коня, рассказана во второй книге «Энеиды». Синон, как выразился Драйден, был

"Taken, to take—who made himself their prey,

T'impose on their belief, and Troy betray."

В оригинальных изданиях «Синон» ошибочно напечатан как «Симон».

[181] Это письмо было написано Джоном Хьюзом.

[182] Horace, 4 Od., ix. 29.

[183] В Биллингсгейте был трактир под названием «Георгий и Дракон».

[184] «Юлий Цезарь», акт ii, сц. 1 («Давайте вырежем» и т.д.).

[185] Ср. историю мистера Томаса Чарльтона в «Мемуарах игроков» и т.д., стр. 150. Тикелл намекает на это письмо в своих стихах к «Зрителю», напечатанных в № 532:—

"From felon gamesters the raw squire is free,

And Britain owes her rescued oaks to thee."

[186] Оригинальная листовка в Британском музее (Harl. MSS., Badford's Coll. 5996) показывает, что настоящие имена двух кандидатов, названных в «Болтуне» сэром Артуром де Брэдли и сэром Хамфри Гринхэтом, были сэр Амброуз Кроули и сэр Бенджамин Грин. Имя агента Кроули и имена его свидетелей отмечены Стилом только их начальными и конечными буквами. Во всем остальном, не исключая дат, бумаги слово в слово те же самые. Кандидатами были сэр Амброуз Кроули и заместитель Гоф с одной стороны; и сэр Бенджамин Грин и заместитель Тули с другой. 23 сентября 1709 года большинство было объявлено за двух последних без голосования. (Post Boy, 22-24 сентября 1709 г.)

[187] Джон Мидгли. Свидетелями были Джеймс Халлет, Джереми Гоф и Эдвард Дэвис (Harl. MSS., 5996).

[188] Королевой Елизаветой.

№ 74. [Стил.

From Tuesday, Sept. 27, to Thursday, Sept. 29, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 28 сентября.

Автор следующего письма использовал меня так, как я не предвидел, что попаду в такое положение. Но джентльмен, заверив меня, что питает нежнейшую страсть к прекрасной особе, и высказывая свои намерения с такой искренностью, я готов позволить им устроить встречу с моей помощью.

«Сэр,

Я настоятельно прошу вас опубликовать приложенное; ибо у меня нет другого способа добраться до нее или вернуться к самому себе. А. Л.

«P.S. — Мистер Бикерстафф,

Вы не можете себе представить, как она красива: надпись на моем письме заставит ее вспомнить человека, который смотрел на нее. Пожалуйста, напечатайте это».

Могу заверить молодую леди, что джентльмен находится в настоящих оковах любви: иначе как бы он сделал свою надпись такой гораздо более длинной, чем свою записку? Он надписывает:

«Младшей из двух дам в трауре (которые сидели на самом заднем сиденье средней ложи на водных аттракционах мистера Уинстенли [189], во вторник две недели назад, и имели с собой брата или какого-то знакомого, который был так же небрежен к этому прелестному созданию, как брат; который, казалось бы, брат, проводил их до экипажа), с большим уважением. Вручить».

«Мадам,

У меня очень хорошее поместье, и я хочу быть вашим мужем. Дайте мне знать этим путем, где вы живете, ибо я буду несчастен, пока мы не будем жить вместе.

Александр Лэндлорд».

Это современный способ купли-продажи; своего рода стенография, в которой лаконичные старшие братья очень успешны. Все мое опасение в том, что старшая сестра нимфы не замужем. Если это так, мы пропали: но, возможно, этот небрежный малый был ее мужем; и тогда она позволит нам продолжать.

Из моей собственной квартиры, 28 сентября.

Следующее письмо дало мне новое понимание природы моих писаний. Я питаю глубочайшее уважение к убеждениям и никогда не буду действовать против них. Однако я до сих пор не понимаю, какому доброму человеку, по его мнению, я причинил вред: но его послание имеет такой вес, что я всегда буду уважать его увещевания и желать их продолжения. Я не осознаю, что говорил о каких-либо недостатках, которые человек не мог бы исправить, если захочет.

«Мистер Бикерстафф,

25 сентября.

Когда я прочитал вашу статью в четверг [190], я был удивлен, обнаружив мое письмо от 13-го числа вставленным полностью; я никогда не намеревался причинять себе или вам второе беспокойство такого рода, полагая, что достаточно указал на человека, которому вы причинили вред, и что к этому времени вы убедились, что молчание было бы лучшим ответом; но обнаружив, что ваши размышления таковы, что естественно требуют ответа, я выбираю этот способ сделать это; и, во-первых, возвращаю вам благодарность за комплимент, сделанный мне по поводу моего кажущегося смысла и достоинства. Уверяю вас, я всегда буду стремиться убедить человечество в последнем, хотя у меня нет претензий на первое. Но чтобы подойти немного ближе, я замечаю, что вы наложили на себя очень строгое ограничение, даже прекращение «Болтуна» навсегда, если я смогу привести вам пример, «в котором вы причинили вред какому-либо доброму человеку или указали на что-либо, что не является истинным объектом насмешки».

«Должен признаться, мистер Бикерстафф, если делать человека виновным в пороках, которые опозорили бы виселицу, — лучший метод указать на истинный объект насмешки, то я до этого времени был очень невежественен; но если это так, я рискну утверждать одну вещь и положить ее в основу максимы, даже для расы Стаффов, а именно: что этот метод указания не должен преследоваться больше, чем те люди должны перерезать вам горло, которые от него страдают, потому что я считаю и то, и другое убийством, а закон не находится в руках каждого частного лица для исполнения: но действительно, сэр, если бы вы были единственным человеком, который пострадал бы от прекращения «Болтуна», у меня хватило бы злобы наказать вас тем способом, который вы предписываете; но я не такой большой враг города или своих собственных удовольствий, чтобы желать этого; ни того, чтобы вы перестали бичевать господствующие пороки, пока вы придерживаетесь истинного духа сатиры, не опускаясь до того, чтобы копаться в характерах ниже ее достоинства; ибо, как вы справедливо замечаете, «есть нечто очень ужасное в несправедливом нападении на людей таким образом, который может повредить их чести или состоянию»; и действительно, где преступления огромны, преступник заслуживает мало жалости, но репортер может заслуживать еще меньше: и здесь я естественно прихожу к тому знаменитому автору «Всего долга человека», который пролил свет на это дело в своем трактате «О правлении языком» [191]; где, говоря о немилосердных истинах, он говорит, что открытие такого рода служит не для исправления, а для того, чтобы разъярить правонарушителя и подтолкнуть его к дальнейшим степеням зла. Скромность и страх перед позором — это одно из тех естественных ограничений, которые мудрость небес наложила на человечество; и тот, кто однажды споткнулся, может еще с помощью проверки этой узды восстановиться: но когда через публичное разоблачение он падает под ту позорную славу, которой боялся, он тогда будет склонен отбросить всякую осторожность и думать, что он обязан себе самому величайшими удовольствиями порока, как цену своей репутации. Нет, возможно, он продвигается дальше и выступает за обратный вид славы, будучи выдающимся злодеем, и тот, кто раньше был лишь тайным учеником, становится доктором нечестия и т.д. Такого рода рассуждения, сэр, безусловно, побудили наших мудрых законодателей совсем недавно отменить тот закон, который ставил клеймо позора на лица преступников; поэтому вам лучше дать акт забвения вашим правонарушителям, по крайней мере для ссылки, чем продолжать отмечать их таким печально известным образом. Я не могу не аплодировать вашей задуманной попытке поднять достоинство из безвестности, прославляя добродетель в бедствии и нападая на порок другим методом, ставя невинность в надлежащий свет. Ваше преследование этих благородных тем принесет больший прогресс к реформации, к которой вы, кажется, стремитесь, чем метод, который вы до сих пор принимали, ставя человечество вне возможности исправить себя или, действительно, думать, что это возможно. Но если после всех ваших усилий на этом новом пути все еще останутся какие-либо закоренелые нераскаявшиеся, вы должны даже отдать их на строгость закона, как правонарушителей, не подпадающих под выгоду их духовенства. Простите меня, добрый мистер Бикерстафф, за утомительность этого послания и поверьте, что не из-за какого-либо самоосуждения я отнял так много вашего времени или своего собственного; но предполагая, что вы имеете в виду, что все ваши ночные бдения должны быть направлены на благо человечества, я могу легче надеяться на ваше прощение, будучи,

«Сэр,

Ваш и т.д.».

Греческая кофейня, 29 сентября [192].

Сегодня вечером я счел нужным уведомить литераторов этого дома, а тем самым и весь мир, что в субботу, 15 октября следующего года, я намерен зафиксировать свою первую таблицу славы [193]; и желаю, чтобы те, кто знаком с характерами двенадцати самых знаменитых людей, когда-либо появлявшихся в мире, прислали свои списки или назвали любого одного человека для этой таблицы, назначив также его место за ней до этого времени, под страхом того, что его человек славы будет отложен или помещен слишком высоко навсегда. Я не буду, ни по какому заявлению, изменять место, которое в тот день я дам любому из этих достойных мужей. Но поскольку есть много тех, кто берет на себя восхищаться этим героем или тем автором из вторых рук, я ожидаю, что каждый подписчик должен подписать свою причину для места, которое он отводит своему кандидату.

Это дело последней важности; ибо мы собираемся урегулировать величайший вопрос, который когда-либо обсуждался в любую эпоху, и я приму соответствующие меры предосторожности. Пусть каждый человек, который голосует, подумает, что он сейчас собирается отдать то, ради чего солдат отдавал свой покой, свое удовольствие и свою жизнь; ученый отказывался от всей своей серии мыслей, своего полуночного покоя и своих утренних грез. Одним словом, он (как я могу сказать) должен быть судьей той загробной жизни, которую благородные духи предпочитают своему очень реальному бытию. Я надеюсь, что мне простят, если я сделаю некоторые возражения против их жюри, как они придут мне на ум. Все число тех, кем они должны быть судимы, должны быть учеными. Я убежден также, что Аристотель будет выдвинут всеми из этого класса людей. Однако от имени других, таких как те, кто носит ливрею Аристотеля, два знаменитых университета призываются по этому случаю; но я исключаю людей из Куинс, Эксетер и Иисус-колледжей [194] в Оксфорде, которые не должны быть выборщиками, потому что он не должен быть коронован из слепой веры в его писания, а получить свою честь от таких судей, которые позволят ему быть подвергнутым цензуре. На этих выборах (как я только что собирался сказать) я изгоняю всех, кто думает и говорит вслед за другими, чтобы они беспокоились об этом. По этой причине всем неграмотным отдаленным поклонникам запрещено искажать голоса, посылая, согласно новой моде, любым бедным студентам уголь и свечи за их голоса [195] от имени таких достойных мужей, которых они претендуют почитать. Все новостники также исключены, потому что они рассматривают славу как сообщение, которое дает основание для заполнения их рапсодий, а не как эманацию или следствие добрых и злых действий. Эти исключаются так же справедливо, как мясники в случае жизни и смерти: их фамильярность с величайшими именами снимает деликатность их отношения, как торговля кровью делает мясников менее чувствительными к ее пролитию.

Кофейня Сент-Джеймс, 28 сентября.

Письма из Лиссабона от 25-го числа текущего месяца по новому стилю сообщают о битве, произошедшей близ реки Синка, в которой генерал Штаремберг разгромил армию герцога Анжуйского. Авторы этих писем извиняются за отсутствие подробностей, полагая, что отчет об этом должен был прибыть сюда раньше, чем мы могли получить известия от них. Они располагают сведениями из различных источников, которые сходятся в обстоятельствах этого сражения; после него армия его католического величества продвинулась до Фраги, а противник отступил к Сарагосе. Ходят слухи, что герцог Анжуйский присутствовал при сражении, однако письма из заслуживающих доверия источников гласят, что принц находился в пути к лагерю, когда получил известие о поражении своих войск. Мы ожидаем великих последствий от такого успеха, достигнутого столь искусным генералом, как Штаремберг, который среди людей нынешнего века почитается третьим по военной славе и репутации.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[189] Генри Уинстенли, сын Гамлета Уинстенли, проектировщика и строителя маяка Эддистоун, готовился стать художником, но стал гравером и клерком по строительным работам в Одли-Инн в 1694 году и в Ньюмаркете в 1700 году. Уолпол полагает, что именно в Италии он перенял фокусы и приспособления, которые развлекали публику в Пикадилли и Литтлбери.

Математический водный театр Уинстенли располагался в нижней части Пикадилли и был примечателен ветряной мельницей на крыше. Представления здесь варьировались в зависимости от сезона и публики, соответственно менялись и цены, за исключением шестипенсовой галереи. Ложи стоили от четырех шиллингов до половины кроны, партер — от трех до двух шиллингов, а место в шиллинговой галерее иногда обходилось в восемнадцать пенсов. Количество воды, использовавшееся в исключительных случаях, составляло от 300 до 800 тонн. У Уинстенли был еще один подобный дом в Литтлбери, в Эссексе, где проводились схожие представления. После его смерти дома перешли к его вдове, в пользу которой они демонстрировались в 1713 году.

Из современных рекламных объявлений мы узнаем, что математическая бочка временами превращалась в таверну и снабжала компанию различными сортами вина, бисквитами, минеральной водой и холодными напитками; она также превращалась в кофейню, где летающий купидон подносил чай, кофе и газеты джентльменам, а фрукты, цветы и сладости — дамам. В мае добавлялись майское дерево и гирлянды, молочница, скрипач и силлабабы. Вдали слышалась нежная музыка или сирены пели на скалах. Рекламное объявление в «Дейли Курант» от 20 января 1713 года упоминает о «великих дополнениях, требующих 300 тонн воды, и огне, смешивающемся с водой, и двух летающих мальчиках, и пылающем факеле с водой, вытекающей из горящего пламени».

[190] № 71.

[191] Опубликовано в 1674 году. «Весь долг человека» приписывался различным авторам, но, вероятно, был написан Ричардом Аллестри.

[192] Эта статья часто приписывается Свифту, но, глядя на дату в ее заголовке, такая теория кажется опровергнутой письмом Стила к Свифту от 8 октября: «Удивляюсь, почему вы иногда не пишете мне» (см. примечание к № 81). Статья не могла быть задержана Стилом на какое-либо время из-за содержащихся в ней аллюзий на выборы в Куинхайте; это был вопрос, о котором Стил писал в предыдущем номере, тогда как Свифт не мог слышать об этом в Дублине.

[193] См. № 67, 81.

[194] Уставы этих колледжей обязывали их придерживаться Аристотеля в качестве учебного пособия (Николс).

[195] См. отчет о выборах в Куинхайте в № 73.

№ 75. [Стил и Аддисон]. [196]

From Thursday, Sept. 29, to Saturday, Oct. 1, 1709

Из моей квартиры, 30 сентября.

Меня отвлекают от публичных рассуждений домашние дела великой важности, а именно — устройство судьбы моей сестры Дженни. Девушка она весьма достойная и приятная в общении, но так как я рожден от первой жены моего отца, а она — от третьей, она беседует со мной скорее как дочь, нежели как сестра. Я действительно сказал ей, что если она сохранит свою честь и будет вести себя подобающим для Бикерстаффов образом, я найду ей достойного мужа; это обещание я дал ей после прочтения отрывка из «Писем» Плиния [197]. Тот вежливый автор был нанят, чтобы найти супруга для дочери своего друга, и дает следующую характеристику человеку, которого он выбрал:

«Aciliano plurimum vigoris et industriæ quanqum in maxima verecundia: est illi facies liberalis, multo sanguine, multo rubore, suffusa: est ingenua totius corporis pulchritudo, et quidum senatorius decor, quæ ego nequaquam arbitror negligenda: debet enim hoc castitati puellarum quasi præmium dari».

«Ацилиан (ибо таково было имя джентльмена) — человек необычайной энергии и трудолюбия, сопровождаемых величайшей скромностью. Он во всем джентльмен, с живым цветом лица и здоровым румянцем. Вся его фигура прекрасно сложена и выдает в нем человека благородного происхождения: это качества, которые, я полагаю, ни в коем случае не следует упускать из виду и которые должны быть дарованы дочери как награда за ее целомудрие».

Женщине, которая позволяет себе вольности, не стоит доставлять родителям столько хлопот, ибо если она не найдет этих достоинств в муже, она может восполнить их в другом месте. Но это не относится к моей сестре Дженни, которая, могу сказать без тщеславия, является столь же незапятнанной девицей, как любая другая в Великобритании. Я воспользуюсь этим случаем, чтобы порекомендовать поведение нашей собственной семьи в этом отношении.

В генеалогии нашего рода есть описания и портреты наших предков со времен короля Артура; в чьи дни жил один мой однофамилец, рыцарь его Круглого стола, известный под именем сэра Айзека Бикерстаффа. Он был низкого роста и очень смуглого цвета лица, не в пример португальскому еврею. Но он был более благоразумен, чем обычно бывают люди такого роста, и часто делился с друзьями своим замыслом удлинить и осветлить свое потомство. Его старший сын Ральф, ибо таково было его имя, по этой причине был женат на даме, чьим единственным достоинством было то, что она была очень высокой и очень белокожей. Потомство от этого брака, с помощью высоких каблуков, выглядело вполне сносно в следующем веке, хотя цвет лица семьи оставался темным до четвертого поколения от этого брака. С того времени и до правления Вильгельма Завоевателя женщины нашего рода славились своим рукоделием и прекрасной кожей. По мужской линии в правление Ричарда III произошел досадный случай: старший сын Филиппа, тогдашнего главы семьи, родился с горбом и очень длинным носом. Это было тем более удивительно, что никто из его предков никогда не имел такого изъяна, да и в округе не было никого с таким сложением, кроме дворецкого, который был известен своими сутулыми плечами и римским носом; что делало нос еще менее извинительным, так это удивительная маленькость его глаз.

Эти различные дефекты были исправлены последующими браками; глаза открылись в следующем поколении, а горб исчез через полтора столетия, но самой большой трудностью было уменьшить нос, что, насколько я могу судить, удалось лишь к середине правления Генриха VII или, скорее, к началу правления Генриха VIII.

Но пока наши предки были заняты исправлением глаз и носа, лицо Бикерстаффов незаметно перешло в подбородок, на что не обращали внимания (их мысли были слишком заняты более благородными чертами), пока он не стал почти слишком длинным, чтобы его можно было исправить.

Но время и последовательная забота о наших союзах исправили и это, сведя наши лица к тому сносному овалу, который мы имеем в настоящее время. Я не хотел бы утомлять вас этим рассказом, но не могу не заметить, что наш род сильно пострадал около трехсот лет назад от брака одной из наших наследниц с видным придворным, который наградил нас тонкими ногами и судорогами в костях, так что мы не восстановили свое здоровье и ноги, пока сэр Уолтер Бикерстафф не женился на молочнице Мод, о которой тогдашний Герольдмейстер (человек остроумный) сказал довольно забавно, что она испортила нашу кровь, но поправила наше телосложение. После этого отчета о влиянии нашего благоразумного выбора браков на наши фигуры и черты лица, я не могу не заметить, что ежедневно встречаются примеры столь же великих изменений, производимых браком в умах и нравах людей. Можно изжить любую страсть в семье путем воспитания, как искусные садовники выводят цвет у тюльпана, который портит его красоту. Можно воспитать покладистый нрав у сварливой женщины, привив мягкость к холерическому темпераменту, или вырастить весельчака из ханжи, привив радость к меланхолии. Именно из-за отсутствия заботы при устройстве наших детей, в отношении их тел и умов, мы заходим в дом и видим такие разные характеры и нравы в одном роду и семье. Но для меня совершенно ясно, от какой смеси происходит то, что эта дочь молча дуется, другая бросает на вас украдкой взгляд, третья ведет себя безупречно, четвертая — меланхолична, а пятая — кокетка. В этом устройстве судьбы моей сестры я сделал выбор, учитывая, что она остроумна, и позаботился о том, чтобы жених был человеком здравого и превосходного суждения, который редко будет обращать внимание на то, что она говорит, когда она начинает разглагольствовать: ибо единственное несовершенство Дженни — это восхищение своим умом, которое склоняет ее быть немного, но совсем немного, неряшливой; и вы всегда должны заметить, что мы склонны больше всего культивировать и выставлять напоказ то, что считаем наиболее превосходным в себе или наиболее способным к улучшению. Так, моя сестра, вместо того чтобы консультироваться со своим зеркалом и туалетом в течение полутора часов после своих частных молитв, сидит с носом, полным табака [198], и мужским ночным колпаком на голове, читая пьесы и романы. Свой ум она считает своим отличием, поэтому ничего не знает об искусстве одеваться или делать свою особу приятной. Вас бы рассмешило видеть меня часто в очках, зашнуровывающим ее корсет; ибо она настолько остроумна, что не понимает никаких обычных вещей в мире. По этой причине я отдал ее замуж за делового человека, который скоро даст ей понять, что быть хорошо одетой, в хорошем настроении и жизнерадостной в управлении своим домом — это искусства и науки женской жизни. Я мог бы выдать ее за прекрасного джентльмена, который чрезвычайно восхищался ее умом и дал бы ей карету с шестеркой лошадей: но я нашел абсолютно необходимым скрестить линии; ибо если бы они встретились, они вечно были бы соперниками в дискуссиях и в постоянном споре за превосходство в понимании, и породили бы критиков, педантов или довольно неплохих поэтов. Как есть, я ожидаю потомство, пригодное для жизни в городе, городке или деревне; существ, которые послушны и податливы во всем, к чему мы их приставим. Чтобы убедить людей в необходимости принятия этого метода, пусть даже кто-то, уступающий в мастерстве астрологу, посмотрит на выражение лиц, которые он встречает, как только проходит Чипсайдский водопровод, и вы увидите глубокое внимание и определенную бездумную остроту в каждом лице. Они выглядят внимательными, но их мысли заняты низменными целями. Для меня совершенно очевидно, когда я вижу проходящего мимо горожанина, занята ли его голова шерстью, шелком, железом, сахаром, индиго или акциями. Теперь этот след мысли проявляется или скрывается в роду в течение двух или трех поколений. Я знаю в это время человека с огромным состоянием, который является прямым потомком прекрасного джентльмена, но правнуком брокера, в котором его предок теперь возродился. Он очень честный джентльмен в своих принципах, но не может ради своей крови говорить прямо: он искренне сожалеет об этом; но он жульничает по своей природе и обманывает по инстинкту.

Счастье человека, который женится на моей сестре, будет заключаться в том, что у нее нет других недостатков, кроме ее собственных, небольшого уклона фантазии или своеобразия манер, которые выросли в ней самой и могут быть исправлены ею. От такой незапятнанной пары мы можем надеяться, что наша семья вернется к своему древнему великолепию лица, осанки, выражения, манер и фигуры, не обнаруживая продукта десяти наций в одном доме. Есть Обадия Гринхэт, который говорит, что никогда не приходит ни в какую компанию в Англии, чтобы не различить разные нации, из которых мы состоим: едва ли существует такое живое существо, как истинный британец. Мы действительно садимся все друзьями, знакомыми и соседями; но после двух бутылок вы видите, как датчанин вскакивает и клянется, что королевство принадлежит ему. Саксонец выпивает всю кварту и клянется, что будет оспаривать это с ним. Норманн говорит им обоим, что будет отстаивать свою свободу: а валлиец кричит, что они все иностранцы и вчерашние пришельцы, и выбивает их из комнаты. Такие происшествия часто случаются среди детей соседей и двоюродных братьев. По этой причине я говорю: изучайте свой род, иначе почва вашей семьи выродится в горожан или сквайров, или превратится в остроумцев или безумцев [199].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[196] В списке, предоставленном Стилом Тикеллу, эта статья была отмечена как написанная Аддисоном и Стилом совместно.

[197] Книга I, Письмо XIV.

[198] См. № 35.

[199] «В «Болтуне», о поведении нашей семьи в их браках [«Болтун», № 75], вставьте там, где считаете нужным: «Следует отметить, что женщины нашей семьи никогда не меняют свою фамилию». Эта поправка должна быть сделана, иначе мы написали бессмыслицу». (№ 79, фолиантное издание.)

№ 76. [Стил].

From Saturday, Oct. 1, to Tuesday, Oct. 4, 1709.

Из моей квартиры, 3 октября.

Очень прискорбно, что человек должен использовать определенную хитрость, чтобы говорить с людьми о том, чего в их интересах избегать. Все люди признают, что это великое и героическое дело — исправлять ошибки людей и, ценой того, что тебя называют общим врагом, продолжать быть общим другом для моих сограждан и соотечественников. Но я вынужден в этой работе вращать одно и то же в десяти тысячах огней и придавать им столько же форм, чтобы добраться до умов и привязанностей людей, чтобы вести невинных в безопасности, а также расстраивать козни предателей. Поскольку я не могу произвести никакого впечатления на оскорбляющую сторону, я обращу свои наблюдения на оскорбленных: то есть я должен пороть своих детей за то, что они попадают в плохую компанию, вместо того чтобы ругать плохую компанию за то, что она заманивает моих детей. Величайшие несчастья, в которые попадают люди, исходят от них самих; и тот темперамент, который очень часто называют, хотя и с большой несправедливостью, добродушием, является источником бесчисленного множества зол. По этой причине мы должны принять это как правило: никакое действие не является похвальным, если оно не является добровольным; и мы сделали это максимой — человеку, которого обычно называют добродушным, вряд ли стоит быть благодарным за что-либо, что он делает, потому что половина того, что делается вокруг него, совершается скорее по его попустительству, чем по одобрению. Это, как правило, лень характера, которая предпочитает позволить вещам идти худшим путем, чем пройти через боль исследования. Нужно признать, такой человек обладает такой великой доброжелательностью, что он терпит тысячу неудобств, лишь бы не беспокоить других; более того, часто, когда у него есть веские причины быть оскорбленным, он предпочитает смириться с небольшим ущербом, чем доводить дело до упрека, из чистого сострадания к обидчику. О таком человеке обычно говорят, что он никому не враг, кроме самого себя; что, по сути, означает, что он друг всем, кроме себя и своих друзей: ибо вследствие естественного последствия своего пренебрежения собой он либо делает себя неспособным быть чьим-то другом, либо заставляет других перестать быть его друзьями. Если я не забочусь о своих собственных делах, ни один человек, который является моим другом, не может обижаться, если я также небрежен к его делам. Это мягкое расположение, если оно остается неисправленным, бросает людей в море трудностей. Есть Эвфузий, со всеми хорошими качествами в мире, не заслуживающий ничьего расположения: та всеобщая добрая воля, которая так сильна в нем, подвергает его нападению каждого захватчика его времени, его разговоров и его собственности. Его пища — мясная лавка, его любовницы — в простых чепцах и норвичском крепе [200], его одежда — как у других людей, его доход велик, и все же у него редко есть гинея в распоряжении. Из этих легких джентльменов слуги или игроки собирают состояния; последняя братия извинительна, когда мы думаем об этом клане, который, кажется, рожден быть их добычей. Поэтому все из семьи Актеона [201] должны принять к сведению, что они настоящим отдаются на милость братьев по промыслу, с той лишь оговоркой, что они должны быть отмечены как раненые олени, не ради них самих, а чтобы уберечь стадо от следования за ними и попадания в зону запаха. Я вынужден оставить эту важную тему, не говоря о том, чьи четверти отрезаны, у кого потроха, у кого окорок, а у кого ноги последнего оленя, который был пойман; но это лишь отложено в надежде, что мои олени совершат побег без дополнительных увещеваний или примеров, которых у них было (по моему и городскому мнению) слишком много. Я должен, повторяю, в настоящее время перейти к другим важным делам.

Шоколадный дом Уайта, 3 октября.

Дама ответила на письмо мистера Александра Лэндлорда, которое было опубликовано в прошлый четверг [202], но таким образом, что я не считаю нужным продолжать это дело; ибо она прямо сказала ему, что любовь — ее цель, но брак — ее отвращение. Боже мой! До чего дошел этот век, что люди могут думать сделать сутенера из астронома? Я не буду поощрять такие замыслы, но оставлю ее искать своего поклонника, пока я обращусь к другому делу, присланному мне письмом от 30 сентября, подписанным Лаввелл Бэрбоунс, где автор просит меня приостановить мою заботу о мертвых, пока я не сделаю что-нибудь для умирающих. Его случай в том, что дама, которую он любит, всегда сопровождается родственницей, одной из тех веселых, хитрых женщин, которые предотвращают всю любовь, которая не адресована им самим. Это создание берет на себя в присутствии его возлюбленной спрашивать его, не очень ли красива миссис Флоримель (таково имя жестокой); на что он выглядит глупо; затем они обе смеются, и она скажет ему, что миссис Флоримель питала равную страсть к нему, но просила его не ожидать, что его допустят наедине в первый раз; но что теперь он свободен перед ней одной, которая была ее подругой, высказать свое мнение, и что его возлюбленная ожидает этого. На что Флоримель разыгрывает девичье смущение и с некоторым беспокойством ждет его речи. Здесь всегда следует глубокое молчание; после чего громкий смех. Мистер Бэрбоунс обращается ко мне по этому поводу. Все, что я могу ему посоветовать, — это найти любовника для доверенного лица, ибо никакая другая взятка не поможет; и я вижу по ее поведению, что это нетрудно, ибо она слишком весела, чтобы иметь особую страсть или нуждаться в общей.

Несколько дней назад город выдвинул полное обвинение против моих эссе, напечатанное в полном объеме. Я не изменил ни слова из того, что сказал человек противоположного мнения; но вычеркнул некоторые горячие вещи, сказанные в мою защиту; поэтому, пожалуйста, выслушайте адвоката защиты, хотя я буду таковым лишь в том смысле, чтобы выбрать средний путь и, если возможно, уберечь похвалы от того, чтобы они были безвкусными для вкуса людей, или насмешки — пагубными для их характеров.

«Мистер Бикерстафф,

30 сентября.

«Поскольку я всегда смотрел на сатиру как на лучшего друга исправления, пока ее удары были общими, то тот джентльмен [203] должен извинить меня, если я не вижу неудобства метода, который его так беспокоит. Ошибки, которые он приписывает ему, я думаю, заключаются в отчаянии, к которому люди обычно доводятся, когда из-за публичного разоблачения они подпадают под позор, которого боялись, и которые иначе, сдерживая свою узду, могли бы оправиться от своего спотыкания и через самоосуждение стать своими собственными реформаторами: так тот, кто раньше был лишь тайным учеником (используя его собственную цитату), теперь стал доктором нечестия. Малый успех, который можно ожидать от этих методов от закоренелого преступника, слишком очевиден, чтобы настаивать на нем; однако это правда, в этом роде рассуждений есть много милосердия, пока последствия этих преступлений не выходят за пределы их самих. Но какое отношение это имеет к вашим действиям? Это не косвенное угадывание, которое послужит цели, ибо есть более одного, чтобы претендовать на любой из ваших персонажей; но должно быть по крайней мере что-то, что должно составлять номинальное описание, прежде чем даже общая слава сможет отделить меня от остального человечества, чтобы нацелиться. Общее представление действия, либо смешного, либо чудовищного, может заставить тех поморщиться, кто находит слишком много сходства в характере с собой, чтобы заявить о своей невиновности; но никто, кроме свидетеля преступления, не может обвинить их в вине, пока обвинение является общим, и преступник имеет убежище всего мира, чтобы защитить его. Здесь не может быть никакой несправедливости, где никто не пострадал; ибо именно они должны примерить седло, прежде чем скандал сможет оседлать их. Ваш метод тогда, по моему мнению, никоим образом не подлежит обвинению, выдвинутому против него; но, напротив, я верю, что это преимущество слишком часто извлекается из него, что, пока мы смеемся над или презираем неопределенный предмет сатиры, мы часто находим что-то в ошибке, параллельное нам самим; и будучи незаметно втянутыми в сравнение, от которого мы хотели бы избавиться, мы погружаемся глубже в грязь, и стыд производит то, для чего совет был слишком слаб; и вы, сэр, получаете новообращенных, о которых вы никогда не думали. Что касается спуска к персонажам ниже достоинства сатиры, что люди думают, не ниже комиссии, я должен заверить его, я думаю, не ниже упрека: ибо как есть столько же глупости в смешном поведении, сколько есть чудовищности в преступном, так ни то, ни другое не должно просить об освобождении. Свора псов — такие же враги государства, как Грегг [204] за свой заговор; ибо как этот предал наше Правительство, так другой делает нашу собственность, и один без другого одинаково бесполезен. Что касается акта забвения, на котором он так упорно настаивает, Le Roi s'avisera — модный ответ; а что касается его модуса панегирика, намек был излишним, где Добродетель никогда не должна просить дважды о своем лавре. Но что касается его исправления противоположностями, я снова должен просить его прощения, если я думаю, что последствия этих родов рассуждений (по малочисленности новообращенных) являются слишком большим аргументом, как их немощи, так и безуспешности, чтобы верить, что это будет чем-то лучшим, чем пустая трата времени, путем приостановки метода, который принесет больше пользы, и который не имеет другой опасности потери почвы, кроме как путем прекращения. И поскольку я уверен (в том, что он предполагает), что ваши ночные бдения предназначены для общественной пользы, так я надеюсь, что вы не дадите им такого большого прерывания, отложив в сторону единственный метод, который может сделать вас полезным для человечества, и (среди других) приятным для,

«Сэр,

Ваш покорный слуга и т. д.» [205]

Кофейня Сент-Джеймс, 3 октября.

Письма из лагеря под Монсом от 7-го числа текущего месяца по новому стилю сообщают, что траншеи были открыты перед Монсом 27-го числа прошлого месяца, и подступы велись двумя атаками с большим усердием и успехом, несмотря на дожди, которые выпали; что осаждающие овладели несколькими редутами и другими внешними укреплениями, и продвинули подступы в пределах десяти шагов от контрэскарпов горнверка. Генерал-лейтенант Кадоган получил легкое ранение в шею вскоре после открытия траншей.

Противник возводил укрепления между Кенуа и Валансьеном, а шевалье де Люксембург был разбит лагерем близ Шарлеруа с корпусом в 10 000 человек. Известия из Каталонии через Геную сообщают, что граф Штаремберг, перейдя Сегру, продвинулся к Балагеру, который он взял после нескольких часов сопротивления, и взял гарнизон, состоящий из трех испанских батальонов, в плен. Письма из Берна говорят, что армия под командованием графа Тауна начала переходить горы обратно и вскоре эвакуирует Савойю.

Поскольку мистер Бикерстафф получил сведения, что молодой джентльмен, который воспринял мои рассуждения о Джоне Партридже и других слишком буквально, подает в суд на старшего брата с целью выселения; вышеупомянутому молодому джентльмену настоящим рекомендуется прекратить свой иск, так как никто не считается мертвым по закону, кто ест, пьет и получает свои доходы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[200] Двусторонний материал для одежды из смеси шелка и камвольной шерсти, производимый в Норвиче, и поэтому называемый норвичским крепом. Он приобрел такую популярность в начале нынешнего века, говорит «Словарь драпировщиков» Бека, что вытеснил бомбазин.

[201] См. № 59.

[202] См. № 74.

[203] См. «Болтун», № 74, 29 сентября (Стил).

[204] Уильям Грегг, клерк в офисе Харли, был уличен в предательской переписке с французским правительством и был казнен. Он оставил после себя бумагу, оправдывающую Харли, которого подозревали в соучастии.

[205] Это письмо может, как предположил Николс, быть написано Джоном Хьюзом. См. письма в № 64, 66 и 73.

№ 77. [Стил]. [206]

From Tuesday, Oct. 4, to Thursday, Oct. 6, 1709.

Из моей квартиры, 5 октября.

Как бы плох ни был мир, я обнаруживаю путем очень строгих наблюдений за добродетелью и пороком, что если бы люди казались не хуже, чем они есть на самом деле, у меня было бы меньше работы, чем в настоящее время я вынужден предпринимать для их исправления.

Они, как правило, приняли своего рода перевернутое честолюбие и притворяются даже в тех недостатках и несовершенствах, в которых они невинны. На днях в кофейне я стоял рядом с молодым наследником, со свежим, румяным и здоровым видом, который развлекал нас рассказом о своих трипперах и диетическом питье; хотя, насколько мне известно, он так же здоров, как любой из его арендаторов. Этот достойный юноша навел меня на размышления на эту тему; и я заметил, что фантастический нрав настолько всеобщ, что вряд ли найдется человек, который не был бы более или менее заражен им. Первые из этого разряда людей — это ипохондрики, которые никогда не бывают здоровы, но жалуются на отсутствие аппетита или покоя каждый день до полудня, а затем пожирают все, что попадается им на глаза. Леди Дэйнти [207] убеждена, что для благородной дамы необходимо быть нездоровой; и чтобы сохранить этот характер, она обедает каждый день в своем кабинете в двенадцать часов, чтобы она могла быть готова к столу в два часа и быть не в состоянии есть на публике. Около пяти лет назад, я помню, было модно быть близоруким: человек не признавал знакомого, пока сначала не осмотрит его через свое стекло. При входе дамы в театр вы могли видеть трубки, немедленно направленные на нее со всех сторон партера и боковых лож [208]. Однако эта мода на немощь прошла, и век восстановил свое зрение; но слепых, кажется, сменили хромые, и щегольская хромота — нынешняя красота. Я думаю, я ранее замечал, что трость — часть одежды щеголя, и всегда носится на пуговице, из страха, что его сочтут нуждающимся в ней, или сочтут действительно, а не по-джентльменски, калекой. Я обдумывал, но никогда не мог найти дно этого тщеславия. Я, правда, слышал о гасконском генерале, который, благодаря удачному касанию пули о край его чулка, воспользовался случаем, чтобы хромать всю оставшуюся жизнь. Но что касается наших мирных калек, я не знаю основания для их поведения, если только не предположить, что в этот воинственный век некоторые считают трость следующей честью после деревянной ноги. Этот род аффектации, как я знал, переходил от одной конечности или члена к другому. До того, как появились хромые, я помню расу шепелявых, прекрасных особ, которые питали отвращение к определенным буквам в нашем языке: некоторые никогда не произносили букву H; а другие питали такое же смертельное отвращение к S. У других был свой модный дефект в ушах, и они заставляли вас повторять все, что вы сказали, дважды. Я знаю одного моего древнего друга, чей стол каждый день окружен льстецами, который использует это, иногда как часть величия, а в другое время как искусство, чтобы заставить их повторять свои похвалы. Такие аффектации действительно были в мире в древние времена; но они впадали в них из политических целей. Александр Великий имел кривую шею, что сделало модным при его дворе держать голову набок, когда они приходили в присутствие. Один, который думал затмить весь двор, держал голову так очень любезно, что этот воинственный принц дал ему такую сильную пощечину, что поставил все головы двора прямо.

Этот нрав занимает место в наших умах, так же как и в телах. Я знаю в это время молодого джентльмена, который весь день говорит атеистически в кофейнях, и в своих степенях понимания выдает себя за вольнодумца; хотя можно доказать, что он читает свои молитвы каждое утро и вечер. Но этот класс современных остроумцев я оставлю для отдельной главы. Такого же толка все ваши ненавистники брака, которые ругают петлю, слова «На веки вечные» и тайно тоскуют по какой-нибудь молодой особе, которая заставляет их сердца болеть своим отказом. Следующие за ними — те, кто притворяется, что управляет своими женами, и хвастается, как плохо они с ними обращаются; когда в то же время, зайдите в их дома, и вы увидите, что они ступают так, как будто боятся шуметь, и так же нежны, как олдермен. Я не знаю, но иногда эти притворства могут возникать из желания скрыть противоположный дефект, чем тот, за который они выдают себя. Я помню, когда я был молодым парнем, у нас был компаньон очень боязливого склада, который, когда мы садились пить, просил нас забрать у него шпагу, когда он пьянел, ибо его несчастьем было быть сварливым. Есть много, много этих зол, которые требуют моего наблюдения; но поскольку меня в последнее время считали несколько слишком сатирическим, я дам им предупреждение и объявлю всему миру, что они не истинные, а ложные лицемеры; и докажу, что они хорошие люди в своих сердцах. Мотив этой чудовищной аффектации в вышеупомянутых и подобных деталях, я полагаю, исходит от той благородной жажды славы и репутации, которая заложена в сердцах всех людей. Поскольку это порождает элегантные сочинения и галантные действия у людей с большими способностями, это также порождает ложные произведения у людей, которые не способны отличиться вещами, которые действительно достойны похвалы. Поскольку желание славы у людей истинного остроумия и галантности проявляется в надлежащих случаях, то же желание у людей, которые имеют амбиции без надлежащих способностей, становится диким и обнаруживает себя в тысяче экстравагантностей, которыми они хотели бы сигнализировать себя от других и получить круг поклонников. Когда я был человеком средних лет, в Англии было много обществ амбициозных молодых людей, которые в своих поисках славы каждую ночь занимались тем, что жарили носильщиков, курили сапожников, сбивали сторожей, переворачивали констеблей, разбивали окна, чернили вывески и тому подобные бессмертные предприятия, которые распространяли их репутацию по всему королевству. Едва ли можно было найти дверную ручку на целой улице после полуночной экспедиции этих beaux esprits. Я был недавно очень удивлен рассказом моей горничной, которая вошла в мою спальню сегодня утром в очень большом испуге и сказала мне, что боится, что моя гостиная с привидениями; ибо она нашла несколько разбитых стекол в моих окнах, а пол был усыпан полпенни [209]. У меня еще нет полного света на этот новый путь, но я склонен думать, что это щедрый кусок остроумия, который используют некоторые из моих современников, чтобы разбивать окна и оставлять деньги, чтобы платить за них.

Кофейня Сент-Джеймс, 5 октября.

У меня нет никаких новостей, кроме тех, что были у всего города на днях; за исключением того, что у меня есть подлинное письмо маршала Буфлера французскому королю после недавней битвы в лесах, которое я перевожу для пользы английского читателя.

«Сэр,

«Это чтобы дать понять Вашему Величеству, что к Вашей бессмертной чести и уничтожению союзников Ваши войска проиграли еще одну битву. Артаньян творил чудеса, Роган совершал чудеса, Гиш творил чудеса, Гаттион совершал чудеса, вся армия отличилась, и каждый творил чудеса. И в завершение чудес дня я могу заверить Ваше Величество, что хотя Вы потеряли поле битвы, Вы не потеряли ни дюйма земли. Враг маршировал за нами с уважением, а мы убегали от них смелые, как львы».

Письма были отправлены мистеру Бикерстаффу относительно нынешнего состояния города Бат, в которых жители этого места просили его отозвать врачей. Поэтому всем джентльменам этой профессии настоящим предписывается немедленно вернуться к своим местам практики; и дилижансы обязаны брать их перед другими пассажирами, пока не будет сертификата, подписанного мэром или мистером Пауэллом [210], что в городе осталось только два врача на одного пациента.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[206] В № 78 фолиантного издания две поправки в этом номере введены следующими словами: «Будучи в эти лунные ночи сильно занят своими астрономическими наблюдениями, я не мог следить за прессой так тщательно, как должен был, из-за чего в мои сочинения вкралось больше обычного errata, вплоть до создания ложного английского».

Глядя на заботу Аддисона о пересмотре своей работы в «Зрителе» и в других местах, и на безразличие Стила к таким вопросам, Николс пришел к выводу, что Аддисон, вероятно, принимал некоторое участие в подготовке этого номера.

[207] Имя аффектированной дамы в пьесе Колли Сиббера «Двойной галант; или, Лекарство для больной леди» (1707).

[208] См. № 50, примечание.

[209] Разбивание окон полпенни было любимым времяпрепровождением «Никеров». См. «Тривию» Гея, iii. 323:—

"His scattered pence the flying Nicker flings,

And with the copper shower the casement rings."

№ 78. [Стил]. [211]

From Thursday, Oct. 6, to Saturday, Oct. 8, 1709.

Из моей квартиры, 7 октября.

Как ваши художники, которые имеют дело с историческими картинами, часто развлекаются набросками и меньшими росчерками карандаша; так и я нахожу некоторое облегчение в том, чтобы вычеркивать разнообразные намеки и внезапные порывы фантазии, без какого-либо порядка или связи, после того как истощил себя на более регулярных и сложных диссертациях. Я в настоящее время в этом легком состоянии ума, сел за свой секретер; где, для лучшего расположения моей корреспонденции, я написал на каждом ящике соответствующее название его содержимого, как лицемерие, кости, пластыри, политика, любовь, дуэли и так далее. Мои различные советы расположены под такими отдельными заголовками, за исключением того, что у меня есть отдельная коробка для Паколета и другая для Монокулюса [212]. Я не могу не заметить, что моя дуэльная коробка, которая наполнена письмами людей чести, так очень плохо написана, что трудно расшифровать их писания. Моя любовная коробка, хотя и на совершенно противоположную тему, наполненная работами самых прекрасных рук в Великобритании, почти так же неразборчива. Частный ящик, который священен для политики, имеет в себе некоторые из самых изысканных панегириков и сатир, которые произвел любой век. У меня сейчас перед глазами несколько рекомендаций для мест за моим столом славы: три из них необычайного характера, в которых я обнаруживаю, что меня неправильно поняли, и поэтому попрошу разрешения представить их. Они от квакера, придворного и горожанина.

«Исаак,

«Твои ночные бдения, как ты любишь их называть, были прочитаны несколькими нашими друзьями, которые были оскорблены: поскольку ты исключаешь из братства всех лиц, которые достойны похвалы за религию, мы боимся, что ты заполнишь свой стол никем, кроме язычников, и не можешь надеяться увидеть там брата; ибо нет никого из нас, кто мог бы быть помещен среди убивающих героев или нечестивых остроумцев; поскольку мы не нападаем на наших врагов рукой плоти, ни наших противников тщеславием человеческой мудрости. Если поэтому ты будешь вести себя по этому случаю с правильным суждением, согласно дарам, которые есть в тебе, мы желаем, чтобы ты поместил Джеймса Нейлера [213] в верхнем конце твоего стола.

«Иезекииль Стифрамп».

В ответ моему доброму другу Иезекиилю я должен стоять на том, что не могу нарушить свое правило ради Джеймса Нейлера; не зная, не обидится ли Александр Великий, который является холерическим героем, на то, что он сидит в верхнем конце стола в шляпе.

Но к моему придворному:

«Сэр,

«Я удивлен, что вы теряете время, делая комплименты мертвым, когда вы можете делать свой двор живым. Позвольте мне только сказать вам на ухо, Александр и Цезарь (как бы щедры они ни были раньше) теперь не имеют ни гроша, чтобы распорядиться. Заполните свой стол хорошей компанией: я знаю особу благородного происхождения, которая даст вам 100 фунтов стерлингов за место за ним. Будьте скрытны и будьте богаты.

«Ваш,

Вы знаете мой почерк».

Этот джентльмен, кажется, имеет истинный дух, без формальности младшего придворного; поэтому я буду откровенен с ним и позволю ему оставить имя своего придворного и 100 фунтов стерлингов в руках Морфью: если я смогу взять это, я возьму.

Мой горожанин пишет следующее:

«Мистер Исаак Бикерстафф, Сэр,

«Ваш «Болтун» от 13 сентября [214] сейчас читаю, и в вашем списке знаменитых людей прошу не забыть олдермена Уиттингтона, который начал мир с кошкой и умер, имея триста пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, которые он оставил единственной дочери через три года после своего мэрства. Если вам нужны какие-либо дальнейшие подробности о вышеупомянутом олдермене, дочери или кошке, дайте мне знать, и при первой возможности сообщу необходимое. Что завершает,

«Ваш любящий друг,

Лемуэль Леджер».

Я буду иметь должное уважение к рекомендации этого джентльмена; но не могу не заметить, как удивительно этот стиль адаптирован для ведения дел путем исключения незначительных частиц: кроме того, отбрасывание первого лица — это искусный способ освободить человека от вины за опрометчивые слова или обещания. Но я должен учитывать, что репутация горожанина — это кредит, а не слава; и я должен оставить эти возвышенные темы для дела частного беспокойства в следующем письме передо мной.

«Сэр,

«Я только что оправился от изнурительной болезни благодаря заботе Гиппократа [215], который посещал меня на протяжении всей моей болезни и был настолько далек от того, чтобы брать какую-либо плату, что он узнавал о моих обстоятельствах и хотел бы помочь мне также и этим путем, но я не нуждался в этом. Я не знаю способа отблагодарить его, кроме как порекомендовать вам прославить такую великую человечность тем способом, который вы считаете подходящим, и сделать это с духом и чувствами человека, только что избавленного от горя, нищеты и боли; к радости, удовлетворению и покою: в чем вы представите благодарное чувство

«Вашего покорного слуги,

Т. Б.».

Я думаю, что автор этого письма облек дело в такой же хороший наряд, как я могу для него; однако я не могу не добавить свои аплодисменты к тому, что сказал этот несчастный человек. Нет более полезного человека в государстве, чем хороший врач; и, следовательно, нет более достойного человека, чем тот, кто использует свое мастерство с щедростью, даже к людям благородного происхождения, и состраданием к тем, кто находится в нужде: что и есть поведение Гиппократа, который проявляет столько же либеральности в своей практике, сколько он проявляет остроумия в разговоре и мастерства в своей профессии. Богатый врач, который может помочь бедному человеку и не сделает этого без платы, имеет меньше чувства человечности, чем бедный разбойник, который убивает богатого человека, чтобы удовлетворить свои нужды. Это нечто чудовищное — рассматривать человека с либеральным образованием, вырывающего внутренности бедной семьи, беря за визит то, что содержало бы их неделю. Гиппократу не нужно сравнение такого вымогательства, чтобы подчеркнуть его щедрость; но я упоминаю его щедрость, чтобы добавить стыда такому вымогательству.

Настоящим уведомляются все изобретательные джентльмены в городах Лондон и Вестминстер и их окрестностях, которые имеют желание обучаться благородным наукам музыки, поэзии и политики, чтобы они направлялись в кофейню Смирна [216] на Пэлл-Мэлл, между часами восьми и десяти вечера, где они могут быть обучены бесплатно, с подробными эссе на словах по всем или любым из вышеупомянутых искусств. Ученики должны подготовить свои тела тремя чашками Бохеи и очистить свои мозги двумя щепотками табака. Если какой-либо молодой студент дает указание на способности, слушая внимательно или задавая уместный вопрос, один из профессоров должен выделить его, взяв табак из своей коробки в присутствии всей аудитории.

N.B. — Очаг знаний ныне перенесен из угла у камина слева поближе к окну, к круглому столу посреди залы, напротив огня; перемена, весьма оплакиваемая носильщиками и извозчиками, которые получали немалое назидание через оконное стекло, остававшееся разбитым все прошлое лето.

Я не могу не уведомить своих корреспондентов, что, по моему мнению, некоторые из них обращаются со мной в чересчур фамильярной манере, используя фразы, которые не подобает им писать, а мне — принимать. Посему впредь я желаю, чтобы, отвечая на мое письмо, никто не писал мне, что «получил любезность моего письма»; но если он не считает уместным сказать, что «получил честь оного», пусть пишет на простом английском языке, что получил мое письмо от такого-то числа. Я также настаиваю, чтобы письма заканчивались словами «С глубоким уважением» или просто «Преданный вам», без всяких добавлений; и не оскорбляли меня заверениями, что они «с великой правдой» и «почтением» являются моими покорными слугами. Существует и другой признак превосходства, который я не могу терпеть, а потому должен известить своих корреспондентов, что я отвергаю всех «верных» покорных слуг и намерен не читать писем, которые не подписаны «Ваш покорнейший» или «Ваш покорный слуга», либо и то и другое вместе. Для вульгарных умов это может показаться пустяками, но люди чести и достоинства должны придавать им значение. И я прекрасно помню знаменитую дуэль во Франции, где четверо были убиты с одной стороны и трое с другой, и причиной тому послужило то, что один джентльмен подписался «Ваш нежнейший друг».

Час ночи, 8 октября 1709 года.

Этой ночью я взирал на луну и по верным знакам на этом светиле обнаружил, что некий человек, находящийся под ее властью и много лет пребывающий в расстройстве ума, через несколько часов опубликует памфлет, в котором вознамерится приписать мои «Ночные бдения» другому лицу; и я требую, чтобы все здравомыслящие люди избегали встреч с упомянутым безумцем и не оказывали ему иного доверия, кроме того, которого требует жалость; а также заперли сего субъекта, где бы они его ни нашли, лишив его пера, чернил и бумаги. И я настоящим запрещаю кому бы то ни было присваивать мои сочинения под страхом быть отправленным мною в Лету вместе с этим безумцем и всеми его трудами.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[210] Кукольник.

[211] Исправления, отмеченные в следующем номере фолиантного издания, позволяют предположить, что Аддисон участвовал в написании этой статьи.

[212] См. № 36 и 73.

[213] Джеймс Нейлер, квакер, родился около 1617 года. Энтузиасты провозглашали, что он обладает сверхъестественными силами; он был осужден за богохульство, выставлен у позорного столба и высечен. Сам Нейлер говорил лишь, что «Христос в нем», но последователи поклонялись ему как Богу. Умер в 1660 году.

[214] № 67.

[215] Возможно, сэр Сэмюэл Гарт (ум. 1719), автор ироикомической поэмы «Диспансер».

[216] См. № 10.

[217] Ссылка здесь не на «Аннотации к Болтуну» Уолтера Вагстаффа, эсквайра, как предполагал Николс, поскольку автор того труда ясно называет Стила автором «Болтуна», а книга была опубликована лишь в августе 1710 года. Первая часть по цене 1 шиллинг рекламировалась в «Пост Мэн» и «Пост Бой» с 31 августа по 2 сентября 1710 года, а вторая часть была анонсирована как вышедшая в свет в «Дейли Курант» 20 сентября 1710 года.

№ 79. [Стил.

From Saturday, Oct. 8, to Tuesday, Oct. 11, 1709.

Felices ter, et amplius,

Quos irrupta tenet copula; nec malis

Divulsus querimoniis

Supremâ citius solvet amor die.

Гораций, Оды, I, 13, 17.

Из моей квартиры, 10 октября.

Возлюбленный моей сестры Дженни, честный Транквилл (ибо таково будет его имя), нетерпеливо дожидался от меня необходимых наставлений к свадьбе, дабы, пока я занят воображаемыми схемами (как он их называл), он не сгорал от реального желания и мук ожидания. Упрекнув его за пыл, с которым он выражался — пыл, в котором, на мой взгляд, недоставало того благоговения, с каким должно восходить на брачное ложе, — я сказал ему, что день его бракосочетания должен состояться в ближайшую субботу, 8-го числа. Вечером 7-го числа бедная Дженни вошла в мою комнату и, будучи полна мыслей о великой перемене в жизни, переходе от девичества к состоянию жены, долго сидела молча. Я видел, что она ждет, когда я заведу беседу на эту важную тему, которая была слишком деликатной, чтобы она сама могла ее коснуться; посему я избавил ее от смущения следующим образом: «Сестра, — сказал я, — ты покидаешь меня; и утешься тем, что оставляешь общество болтливого старика ради общества трезвого молодого человека: но запомни, что в состоянии, в которое ты вступаешь, нет середины, и ты будешь либо бесконечно счастлива, либо несчастна, и твое счастье в этой жизни будет целиком делом твоих рук. Во всех браках, что я видел (большинство из которых были несчастливы), великим источником зла служили пустяки; и я считаю первой максимой супружеской жизни то, что ты должна быть выше мелочей. Когда два человека столь высокого мнения друг о друге, что соединяются на всю жизнь, они не будут расходиться в важных вопросах, ибо думают друг о друге с уважением во всем, что может их затронуть, и готовы к взаимной помощи и поддержке в таких случаях; но к менее значительным поводам они не выработали никаких решений и оставляют свои умы неподготовленными. Вот почему, дорогая Дженни, ссора между сэром Гарри Уиллитом и его леди, начавшаяся из-за ее белки, стала непримиримой: сэр Гарри читал серьезного автора; она вбегает в его кабинет и в игривом настроении хлопает белкой по фолианту. Он в ярости бросает животное на пол; она подхватывает его, называет сэра Гарри кислым педантом, лишенным доброты и хороших манер. Это привело его в такую ярость, что он опрокинул стоявший перед ним стол, пнул книгу по комнате, а затем опомнился: "Боже, мадам, — сказал он, — зачем вы пустились в такие выражения? Я был, — сказал он, — в величайшем восторге от этого автора, когда вы хлопнули своей белкой по моей книге", — и, улыбнувшись, добавил, вспомнив: "Я питаю великое уважение к вашему любимцу, и молю, давайте помиримся". Моя леди была столь далека от принятия этого извинения, что немедленно возымела решимость держать его в подчинении вечно и с серьезным видом ответила: "Не стоит обращать внимания на слова человека, который может впасть в столь непристойную ярость и столь жалкую покорность в один и тот же момент, за что я вас абсолютно презираю". После чего она выбежала из комнаты. Сэр Гарри остался на несколько минут, чтобы подумать и овладеть собой; после чего последовал за ней в спальню, где она лежала ничком на кровати, рвала на себе волосы и называла имена двадцати щеголей, которые обошлись бы с ней иначе. Это разозлило его до такой степени, что он удержался лишь от того, чтобы не побить ее; и все слуги в доме стояли на своих местах, прислушиваясь, как лучшие мужчина и женщина, лучшие хозяин и хозяйка поносили друг друга так, что не повторить даже на рынке Биллингсгейт. Ты знаешь, что это закончилось немедленным расставанием: она жаждет вернуться домой, но не знает как; он приглашает ее домой каждый день, а сам спит с каждой женщиной, какую может заполучить. Ее муж не требует от нее никакой покорности; но она думает, что само ее возвращение будет означать, что она виновата, и она решила быть виноватой вечно, нежели признать это. Итак, дорогая Дженни, мой главный совет тебе: остерегайся давать или принимать мелкие поводы для раздора. Великих причин для обид у меня нет оснований опасаться ни с твоей стороны, ни со стороны твоего мужа». После этого мы перевели разговор в более веселый тон и расстались: но прежде я заставил ее навсегда отказаться от табакерки и чуть не утопить себя, смывая вонь затхлого табака. Но наступило свадебное утро, и, поскольку наша семья весьма многочисленна, нельзя было избежать неудобства сделать церемонию и праздник более публичными, чем то, что одобряю я в современной манере их празднования. Невеста на следующее утро вышла из своей комнаты, одетая со всем искусством и тщанием, на какие была способна модистка миссис Туалет. В день свадьбы ей было двадцать три года: ее внешность далека от того, что мы называем правильной красотой; но известная сладость в лице, легкость в осанке и движениях, с непринужденной скромностью во взгляде, имели прелесть, превосходящую то, что могут внушить симметрия и точность без добавления этих даров. Когда ее возлюбленный вошел в комнату, ее лицо вспыхнуло от стыда и радости; и та искренняя манера, полная страсти и трепета, с которой Транквилл подошел, чтобы приветствовать ее, подала мне добрые предзнаменования его будущего поведения по отношению к ней. Свадьба была целиком под моим присмотром. После церемонии в церкви я решил угостить компанию обедом, подобающим случаю, и выбрал «Аполлона» в таверне «Старый дьявол» у Темпл-Бар как место, священное для веселья, умеряемого благоразумием, где Бен Джонсон и его «сыновья» имели обыкновение проводить свои вольные собрания. Здесь явились главные из рода Стаффов; и как только компания вошла в эту просторную залу, Лепидус Вагстафф начал расточать мне комплименты за выбор места и пустился в рассуждения на тему удовольствий и развлечений, почерпнутые из правил Клуба Бена, которые начертаны золотыми буквами над камином. Лепидус обладает весьма необычной манерой и говорит на темы, на которых любой другой человек непременно вызвал бы неудовольствие, с великой ловкостью. Он дал нам пространный отчет о публичных собраниях всех просвещенных умов, прошедших через эту жизнь в минувшие века, и завершил свое приятное повествование рассуждением о браке и повторением следующих стихов из Мильтона:

Hail wedded love! mysterious law! true source

Of human offspring, sole propriety

In Paradise, of all things common else.

By thee adult'rous lust was driven from men

Among the bestial herds to range; by thee,

Founded in reason, loyal, just, and pure,

Relations dear, and all the charities

Of father, son, and brother, first were known,

Perpetual fountain of domestic sweets,

Whose bed is undefiled, and chaste pronounced,

Present or past, as saints or patriarchs used.

Here Love his golden shafts employs; here lights

His constant lamp, and waves his purple wings:

Reigns here, and revels not in the bought smile

Of harlots, loveless, joyless, unendeared,

Casual fruition; nor in court amours,

Mixed dance, or wanton mask, or midnight ball,

Or serenade, which the starved lover sings

To his proud fair, best quitted with disdain.[222]

В этих стихах пробуждаются все образы, которые могут прийти в голову молодой женщине по такому случаю; но сделано это столь целомудренно и элегантно, что невеста поблагодарила его за приятную беседу, и мы сели обедать. Среди прочих гостей затесался малый, которого вы называете остряком. Этот изобретательный субъект — обычная душа всех пиров и увеселений, ибо говорит нелепости и приводит всех благовоспитанных и скромных людей в замешательство. Как только мы сели, он выпил за развлечение невесты в ту ночь, а затем отпустил двадцать двусмысленностей по поводу слова «штучка». Мы — самая благовоспитанная семья, для столь многочисленной, в этом королевстве; и, право, мы все были бы так же смущены, как невеста, если бы нас не выручил наш честный грубоватый родственник, сидевший в нижнем конце стола, лейтенант морской пехоты.

Этот солдат и моряк обладал здравым смыслом и видел, что не так, не хуже других; у него была манера смотреть в свою тарелку и говорить вслух как бы про себя; и всякий раз, когда остряк упоминал слово «штучка» или слова «то самое», лейтенант тем же голосом кричал: «Сбить его с ног». Веселый малый, удивленный, рассерженный и оглядывающийся по сторонам, стал развлечением для всего стола. Когда он пытался оправиться и сказать: «За лучшие помыслы невесты», — «Сбить его с ног», — говорил лейтенант, и так далее. Этот глупый юмор развлек нас и спас от тошнотворного развлечения невоспитанного наглеца, и невеста выпила за здоровье лейтенанта. Мы вернулись в мою квартиру, и Транквилл проводил жену в ее покои без церемонии бросания чулка, которая обычно стоит двух или трех девственностей безо всякой церемонии вовсе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[218] См. № 35.

[219] См. № 27.

[220] Большой зал в таверне «Дьявол».

[221] «Застольные законы», напечатанные в «Сочинениях» Джонсона, были выгравированы золотом на деревянной панели.

[222] «Потерянный рай», IV, 750.

№ 80. [Стил.

From Tuesday, Oct. 11, to Thursday, Oct. 13, 1709.

Кофейня «Греческая», 12 октября.

Этот ученый Совет пожаловался мне на непомерную цену, установленную в последние годы на книги, а следовательно, и на знания, что повысило вознаграждение, требуемое учеными мужами за их советы и труды. [223]

Дабы урегулировать и установить стандарт в этих делах, богословы, врачи и юристы прислали обширные предложения, которые содержат немало света и наставлений. Из прочтения этих меморандумов я пришел к немедленному решению, пока не найду досуга рассмотреть дело подробно, а именно: в богословии Отцов следует ценить согласно их древности, схоластов — по весу в фунтах, а проповеди — по их достоинству. В моей собственной профессии, которая по большей части есть врачевание, авторов следует оценивать согласно их языку. Греческий понимают столь редко, а английский — столь хорошо, что я считаю их не имеющими ценности, так что лишь латынь будет иметь цену, и то согласно ее чистоте и тому, насколько она лучше всего служит для рецептов. В праве ценность должна определяться согласно запутанности и неясности автора и черноте шрифта; при условии всегда, что переплет будет из телячьей кожи. Этот метод я установлю также в отношении всех прочих писаний; до такой степени, что даже эти наши «Ночные бдения», хотя бы они впредь печатались Альдом, Эльзевиром или Стефаном, не должны стоить более одного пенни.

Шоколадный дом Уайта, 12 октября.

Мне будет позволено заметить, что я всегда выказывал великое уважение в делах, касающихся прекрасного пола; но бесчеловечность, с которой обошлись с автором следующего письма, не может быть терпима.

Сэр,

9 октября.

Вчера я имел несчастье заглянуть к леди Хоти в ее приемный день. Когда я вошел в комнату, где она принимает гостей, все они, правда, встали; но стояли так, словно собирались глазеть на меня, а не принимать. После долгой паузы слуга принес круглый табурет, на который я сел в нижнем конце комнаты в присутствии не менее двенадцати человек, джентльменов и дам, развалившихся в креслах. И в довершение моего позора, в этом обществе была моя дама сердца. Я тщетно пытался овладеть собой, не зная, куда деть ноги или руки, ни как придать выражение лицу; глаза всей комнаты по-прежнему были устремлены на меня в глубоком молчании. Мое смущение в конце концов стало столь велико, что, не сказав ни слова и не дождавшись обращения к себе, я сбежал и оставил собрание поступать со мной по их усмотрению. Лекция от вас по поводу этих бесчеловечных различий в свободной нации, не сомневаюсь, предотвратит подобные беды в будущем и сделает, как мы говорим, сидение столь же дешевым, как и стояние. Я с величайшим уважением,

Сэр,

Ваш покорнейший и покорный слуга,

Дж. Р.

P.S. — Я чуть не забыл сообщить вам, что прекрасная молодая леди сидела на стуле без подлокотников по правую руку от меня с явным недовольством на лице.

Вскоре после получения этого послания я услышал очень тихий стук в мою дверь: моя служанка спустилась и принесла весть, что высокий, худой, смуглый человек, хорошо одетый, который сказал, что не имеет чести быть со мной знакомым, просит допустить его. Я велел ей проводить его, встретил у двери своей комнаты, а затем отступил на несколько шагов. Он подошел ко мне с великим почтением и тихим голосом сказал, что он тот самый джентльмен, который сидел на круглом табурете. Я немедленно вспомнил, что в моей комнате есть табурет на трех ножках, который, как я опасался, он может принять за инструмент дискриминации, и потому подмигнул своему мальчику, чтобы тот унес его в мой чулан. Затем я взял его за руку и повел в верхний конец комнаты, где усадил в свое большое кресло; одновременно придвинув другое, без подлокотников, для себя, чтобы сидеть рядом с ним. Затем я спросил его, в какое время с ним приключилось это несчастье? Он ответил: между семью и восемью часами вечера. Я далее спросил его, что он ел или пил в тот день? Он ответил: ничего, кроме порции овсянки с несколькими сливами. Затем я прощупал его пульс, который был очень слабым и вялым. Эти обстоятельства укрепили меня в мнении, которое я составил при первом прочтении его письма, что джентльмен глубоко погружен в сплин. Поэтому я посоветовал ему встать на следующее утро и окунуться в холодную ванну, оставаясь под водой, пока он почти не утонет. Я приказал ему повторять это шесть дней подряд; а на седьмой — явиться в обычный час к леди Хоти и сообщить мне впоследствии, с чем он там столкнется; и в особенности сказать мне, покажется ли ему, что они глазели на него так же сильно, как в прошлый раз. Джентльмен улыбнулся; и по его манере говорить со мной он показал себя человеком превосходного ума во всех отношениях, кроме тех случаев, когда речь заходила о тростниковом стуле, круглом или трехногом табурете. Он открыл мне свое сердце в то же время по поводу нескольких других обид; таких как: быть обойденным вниманием на публичных собраниях, оставаться без ответа на свои поклоны, быть обслуженным последним за столом и посаженным в задней части кареты; со многими другими бедствиями, которые иссушили его лицо и превратили его в скелет. Найдя его человеком разумным, я вник в суть его недуга. «Сэр, — сказал я, — на этом острове Великобритания больше людей вашего склада, чем в любой другой части света; и я прошу вас оказать мне любезность и сказать, не замечаете ли вы, что чаще всего сталкиваетесь с оскорблениями в дождливые дни». Он ответил чистосердечно, что давно заметил, что люди менее дерзки в солнечную погоду, чем в пасмурную. На что я прямо сказал ему, что его недуг — сплин; и что, хотя мир весьма недобр, он не так плох, как он полагает. Я далее заверил его, что использование холодной ванны вместе с курсом железа, который я ему пропишу, наверняка излечит большинство его знакомых от их грубости, дурного поведения и дерзости. Мой пациент улыбнулся и пообещал соблюдать мои предписания, не забыв дать мне отчет об их действии. Поскольку этот недуг довольно эпидемичен, я, на благо человечества, буду давать публике отчет о прогрессе, который я делаю в его излечении.

Из моей квартиры, 12 октября.

Автор следующего письма ведет себя столь искренне, что я не могу долее откладывать ответ ему.

Почтенный сэр,

6 октября.

Недавно у меня развилась весьма честная и непритворная хромота в левой ноге, которая станет для меня двойным огорчением, если (согласно вашему «Болтуну» от сего дня [224]) она должна сойти в глазах мира за проявление оригинальности и жеманства. Посему я должен смиренно просить позволения ковылять по улицам на свой манер, иначе я буду неизбежно разорен платой за извозчиков. Как только я сносно поправлюсь, я обещаю ходить так же прямо, как призрак в трагедии, будучи не того роста, чтобы жертвовать хоть дюймом высоты, на который могу претендовать. Я чту ваши «Ночные бдения» и пребываю с глубочайшей покорностью,

Почтенный сэр,

Ваш покорнейший и

Покорнейший слуга и т. д.

Не сомневаясь, что дело обстоит так, как представляет джентльмен, я настоящим приказываю мистеру Морфью выдать ему лицензию по уплате пошлин, которая даст ему право носить трость до 13 марта следующего года; пять месяцев — это максимум, который я могу позволить на растяжение связок.

Кофейня Сент-Джеймс, 12 октября.

Мы получили сегодня почту из Голландии, которая приносит известие, что осада Монса ведется с такой энергией и храбростью, что мы надеемся очень скоро стать хозяевами этого места. Все необходимое для штурма горнверка и равелина со стороны атаки Бертамона было подготовлено, и наступление началось с обстрела бомбами и гранатами, который был столь горяч, что враг покинул свой пост, и мы заняли эти укрепления без сопротивления. Во время этого штурма одна из наших бомб попала в пороховой склад врага и взорвала его. Есть известия, говорящие, что двор Франции сделал новые мирные предложения союзникам; но это известие требует подтверждения.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[223] Согласно Закону об авторском праве 1709 года (8 Анна, гл. 19), авторы уже напечатанных книг, не передавшие свои права, и книготорговцы, купившие их, наделялись исключительным правом печатать их в течение двадцати одного года; а авторы ненапечатанных книг и их правопреемники — на четырнадцать лет, с возможным продлением еще на четырнадцать лет в случае, если такие авторы будут живы по истечении первого срока.

[224] № 77.

№ 81. [Стил и Аддисон. [225]

From Thursday, Oct. 13, to Saturday, Oct. 15, 1709.

Hic manus, ob patriam pugnando vulnera passi,...

Quique pii vates, et Phæbo digna locuti,

Inventas aut qui vitam excoluere per artes,

Quique sui memores alios fecere merendo.

Вергилий, Энеида, VI, 660.

Из моей квартиры, 14 октября.

Существует два вида бессмертия: то, которым душа действительно наслаждается после этой жизни, и то воображаемое существование, благодаря которому люди живут в своей славе и репутации. Лучшие и величайшие деяния проистекали из надежды на то или другое из них; но мой замысел — рассуждать лишь о тех, кто главным образом полагал последнее основной наградой своих трудов. Именно по этой причине я исключил из своих таблиц славы всех великих основателей и приверженцев религии; и именно по этой причине я более чем обычно тревожусь о том, чтобы воздать должное лицам, о которых собираюсь говорить; ибо, поскольку слава была единственной целью всех их предприятий и изысканий, человек не может быть слишком щепетилен в распределении ее должной доли. Именно это соображение заставило меня призвать на помощь весь корпус ученых; многим из которых я должен признаться в своих обязательствах за каталоги прославленных лиц, которые они прислали мне по этому случаю. Вчера я провел весь день, сравнивая их друг с другом; что произвело столь сильное впечатление на мое воображение, что они нарушили мой сон в первую часть следующей ночи и в конце концов погрузили меня в весьма приятное видение, которое я попрошу позволения описать во всех подробностях.

Мне приснилось, что я перенесен на широкую и бескрайнюю равнину, покрытую чудовищными множествами людей, которых никто не мог сосчитать. Посреди нее стояла гора, вершина которой была выше облаков. Склоны были чрезвычайно круты и имели столь своеобразное строение, что ни одно существо, не имеющее человеческого облика, не могло бы взойти на нее. Внезапно с вершины послышался звук, подобный звуку трубы; но столь необычайно сладкий и гармоничный, что он наполнил сердца тех, кто его слышал, восторгом и дал столь высокие и восхитительные ощущения, что, казалось, одушевил и возвысил человеческую природу над самой собой. Это привело меня в великое изумление, ибо я обнаружил столь немногих в этом бесчисленном множестве, у кого были уши, достаточно тонкие, чтобы слышать или наслаждаться этой музыкой с удовольствием: но мое удивление утихло, когда, оглядевшись, я увидел, что большинство из них внимают трем сиренам, одетым как богини и различаемым по именам: Леность, Невежество и Удовольствие. Они восседали на трех скалах посреди прекрасного разнообразия рощ, лугов и ручьев, лежавших у подножия горы. В то время как низменная и пресмыкающаяся толпа разных народов, рангов и возрастов слушала этих обманчивых божеств, те, кто имел более прямой облик и возвышенный дух, отделились от остальных и двинулись большими группами к горе; откуда они слышали звук, который становился все слаще, чем больше они к нему прислушивались.

Внезапно, как мне показалось, этот избранный отряд бросился вперед с решимостью взойти на вершину и последовать зову этой небесной музыки. Каждый взял с собой что-то, что, как он думал, может быть ему подспорьем в пути. У многих были обнажены мечи, некоторые несли в руках свитки бумаги, у кого-то были циркули, у других квадранты, телескопы и карандаши; у одних на головах были лавры, у других на ногах котурны: короче говоря, едва ли был какой инструмент механического искусства или свободной науки, который не был бы использован по этому случаю. Мой добрый демон, стоявший по правую руку от меня на протяжении всего этого видения, заметив во мне жгучее желание присоединиться к этой славной компании, сказал, что высоко одобряет тот благородный пыл, которым я, казалось, был охвачен; но в то же время посоветовал мне закрыть лицо маской на все время, пока я буду трудиться при восхождении. Я последовал его совету, не спрашивая о причинах. Весь корпус теперь разбился на разные партии и начал взбираться на кручу по десяти тысячам разных троп. Многие попали в маленькие аллеи, которые не вели далеко вверх по холму, прежде чем заканчивались и не вели дальше; и я заметил, что большинство ремесленников, что значительно уменьшило наше число, попали на эти тропы. Мы оставили позади себя еще одну значительную группу искателей приключений, которые думали, что открыли обходные пути вверх по холму, которые оказались столь запутанными и сложными, что, продвинувшись по ним немного, они совсем терялись среди поворотов и извилин; и хотя они были столь же активны в своих движениях, как и любые другие, они делали лишь малый прогресс в восхождении. Это, как сообщил мне мой проводник, были люди тонкого нрава и запутанной политики, которые хотели заменить подлинную мудрость хитростью и уловками. Среди тех, кто был далеко продвинулся в своем пути, были некоторые, кто из-за одного неверного шага падал назад и терял больше почвы в одно мгновение, чем приобрел за многие часы, или мог когда-либо надеяться вернуть. Мы теперь продвинулись очень высоко и заметили, что все разные тропы, которые бежали по склонам горы, начали сходиться в две большие дороги, которые незаметно собирали все множество путешественников в два больших корпуса. На небольшом расстоянии от входа на каждую дорогу стоял отвратительный призрак, который противился нашему дальнейшему проходу. У одного из этих видений правая рука была наполнена дротиками, которыми он размахивал перед лицом всех, кто подходил с той стороны. Толпы бежали назад при его появлении и кричали: «Смерть». Призрак, охранявший другую дорогу, был Зависть: она не была вооружена оружием разрушения, как предыдущий; но ужасными шипениями, звуками упреков и жутким безумным смехом она казалась более пугающей, чем сама Смерть, до такой степени, что множество нашей компании было обескуражено и не шло дальше, а некоторые казались пристыженными тем, что зашли так далеко. Что касается меня, должен признаться, мое сердце сжалось при виде этих призрачных явлений: но внезапно голос трубы стал звучать для нас полнее, так что мы почувствовали, как в нас возрождается новая решимость; и по мере того, как эта решимость росла, ужасы перед нами, казалось, исчезали. Большинство из компании, у кого в руках были мечи, двинулись с великим духом и видом вызова вверх по дороге, которой командовала Смерть; в то время как другие, у кого в глазах были мысль и созерцание, шли вперед более спокойным образом вверх по дороге, занятой Завистью. Путь выше этих призраков становился гладким и однородным и был столь восхитителен, что путешественники шли с удовольствием и через некоторое время прибыли на вершину горы. Здесь они начали вдыхать восхитительный вид эфира и увидели все поля вокруг себя покрытыми своего рода пурпурным светом, который заставлял их с удовлетворением размышлять о своих прошлых трудах и разливал тайную радость по всему собранию, которая проявлялась в каждом взгляде и черте лица. Посреди этих счастливых полей стоял дворец весьма славного строения: у него было четыре большие створчатые двери, которые выходили на четыре стороны света. На вершине его восседала богиня горы, которая улыбалась своим почитателям и трубила в серебряную трубу, которая призвала их вверх и подбадривала их в пути к ее дворцу. Они теперь сформировались в несколько подразделений, отряд историков занимал свои места у каждой двери, согласно лицам, которых они должны были представить.

Внезапно труба, которая до сих пор звучала лишь маршем или сигналом к бою, теперь раздула все свои ноты в триумф и ликование: все здание содрогнулось, и двери распахнулись. Первым, кто шагнул вперед, был прекрасный и цветущий герой, и, как я слышал по ропоту вокруг, Александр Великий. Его сопровождала толпа историков. Лицо, которое шло непосредственно перед ним, было примечательно вышитой одеждой, и, будучи не очень знакомым с этим местом, он вел его в покои, предназначенные для приема сказочных героев. Имя этого ложного проводника было Квинт Курций. Но Арриан и Плутарх, которые лучше знали подходы к этому дворцу, провели его в большой зал и поместили в верхнем конце первого стола. Мой добрый демон, чтобы я мог видеть всю церемонию, перенес меня в угол этой комнаты, где я мог воспринимать все происходящее, оставаясь невидимым. Следующим, кто вошел, была очаровательная дева, ведущая почтенного старика, который был слеп. Под левой рукой она несла арфу, а на голове гирлянду. Александр, который был очень хорошо знаком с Гомером, встал при его входе и поместил его по правую руку от себя. Дева, которая, по-видимому, была одной из девяти сестер, прислуживавших богине Славы, улыбнулась с невыразимой грацией при их встрече и удалилась. Юлий Цезарь теперь выходил вперед; и хотя большинство историков предлагали свои услуги, чтобы представить его, он оставил их у двери и не хотел никакого проводника, кроме самого себя. Следующим, кто продвинулся, был человек с простоватым, но веселым видом, сопровождаемый лицами более значительными, чем кто-либо, появлявшийся по этому случаю. Платон был по правую руку от него, а Ксенофонт — по левую. Он поклонился Гомеру и сел рядом с ним. Ожидалось, что Платон сам займет место рядом со своим учителем Сократом; но внезапно послышался великий шум спорщиков у двери, которые появились с Аристотелем во главе. Тот философ с некоторой грубостью, но великой силой разума убедил весь стол, что право на пятое место принадлежит ему, и занял его соответственно. Он едва успел сесть, как та же прекрасная дева, что представила Гомера, привела другого, который задержался у входа и извинился бы, если бы его скромность не была преодолена приглашением всех, кто сидел за столом. Его проводник и поведение позволили мне легко заключить, что это был Вергилий. Цицерон появился следом и занял свое место. Он навел справки у двери о неком Лукцее, чтобы тот представил его; но не найдя его там, он довольствовался сопровождением многих других писателей, которые все (кроме Саллюстия) казались весьма довольными этой обязанностью.

Мы ждали некоторое время в ожидании следующего достойного мужа, который вошел с большой свитой историков, имен которых я не мог узнать, большинство из них были уроженцами Карфагена. Лицо, таким образом ведомое, коим был Ганнибал, казалось весьма встревоженным и не могло удержаться от жалоб Совету на оскорбления, с которыми он столкнулся среди римских историков, «которые пытались, — говорит он, — увести меня в подземные покои; и, возможно, сделали бы это, если бы не беспристрастность этого джентльмена», — указывая на Полибия, — «который был единственным лицом, кроме моих собственных соотечественников, кто был готов проводить меня сюда». Карфагенянин занял свое место, и Помпей вошел с великим достоинством в собственной персоне, предшествуемый несколькими историками. Лукан-поэт был во главе их, и, заметив Гомера и Вергилия за столом, собирался сесть сам, если бы последний не шепнул ему, что, какие бы претензии он ни имел в другом случае, он утратил право на него, войдя как один из историков. Лукан был столь раздражен этим отказом, что пробормотал что-то себе под нос и был услышан, когда сказал, что, раз он не может иметь места среди них сам, он приведет того, кто один имел больше заслуг, чем все их собрание: после чего он подошел к двери и привел Катона Утического. Тот великий муж подошел к компании с таким видом, который показывал, что он презирает честь, на которую претендует. Заметив, что место напротив Цезаря пустует, он завладел им и произнес две или три острые фразы о природе старшинства, которое, по его словам, состояло не в месте, а в подлинной заслуге; к чему он добавил, что самый добродетельный человек, где бы он ни сидел, всегда находится в верхнем конце стола. Сократ, который обладал великим духом насмешки наряду со своей мудростью, не мог удержаться от улыбки при виде добродетели, которая прилагала так мало усилий, чтобы сделать себя приятной. Цицерон воспользовался случаем, чтобы произнести длинную речь в похвалу Катона, которую он произнес с большим жаром. Цезарь ответил ему с большим количеством кажущегося спокойствия: но так как я стоял на большом расстоянии от них, я не мог слышать ни слова из того, что они говорили. Но я не мог не заметить, что во всех рассуждениях, которые проходили за столом, слово или кивок Гомера решали спор. После короткой паузы появился Август, оглядывая всех писателей своего века со спокойным и приветливым лицом, которые соревновались между собой, кто из них выкажет ему наибольшие знаки благодарности и уважения. Вергилий встал из-за стола, чтобы встретить его; и хотя он был желанным гостем для всех, он казался более таковым для ученых, чем для военных мужей. Следующий человек поразил весь стол своим появлением: он был медлителен, торжественен и молчалив в своем поведении и носил одеяние, причудливо украшенное иероглифами. Войдя в середину комнаты, он откинул полу его и обнаружил золотое бедро. Сократ при виде этого заявил против того, чтобы водиться с кем-либо, кто не сделан из плоти и крови; и поэтому попросил Диогена Лаэртского проводить его в покои, отведенные для сказочных героев и достойных мужей сомнительного существования. Уходя, он сказал им, что они не знают, кого отпускают; что он теперь Пифагор, первый из философов, и что прежде он был весьма храбрым человеком при осаде Трои. «Это может быть очень верно, — сказал Сократ, — но вы забываете, что вы также были весьма великой блудницей в свое время». [226] Это исключение освободило место для Архимеда, который вышел вперед со схемой математических фигур в руке; среди которых я заметил конус и цилиндр. [227]

Видя этот стол полным, я попросил своего проводника для разнообразия отвести меня в сказочные покои, крыша которых была расписана горгонами, химерами и кентаврами, со многими другими эмблематическими фигурами, которые я не имел ни времени, ни умения разгадать. Первый стол был почти полон. В верхнем конце сидел Геркулес, опираясь рукой на свою палицу. По правую руку от него были Ахилл и Улисс, а между ними Эней. По левую были Гектор, Тесей и Ясон. В нижнем конце были Орфей, Эзоп, Фаларид [228] и Мусей. Устроители, казалось, были в замешательстве из-за двенадцатого человека, когда, как мне показалось, к моей великой радости и удивлению, я услышал, как некоторые в нижнем конце стола упомянули Айзека Бикерстаффа: но те, что в верхнем конце, встретили это с презрением и сказали, что если им нужен британский достойный муж, они возьмут Робин Гуда. Пока я был восхищен оказанной мне честью и сгорал от зависти к своему сопернику, я был разбужен шумом пушек, которые тогда палили по случаю взятия Монса. [229] Я был бы очень расстроен тем, что меня выбросило из столь приятного видения в любом другом случае; но счел приятной переменой, что мои мысли были отвлечены от величайших среди мертвых и сказочных героев к самым знаменитым среди реальных и живущих.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[225] В списке, который он дал Тикеллу, Стил описывает эту статью как написанную Аддисоном и им совместно. Хоуксворт приписывал Свифту № 66, 67, 74 и 81, и, без сомнения, идея «таблиц славы» (№ 67) была начата им. 8 октября Стил писал Свифту: «Я удивляюсь, что вы иногда не пишете мне. Город в великом ожидании от Бикерстаффа; то, что произошло на выборах для первого стола, должно быть опубликовано через неделю. Я давно не видел Бена Тука, но жажду представить вас и ваших миру». Но кажется ясным, что Свифт оставил своим друзьям выполнение плана. Как отмечает Николс, Свифт впоследствии писал: «Мне говорили, что Брут и его предок Юний, Сократ, Эпаминонд, Катон Младший и сэр Томас Мор были постоянно вместе: сектумвират, к которому все века мира не могут добавить седьмого». Теперь только двое из этого сектумвирата допущены к местам за первым «столом славы» в «Болтуне». Кроме того, в этой статье есть явные отклонения от плана, предложенного в № 67, и очевидные противоречия ему. О «боковом столе» здесь забыто; герои «великой славы, но сомнительного существования» превращены в отдельные покои; число компании за вторым столом сокращено с двадцати до двенадцати; Бикерстафф, который «не умер сто лет назад», упомянут, чтобы составить дюжину; о третьем столе ничего не сказано; и тема, кажется, окончательно обсуждена в одной статье, которая, очевидно, предназначалась для трех.

[226] Аннотаторы издания 1786 года посвятили очень длинное примечание защите Пифагора против того, что здесь сказано о нем. Что касается его «блудливости», он явно не мог нести ответственность за метаморфозы своей души после смерти. Его душа продолжала, как говорили, менять свои обиталища; и Дикеарх, почти целый век спустя после смерти Сократа, рассказывал, что при третьем переселении она попала в тело Алке, прекрасной куртизанки. (Авл Геллий, «Аттические ночи», IV, xi.) Лукиан, долго спустя, взяв век, следующий за Пифагором, заставляет его душу одушевлять тело Аспазии, любовницы Перикла.

[227] Архимед приказал воздвигнуть на своей могиле сферу, включенную в цилиндр, диаграмму его тридцать второго предложения. Эта фигура была соответственно вырезана на камне возле одних из ворот Сиракуз и стала средством, позволившим Цицерону обнаружить гробницу Архимеда, покрытую терновником и колючками. (Цицерон, «Тускуланские беседы», V, 23.)

№ 82. [Стил.

From Saturday, Oct. 15, to Tuesday, Oct. 18, 1709.

Где существует величайшая и честнейшая любовь, иногда лучше соединиться в смерти, чем быть разлученными жизнью. — Валер. Макс.

Из моей квартиры, 17 октября.

После того как ум был занят созерцаниями, подобающими его величию, неестественно переходить к внезапному веселью или легкомыслию; но мы должны дать душе успокоиться, как она поднялась, надлежащими степенями. Мои недавние размышления о древних героях наложили определенную серьезность на мой ум, которая гораздо выше мелкого удовлетворения, получаемого от вспышек юмора и фантазии, и погрузила меня в приятную печаль. В этом состоянии мысли я смотрел на огонь и в задумчивости размышлял о великих несчастьях и бедствиях, свойственных человеческой жизни; среди которых нет таких, что трогают столь чувствительно, как те, что постигают лиц, которые выдающимся образом любят и встречают роковые прерывания своего счастья, когда меньше всего ожидают этого. Благочестие детей к родителям и привязанность родителей к детям — это следствия инстинкта; но привязанность между любовниками и друзьями основана на разуме и выборе, что всегда заставляло меня думать, что горести последних гораздо более достойны жалости, чем горести первых. Созерцание бедствий такого рода смягчает ум человека и делает сердце лучше. Оно гасит семена зависти и недоброжелательства к человечеству, исправляет гордыню процветания и сбивает всю ту свирепость и дерзость, которые склонны проникать в умы дерзких и удачливых. По этой причине мудрые афиняне в своих театральных представлениях выставляли перед глазами народа величайшие бедствия, которые могли постичь человеческую жизнь, и незаметно облагораживали их нрав такими представлениями. Среди современных, действительно, возник химерический метод распоряжаться судьбой представляемых лиц согласно тому, что они называют поэтической справедливостью; и не позволять быть несчастными никому, кроме тех, кто этого заслуживает. В таких случаях умный зритель, если он обеспокоен, знает, что не должен быть таковым; и не может ничему научиться из такой нежности, кроме того, что он слабое существо, чьи страсти не могут следовать велениям его разума. Очень естественно, когда человек попадает в такой образ мыслей, вспомнить те примеры печали, которые произвели сильнейшее впечатление на наше воображение. Позвольте мне поделиться одним или двумя такими примерами.

Молодой джентльмен и леди из древних и благородных домов в Корнуолле с детства питали друг к другу благородную и возвышенную страсть, которой долго противились их друзья по причине неравенства их состояний; но их постоянство друг к другу и послушание тем, от кого они зависели, так сильно подействовали на их родственников, что эти прославленные любовники были в конце концов соединены браком. Вскоре после их бракосочетания жених был вынужден отправиться в чужую страну, чтобы позаботиться о значительном состоянии, которое было оставлено ему родственником и пришло очень кстати, чтобы улучшить их умеренные обстоятельства. Они получили поздравления от всей округи по этому случаю; и я помню, это была обычная фраза в устах каждого: «Вы видите, как вознаграждается верная любовь».

Он совершил это приятное путешествие и присылал домой с каждой почтой свежие отчеты о своем успехе в делах за границей; но в конце концов (хотя он намеревался вернуться с ближайшим кораблем) он сетовал в своих письмах, что дела задержат его дома еще на некоторое время, потому что он хотел доставить себе удовольствие неожиданным прибытием.

Молодая дама, спасаясь от дневного зноя, каждый вечер прогуливалась по морскому берегу, близ которого жила, в сопровождении близкой подруги, родственницы своего мужа, и развлекалась тем, что попадалось им на глаза, или же беседами о будущем укладе жизни в связи с радостными переменами в их обстоятельствах. Однажды вечером они стояли на берегу в полном спокойствии, наблюдая за закатом солнца, безмятежной гладью пучины и безмолвным вздыманием волн, которые мягко катились к ним и разбивались у их ног, когда вдалеке ее родственница заметила что-то плавающее в воде, что, как ей показалось, было сундуком; и с улыбкой сказала ей, что увидела его первой, а если его прибьет к берегу полным драгоценностей, то она имеет на него право. Обе устремили на него взоры и предавались размышлениям о находке, причем кузина продолжала настаивать на своем праве, но обещала, если это окажется добычей, подарить очень ценный коралл ребенку, которым та была тогда беременна, при условии, что ей позволят стать крестной матерью. Их веселье вскоре угасло, когда они заметили при ближайшем рассмотрении, что это человеческое тело. Молодая дама, чье сердце было от природы исполнено жалости и сострадания, предалась по этому поводу печальным размышлениям. «Кто знает, — сказала она, — быть может, этот человек — единственная надежда и наследник богатого дома; любимец снисходительных родителей, которые сейчас в беззаботном веселье тешат себя мыслями о том, чтобы предложить ему невесту, которую они уже приготовили для него? Или, может быть, он глава семьи, чье благополучие целиком зависело от его жизни? Быть может, как знать, осталось полдюжины сирот и нежная жена, обреченные теперь на нищету его смертью. Какое счастье он, должно быть, сулил себе в ином приеме, который ожидал его от нее и от них? Но пойдемте отсюда, это ужасное зрелище! Лучшее, что мы можем сделать, — это позаботиться о том, чтобы бедняга, кем бы он ни был, был достойно похоронен». Она отвернулась, когда волна выбросила труп на берег. Родственница тотчас вскрикнула: «О, мой кузен!» — и упала на землю. Несчастная жена бросилась на помощь подруге, когда увидела у своих ног собственного мужа, и упала без чувств на тело. Старая женщина, бывшая кормилица джентльмена, вышла в это время позвать дам к ужину и нашла своего «ребенка» (как она всегда его называла) мертвым на берегу, а свою госпожу и ее родственницу лежащими мертвыми рядом с ним. Ее громкие стенания и призывы к молодому хозяину вернуться к жизни вскоре вывели подругу из обморока, но жена ушла навсегда.

Когда семья и соседи собрались вокруг тел, никто не задавал вопросов, ибо сами предметы перед ними рассказывали эту историю. [230]

Случаи такого рода особенно трогательны, когда они описаны людьми, причастными к катастрофе, несмотря на то, что они часто бывают настолько подавлены, что не в силах изложить их в ясном свете, если только мы не угадываем их скорбь по их неспособности выразить ее словами. У меня есть два подлинных письма, написанных в один и тот же день, которые кажутся мне изысканными в своем роде. Повод был таков: молодой джентльмен, ухаживавший за весьма приятной молодой особой и завоевавший ее сердце, получил также согласие ее отца, у которого она была единственным ребенком. Старик вообразил, что они должны обвенчаться в той же церкви, где венчался он сам, в одной деревне в Уэстморленде, и заставил их отправиться в путь, пока сам был прикован к постели подагрой в Лондоне. Жених взял с собой только слугу, невеста — горничную. У них было самое приятное путешествие, какое только можно вообразить, к месту бракосочетания, откуда жених написал следующее письмо отцу своей жены:—

«

18 марта 1672 г.

«После весьма приятного путешествия мы готовимся к счастливому часу, в который я стану вашим сыном. Уверяю вас, невеста в глазах викария, который венчал вас, выглядит гораздо лучше своей матери; хотя он говорит, что ваши широкие рукава, панталоны и наплечный бант смотрелись куда лучше, чем щегольской наряд, в котором я сейчас. Впрочем, я доволен тем, что стал вторым красавцем, которого когда-либо видела эта деревня, и мы устроим здесь большое веселье до наступления ночи, ибо оттуда я буду подписываться как

«Ваш самый покорный сын,

Т. Д.»

«Невеста шлет вам свой поклон и прекрасна, как ангел — я самый счастливый человек на свете».

Сельские жители собирались вокруг церкви, а счастливая пара отправилась на прогулку в уединенный сад. Слуга жениха знал, что его господин внезапно покинет это место после свадьбы, и, увидев накануне вечером, как тот заряжает пистолеты, воспользовался случаем, чтобы войти в его комнату и зарядить их. По возвращении из сада они вошли в ту комнату; и после легкой нежной шутки по поводу их ухаживаний влюбленный взял пистолет, который, как он знал, разрядил накануне вечером, и, протягивая его ей, сказал с самым изящным видом, пока она с удовольствием внимала его приятной лести: «Теперь, сударыня, покайтесь во всех тех жестокостях, в которых вы были повинны передо мной; подумайте, прежде чем умрете, как часто вы заставляли бедного несчастливца мерзнуть под вашим окном; [231] вы умрете, тиранка, вы умрете со всеми этими орудиями смерти и разрушения вокруг вас, с этой чарующей улыбкой, с этими убийственными локонами ваших волос» — «Стреляйте», — сказала она, смеясь. Он сделал это и застрелил ее насмерть. Кто может описать его состояние? Но он перенес это настолько терпеливо, что позвал своего слугу. Бедняга вошел, и хозяин запер за ним дверь. «Ну, — сказал он, — ты зарядил эти пистолеты?» Тот ответил: «Да». После чего он застрелил его насмерть из оставшегося. После этого, среди тысячи прерывистых рыданий, пронзительных стонов и безумных движений, он написал следующее письмо отцу своей мертвой возлюбленной:—

«

«Я, который два часа назад правдиво сказал вам, что я самый счастливый человек на свете, теперь самый несчастный. Ваша дочь лежит мертвой у моих ног, убитая моей рукой по ошибке моего слуги, зарядившего мои пистолеты без моего ведома. Его я за это убил. Таков мой свадебный день — я немедленно последую за своей женой в могилу: но прежде чем я брошусь на свой меч, я настолько овладею своим безумием, чтобы объяснить вам свою историю. Боюсь, мое сердце не выдержит, пока я не пронжу его. Бедный добрый старик! — Помните, тот, кто убил вашу дочь, умер за это. В предсмертный час я благодарю вас и молюсь за вас, хотя не смею молиться за себя. Если возможно, не проклинайте меня».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[228] Эзоп и Фаларид, безусловно, были реальными лицами, хотя «письма», приписываемые Фалариду, являются подложными.

[229] Mons was taken on October 21, 1709 (N.S.).

[230] Суть этой истории о корнуоллских влюбленных могла быть прислана Стилу «Соломоном Последумом», чье письмо из Лендс-Энда напечатано в следующем номере.

[231] Ср. «Потерянный рай», IV, 769, процитировано в № 79:—

"Or serenade, which the starved lover sings

To his proud fair, best quitted with disdain."

№ 83. [Стил.

From Tuesday, Oct. 18, to Thursday Oct. 20, 1709.

Senilis stultitia, quæ deliratio appellari solet, senum levium est, non omnium. — Цицерон, «О старости», XI, 36.

Из моей квартиры, 19 октября.

Я часто посещаю места в этом городе, где меня меньше всего знают, чтобы наблюдать, какой прием встречают мои труды в мире и на какие добрые плоды я могу рассчитывать от своих усилий; и поскольку это привилегия, на которую претендовали господин Монтень и другие люди тщеславной памяти, что мы, сочинители эссе, можем говорить о себе, [232] я беру на себя смелость дать отчет о замечаниях, которые, как я обнаружил, делают некоторые из моих любезных читателей по поводу этих моих диссертаций. Случилось так, что этим вечером я зашел в кофейню близ Биржи, где два человека читали мой отчет о «столе славы». [233] Один из них комментировал по ходу чтения, объясняя, кто имеется в виду под тем или иным достойным мужем. Я заметил, что человек напротив него был удивительно внимателен и доволен его объяснениями. Когда речь зашла о Юлии Цезаре, который, как говорят, отказался от любого проводника к столу, «Нет, нет, — сказал он, — он прав, у него достаточно денег, чтобы быть желанным гостем, где бы он ни появился», а затем прошептал: «Он имеет в виду некоего полковника ополчения». Читая о том, что Аристотель заявил свои права с некоторой грубостью, но большой силой разума, «Кто бы это мог быть, такой грубый и такой разумный? Должно быть, какой-нибудь виг, ручаюсь. В этих публичных листках нет ничего, кроме партийности». Там, где говорится, что у Пифагора золотое бедро, «Ай, ай, — сказал он, — у него достаточно денег в штанах, это олдермен нашего округа». Вы должны знать, что все, что он читал, я обнаружил, он истолковывал исходя из своего собственного образа жизни и круга знакомств. Я рад, что мои читатели могут сами толковать эти трудные моменты; но ради блага потомства я намерен, когда буду писать свой последний листок такого рода, сделать его объяснением всех предыдущих. В этом произведении вы получите всех, кого я хвалил, с их собственными именами. Порочные персонажи должны остаться такими, как есть, потому что мы живем в век, когда порок очень распространен, а добродетель — большая редкость; по этой причине объяснения требует только последняя. Но я должен обратить свою нынешнюю речь к тому, что для меня еще важнее, чем забота о моих писаниях; а именно — к сохранению сердца одной леди. Мало я думал, что у меня когда-нибудь снова будут дела такого рода; но как бы мало кто из знающих меня в это ни поверил, есть леди, которая в это время признается мне в любви. Ее страсть и добрый нрав вы узнаете из ее собственных слов.

«Мистер Бикерстафф,

«Раньше я была очень высокого мнения о себе; но теперь оно ушло, и я перенесла его на вас, мистер Бикерстафф, к которому, не стыжусь признаться, питаю огромную страсть и нежность. Это не из-за вашего лица, ибо я его никогда не видела; ваша фигура и рост мне также неизвестны: но ваш ум очаровывает меня, и я пропала, если вы не притворитесь, что немного любите меня. Я не без надежды, потому что я не похожа на те безвкусные, легкомысленные создания, которые годятся только на то, чтобы плести кружева. Я не по-детски молода и не по-старушечьи стара, но (как говорит мир) хорошая, приятная женщина.

«Даруйте покой встревоженному сердцу, встревоженному только из-за вас; и в своем следующем листке позвольте мне найти ваши мысли обо мне.

«Не думайте выяснить, кто я, ибо, несмотря на ваше влияние на демонов, они не помогут вам ни узнать мое имя, ни увидеть мое лицо; поэтому не позволяйте им обмануть вас.

«Я не могу вынести ни одного разговора, если вы не являетесь его предметом; и, поверьте мне, я знаю о любви больше, чем вы об астрономии.

«Пожалуйста, скажите что-нибудь любезное в ответ на мою щедрость, и вы получите мое самое лучшее перо, чтобы поблагодарить вас, и я подтвержу это. Я —

«Ваша поклонница,

Мария».

Есть нечто удивительно приятное в женском расположении; и это письмо привело меня в такое хорошее настроение, что ничто не могло бы меня расстроить с тех пор, как я его получил. Мой мальчик разбивает стаканы и трубки, и вместо того, чтобы дать ему подзатыльник, как это у меня принято (ибо я ненавижу бранить слуг), я только говорю: «Ах! Джек, у тебя есть голова, да и у булавки тоже есть»; или что-нибудь в этом роде. Но увы! как я уязвлен, когда он надевает мою четвертую пару чулок на эти мои жалкие спички? Прекрасная дама понимает любовь лучше, чем я астрономию! Я уверен, без помощи этого искусства этот мой бедный, тощий корпус — очень плохое обиталище для любви. Ей угодно любезно отзываться о моем уме; но ingenium male habitat — непреодолимая трудность в случаях такого рода. У меня действительно всегда, из страсти нравиться глазам прекрасных дам, было большое удовольствие в одежде. Добавьте к этому, что я писал песни, будучи уже за шестьдесят, и жил со всей осмотрительностью старого щеголя, каким я и являюсь: но мой друг Гораций очень хорошо сказал: «Каждый год что-то отнимает у нас», [234] и научил меня формировать свои стремления и желания в соответствии с этапом моей жизни: поэтому мне больше нечем гордиться, кроме того, что я могу беседовать с молодыми людьми без ворчливости или желания быть хоть на мгновение моложе. По этой причине, когда я среди них, я скорее умеряю, чем прерываю их развлечения. Но хотя у меня есть эта покладистость, я не должен претендовать на то, чтобы писать леди любезности, как того желает Мария. Было время, когда я мог бы сказать ей, что получил письмо от ее прекрасных рук; и что если этот листок дрожал, когда она читала его, то он лучше всего выражал своего автора, или какую-нибудь другую веселую выдумку. Хотя я никогда не видел ее, я мог бы сказать ей, что здравый смысл и добрый нрав улыбались в ее глазах; что постоянство и добродушие жили в ее сердце; что красота и хорошее воспитание проявлялись во всех ее действиях. Когда мне было двадцать пять, при виде одного слога, даже с ошибкой написанного леди, которую я никогда не видел, я мог сказать ей, что ее рост был именно таким, какой подобает для того, чтобы приглашать к нашему приближению и внушать наше уважение; что улыбка сидела на ее губах, которая предваряла ее выражения, прежде чем она произносила их, и ее облик опережал ее речь. Все, что она могла сказать, хотя у нее было бесконечное количество остроумия, было лишь повторением того, что выражалось ее формой; ее формой! которая поражала зрителей идеями более волнующими и сильными, чем когда-либо были вдохновлены музыкой, живописью или красноречием. В те дни я задыхался от восторга; но, ах! шестьдесят три! Мне очень жаль, что я могу ответить любезной Марии лишь страстью, выраженной скорее головой, чем сердцем.

«Дорогая сударыня,

«Вы уже видели лучшее во мне, и я так страстно люблю вас, что желаю, чтобы мы никогда не встретились. Если вы исследуете свое сердце, то обнаружите, что соединяете человека с философом: и если вы такого мнения о моем уме, как притворяетесь, я не сомневаюсь, что вы добавляете к нему цвет лица, манеры и фигуру: но, дорогая Молли, человек в своем великом климактерическом возрасте беспол. Будь хорошей девочкой; и веди себя с честью и добродетелью, когда полюбишь кого-то моложе меня. Я, с величайшей нежностью,

«Ваш невинный возлюбленный,

А. Б.»

Кофейня Уилла, 19 октября.

Нет ничего более обычного, чем слабость, упомянутая в следующем послании; и я полагаю, вряд ли найдется человек, который не пострадал бы от нее в той или иной степени.

«

Лендс-Энд, 12 октября.

«Я покинул город некоторое время назад; и тем скорее, что, живя там, не имел преимущества иметь такого хорошего лоцмана, как вы, для нынешнего века. Ваши предостережения молодым людям против пороков города очень хороши: но есть одно, не менее необходимое, которое, я думаю, вы упустили. Я получил от «Необработанного Алмаза» (джентльмен, так названный за честный, прямолинейный ум, которого недавно не стало) такое наблюдение, что молодой человек должен пробыть в Лондоне по крайней мере три или четыре года, прежде чем осмелится сказать «Нет».

«Вы легко увидите правду и силу этого наблюдения; ибо я верю, что больше людей уводят против их склонностей, чем по их воле. Молодой человек боится отказать кому-либо, идущему в таверну на обед; или, будучи сытым там, повторить то же самое с другой компанией за ужином, или чрезмерно пить, если того требуют, или идти в любое другое место, или совершить любую другую предложенную экстравагантность. Страх показаться скупым, или не иметь денег, или находиться под властью или страхом своих родителей и друзей мешает ему свободно пользоваться своим разумом и твердо утверждать истинную причину, которая заключается в его реальной неприязни к тому, чего от него требуют. Если бы вы могли вылечить эту рабскую податливость, это спасло бы многих при их первом вступлении в мир. Я, сударь,

«Ваш,

Соломон Последум».

Это послание послужило поводом для трактата на эту тему, в котором я изложу правила, когда юному юноше следует говорить «Нет», а юной деве — «Да».

N.B. — Для публикации этого рассуждения я жду только подписок от студентов каждого университета и юных леди из пансионов Хакни и Челси.

Кофейня Сент-Джеймс, 19 октября.

Письма из Гааги от 25 октября по новому стилю сообщают, что гарнизон Монса выступил 23-го числа, а гарнизон союзников вошел в город. Все войска в поле, как вражеские, так и союзные, готовятся к отходу на зимние квартиры.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[232] Среди многих других вещей на ту же тему Монтень писал: «Допустим, это моя вина — писать о себе, я не должен, следуя своему общему намерению, отказываться от действия, которое обнародует это безумное качество, раз оно есть во мне, и я не должен скрывать этот недостаток, который у меня не только в употреблении, но и в профессии» (Монтень в переводе Флорио).

[233] См. № 81.

[234] 2 Послание, II, 55.

№ 84. [Стил.

From Thursday, Oct. 20, to Saturday, Oct. 22, 1709.

Из моей квартиры, 21 октября.

Я получил письмо, подписанное А. Б., [235] в котором мне было представлено как вопиющий факт, что в Олд-Бейли собираются необычайно большие толпы женщин, когда рассматривается дело об изнасиловании: но с позволения мистера А. Б., я не могу сказать, кто так сильно заинтересован в этой части закона, как пол, который он упоминает, будучи единственными лицами, подверженными таким оскорблениям. И действительно, я не считаю более неразумным, что они проявляют любопытство в таких случаях, чем люди чести, когда кого-то судят за убийство другого на дуэли. Очень естественно интересоваться, как был нанесен роковой удар, чтобы мы могли лучше защитить себя, когда придет время нам подвергнуться нападению. Несколько выдающихся дам недавно появились в суде по такому случаю и с большим терпением и вниманием выслушали весь процесс над двумя лицами за вышеупомянутое преступление. Закон мне действительно кажется немного несовершенным в этом пункте; и это очень большое неудобство, что это преступление, совершаемое только мужчинами, должно судиться только мужчинами в присяжных. Поэтому я смиренно предлагаю, чтобы на будущих процессах такого рода половину из двенадцати составляли женщины; и такие, чьи лица хорошо известны тем, что они делали заметки, или могут, как предполагается, помнить, что происходило на прежних процессах в том же месте. Есть ученая Андрогина, которая могла бы стать хорошим старшиной коллегии присяжных, которая (благодаря долгому посещению) понимает столько же в праве и анатомии, сколько необходимо в этом деле. Пока об этом не позаботятся, я смиренно придерживаюсь мнения, что было бы гораздо целесообразнее, чтобы прекрасный пол отсутствовал вовсе: ибо к чему им присутствовать на таких допросах, когда они могут лишь испытывать смятение от сочувствия к пострадавшим, не имея никакой власти отомстить за их страдания. Это ненужная боль, которую прекрасные дамы причиняют себе в таких случаях. Я знал молодую женщину, которая вскрикивала при некоторых частях свидетельских показаний; и часто замечал, что когда доказательства становились конкретными и сильными, происходило такое всеобщее порхание вееров, что можно было подумать, будто вся женская аудитория падает в обморок. И действительно, я не вижу, как сами мужчины могут оставаться совершенно невозмутимыми при таких трагических рассказах. Короче говоря, я должен сказать своим читательницам, и они могут поверить на слово старику, что нет ничего в женщине столь изящного и подобающего, как скромность: она добавляет чары к их красоте и придает новую мягкость их полу. Без нее простота и невинность кажутся грубыми, начитанность и здравый смысл — мужскими, остроумие и юмор — распутными. Это столь необходимое качество для того, чтобы нравиться, что легкомысленные женщины, чье занятие — улавливать мужские сердца, никогда не упускают возможности поддержать видимость того, что, как они знают, столь существенно для этой цели: и я слышал, как молодые люди в мое время передавали как максиму знаменитой мадам Беннет, [236] что молодая девица, какой бы красивой она ни была, не стоит своего содержания, когда она перестает краснеть. Это рассуждение естественно наводит меня на мысли о письме, которое я получил от добродетельной леди Уиттлстик на тему Лукреции.

Из-за моего чайного столика, 17 октября.

«Кузен Айзек,

«Я читала ваш «Болтун» в прошлую субботу [237] и была удивлена, увидев, что вы так пристрастны к своему собственному полу, что не считаете никого из нашего достойным сидеть за вашим первым столом; ибо, конечно, вы не можете не признать Лукрецию столь же знаменитой, как и любую из тех, кого вы поместили там, которая сначала рассталась со своей добродетелью, а затем со своей жизнью, чтобы сохранить свою славу».

Миссис Бидди Твиг написала мне письмо с той же целью: но в ответ обеим моим милым корреспонденткам и родственницам я должен сказать им, что, хотя я знаю, что Лукреция выглядела бы очень изящно в верхней части стола, я не счел уместным помещать ее туда, потому что знал, что она не захотела бы находиться в компании стольких мужчин без своего мужа. В то же время я должен признать, что сам Тарквиний не был большим любителем и поклонником Лукреции, чем я сам в честном смысле. Когда моя сестра Дженни училась вышивать, я заставил ее выучить всю историю наизусть и рассказать ее мне в рукоделии. Эта прославленная дама стоит в истории как слава своего собственного пола и упрек нашему; и обстоятельства, при которых она пала, были столь особенными, что они, кажется, делают прелюбодеяние и убийство достойными похвалы. Она была женщиной такой выдающейся добродетели, что ее красота, которая была величайшей в веке и стране, где она жила, и обычно прославляется как высшая похвала в других женщинах, никогда не упоминается как часть ее характера. Но было бы демагогией останавливаться на столь знаменитой истории, которую я упомянул только в отношении моих родственниц; и чтобы возместить упущение, на которое они жалуются, я далее обещаю им, что если они смогут предоставить мне примеры, чтобы заполнить его, то в моем дворце славы будет выделен небольшой чайный столик для приема всех, кто обладает ее характером. [238]

Кофейня «Греческая», 21 октября.

Этим вечером я сообщал о своем замысле представить скрытые заслуги на всеобщее обозрение; и предложил ученым мужам, чтобы они соблаговолили помочь мне в этой работе. С той же целью я объявляю о своем намерении миру, чтобы все люди свободных взглядов знали, что у них есть возможность воздать должное таким достойным лицам, которые попали в поле их соответствующего наблюдения и которые из-за несчастья, скромности или отсутствия подходящих писателей, чтобы порекомендовать их, ускользнули от внимания остального человечества. Поэтому, если кто-либо может принести какую-либо историю или известие о прославленных лицах или славных деяниях, которые не являются общеизвестными, он приглашается прислать отчет об этом мне к Дж. Морфью, и им будет воздано по справедливости. В то же время, когда я проявляю такую заботу о людях и вещах, которые заслуживают репутации, но не имеют ее, я полон решимости изучить претензии таких древних и современных авторов, которые обладают ею, с намерением сместить их, в случае если я обнаружу их права дефектными. Первые, чьи заслуги я буду исследовать, — это несколько веселых джентльменов французской нации, которые написали весьма выгодные истории своих подвигов на войне, в любви и политике под названием «мемуары». Боюсь, я обнаружу, что некоторые из этих джентльменов опаздывают, потому что я не слышу о них ни в каких писаниях, кроме их собственных. Читая повествование одного из этих авторов, вы подумали бы, что не было ни одного действия за всю кампанию, которое он не придумал или не исполнил; однако если вы обратитесь к истории или газетам тех времен, вы не найдете его даже главой партии от одного конца лета до другого. Но таков обычай этих великих людей, когда они лежат за своими линиями и находятся во время бездействия, как они его называют, проводить время, записывая свои подвиги. Таким образом, многие, кто либо неизвестен, либо презираем в нынешнем веке, будут знамениты в следующем, если не будет положен внезапный конец таким пагубным практикам. Есть и другие из этого веселого народа, которые (как я информирован) будут жить полгода вместе на чердаке и писать историю своих интриг при дворе Франции. Что касается политиков, то они не изобилуют этим видом людей так сильно, как мы; но поскольку наши не так знамениты писательством, как импровизированными диссертациями в кофейнях, они больше досаждают мемуарами такого рода, чем мы. Самое непосредственное средство, которое я могу применить, чтобы предотвратить это растущее зло, заключается в том, что я настоящим уведомляю всех книготорговцев и переводчиков, что слово «мемуар» — это французское слово для обозначения романа; и требую от них, чтобы они продавали и переводили его соответственно.

Кофейня Уилла, 21 октября.

Придя сегодня вечером в это место, я встретил своего старого друга, [239] который вскоре после Реставрации написал эпиграмму, встреченную с некоторым одобрением, на которую он жил с тех пор; и благодаря ей был постоянным посетителем этой кофейни в течение сорока лет. Он отвел меня в сторону и с большой дружбой сказал мне, что рад видеть меня живым; «ибо», говорит он, «мистер Бикерстафф, мне жаль обнаружить, что вы нажили много врагов своими ночными бдениями. Есть, конечно, некоторые», — говорит он, — «чья вражда — величайшая честь, которую они могут оказать человеку; но дожили ли вы до этих лет и не знаете, что самый верный способ вызвать неудовольствие — это дать совет? Вы можете пытаться охранять своих детей, как вы их называете, но —» Он собирался продолжать; но я обнаружил неприятность давать совет, не будучи об этом спрошенным, по своему собственному нетерпению от того, что он собирался сказать. Словом, я попросил его выслушать короткую басню.

«Один джентльмен», — говорю я, — «который однажды дремал в беседке, был внезапно разбужен легким укусом ящерицы, маленького животного, примечательного своей любовью к человечеству. Он с некоторым негодованием отбросил ее от руки и уже поднимался, чтобы убить ее, когда увидел огромную ядовитую змею, скользящую к нему с другой стороны, которую он вскоре уничтожил; размышляя впоследствии с благодарностью о своем друге, который спас его, и с гневом на самого себя, проявившего так мало чувства к доброму делу».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[235] Возможно, Александр Бейн (умер в 1737 г.), адвокат, живший тогда в Лондоне, а впоследствии профессор шотландского права в Эдинбурге. См. «Переписку» Хьюза, I, 56.

[236] Печально известный персонаж времен Карла II, которому Уичерли посвятил своего «Честного человека» под заголовком «Моя леди Б——» в длинном ироническом обращении, касающемся ее самой и женщин ее класса, которое хвалит Стил в «Зрителе» (№ 266).

[237] № 81.

[238] «Стол славы для дам будет опубликован, как только материалы будут собраны, для чего общественность приглашается внести свой вклад, и это будет с благодарностью признано». («Женский Болтун», № 58, 7 ноября 1709 г.)

Автор «Общего постскриптума» объявил о своем намерении в скором времени воздвигнуть храм чести только для британских героев (№ 11, 11 октября 1709 г.). Тот же автор говорит, что мистер Болтун и его поклонники были увлечены его «столом славы» (11 ноября 1709 г.).

[239] Возможно, Уильям Уолш, светский человек и критик, который был другом как Драйдена, так и Поупа. Джонсон говорит: «Он известен больше своей близостью с великими людьми, чем чем-либо сделанным или написанным им самим».

№ 85. [Стил.

From Saturday, Oct. 22, to Tuesday, Oct. 25, 1709.

Из моей квартиры, 24 октября.

Мой брат Транквиллус, [240] который является деловым человеком, пришел ко мне сегодня утром в кабинет и после очень многих любезных выражений в ответ на добрые услуги, которые я ему оказал, сказал, что желает забрать свою жену, мою сестру, в то же самое утро в свой собственный дом. Я охотно сказал ему, что буду ждать его, не спрашивая, почему он так нетерпелив, чтобы лишить нас своей доброй компании. Он вышел из моей комнаты, и мне показалось, что на нем была некоторая тяжесть, что вызвало у меня некоторое беспокойство. Вскоре после этого моя сестра пришла ко мне с очень матроноподобным видом и самым спокойным удовлетворением на лице, что говорило о том, что она очень спокойна; но следы на ее лице, казалось, обнаруживали, что она недавно была в страсти, и этот вид довольства проистекал из некоего триумфа по поводу полученного преимущества. Не успела она сесть рядом со мной, как я понял, что она одна из тех дам, которые начинают быть управляющими еще в то время, когда они являются невестами. Не давая ей говорить (что, как я видел, она очень хотела сделать), я сказал: «Здесь был ваш муж, который говорит мне, что хочет пойти домой в это самое утро; и я дал на это согласие». «Это хорошо», — сказала она, — «ибо вы должны знать —» «Нет, Дженни», — сказал я, — «прошу прощения, ибо это вы должны знать — вы должны понимать, что сейчас самое время закрепить или отчудить сердце вашего мужа навсегда; и я боюсь, что вы были немного неблагоразумны в своих выражениях или поведении по отношению к нему даже здесь, в моем доме». «Были», — говорит она, — «некоторые слова; но я позволю судить вам, если он был неправ: нет, мне не нужно, чтобы кто-то судил, ибо он сам сдался и не сказал ни слова, когда увидел, что я начала горячиться, а только: «Сударыня, вы совершенно правы». Как вы рассудите —» «Нет, сударыня», — сказал я, — «я уже судья и говорю вам, что вы совершенно неправы; ибо если это было дело важности, я знаю, что у него больше ума, чем у вас; если пустяк, вы знаете, что я сказал вам в день вашей свадьбы, что вы должны быть выше мелких провокаций». Она очень хорошо знает, что я могу быть кислым по случаю, поэтому дала мне возможность продолжать. «Сестра», — сказал я, — «я не буду вступать в спор между вами, который, как я обнаружил, его благоразумие положило конец, прежде чем он дошел до крайности, но приказываю вам остерегаться первой ссоры, как вы дорожите своим счастьем; ибо тогда ум будет сурово размышлять о каждом обстоятельстве, которое когда-либо происходило между вами. Если такой случай когда-нибудь произойдет (чего, я надеюсь, никогда не будет), обязательно придерживайтесь обстоятельства перед вами; не делайте никаких намеков на то, что прошло, или выводов, относящихся к тому, что будет: не показывайте запас материи для раздора в своей груди; но если это необходимо, изложите ему вещь так, как вы ее понимаете, откровенно, не стыдясь признать ошибку или гордясь тем, что вы правы. Если молодая пара не будет осторожна в этом пункте, они войдут в привычку препираться: и когда огорчать считается не имеющим значения, радовать всегда так же мало значит. Есть игра, Дженни, в которую я раньше играл, когда был студентом: мы забирались в темный угол с миской бренди и бросали в него изюм, затем поджигали его. Мой сожитель по комнате и я развлекались спортом, рискуя пальцами ради изюма; и причуда заключалась в том, чтобы видеть, как каждый из нас выглядит как демон, когда мы обжигались и выхватывали фрукты. Это фантастическое веселье называлось «снап-драгон». Вы можете зайти во многие семьи, где вы видите мужа и жену за этим спортом: каждое слово за их столом намекает на какой-то пассаж между ними; и вы видите по бледности и волнению на их лицах, что это ради вас, а не ради них самих, они воздерживаются от того, чтобы доиграть всю игру, обжигая друг другу пальцы. В этом случае вся цель жизни инвертируется, и амбиции превращаются в некое состязание, кто лучше будет противоречить, а не в склонность преуспевать в любезностях и добрых услугах. Поэтому, дорогая Дженни, помни меня и избегай «снап-драгона». «Спасибо, брат», — сказала она, — «но вы не знаете, как он любит меня; я обнаружила, что могу делать с ним все, что угодно». «Если вы можете так, почему вы должны желать делать что-то, кроме как радовать его? Но у меня есть еще пара слов, прежде чем вы выйдете из комнаты; ибо я вижу, что вам не нравится тема, на которую я говорю. Пусть ничто не провоцирует вас нападать на несовершенство, которому он не может помочь; ибо если у него обидчивый дух, он будет считать вашу неприязнь такой же неизменной, как несовершенство, которым вы его упрекаете. Но прежде всего, дорогая Дженни, будьте осторожны в одном, и вы будете чем-то большим, чем женщина, а именно — легкомыслие, в котором вы почти все виновны, которое заключается в том, чтобы получать удовольствие от своей власти причинять боль. Это даже в любовнице аргумент низости духа, но в жене это несправедливость и неблагодарность. Когда разумный человек однажды замечает это в женщине, он должен иметь очень большой или очень маленький дух, чтобы не заметить этого. Женщина должна поэтому очень часто думать о том, как мало мужчин, которые будут рассматривать обдуманное оскорбление как слабость характера». Я продолжал свою беседу, когда вошел Транквиллус. Она бросила на него глаза с большим стыдом и замешательством, смешанным с большим удовлетворением и любовью, и подошла к нему. Он взял ее в свои объятия и посмотрел столько мягких вещей одним взглядом, что я мог видеть, что он был рад, что я разговаривал с ней, сожалел, что она была обеспокоена, и сердился на самого себя, что не мог скрыть беспокойство, в котором был час назад. После чего он говорит мне с видом довольно неловким, но, мне показалось, не неуместным: «Я изменил свое мнение, брат; мы поживем у вас еще день или два». Я ответил: «Это то, что я убеждал Дженни просить у вас; но она решила никогда не противоречить вашей склонности и отказала мне». Мы продолжали в том духе, который едва ли знаешь, как выразить; как когда два человека имеют в виду одно и то же в тонком деле, но приходят к нему, говоря как можно дальше от него; когда очень кстати вошел к нам честный незначительный малый, Тим Даппер, джентльмен, хорошо известный нам обоим. Тим — один из тех, кто очень необходим, будучи очень незначительным. Тим заглянул в момент, когда мы не знали, как перейти к серьезному или веселому способу. Моя сестра воспользовалась этим случаем, чтобы уйти, а Даппер дал нам отчет обо всей компании, в которой он был сегодня, кто был и кто не был дома, где он посещал. Этот Тим — глава вида: он немного не в своей тарелке в этом городе; но он родственник Транквиллуса и его сосед в деревне, что является истинным местом жительства для этого вида. Одежда Даппера, когда он дома, — это легкое сукно, с каламаковым [241] или красным жилетом и бриджами; и примечательно, что их парики редко скрывают воротник их пальто. У них всегда есть особая пружинистость в руках, извивание в телах и спотыкание в походке; все эти движения они выражают сразу в своем питье, поклонах или приветствии дам; ибо отдаленное подражание самоуверенному щеголю и решимость превзойти его на его пути — отличительные черты Даппера. Эти второстепенные персонажи людей — части общительного мира, которыми ни в коем случае нельзя пренебрегать: они как колышки в здании. Они не делают в нем фигуры, но держат структуру вместе и так же абсолютно необходимы, как столбы и колонны. Я уверен, мы обнаружили это сегодня утром; ибо Транквиллус и я, возможно, смотрели бы холодно друг на друга весь день, но Даппер вошел со своим бойким способом, пожал нам обоим руки, подшутил над невестой, принял принятие, которое он встретил среди нас, за необычайное совершенство в самом себе, и сердечно радовался, и был доволен все время, пока оставался. Его компания оставила нас всех в хорошем настроении, и мы не были такими дураками, чтобы позволить ему угаснуть, прежде чем подтвердили его большой веселостью и открытостью в нашем поведении весь вечер.

Шоколадный дом Уайта, 24 октября.

Я был сегодня вечером в гостях у леди, которая является родственницей влюбленного Синтио, [242] и там услышал печальную новость о его смерти. Я надеялся, что охота на лис и октябрь излечат его от его несчастной страсти. Он уехал в деревню с намерением оставить позади себя все мысли о Клариссе; но он обнаружил, что это место только более удобно, чтобы думать о ней без перерыва. Деревенские джентльмены были очень озадачены его случаем и, никогда не видя его веселым или громким в своей компании, приняли его за католика и сразу после его смерти схватили его французского камердинера как священника; и общепринято мнение в графстве, что ему придется нелегко на следующей сессии. Бедный Синтио никогда не поднимал головы после получения письма о замужестве Клариссы. Леди, которая дала мне этот отчет, будучи далеко зашедшей в поэзии и романах, сказала мне, что если я дам ей эпитафию, она позаботится о том, чтобы ее поместили на его гробнице; которую она сама придумала следующим образом: она должна быть сделана из черного мрамора, и каждый угол должен быть увенчан плачущими купидонами. Их колчаны должны быть повешены на двух высоких кипарисах, которые должны расти с каждой стороны памятника, а их стрелы должны быть сложены в большую кучу, по манере погребального костра, на котором должно лежать тело покойного. На вершине каждого кипариса должна стоять фигура стонущей горлицы. На самой верхней части памятника богиня, которой эти птицы священны, должна сидеть в удрученной позе, как будто плача о смерти своего почитателя. Мне не нужно говорить вам, что голова этой леди немного повернута: однако, чтобы избавиться от докучливости, я обещал ей эпитафию и сказал, что возьму за образец эпитафию Дона Алонзо, который был не менее знаменит в свой век, чем Синтио в нашем.

THE EPITAPH.[243]

Here lies Don Alonzo,

Slain by a wound received under

His left pap;

The orifice of which was so

Small, no surgeon could

Discover it.

READER,

If thou wouldst avoid so strange

A death,

Look not upon Lucinda's eyes.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[240] См. № 79.

[241] Каламако — это шерстяная ткань, сделанная гладкой, полосатой, клетчатой или узорчатой и глазированной при отделке. Обычно ее делали во Фландрии и Брабанте, и она широко использовалась в прошлом веке. Ср. № 96, «веселый каламаковый жилет».

[242] См. № 35. Стил вернулся к персонажу Синтио в 1714 году, в № 38 «Любовника», написанном через два месяца после того, как лорд Хинчинбрук выступил от имени Стила в дебатах о том, следует ли его исключить из Палаты общин. Лорд Хинчинбрук умер в 1722 году; в 1712 году сообщалось, что он был одним из мохоков, которые ходили и творили зло («Вентвортские бумаги», 277 прим.).

[243] Эта эпитафия — цитата из письма сэра Джона Саклинга («Работы», 1770, I, 103).

№ 86. [Аддисон и Стил.

From Tuesday, Oct. 25, to Thursday, Oct. 27, 1709.

Из моей квартиры, 26 октября. [244]

Когда я пришел домой прошлой ночью, мой слуга передал мне следующее письмо:

«

24 октября.

«Я имею приказ от сэра Гарри Квиксетта из Стаффордшира, баронета, уведомить вас, что его честь сэр Гарри собственной персоной, сэр Джайлс Уиллбарроу, рыцарь; Томас Рентфри, эсквайр, мировой судья; Эндрю Уиндмилл, эсквайр; и мистер Николас Даут из Иннер-Темпла, внук сэра Гарри, будут ждать вас в девять часов завтрашнего утра, во вторник, 25 октября, по делу, которое сэр Гарри сообщит вам на словах. Я счел правильным уведомить вас заранее, что придет так много знатных особ, чтобы вы не были удивлены этим. Что и завершает, хотя спустя много лет отсутствия с тех пор, как я видел вас в Стаффорде, неизвестный,

«Сударь,

Ваш самый покорный слуга,

Джон Трифти».

Я принял это сообщение с меньшим удивлением, чем, полагаю, воображал себе мистер Трифти; ибо я слишком хорошо знал эту почтенную компанию, чтобы испытывать какое-либо волнение при их приближении: однако я был весьма озабочен тем, как мне уладить церемониал и как держаться с этими великими мужами, которые, возможно, последние двадцать лет не видели никого, кто стоял бы выше их. Я уверен, что именно так обстоит дело с сэром Гарри. Кроме того, я понимал, что крайне важно так выстроить свое поведение с простым сквайром, чтобы доставить ему удовлетворение и при этом не вызвать неудовольствия мирового судьи. Час девятый наступил сегодня утром, и не успел я расставить стулья (согласно письму управляющего) и приготовить чайный сервиз, как услышал стук в дверь, которая отворилась, но никто не вошел; за этим последовало долгое молчание, прерванное наконец словами: «Сэр, прошу прощения; полагаю, я знаю лучше», — и другим голосом: «Нет, любезный сэр Джайлс...» Я выглянул в окно и увидел всю эту почтенную компанию: все они стояли с обнаженными головами и раскинутыми руками, предлагая друг другу войти первым. После многих предложений они вошли с большой торжественностью, в том порядке, в каком мистер Трифти был так любезен представить их мне. Но вот они добрались до двери моей комнаты, и я увидел, как вошел мой старый друг сэр Гарри. Я встретил его со всем почтением, подобающим столь достопочтенному «овощу»; ибо вы должны знать, что именно так я называю человека, который полвека остается без движения на одном и том же месте. Мне с большим успехом удалось усадить его в кресло у камина, не опрокинув ни одной из моих чашек. Рыцарь-бакалавр сказал мне, что питает огромное уважение ко всему моему семейству и с моего позволения сядет рядом с сэром Гарри, по правую руку от которого он сидел на каждой сессии мирового суда вот уже тридцать лет, если только не был болен. Управляющий, стоявший позади, прошептал молодому темплеру: «Это правда, насколько мне известно». У меня хватило неосторожности, когда они стояли плечом к плечу, попросить простого сквайра сесть раньше мирового судьи, что вызвало немалое удовлетворение у первого и негодование у последнего. Но я слишком поздно осознал свою ошибку и как можно скорее усадил их на места. «Что ж, — сказал я, — джентльмены, после того как я выразил вам, сколь я рад этой великой чести, позвольте предложить вам чашку чая». Они ответили все как один, что никогда не пьют чай по утрам. «Не пьют по утрам!» — воскликнул я, озираясь вокруг. На что дерзкий наглец Ник Даут подмигнул мне и показал язык своему деду. Здесь воцарилось глубокое молчание, когда управляющий, в сапогах и с хлыстом, предложил нам переместиться в какой-нибудь трактир, где каждый мог бы заказать то, что пожелает, и приступить к делам. Мы все в одно мгновение встали, и сэр Гарри весьма осмотрительно отделился слева, промаршировав за стульями к двери: вслед за ним таким же образом — сэр Джайлс. Простой сквайр внезапно дернулся, чтобы последовать за ними, но мировой судья проскочил вперед на лестничной площадке. Горничная, поднимавшаяся с углем, заставила нас остановиться и привела в такое замешательство, что мы сбились в кучу, и не было никакой видимой возможности восстановить наш порядок; ибо молодой наглец, казалось, превратил это дело в шутку и так ухитрился, протискиваясь между нами под предлогом того, что уступает дорогу, что его дед оказался в самой середине, а он знал, что никто из знатных особ не сделает и шага, пока сэр Гарри не двинется первым. Мы пребывали в этом затруднении некоторое время, пока не услышали очень громкий шум на улице; и когда сэр Гарри спросил, что это, я, чтобы заставить их двигаться, сказал, что это пожар. После этого все побежали вниз так быстро, как могли, без всякого порядка и церемоний, пока мы не оказались на улице, где выстроились в очень хорошем порядке и прошествовали вниз по Шир-Лейн, причем дерзкий темплер гнал нас перед собой, как на веревочке, и указывал на своих знакомых, проходивших мимо. Должен признаться, я люблю обращаться с людьми в соответствии с их собственным чувством благовоспитанности, а потому вклинился между судьей и простым сквайром. Он не мог открыто выразить свое недовольство, но я подслушал, как он прошептал управляющему, что считает несправедливым, чтобы какой-то заурядный фокусник занимал место впереди него, пусть даже он и старший сквайр. В таком порядке мы промаршировали вниз по Шир-Лейн, в верхней части которой я снимаю жилье. Когда мы подошли к Темпл-Бар, сэр Гарри и сэр Джайлс перешли на ту сторону, но поток экипажей задержал остальных из нас на этой стороне улицы: однако в конце концов мы все перебрались и выстроились в очень хорошем порядке перед лавкой Бена Тука, который с большой любезностью позволил нам собраться. Отсюда мы продолжили путь, пока не дошли до кофейни Дика, куда я и намеревался их привести. Здесь мы столкнулись с нашей старой трудностью и заняли улицу, соблюдая ту же церемонию. Мы прошли через вход и были вынуждены соблюдать порядок из-за тесноты, так что теперь мы оказались в самой кофейне, где, как только прибыли, вновь обменялись любезностями; после чего прошествовали к высокому столу, к которому ведет возвышение, огороженное посреди комнаты. Весь зал был встревожен этим появлением столь важных и в то же время деревенских особ. Сэр Гарри потребовал кружку эля и «Письмо Дайера». Мальчик принес эль в одно мгновение, но сказал, что они не выписывают это «Письмо». «Нет! — говорит сэр Гарри. — Тогда забирай свою кружку; похоже, в этом заведении мы вряд ли получим хороший напиток». Тут темплер подмигнул мне во второй раз, и если бы я не посмотрел на него очень сурово, я понял бы, что он готов вести себя со мной весьма фамильярно. Короче говоря, после долгой паузы я заметил, что джентльмены не желают приступать к делам до своего утреннего напитка, по каковой причине я заказал бутылку мама; и, обнаружив, что это не возымело на них никакого действия, я заказал вторую, а затем и третью: после чего сэр Гарри наклонился ко мне и тихим голосом сказал, что это место слишком публичное для дел; но он зайдет ко мне завтра утром на мою квартиру и приведет с собой еще несколько друзей.

Кофейня Уилла, 26 октября.

Хотя это место посещает более разношерстная компания, чем прежде, здесь часто можно встретить тех, с кем невозможно расстаться, не став лучше после беседы с ними. Сегодня вечером один джентльмен в назидательной манере, как мне показалось, очень приятно говорил в похвалу скромности посреди десяти или двенадцати распутников, на которых это, по-видимому, произвело хорошее впечатление. Он представил ее как верный признак великого и благородного духа. «Скромность, — сказал он, — это добродетель, которая заставляет людей предпочитать общественные интересы личным, путеводная звезда любого честного начинания и великий страж невинности; она делает людей любезными для друзей и уважаемыми даже их врагами. Везде и во всех случаях она привлекает благосклонность и требует одобрения. Можно привести примеры из древности о неотразимой силе этого качества в великих умах: Цицерей и Гней Сципион, сын великого Африкана, были соперниками за должность претора. Толпа следовала за Цицереем и оставила Сципиона без внимания. Цицерей увидел это с большой озабоченностью и, попросив аудиенции у народа, сошел с места, где должны были сидеть кандидаты, на глазах у множества людей, заступился за своего противника и с искренней скромностью (которую невозможно притворно изобразить) показал им, насколько бесчестно с их стороны не отдать предпочтение добродетельному сыну Африкана перед ним или любым другим человеком. Это немедленно обеспечило победу на выборах Сципиону; но все комплименты и поздравления по этому поводу были адресованы Цицерею. В данном случае легче сказать, кто получил должность, чем кто получил честь. Нет такого случая в жизни, где это качество не было бы более украшающим, чем любое другое. После битвы при Фарсале Помпей, маршируя к Лариссе, был встречен всем населением этого города, вышедшим в процессии, чтобы оказать ему почести. Он поблагодарил магистратов за их уважение к нему, но попросил их оказать эти церемонии победителю. Эта благородная покорность своей судьбе и презрение к тому, чтобы казаться кем-то иным, кроме как Помпеем, объяснялись его скромностью, которая не позволяла ему быть настолько неискренним, чтобы придавать себе вид процветания, когда он находился в противоположном положении. Это я говорю о скромности как о добродетели, которая сохраняет приличие в общем течении нашей жизни; но, рассматривая ее также в отношении наших тел, это верный признак великого ума. Памятно деяние могучего Цезаря, который, будучи убитым в Капитолии, в самый момент своей кончины запахнул тогу, чтобы упасть в достойной позе. Таким образом (говорит мой автор), он ушел не как человек, покидающий жизнь, а как божество, возвращающееся в свою обитель».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[244] Тикелл включил статью «Из моей собственной квартиры» в свое издание сочинений Аддисона, но заявил, что Стил помогал в написании этой статьи. На что напыщенный епископ Херд добавляет: «Это видно по дерзости манеры, в которой написаны многие ее части. Описанная сцена, однако, довольно приятна». Несомненно, Аддисон был главным, если не единственным автором первой статьи.

[245] «Верхняя часть [Шир-Лейн] имеет хорошие старые здания, хорошо заселенные; но нижняя часть очень узкая и более обыкновенная» (Страйп, Книга IV). Вид на «Трубу» в Шир-Лейн приведен в книге Тимбса «Клубы и клубная жизнь в Лондоне», стр. 176.

[246] Тук, книготорговец Свифта, умер в 1723 году. Его лавка находилась у ворот Миддл-Темпл.

[247] Кофейня Дика на Флит-стрит была названа в честь Ричарда Торнора или Тернера, которому дом был сдан в аренду в 1680 году. В «Лондон Газетт» за 1693 год, № 2939, она называется «Ричардс».

[248] См. № 18.

[249] Густой эль, сваренный из пшеницы. Ср. «Дунсиада», II. 385.

[250] См. Валерий Максим, IV. 5.

№ 87. [Стил.

From Thursday, Oct. 27, to Saturday, Oct. 29, 1709.

Кофейня Уилла, 28 октября.

Нет ничего, что я созерцал бы с большим удовольствием, чем достоинство человеческой природы, которое часто проявляется во всех условиях жизни: ибо, несмотря на вырождение и низость, которые в нее проникли, существует тысяча случаев, когда она прорывается сквозь свою первоначальную испорченность и показывает, чем она была когда-то и чем будет в будущем. Я рассматриваю душу человека как руины великолепного здания; где среди огромных груд мусора вы встречаете благородные фрагменты скульптур, разбитые колонны и обелиски, и величие в беспорядке. Добродетель и мудрость постоянно заняты расчисткой руин, удалением этих беспорядочных груд, восстановлением благородных частей, погребенных под ними, и приведением их, насколько это возможно, в соответствие с их древней симметрией и красотой. Счастливое воспитание, общение с лучшими умами, наблюдение за произведениями природы и наблюдения за человечеством — вот великие помощники в этой необходимой и славной работе. Но даже среди тех, кто никогда не имел счастья обладать ни одним из этих преимуществ, иногда встречаются такие проявления величия, естественного для человеческого разума, которые показывают способности и возможности, нуждающиеся лишь в этих случайных подспорьях, чтобы выявить их и показать в надлежащем свете. Плебейская душа — это все еще руины этого славного здания, хотя и обремененные всем своим мусором. Это размышление возникло у меня из письма, которое мой слуга уронил, когда одевал меня, и которое, как он сказал, было передано ему, поскольку он знаком с некоторыми из упомянутых в нем лиц. Послание от некоего сержанта Холла из пешей гвардии. Оно адресовано сержанту Кейбу в Колдстримском полку пешей гвардии, в «Красной решетке» на Батчер-Роу, недалеко от Темпл-Бар.

Я был так доволен несколькими штрихами в нем, что не мог удержаться, чтобы не показать его группе критиков, которые, вместо того чтобы рассматривать его в том свете, в каком это сделал я, исследовали его по правилам эпистолярного жанра: ибо, поскольку эти джентльмены редко бывают людьми большого таланта, они работают исключительно по механическим правилам и не способны обнаружить никаких красот, которые не были бы указаны Буором и Рапеном. Письмо гласит следующее:

Из лагеря под Монсом, 26 сентября.

«Товарищ,

я получил твое письмо и рад, что ты и твоя жена в добром здравии, как и все остальные мои друзья. Наш батальон пострадал больше, чем мне хотелось бы, в этом бою; но кто может противостоять судьбе? Бедный Ричард Стивенсон встретил свою судьбу вместе со многими другими: он был убит наповал еще до того, как мы вошли в траншеи. У нас в батальоне было убито и ранено более 200 человек: мы потеряли 10 сержантов; 6 из них следующие: Дженнингс, Кастлс, Роуч, Шерринг, Мейрик и мой сын Смит. Остальные тебе не знакомы. Я сам получил очень плохое ранение в голову, но надеюсь, с Божьей помощью, поправлюсь. Я остаюсь в поле и живу на квартире у полковника. Артур очень хорошо себя чувствует; но я не могу дать тебе никаких сведений об Элмсе; он был в госпитале еще до того, как я прибыл в поле. Я не буду пытаться дать тебе отчет о битве, зная, что у тебя есть лучший в газетах. Пожалуйста, передай мой поклон миссис Кук и ее дочери, мистеру Стоффету и его жене, мистеру Лайверу и Томасу Хогсдону, мистеру Рагделлу и всем моим друзьям и знакомым в целом, кто спрашивает обо мне. Моя любовь миссис Стивенсон: мне жаль сообщать такие плохие новости. Ее муж собирал немного денег, чтобы послать жене, и передал их мне. У меня есть семь шиллингов и три пенса, которые я позабочусь ей отправить. Желая твоей жене благополучных родов, а вам обоим всяческого счастья, остаюсь

«Твой верный друг и товарищ,

Джон Холл.»

«У нас был посредственный завтрак, но у мусье никогда в жизни не было такого обеда.

Мой сердечный привет моему товарищу Хинтону, миссис Морган, а также Джону Брауну и его жене. Я послал два шиллинга, а Стивенсон шесть пенсов, чтобы вы выпили за нас у мистера Кука; но я ничего не слышал от него. Это было через мистера Эдгара.

Капрал Хартвелл просит передать тебе привет и просит узнать у Эдгара, что стало с его женой Пег; и когда будешь писать, сообщи в своем письме, каким ремеслом она промышляет.

У нас здесь очень плохая погода, которая, боюсь, будет помехой для осады; но я надеюсь, что мы станем хозяевами города в скором времени, и тогда, полагаю, мы отправимся в гарнизон».

Я видел, как критики приготовились придраться к моему письму; поэтому я изучил его сам, отчасти их способом, отчасти своим. «Это, — сказал я, — поистине письмо и честное отражение того веселого сердца, которое сопровождает бедного солдата в его военных походах. Разве нет здесь всей темы подчинения нашей судьбе, обсужденной так же хорошо, как если бы великий человек был помещен, подобно Бруту, в свою палатку в полночь, размышляя обо всех событиях прошлой жизни и говоря прекрасные вещи о самом «бытии»? Все, что сержант Холл знает об этом деле, — это то, что он хотел бы, чтобы не было так много убитых, и что он сам получил очень плохое ранение в голову и поправится, если будет угодно Богу. Но как бы то ни было, он заботится, как человек чести, коим он, безусловно, является, дать знать вдове Стивенсон, что у него есть семь и три пенса для нее; и что если он останется жив, то уверен, что в конце концов попадет в гарнизон. Я не сомневаюсь, что вся добрая компания в «Красной решетке» пила за его здоровье с таким же искренним уважением, с каким мы пьем за любого из наших друзей. Все, что меня беспокоит, это то, что миссис Пегги Хартвелл может обидеться на показ этого письма, потому что ее поведение в отсутствие мистера Хартвелла немного подвергается сомнению. Но я не мог опустить это обстоятельство, потому что вы, критики, потеряли бы одну из частей, о которой, я не сомневаюсь, у вас есть много чего сказать: хорошо ли выдержан фамильярный тон в этом стиле или нет? Что касается меня, то я испытываю особое удовлетворение, видя любое письмо, которое предназначено только для тех, кто в нем заинтересован, но особенно на такую тему: ибо если мы рассмотрим массу армии, совершенно лишенную всякой надежды на возвышение и продвижение по службе, как это, безусловно, так, и такие великие дела, совершаемые ими, трудно объяснить мотив их доблести. Но для меня, который был кадетом в битве при Колдстриме в Шотландии, когда Монк атаковал во главе полка, ныне называемого Колдстримским в честь победы того дня (я помню это так же хорошо, как если бы это было вчера), я стоял слева от старого Уэста, который, я полагаю, сейчас в Челси: я говорю, для меня, кто очень хорошо знает эту часть человечества, доблесть рядовых солдат проистекает из того же, если не из более благородного импульса, чем у джентльменов и офицеров. Они имеют тот же вкус к тому, чтобы быть приятными своим друзьям, и проходят через трудности этой профессии благодаря тому же неотразимому очарованию товарищества и обмену радостями и печалями, который обостряет вкус к удовольствиям и уменьшает муки боли. Добавьте к этому, что они имеют такое же уважение к славе, хотя и не ожидают такой большой доли, как люди, стоящие выше их; но я готов поспорить, что сержант Холл умер бы десять тысяч смертей, прежде чем в «Красной решетке» или любой части Батчер-Роу было бы сказано слово в ущерб его мужеству или честности. Если вы хотите знать мое мнение о письме сержанта, то я объявляю стиль смешанным, но поистине эпистолярным; чувство, относящееся к его собственному ранению, — возвышенное; постскриптум о Пег Хартвелл — веселое; а все вместе — картина храбрейшего сорта людей, то есть человека большого мужества и малых надежд».

Из моей собственной квартиры, 28 октября.

Когда я вернулся домой сегодня вечером, я обнаружил, после многих попыток переключить свои мысли, что моя голова все еще занята темой сегодняшней дискуссии у Уилла. Поэтому я предался развлечению, распределяя славу битвы между всей армией и деля ее на доли, согласно методу «Миллионной лотереи». В этом банке славы, путем точного расчета и правил политической арифметики, я выделил десять сотен тысяч долей; пятьсот тысяч из которых причитаются генералу, двести тысяч я назначаю генеральным офицерам и еще двести тысяч всем офицерам, от полковников до прапорщиков; оставшиеся сто тысяч должны быть распределены между унтер-офицерами и рядовыми: согласно этому расчету, я нахожу, что сержант Холл должен получить одну долю и дробь в две пятых. Когда я был мальчиком в Оксфорде, среди древностей возле театра был большой камень, на котором были выгравированы имена всех, кто пал в битве при Марафоне. Великодушный и знающий народ Афин понимал силу желания славы и не позволил бы даже самому ничтожному солдату погибнуть в забвении. Если бы естественный импульс британцев был воодушевлен такими памятниками, какой человек был бы настолько ничтожен, чтобы не рискнуть своей жизнью ради своей десяти-стотысячной доли чести в такой день, как Бленхейм или Блареньи?

ПРИМЕЧАНИЯ:

[251] Это был собственный полк Стила.

[252] В адресе письма сержанта Холла «Red Lettice» написано согласно оригиналу, но это искажение «Red Lattice» (Красная решетка); это означает клетчатое или сетчатое окно этого цвета, нередкая вывеска трактира. Дом с красной решеткой упоминается в «Стекле правительства», трагикомедии Джорджа Гаскойна, 1575 г.

«Шашки», на момент написания этой статьи очень распространенная вывеска трактира, были изображением своего рода доски для игры в шашки, называемой «столы», что означало, что в эту игру можно было играть там. Из-за их цвета, который был красным, и их сходства с решеткой, их искаженно называли «Красная решетка», слово, которое часто используется древними писателями для обозначения пивной (Николс). Мистер Добсон отмечает, что Фальстаф говорит о «фразах красной решетки» («Виндзорские насмешницы», акт II, сц. 2), а Стонтон говорит: «Пивные в старые времена отличались красными решетками, как молочные с тех пор — зелеными».

[253] Узкая улица между задней стороной церкви Св. Климента и Шипъярд, на Стрэнде. На южной стороне были мясные лавки и рынок для мяса, птицы, рыбы и т. д. Ряд был снесен в 1813 году.

[254] Доминик Буор (1628-1702) и Никола Рапен (1535-1608), французские критики.

[255] Кровавая битва при Мальплаке, 11 сентября 1709 года.

[256] Монс был взят 21 октября.

[257] 1 января 1660 года генерал Монк покинул свою штаб-квартиру в Колдстриме, чтобы восстановить монархию. Как пишет Гамбл в своей «Жизни Монка»: «Этот город дал название небольшой компании людей, которых Бог сделал орудиями великих дел». См. «Происхождение и служба Колдстримской гвардии» Маккиннона (1833).

[258] Первая из длинной серии государственных лотерей была запущена в 1709 году. Было 150 000 билетов по 10 фунтов стерлингов каждый, что составило 1 500 000 фунтов стерлингов. Три тысячи семьсот пятьдесят билетов были призами от 1000 до 5 фунтов стерлингов в год в течение тридцати двух лет. На билеты был большой спрос. См. № 124 и «Спектейтор», № 191.

№ 88. [Стил.

From Saturday, Oct. 29, to Tuesday, Nov. 1, 1709.

Шоколадный дом Уайта, 31 октября.

Недавно я получил письмо от друга из деревни, в котором он сообщает мне, что два или три городских жителя оказались среди них и привезли с собой особые слова и фразы, которых раньше не было в тех краях. Он упоминает, в частности, слова «gunner» (пушкарь) и «gunster» (пустомеля), которые, как замечает мой корреспондент, они используют, когда рассказывается что-то странное и удивительное; и поэтому просит меня объяснить эти термины, как я делал это со многими другими, для сведения тех, кто живет вдали от этого города и двора, которые он называет великими монетными дворами языка. Его письмо датировано Йорком; и (если он говорит мне правду) слово в своем обычном обращении не доходит до этого города в течение пяти лет после того, как оно впервые было отчеканено. Не могу сказать, как долго эти слова были в ходу в городе, но теперь я позабочусь отправить их туда со следующей почтой.

Я должен в первую очередь заметить, что слова «gunner» и «gunster» не должны использоваться без разбора; ибо пушкарь, собственно говоря, не пустомеля: равно как и пустомеля, наоборот, не пушкарь. Оба они, действительно, происходят от слова «gun» (пушка), и в этом они сходятся. Но поскольку пушка примечательна своим разрушением на расстоянии или грохотом, который она производит, способным напугать всех слушателей, те, кто пересказывает странные происшествия и обстоятельства, не имеющие под собой никакой основы в истине, когда они замышляют причинить вред, охватываются названием «пушкари»; но когда они стремятся только удивить и развлечь, они различаются именем «пустомели». Пушкари, следовательно, являются язвой общества; но пустомели часто — развлечением. Пушкарь разрушителен и ненавидим; пустомеля безобиден, и над ним смеются. Первый вреден для других, второй — только для самого себя.

После этого вступления я должен, во-вторых, подразделить пушкаря на несколько ветвей: все или главные из которых, я думаю, следующие:

Во-первых, Бомбардир.

Во-вторых, Минер.

В-третьих, Петарда.

В-четвертых, Змей.

И сначала о первом. Бомбардир бросает свои шары иногда в самый центр города с намерением наполнить все вокруг себя ужасом и пожарами. Бывало, что он бросал бомбу в здание Сената и сеял панику по всей нации. Но его главная цель — несколько выдающихся должностей, которые он рассматривает как самые удобные мишени и использует все свое мастерство, чтобы нанести удар по тем, кто их занимает. Каждый человек, находящийся в таком положении, какими бы великими ни были его заслуги, обязательно подвергнется бомбардировке. Далее замечено, что единственный способ быть в безопасности от взрыва бомбы — это лечь ничком на землю; поза, слишком низкая для благородных душ.

Во-вторых, Минер.

Как бомбардир направляет свое зло на нации и города, минер занимается разорением и опрокидыванием частных домов и отдельных лиц. Он часто действует как шпион, обнаруживая тайные пути и незащищенные доступы к семьям, где, после того как он сделал свои надлежащие открытия и приготовления, он внезапно поджигает свой фитиль, который взрывает семьи, разбрасывает друзей, разлучает влюбленных, рассеивает родственников и сотрясает всю округу.

Следует отметить, что некоторые женщины являются большими мастерами в этом инженерном деле. Признаки, по которым их можно узнать, — это удивительная забота о репутации своих друзей и более чем обычное беспокойство о благе своих соседей. Есть также в них что-то очень похожее на религию, что может обмануть простолюдинов; но если присмотреться к этому очень внимательно, то увидишь в этом такой оттенок осуждения, который обнаруживает, что это не что иное, как лицемерие. Клеомилла — отличный пример женщины-минера; но поскольку мой замысел — разоблачать только неисправимых, пусть она в будущем молчит, и я буду делать то же самое.

В-третьих, Петарда.

Петарды — это те, кого в обычном выражении мира называют пасквилянтами, авторами памфлетов и сатирических листков. Их фейерверки сделаны из бумаги; и замечено, что они смешивают обилие древесного угля в своем порошке, чтобы быть уверенными в том, что они почернят там, где не могут опалить. Замечено, что они вызывают испуг и беспокойство только у слабых умов; которые, согласно пословице, всегда больше боятся, чем страдают.

В-четвертых, Змеи.

Змеи — это мелкий сорт пушкарей, более пагубный, чем все остальные. Они используют своего рода белый порошок, который срабатывает без всякого сильного треска, но издает нежный звук, очень похожий на шепот; и является более разрушительным во всех частях жизни, чем любые материалы, используемые кем-либо из этого братства.

Перейдем теперь к Пустомелям.

Эта порода инженеров имеет дело исключительно с ветродуйными пушками, которые, часто отдавая, сбивают с ног тех, кто их разряжает, не причиняя вреда никому другому; и в соответствии с различными сжатиями воздуха издают такие странные писки, трески, хлопки и прыжки, что невозможно слушать их, не смеясь. Однако примечательно, что у пустомели есть склонность стать пушкарем; и хотя их надлежащие инструменты заряжены только ветром, они часто, из озорства, выпускают бомбу или взрывают мину из своей естественной склонности к инженерному делу; благодаря чему они причиняют вред, когда не замышляют этого, и получают переломы костей, когда этого не заслуживают.

Этот сорт инженеров — самая необъяснимая порода людей в мире: некоторые из них получили более сотни ран, и все же у них нет ни одного шрама на теле; некоторые развратили множество женщин, которые умерли девственницами. Вы можете быть с ними с утра до ночи, а на следующий день они расскажут вам тысячу приключений, которые произошли, когда вы были с ними, о которых вы ничего не знаете. У них есть качество присутствовать при всем, о чем они слышат рассказы; и они никогда не слышали, чтобы хвалили человека, который не был бы их близким знакомым, если не родственником.

Я надеюсь, что эти заметки могут послужить наброском для нового учреждения инженеров, которое я впоследствии заполню надлежащими лицами, согласно моим собственным наблюдениям за их поведением, уже имея одного рекомендованного мне в качестве генерала моей артиллерии. Но эту, как и все другие должности, я намерен держать открытой, пока не смогу навести справки о кандидатах, решив в этом случае полагаться не более на слово их друзей, чем на их собственное.

Из моей собственной квартиры, 31 октября.

Сегодня утром меня разбудил внезапный сотрясение дома; и как только я немного отошел от своего испуга, я почувствовал другое, за которым последовали два или три повторения того же судорожного движения. Я встал как можно быстрее, подпоясался шпагой и схватил шляпу, когда моя хозяйка пришла ко мне и сказала, что дама из соседнего дома умоляет меня зайти туда; ибо жилец, которого она приняла, сошел с ума, и она просила моего совета; как, впрочем, и все на всей улице в важных случаях. Я не похож на некоторых художников, дерзких, потому что могу быть полезным, а пошел немедленно. Наша соседка сказала нам, что накануне сдала свой второй этаж очень благовоспитанному молодому человеку, который сказал ей, что соблюдает необычайно хороший режим и обычно большую часть утра и вечера проводит дома за учебой; но что сегодня утром он в течение часа издавал этот экстравагантный шум, который мы тогда слышали. Я поднялся наверх с рукой на эфесе шпаги и подошел к двери этого нового жильца. Я заглянул в замочную скважину и увидел там хорошо сложенного мужчину, который с большим вниманием смотрел на книгу и вдруг подпрыгнул в воздух так высоко, что его голова почти коснулась потолка. Он благополучно приземлился на правую ногу и снова взлетел, приземлившись на левую; затем снова посмотрел в свою книгу и, вытянув правую ногу, привел ее в такое дрожащее движение, что я подумал, что он ее оторвет. Он использовал левую таким же образом, когда вдруг, к моему великому удивлению, он невероятно низко наклонился и мягко повернулся на носках. После этого кругового движения он оставался согнутым в этой смиренной позе некоторое время, глядя в свою книгу. После этого он выпрямился с внезапным прыжком и летал по комнате со всей немыслимой яростью и беспорядком, пока не сделал полную паузу из-за нехватки дыхания. В этот промежуток моя женщина спросила, что я думаю: я прошептал, что считаю этого ученого человека энтузиастом, который, возможно, получил свое первое образование на перипатетический манер, что было сектой философов, которые всегда учились во время ходьбы. Но, заметив, что он сильно запыхался, я подумал, что самое время овладеть им, если он не в себе, и постучал в его дверь. Я был удивлен, обнаружив, что он открыл ее и сказал с большой любезностью и хорошими манерами, что надеется, что не побеспокоил нас. Я поверил, что он в светлом промежутке, и попросил его позволить мне взглянуть на его книгу. Он сделал это, улыбаясь. Я ничего не смог в ней разобрать и поэтому спросил, на каком языке она написана. Он сказал, что это тот, который он изучает с большим усердием; но его профессия — преподавать его, и он не может передать свои знания без вознаграждения. Я ответил, что надеюсь, что впредь он будет держать свои мысли при себе; ибо его медитация сегодня утром стоила мне трех кофейных чашек и чистой трубки. Он, казалось, был обеспокоен этим и сказал мне, что он учитель танцев и читал танец или два перед тем, как выйти, которые были написаны тем, кто преподавал в академии во Франции. Он заметил, что я в замешательстве, и продолжил информировать меня, что теперь членораздельные движения, так же как и звуки, выражаются надлежащими символами и что нет ничего более обычного, чем передать танец письмом. Я умолял его впредь медитировать в комнате на первом этаже, ибо иначе было бы невозможно художнику любого другого рода жить рядом с ним; и что я уверен, что многие из его мыслей сегодня утром сбили бы мои очки с моего носа, если бы я сам был за учебой.

Затем я попрощался с этим виртуозом и вернулся в свою комнату, размышляя о различных занятиях разумных существ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[259] В «Постмене» за 19 августа 1702 года человек, упомянутый в «Путешествиях» доктора Бернета из Базеля, Швейцария, объявляет о своем прибытии и о том, что он привез несколько видов ветродуйных пушек и конных пистолетов, сделанных для покойного короля Вильгельма, которые можно посмотреть по цене шесть пенсов за штуку; но он надеется, что знать будет побуждена дать больше, так как у него есть и другие диковинки, не упомянутые.

«В Базеле есть оружейник, который делает ветродуйные пушки, и он показал мне одну, которая, получая сразу воздух для десяти выстрелов, имела ту особенность, которую он выдает за свое собственное изобретение, что он может выпустить весь воздух, который может быть распределен на десять выстрелов, сразу, чтобы нанести сокрушительный удар. Признаюсь, это ужасные инструменты, и кажется, в интересах человечества запретить их вовсе». (Письма Бернета и др., 1687, стр. 236, цитируется по Николсу.)

[260] Эта статья написана Аддисоном.

[261] Туано Арбо, учитель танцев в Париже, который был изобретателем искусства записи танцев символами, называемого орхезографией. Музыка около 1709 года обычно печаталась в большинстве стран, так же как и в Англии, на типографских шрифтах. Гравюры на медных пластинах использовались почти восемьдесят лет назад в Италии, а музыка многих отдельных песен была выгравирована здесь около 1700 года неким Томасом Кроссом. (См. «Историю музыки» Хокинса, 1776, II. 132-133, V. 107.)

№ 89. [Стил.

From Tuesday, Nov. 1, to Thursday, Nov. 3, 1709.

Rura mihi placeant, riguique in vallibus amnes,

Flumina amem sylvasque inglorius.

Вирг., Георг. II. 485.

Греческая кофейня, 2 ноября.

Я получил это короткое послание от неизвестной руки:

«Сэр,

у меня нет больше чем беспокоить вас, кроме как пожелать, чтобы вы в своем следующем письме помогли мне с ответом на прилагаемое касательно вас самих. Тем временем я поздравляю вас с ростом вашей славы, которая, как вы видите, распространилась за пределы списков смертности.

«Сэр,

то, что страна бедна новостями, было оправданием с незапамятных времен для прекращения переписки с нашими друзьями в Лондоне; как будто невозможно написать приятное письмо вне кофейни. Я слишком искренен, чтобы пытаться скрыть свою небрежность столь обычным оправданием. Несомненно, среди друзей, воспитанных, как мы, на знании книг, а также людей, письмо, датированное садом, гротом, фонтаном, лесом, лугом или берегом реки, может быть более занимательным, чем одно из «Томса», «Уиллса», «Уайтса» или «Сент-Джеймса». Поэтому я обещаю в будущем часто писать вам из сельской местности: но из страха, что вы, исходя из того, что я сказал, можете быть побуждены поверить, что я избегаю общения с людьми, я должен сообщить вам, что среди изобретательных людей в нашей части мира недавно возникла новая тема для дискуссий, и она стала тем более модной, что дамы в нее вовлечены. Этим мы обязаны Айзеку Бикерстаффу, которого одни очень порицают, а другие столь же оправдывают. Некоторые критикуют его стиль, его юмор и его содержание; другие восхищаются человеком в целом: некоторые претендуют, по сведениям своих друзей в городе, расшифровать автора; а другие признаются, что теряются в догадках. Что касается меня, я должен признать себя профессиональным поклонником газеты и прошу вас прислать мне полный комплект, вместе с вашими мыслями о сквайре и его ночных бдениях».

Нет большего удовольствия, чем получать похвалу от достойных похвалы; и я признаю это очень солидным счастьем, что эти мои ночные бдения одобрены человеком с таким тонким вкусом, как автор этого письма, который способен наслаждаться миром в простоте его естественных красот. Это пасторальное письмо, если я могу так его назвать, должно быть написано человеком, который носит свое развлечение с собой, куда бы он ни пошел, и, несомненно, является одним из тех счастливых людей, которые кажутся совсем иными для вульгарных. Я осмелюсь сказать, что ему не завидуют порочные, тщеславные, легкомысленные и шумные; но он постоянно благословлен тем сильным и серьезным наслаждением, которое проистекает из хорошо обученного и либерального ума. С большим уважением к сельским видам спорта, я могу сказать, что этот джентльмен мог бы приятно проводить время, если бы в его графстве не было ни зайца, ни лисы. То спокойное и элегантное удовлетворение, которое вульгарные называют меланхолией, является истинным и надлежащим наслаждением людей знания и добродетели. То, что мы принимаем за развлечение, которое является своего рода забвением самих себя, — это лишь низкий способ развлечения по сравнению с тем, что есть размышление, познание и наслаждение собой. Удовольствия обычных людей — в их страстях; но место этого наслаждения — в разуме и понимании. Такой склад ума вызывает тот сладкий энтузиазм, который согревает воображение при виде каждого произведения природы и превращает все вокруг вас в картину и пейзаж. Я всегда буду гордиться советами этого джентльмена; ибо я заявляю, что пишу новости как из ученого, так и из делового мира.

Что касается моих трудов, о которых он изволит спрашивать, если они могут хотя бы избавить человеческую жизнь от одной дерзости, уничтожить один порок или дать утреннюю бодрость честному уму; короче говоря, если мир может стать хоть на одну добродетель лучше, или хоть в какой-то степени менее порочным, или получить от них малейшее дополнение к своим невинным развлечениям, я не буду считать свои труды, или, собственно, свою жизнь, потраченными впустую.

На этом о моих занятиях. Ожидается, что я в следующем месте дам некоторый отчет о своей жизни. Поэтому я, для удовлетворения нынешнего века и на благо потомства, представлю миру следующее ее сокращение.

Примечательно, что меня выкормили вручную и я не ел ничего, кроме молока, до годовалого возраста; с того времени до восьмого года жизни я, как замечали, любил пудинг и картофель; и, собственно, я сохраняю пристрастие к этому виду пищи по сей день. Не помню, чтобы я отличился чем-то в те годы, кроме своего большого мастерства в игре в шарики, за что со мной так варварски обращались, что с тех пор у меня появилось отвращение к азартным играм. На двенадцатом году жизни я очень страдал из-за двух или трех ложных согласований. В пятнадцать лет меня отправили в университет, и я пробыл там некоторое время; но когда мимо проходил барабан (будучи любителем музыки), я завербовался в солдаты. С годами я начал исследовать вещи и стал недоволен временами. Это заставило меня оставить меч и заняться изучением оккультных наук, в которые я был так погружен, что Оливер Кромвель был похоронен и выкопан снова за пять лет до того, как я услышал, что он умер. Это дало мне сначала репутацию фокусника, что с тех пор было для меня большим неудобством и не пускало меня на все государственные должности. Большая часть моих поздних лет была разделена между кофейней Дика, «Трубой» в Шир-Лейн и моей собственной квартирой.

Из моей собственной квартиры, 2 ноября.

На зло несвоевременных визитов мне с большой яростью жаловались лица обоих полов; и меня просят рассмотреть это очень важное обстоятельство, чтобы люди знали, как регулировать свое поведение в деле, которое касается не менее чем самой жизни. Ибо для разумного существа почти такая же жестокость — посягать на его жизнь, грабя его на столько моментов его времени или столько капель его крови. Автор следующего письма имеет справедливую деликатность в этом вопросе и представил его в очень хорошем свете.

«Мистер Бикерстафф,

29 октября.

Я очень страдаю от камней, что делает меня больным и раздражительным. Я хочу узнать у вас, разумно ли, чтобы кто-либо из моих знакомых пользовался преимуществом надо мной в это время и мучил меня долгими визитами, потому что они праздны, а я прикован к постели. Пожалуйста, сэр, исправьте город в этом вопросе. Люди никогда не задумываются, расположен ли больной человек к компании, а делают свои визиты, чтобы потешить себя. Вы можете поговорить на эту тему, чтобы обязать всех лиц, страдающих хроническими заболеваниями, к которым я отношу визиты. Не считайте меня кислым человеком, ибо я люблю беседу и своих друзей; но я думаю, что самый близкий друг может быть слишком фамильярным и что существуют такие вещи, как несвоевременное остроумие и болезненное веселье».

Некоторым так трудно занять свое время, что это большая удача, когда у них есть нездоровый друг, чтобы они могли быть пунктуальны в том, чтобы докучать ему, когда он достаточно поправился, чтобы быть в том состоянии, которое нельзя назвать ни болезнью, ни здоровьем; когда он слишком здоров, чтобы отказать в компании, и слишком болен, чтобы принимать их. Это не редкий случай, если человек имеет какой-то вес или власть в мире, быть поздравленным до рецидива.

Кофейня Уилла, 2 ноября.

Я был очень доволен сегодня вечером, услышав, как джентльмен выразил весьма подобающее негодование против практики, которая сама по себе меня очень оскорбляла. «Нет ничего, — сказал он, — более нелепого, чем когда актер вставляет свои собственные слова в роль, которую он должен играть, так что невозможно увидеть поэта за актером: вы увидите, как Пинкетман и Буллок помогают Бомонту и Флетчеру. Это напоминает мне, — продолжал он, — коллекцию античных статуй, которую я однажды видел у одного джентльмена, который нанял соседнего каменотеса, чтобы тот добавил носы, уши, руки или ноги к искалеченным работам Фидия или Праксителя. Вы можете быть уверены, что это дополнение обезобразило статуи гораздо больше, чем время. Я помню Венеру, которая из-за носа, который он ей приделал, была похожа на Матушку Шиптон; и Меркурия с парой ног, которые казались сильно опухшими от водянки».

Я счел замечания этого джентльмена весьма уместными; он сказал мне, что я улучшил его мысль, упомянув по этому случаю тех мудрых комментаторов, которые заполняли полустишия Вергилия; в особенности того достопримечательного поэта, который, дабы сделать «Энеиду» более совершенной, довел повествование до свадьбы Лавинии. Если надлежащее должностное лицо не соизволит обратить внимание на эти нелепости, я сам, как цензор народа, буду критиковать подобные действия.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[262] См. № 112.

[263] Кофейня Уилла на Рассел-стрит, напротив кофейни Баттона, была названа в честь владельца, капитана Томаса Уэста. Мэки («Путешествие по Англии», 1722, I, 172) пишет: «После спектакля лучшая компания обычно отправляется в кофейни Тома и Уилла, расположенные по соседству, где играют в пикет и ведут лучшие беседы до полуночи. Здесь вы увидите людей с голубыми и зелеными лентами и звездами, сидящих в непринужденной обстановке».

[264] Здесь и в других местах Стил описывает собственную жизнь.

№ 90. [Стил.

From Thursday, Nov. 3, to Saturday, Nov. 5, 1709.

----Amoto quæramus seria ludo.—Hor., 1 Sat. i. 27.

Кофейня Уилла, 4 ноября.

Страсть любви сегодня вечером оказалась предметом беседы двух или трех из нас за столом поэтов; среди прочих наблюдений было отмечено, что одни и те же чувства по поводу этой страсти проходят через все языки и народы. Мемний, обладающий весьма хорошим вкусом, пустился по этому случаю в своего рода диссертацию. «Примечательно, — сказал он, — что ни одна страсть не рассматривалась всеми, кто к ней прикасался, с таким единообразием замысла, как эта. Поэты, моралисты, живописцы во всех своих описаниях, аллегориях и картинах изображали ее как нежное мучение, сладостную горечь, приятную боль или отрадное страдание, лишь выражая одну и ту же мысль по-разному. Соединение удовольствия и боли в подобных образах кажется мне единственной острой мыслью, которую я когда-либо читал и которая естественна; и это должно было произойти оттого, что все человечество воспринимает и ощущает ее одинаково, раз все говорят о ней в одном ключе. В своем чтении я отметил сто три эпиграммы, пятьдесят од и девяносто одну сентенцию, направленные на эту единственную цель. Безусловно, нет другой страсти, которая производила бы столь противоположные эффекты в такой степени: но можно сказать в пользу любви, что если вы вычеркнете ее из души, жизнь станет безвкусной, а наше существование — лишь наполовину одушевленным. Человеческая природа погрузилась бы в оцепенение и летаргию, если бы не была оживлена каким-либо активным началом; а что касается всех прочих страстей, будь то честолюбие, зависть или алчность, которые склонны овладевать умом в отсутствие этой страсти, следует признать, что они приносят большие страдания без компенсации в виде столь изысканных удовольствий, какие мы находим в любви. Великое искусство состоит в том, чтобы усилить ее удовлетворения и притупить ее печали, что было целью многих моих трудов и останется таковой на службе миру в целом и, в частности, прекрасному полу, который всегда является лучшей или худшей его частью. Жаль, что страсть, способная сделать жизнь счастливой, не культивируется с максимальной пользой. Разум, благоразумие и добродушие, правильно примененные, могут полностью достичь этой великой цели, при условии, что им всегда есть на что опереться — на реальную и постоянную любовь. Но эту тему я подробнее рассмотрю в истории моей замужней сестры, а пока завершу свои размышления о страданиях и удовольствиях, сопровождающих эту страсть, одной из прекраснейших аллегорий, которые мне доводилось читать. Она изобретена божественным Платоном и, дабы показать мнение, которое он сам имел о ней, приписана им своему почитаемому Сократу, которого он изображает беседующим с друзьями и излагающим историю любви следующим образом:

«При рождении Красоты, — говорит он, — был устроен великий пир, и приглашено много гостей: среди прочих был бог Изобилия, сын богини Благоразумия, унаследовавший многие добродетели своей матери. После обильного угощения он удалился в сад Юпитера, увешанный великим множеством амброзиальных плодов, что, по-видимому, было весьма подходящим пристанищем для такого гостя. Тем временем несчастная женщина по имени Бедность, услышав об этом великом пире, отправилась на него в надежде найти облегчение. Первым местом, куда она попала, был сад Юпитера, который обычно открыт для людей всех сословий. Бедность входит и случайно находит там спящего бога Изобилия. Она была немедленно пленена его очарованием, легла рядом с ним и устроила дела так хорошо, что зачала от него ребенка. Мир был в большом недоумении по этому поводу и не мог себе представить, какова будет природа младенца, происходящего от двух таких родителей. Наконец ребенок появляется; и кто бы это мог быть, как не Любовь. Этот младенец вырос и всем своим поведением доказал, кем он является на самом деле — соединением противоположных начал. Как сын Изобилия (который был порождением Благоразумия), он хитер, интригующ, полон уловок и ухищрений; как сын Бедности, он заискивающий, просящий, серенады распевающий, любящий лежать на пороге или под окном. От отца он дерзок, полон надежд, сознает свое достоинство и потому скор на обиду; от матери он нерешителен, робок, малодушен, боится оскорбить и жалок в своей покорности. В один и тот же час вы можете видеть его охваченным восторгом, говорящим о бессмертных удовольствиях и выглядящим довольным, как бог; а сразу после, когда в его составе берет верх смертная мать, вы видите его томящимся, изнывающим, отчаивающимся, умирающим».

Я всегда был в восторге от басен, аллегорий и подобных изобретений, которыми всегда пользовались самые утонченные и лучшие наставники человечества: они снимают строгость наставления и подкрепляют его в то же время, когда скрывают. Предположение, что Любовь была зачата сразу после рождения Красоты, происхождение от Изобилия и непоследовательность этой страсти по отношению к самой себе, так естественно из нее выведенная, — это великие мастерские штрихи в этой басне; и если бы они попали в хорошие руки, могли бы составить более приятную песнь, чем любая у Спенсера.

Из моей квартиры, 4 ноября.

Я пришел домой сегодня вечером в весьма задумчивом настроении; и чтобы развлечься, взял том Шекспира, где случайно остановил взгляд на части трагедии «Ричард III», которая наполнила мой ум весьма приятным ужасом. Это была сцена, в которой этот смелый, но порочный принц представлен спящим в своем шатре в ночь перед битвой, в которой он пал. Поэт пользуется этим случаем, чтобы представить ему в видении ужасное собрание призраков, духов всех тех невинных людей, которых он, как говорят, убил. Принц Эдуард, Генрих VI, герцог Кларенс, Риверс, Грей и Воган, лорд Гастингс, два юных принца, сыновья Эдуарда IV, его собственная жена и герцог Бекингем восстают перед ним в своей крови, начиная свои речи с того страшного приветствия: «Пусть завтра лягу я на душу тяжким грузом»; и заканчивая тем зловещим приговором: «Отчайся и умри». Это внушает тирану сон о его былой вине и о приближающемся возмездии. Он предвосхищает роковой день Босворта, воображает себя сброшенным с коня, барахтающимся в собственной крови; и в муках отчаяния (прежде чем окончательно проснуться) вскакивает со следующей речью:

Give me another horse—Bind up my wounds!

Have mercy, Jesu—Soft, I did but dream.

O coward Conscience! How dost thou afflict me?

The lights burn blue! Is it not dead midnight?

Cold fearful drops stand on my trembling flesh;

What do I fear? Myself! &c.[268]

Сцена, написанная с такой силой воображения, отбила у меня охоту к дальнейшему чтению и погрузила в глубокое созерцание. Я начал размышлять о разных концах добрых и злых королей; и так как это был день рождения нашего покойного прославленного монарха, я не мог не думать об уходе того превосходного принца, чья жизнь была увенчана славой, а смерть — миром. Я позволил своему уму зайти так далеко в этой мысли, что представил себе, каким могло быть видение его уходящих снов. Он мог видеть королей-союзников, аплодирующих ему на разных языках, рабов, бывших в оковах, воздевающих руки и благословляющих его, и преследуемых в их различных формах поклонения, молящих об утешении в его последние минуты. Размышление о смертности этого превосходного принца было бы для меня весьма меланхоличным развлечением, если бы меня не утешило соображение о славном правлении, которое последовало за ним.

Мы видим сейчас на британском троне добродетель, равную которой трудно найти, окруженную всем блеском успеха. Наша нация может гордиться не только длинной чередой великих, правильных и хорошо продуманных замыслов, но также триумфами и победами; в то время как мы имеем счастье видеть, как наш государь осуществляет ту истинную политику, которая стремится сделать королевство великим и счастливым, и в то же время наслаждаться добрым и славным ее эффектом.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[265] Это было сделано Иоаннесом де Пейраредой, джентльменом из Аквитании.

[266] Маффео Веджио из Лоди (1407–1458) добавил тринадцатую книгу к «Энеиде» с описанием свадьбы Энея и Лавинии.

[267] Остальная часть этой статьи из кофейни Уилла написана Аддисоном.

[268] «Король Ричард III», акт V, сц. 3.

[269] Вильгельм III.

№ 91. [Стил.

From Saturday, Nov. 5, to Tuesday, Nov. 8, 1709.

Из моей квартиры, 7 ноября.

Я был весьма удивлен сегодня вечером визитом одной из главных красавиц города, которая приехала тайно в кресле и ворвалась в мою комнату, пока я читал главу Агриппы об оккультных науках; но так как она вошла со всем тем видом и цветением, которыми природа когда-либо наделяла женщину, я отбросил колдуна и встретил прелестницу. Не успел я усадить ее по правую руку у огня, как она открыла мне причину своего визита. «Мистер Бикерстафф, — сказала прекрасная особа, — я уже некоторое время являюсь вашим корреспондентом, хотя никогда не видела вас прежде; я писала под именем Мария. Вы сказали мне, что слишком далеко зашли в жизни, чтобы думать о любви; поэтому я получила ответ относительно страсти, о которой говорила, и, — продолжала она, улыбаясь, — я не буду ждать, пока вы снова станете молодым (как вы, мужчины, никогда не упускаете случая сделать в своем слабоумии), но пришла посоветоваться с вами о том, как распорядиться собой в пользу другого. Мою особу вы видите; мое состояние весьма значительно; но в настоящее время я в большом затруднении, как поступить в столь важном обстоятельстве. У меня два любовника, Красс и Лорио. Красс сказочно богат, но не имеет ни одного отличительного качества; хотя в то же время он не примечателен и с отрицательной стороны. Лорио путешествовал, хорошо воспитан, приятен в беседе, сдержан в поведении, приятен внешне; и при всем этом у него есть достаток без излишеств. Когда я думаю о Лорио, мой ум наполняется идеей великих удовольствий от приятной беседы. Когда я думаю о Крассе, мой экипаж, многочисленные слуги, яркие ливреи и разнообразные наряды противопоставляются прелестям его соперника. Одним словом, когда я бросаю взгляд на Лорио, я забываю и презираю состояние; когда я созерцаю Красса, я думаю только о том, чтобы потешить свое тщеславие и наслаждаться неограниченными тратами во всех удовольствиях жизни, кроме любви». Она здесь сделала паузу. «Мадам, — сказал я, — я уверен, что вы изложили свое дело неискренне и что есть какая-то тайная боль, которую вы скрыли от меня: ибо я вижу по вашему виду великодушие вашего ума; и этот открытый, простодушный вид дает мне понять, что у вас слишком большое чувство щедрой страсти любви, чтобы предпочесть показную жизнь в объятиях Красса развлечениям и удобствам ее в компании вашего возлюбленного Лорио; ибо он действительно таков, мадам. Вы произносите его имя с другим акцентом, нежели остальную часть вашей беседы: идея, которую вызывает в вас его образ, придает новую жизнь вашим чертам и новую грацию вашей речи. Нет, не краснейте, мадам, нет бесчестия в любви к человеку, обладающему достоинствами: уверяю вас, я огорчен этим кокетством с самой собой, когда вы ставите другого в конкуренцию с ним, не по какой-либо иной причине, кроме превосходства в богатстве». «Чтобы сказать вам тогда, — ответила она, — всю глубину моего сердца, там есть Клотильда, которая подстерегает и встает на пути Красса, и я уверена, что она ухватит его, если я откажу ему. Я не могу вынести мысли, что она будет блистать выше меня. Когда наши кареты встречаются, видеть ее колесницу, сзади которой четыре лакея, а мою — только с двумя: ее, напудренные, веселые и наглые, содержимые только для вида; мои — пара осторожных плутов, которые годятся на что-то: признаюсь, я не могу вынести, чтобы Клотильда была во всей гордости и распущенности богатства, а я только в легкости и достатке его». Здесь я прервал: «Что ж, мадам, теперь я вижу всю вашу скорбь: вы могли бы быть счастливы, если бы не боялись, что другая будет счастливее; или, скорее, вы могли бы быть твердо счастливы, если бы не то, что другая должна быть счастлива по видимости. Это зло, которое вы должны преодолеть, иначе никогда не узнаете счастья. Мы предположим, мадам, что вы вышли замуж за Красса, а она — за Лорио». Она ответила: «Не говорите об этом — я могла бы выцарапать ей глаза при одном упоминании об этом». «Что ж, тогда я объявляю Лорио тем самым человеком: но я должен сказать вам, что то, что мы называем устройством в мире, есть своего рода уход из него; и вы должны сразу решить держать свои мысли о счастье в пределах вашего состояния, а не измерять его сравнением с другими. Но действительно, мадам, когда я созерцаю этот прекрасный образ ваш и рассматриваю большинство вашего пола в отношении их устройства в браке или родителей, делающих это за них без их собственного одобрения, я не могу не смотреть на все такие браки как на самую бесстыдную проституцию. Только посмотрите, когда вы в театре, на знакомых девиц, которые сидят, смеясь среди мужчин. Эти кажутся вам отвратительными в ложах: каждая из них отдала бы свою особу за гинею; а некоторые из вас взяли бы худшего там на всю жизнь за двадцать тысяч. Если так, чем вы отличаетесь, кроме цены? Что касается обстоятельства брака, я считаю, что это едва ли меняет дело; ибо супружество — это лишь более торжественная проституция, где нет союза умов. Вы едва ли поверите, но были замыслы даже на меня. Сосед на этой самой улице, который знает, что я, ведя весьма осторожную жизнь, отложил немного денег, имел большое желание женить меня на своей дочери. Меня часто приглашали к их столу. Девушка была всегда очень приятной и любезной. После обеда мисс Молли обязательно наполняла мою трубку и клала больше сахара, чем обычно, в мой кофе; ибо она была уверена, что я добродушен. Если я случайно кашлял, мать аплодировала моей бодрости; и часто говорила по этому случаю: «Удивляюсь, мистер Бикерстафф, почему вы не женитесь; я уверена, у вас были бы дети». Дела зашли так далеко, что моя хозяйка подарила мне вышитый ночной колпак и кружевную ленту собственной работы. Я начал думать об этом всерьез; но однажды, имея случай поехать в Ислингтон, когда два или три человека поднимали меня на мою лошадь, я увидел ее на удобном расстоянии, смеющуюся над своим любовником с кучкой резвушек из ее знакомых: одна из них, которая, полагаю, имела тот же замысел на меня, сказала мне, что она сказала: «Видишь, как бодро мой старый джентльмен садится верхом?» Это заставило меня прекратить мой роман и размышлять про себя, что никакая супружеская жизнь не может быть столь несчастной, как та, где жена не предполагает никакой иной выгоды от своего мужа, кроме как сделать себя красивой и уберечься от грязи».

Моя прекрасная клиентка разразилась смехом от рассказа, который я дал ей о своем побеге, и ушла, по-видимому, убежденная в разумности моей беседы с ней.

Как только она ушла, моя служанка принесла следующее послание, которое, по стилю и описанию, которое она дала человеку, я полагаю, было оставлено Ником Сомневающимся. «Слушай, — сказал он, — девочка, скажи старому Корзинной-эфесу, я хочу, чтобы он ответил на это при первой возможности». Что он говорит, это следующее:

«Айзек,

«Вы кажетесь очень честным малым; поэтому, прошу, скажите мне, не вы ли сами написали то письмо с похвалой сквайру и его ночным бдениям?» и т. д. [271]

Величайшая чума для щеголей в том, что они часто прерывают вас дерзким куском здравого смысла, как этот нахал попал в меня в довольно правильное место. Должен признаться, я с такой же вероятностью могу сыграть такую шутку, как и другой; но то письмо, о котором он говорит, было действительно подлинным. Когда я только начинал, я счел вполне справедливым давать знать отовсюду, что мои работы удивительно востребованы и стали развлечением, а также наставлением для всех избранных умов в каждом графстве Великобритании. Я не сомневаюсь, что более интеллигентные из моих читателей обнаружили это, прежде чем этот нахал (я не могу назвать его иначе) взял на себя смелость наблюдать за моим стилем и моим корзинным эфесом. Один весьма приятный джентльмен из моих знакомых рассказал мне однажды историю такого рода лжи и тщеславия у автора. Мевий показал ему листок стихов, которые, по его словам, он получил тем утром по пенсовой почте от неизвестной руки. Мой друг восхищался ими чрезвычайно. «Сэр, — сказал он, — это должно исходить от человека, который выдающийся: вы видите огонь, жизнь и дух, проходящие через все, и в то же время корректность, которая показывает, что он привык писать. Прошу, сэр, прочитайте их еще раз». Он начинает снова, с заголовком и всем прочим: «Мевию на его несравненные поэмы». Второе чтение было исполнено с гораздо большей яростью и действием, чем первое; после чего мой друг впал в настоящий восторг. «Да они поистине возвышенны! Есть энергия в этой строке! описание в той! Да это же сама вещь! Это совершенная картина!» Мевий не мог больше выносить; «но, верой, — говорит он, — Нед, сказать тебе правду, я написал их сам».

Ходит точно такая же история о такой же отеческой нежности у Бавия, изобретательного моего современника, который написал несколько комедий, отвергнутых актерами. Это мой друг Бавий принял за зависть и поэтому убедил джентльмена пойти с ним в театр и дал ему новую пьесу свою, желая, чтобы он изобразил автора и прочитал ее, чтобы посрамить злобу актеров. Друг согласился, и они принялись за чтение. Они не прошли и трех сравнений, как Росций-актер заставил действующего автора остановиться и пожелал узнать, что он имел в виду под таким восторгом? и как случилось, что в этом состоянии любовника, вместо того чтобы действовать согласно своим обстоятельствам, он тратил время на размышления о том, на что похоже его нынешнее состояние? «Это очень верно, — говорит мнимый автор, — я полагаю, нам лучше вычеркнуть эти строки». «С вашего позволения, — говорит Мевий, — вы не должны портить свою пьесу, вы слишком скромны; эти самые строки, насколько я знаю, так же хороши, как любые в вашей пьесе, и они останутся». Что ж, они продолжают, и частица «и» стояла неудачно в конце стиха и была сделана рифмой к слову «стоять». Против этого Росций возразил. Новый поэт отказался и от этого, сказав, что не будет спорить из-за односложного слова — «Из-за односложного слова!» — говорит настоящий автор; «Я могу заверить вас, односложное слово может быть такой же силы, как слово из десяти слогов. Я говорю вам, сэр, «и» — это связь материи в том месте; без этого слова вы можете поместить все, что следует, в любую другую пьесу так же, как в эту. Кроме того, если вы оставите его, это будет выглядеть так, как будто вы вставили его только ради рифмы». Росций настаивал, уверяя джентльмена, что невозможно произнести это, чтобы «и» не потерялось; так что его можно было бы так же хорошо вычеркнуть. Бавий вырвал свою пьесу из их рук, сказал, что они оба болваны, и ушел; повторяя двустишие, потому что не хотел делать свой выход нерегулярно. Остроумный человек тех дней сравнил этого истинного и притворного поэта с соревнующимися матерями перед Соломоном: истинная была легко обнаружена от притворщицы, отказавшись видеть свое потомство расчлененным.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[270] См. № 83.

[271] В № 58 «Женского Болтуна» Томас Бейкер намекал, что Стил сам написал письмо в № 89 «Болтуна».

Следующее объявление добавлено к «Генеральному постскрипту», № 19 (среда, 9 ноября 1709 г.):

«Ник Сомневающийся просит публику принять к сведению, что он не приносил той служанке Корзинной-эфеса письмо, которое начинается: «Айзек, вы кажетесь очень честным малым»; и он двойной нахал, кто думает, что он потревожил бы «ночные бдения» сквайра какими-либо подобными дерзкими сообщениями».

№ 92. [Стил.

From Tuesday, Nov. 8, to Thursday, Nov. 10, 1709.

Falsus honor juvat, et mendax infamia terret

Quem nisi mendosum et mendacem?

Гораций, I, посл. xvi. 40.

Шоколадный дом Уайта, 9 ноября.

Я не знаю способа говорить более оскорбительного, чем воздавать хвалу и заканчивать ее исключением; что происходит (где люди не делают этого, чтобы внести злобу и сделать клевету более эффективной) из общей ошибки рассмотрения человека как совершенного существа. Но если мы правильно исследуем вещи, мы обнаружим, что существует своего рода экономия в Провидении, что один должен превосходить там, где другой дефектен, чтобы сделать людей более полезными друг другу и смешать их в обществе. Этот человек, имеющий этот талант, а тот — другой, так же необходимо в беседе, как один, исповедующий одно ремесло, а другой — другое, полезно в торговле. Самый счастливый климат не производит всего; и было так устроено, что одна часть земли должна нуждаться в продукте другой для объединения человечества в общем общении и добром понимании. Поэтому недостаток здравого смысла, а также доброты — говорить, что Симплиций имеет лучшее суждение, но не так много остроумия, как Лаций; ибо то, что они не имеют способностей друг друга, не является большим умалением для любого, чем если бы вы сказали, что Симплиций — не Лаций, или Лаций — не Симплиций. Языческий мир имел так мало представления о том, что совершенство следует ожидать среди людей, что среди них любое качество или дарование в героической степени делало бога. Геркулес имел силу; но никогда не ставилось ему в упрек, что ему не хватало остроумия. Аполлон председательствовал над остроумием, и никогда не спрашивалось, имел ли он силу. Мы не слышим исключений против красоты Минервы или мудрости Венеры. Эти мудрые язычники были рады увековечить любой полезный дар и не замечать всех несовершенств в человеке, который имел его; но у нас все иначе, ибо мы отвергаем многие выдающиеся добродетели, если они сопровождаются одной очевидной слабостью. Размышление таким образом заставило меня объяснить странное удовольствие, которое люди получают от чтения пасквилей и скандалов, которыми изобилует век и на которые я получаю частые жалобы. При зрелом рассмотрении я нахожу, что это главным образом по той причине, что худшие из человечества, пасквилянты, получают так много поощрения в мире. Низкий род людей находит тайное удовольствие в том, чтобы найти выдающийся характер, уравненный с их состоянием сообщением о его дефектах, и сохраняют самообладание, хотя они превзойдены в тысяче добродетелей, если верят, что имеют в общем с великой особой хоть один недостаток. Пасквилиант соглашается с этим настроением и удовлетворяет эту низость характера, которая естественно является врагом необычайного достоинства. Именно из-за этого пасквиль и сатира беспорядочно соединены в понятиях вульгарных, хотя сатирик и пасквилиант отличаются так же, как магистрат и убийца. В рассмотрении человеческой жизни сатирик никогда не нападает на лиц, которые не являются явно порочными, а пасквилиант — ни на кого, кроме тех, кто заметно достоин похвалы. Если бы я должен был разоблачить какой-либо порок в добром или великом человеке, это должно было бы быть, безусловно, путем исправления его в ком-то одном, где это преступление было самой отличительной частью характера; как пажей наказывают для увещевания принцев. [272] Когда это выполняется иначе, порочные сохраняются в кредите путем помещения людей достоинства в то же обвинение. Но все пасквили, [273] лампоны и пасквили, которые мы встречаем в наши дни, — это своего рода игра с двадцатью четырьмя буквами и бросание их в имена и характеры без смысла, правды или остроумия. В этом случае я в большом затруднении знать, кого они имеют в виду, и был бы в отчаянии за тех, кого они оскорбляют, если бы не видел их суждения и изобретательности в тех, кого они хвалят. Это истинный способ исследования пасквиля; и когда люди считают, что ни один человек, живущий, не думает лучше об их героях и покровителях за панегирик, данный им, никто не может считать себя умаленным их инвективой. Герой или покровитель в пасквиле — лишь мусорщик, чтобы унести грязь, и самой этой работой является грязнейшим существом на улице. Посвящения и панегирики часто смешны, пусть они будут адресованы куда угодно; но на фронтисписе или в теле пасквиля хвалить человека — значит сказать лицам, которым аплодируют: «Милорд или сэр, я свалил всех людей, которых остальной мир считает великими и почетными, и вот чистая сцена; вы можете, как вам угодно, быть доблестным или мудрым; вы можете выбрать быть в военном или гражданском списке; ибо нет никого храброго, кто командует, или справедливого, кто имеет власть: вы можете править миром теперь, когда он пуст, который взорвал вас, когда он был полон: я вышиб мозги всем, кого человечество считало годными на что-либо; и я не сомневаюсь, что вы вознаградите то изобретение, которое нашло единственное средство сделать вашу светлость или вашу милость хоть какого-то значения».

Если бы я имел честь быть в пасквиле и избежал одобрения автора, я смотрел бы на это точно таким же образом. Но хотя это вещь, таким образом, совершенно безразличная, кто возвышен или унижен в таких представлениях, однако это не так в отношении авторов их; поэтому я буду, для блага моей страны, впредь брать на себя наказание этих негодяев. Что уже прошло, может умереть согласно своей природе и продолжать в своем нынешнем забвении; но на будущее я буду обращать внимание на таких врагов чести и добродетели и сохранять их для бессмертного позора. Их имена будут давать свежее оскорбление много веков спустя и будут ненавидимы тысячу лет после совершения их преступления. Не поможет, что эти дети позора публикуют свои работы под вымышленными именами или вовсе без них; ибо я так совершенно хорошо знаком со стилями всех моих современников, что не премину воздать им должное, с их собственными именами и в их полную длину. Пусть поэтому эти негодяи наслаждаются своим нынешним актом забвения и берегутся, как они оскорбляют впредь. Но чтобы отвести наши глаза от таких объектов, это, мне кажется, лишь необходимо установить наше мнение в случае похвалы и вины; и я верю, что единственный истинный способ вылечить ту чувствительность к упреку, которая является общей слабостью у самых добродетельных людей, — это зафиксировать их внимание твердо только на том, что строго истинно, в отношении их выгоды, а также умаления. Ибо если я доволен похвалой, которую не заслуживаю, я буду от того же темперамента обеспокоен скандалом, который не заслуживаю. Но тот, кто может думать о ложных аплодисментах с таким же презрением, как о ложной детекции, будет, безусловно, готов ко всем приключениям и станет всем случаям. Незаслуженная похвала может радовать только тех, кто лишен достоинства, а незаслуженный упрек пугать только тех, кто лишен искренности. [274] Я думал об этом с таким вниманием, что мне кажется, не может быть другого метода в природе, найденного для лечения той деликатности, которая дает добрым людям боль под клеветой, кроме помещения удовлетворения нигде, кроме как в справедливом чувстве их собственной целостности, без внимания к мнению других. Если у нас нет такого фундамента, как этот, нет помощи против скандала, кроме нахождения в безвестности, что для благородных умов — не быть вовсе. Правда в том, что эта любовь к похвале живет больше всего в великих и героических духах; и те, кто лучше всего заслуживает ее, обычно имеют самый изысканный вкус к ней. Мне кажется, я вижу прославленного Александра, после болезненного и трудоемкого марша, среди жары выжженной почвы и горячего климата, сидящего над головой фонтана, и после глотка воды произносящего то памятное изречение: «О афиняне! как много я страдаю, чтобы вы могли хорошо говорить обо мне?» Афиняне были в то время учеными мира, и их пасквили против Александра были написаны, когда он был объявленным врагом их государства: но как чудовищно выглядели бы такие инвективы у македонян?

Как любовь к репутации является заветной страстью у великих людей, так защита их в этом частном является делом каждого человека чести и честности. Мы должны бежать по такому случаю (как если бы общественное здание было в огне) к их облегчению; и все, кто распространяет или публикует такие отвратительные куски, как клевета на их достоинство, должны быть использованы как поджигатели. Это общее дело нашей страны — поддерживать репутацию тех, кто сохраняет ее против захватчиков; и каждый человек атакован в лице того соседа, который заслуживает хорошо от него.

Из моей квартиры, 9 ноября.

Болтовня, которую я имел сегодня у Уайта о славе и скандале, напомнила мне о человеке, который часто писал мне без внимания и имеет весьма умеренное честолюбие в этом частном. Его имя, кажется, Чарльз Лилли, и он рекомендует себя моему наблюдению как тот, кто продавал нюхательный табак по соседству с таверной Фонтан, на Стрэнде, и был выжжен, когда начал иметь репутацию в своем деле.

«Мистер Бикерстафф,

«Я полагаю, из-за спешки дел вы либо забыли меня, либо потеряли мое последнее письмо такого рода; которое было — просить одолжения быть выгодно выставленным в вашей газете, главным образом для репутации табака. Будьте любезны простить это беспокойство, от,

«Сэр,

Ваш очень покорный слуга,

Ч. Л.

«Я парфюмер, на углу зданий Бофор, на Стрэнде».

Этот самый Чарльз оставляет мне сказать, что я хочу о нем, и я не мало доволен простодушным образом его обращения. Принятие табака — это то, против чего я заявил; но как его Святейшество Папа разрешает блуд для налогов, собранных дамами удовольствия, так я, чтобы возместить потерю несчастного торговца, потакаю всем лицам в этом обычае, кто покупает у Чарльза. Есть что-то столь особенное в просьбе человека, что я пошлю за ним перед собой и верю, что найду, что он имеет гений для безделушек: если так, я буду, насколько я знаю, в его лавке давать лицензированные трости тем, кто действительно хромой, и трубки тем, кто не притворно близорук; и запрещу всем другим продавать то же самое.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[272] Королевские дети в одно время наказывались через посредника. Бернет («История своего времени», 1823, I, 102) дает отчет о мальчике для битья у короля Карла I. (См. также «Зритель», № 313; и «История музыки» Хокинса, III, 252.)

[273] Пасквили.

[274] См. строки Горация, предваряющие эту статью.

№ 93. [Стил и Аддисон.

From Thursday, Nov. 10, to Saturday, Nov, 12, 1709.

Кофейня Уилла, 11 ноября.

Французский юмор написания посланий и публикации их приторных комплиментов друг другу — это вещь, на которую я часто жалуюсь в этом месте. Это, мне кажется, от распространенности этого глупого обычая, что так мало наставления в беседе наших далеких друзей; по какой причине, в течение всего курса моей жизни, я желал моим знакомым, когда они пишут мне, скорее сказать что-то, что заставило бы меня желать быть с ними, чем делать мне комплименты, что они желали бы быть со мной. Этим средством я имею при себе коллекцию писем из большинства частей мира, которые так же естественно являются ростом места, как любая трава, дерево или растение почвы. Это я считаю правильным использованием эпистолярной коммерции. Желать знать, как Дамон продвигается со своим ухаживанием к Сильвии, или как вино на вкус в «Старом дьяволе», — это избитые темы и холодные угощения, которые наши отсутствующие друзья могли бы дать нам, не выезжая из города за ними. Друг мой, который отправился путешествовать, использовал меня совсем иначе; ибо он дал мне перспективу места или отчет о людях из каждой страны, через которую он прошел. Среди других, которые я просматривал сегодня вечером, я не мало доволен этим, которое следует: [275]

«Дорогой сэр,

«Я верю, это первое письмо, которое когда-либо было послано вам из среднего региона, где я нахожусь в настоящее написание. Чтобы не держать вас в напряжении, оно приходит к вам с вершины самой высокой горы в Швейцарии, где я сейчас дрожу среди вечных морозов и снегов. Я едва могу удержаться от датирования его декабрем, хотя они называют это первым августа у подножия горы. Уверяю вас, я едва могу удержать свои чернила от замерзания в середине собачьих дней. Я здесь развлечен самой красивой разновидностью снежных перспектив, которые вы можете себе представить, и имею несколько ям его передо мной, которые очень близки к тому, чтобы быть такими же старыми, как сама гора; ибо в этой стране он так же долговечен, как мрамор. Я сейчас на пятне его, которое, они говорят мне, упало около правления Карла Великого или короля Пипина. Жители страны — такие же великие диковинки, как сама страна: они обычно нанимаются в своей молодости, и если они пуленепробиваемы до пятидесяти, они приносят домой деньги, которые получили, и конечности, которые остались, чтобы провести остаток своего времени среди своих родных гор. Один из джентльменов места, который вышел с потерей одного глаза только, сказал мне в качестве хвастовства, что там сейчас семь деревянных ног в его семье; и что за эти четыре поколения не было ни одного в его линии, кто нес бы целое тело с собой в могилу. Я верю, вы подумаете, что стиль этого письма немного экстраординарный; но «Репетиция» скажет вам, что люди в облаках не должны быть ограничены говорить смысл; [276] и я надеюсь, мы, которые выше их, можем претендовать на ту же привилегию. Где бы я ни был, я всегда буду,

«Сэр,

Ваш самый послушный,

Самый покорный слуга».

Я думаю, они должны, в тех частях, где материалы так легки в работе и в то же время так долговечны, когда кто-либо из их героев возвращается с войн, воздвигнуть его статую из снега на горах, там оставаться из поколения в поколение. Джентльмен, который склонен распространяться на любой намек, воспользовался этим случаем, чтобы высказать свое мнение о нашем обычном методе отправки молодых джентльменов путешествовать для их образования. «Это верно, — сказал он, — если джентльмены путешествуют в возрасте, подходящем для них, в течение курса их путешествий, их отчеты друзьям, и после их возвращения, их беседы и разговоры будут иметь в них что-то выше того, что мы можем встретить от тех, кто не имел этих преимуществ. В то же время следует заметить, что каждый темперамент и гений не квалифицирован для этого способа улучшения. Люди могут изменить свой климат, но они не могут изменить свою природу. Человек, который выходит дураком, не может доехать или доплыть до здравого смысла. Поэтому позвольте мне только пройтись по Лондонскому мосту с молодым человеком, и я скажу вам безошибочно, сделает ли его переход через Риальто в Венеции мудрее. Невозможно вообразить, сколько я спас в свое время от изгнания, давая знать их родителям, что они ни на что не годны. Но это должно быть сделано с большой нежностью. Есть мой кузен Гарри, у которого есть сын, который является самым тупым смертным, который когда-либо рождался в нашем доме. Он имел свой сундук и свои книги, все упакованные, чтобы быть перевезенными в иностранные части, без причины, кроме того, что мальчик никогда не говорил; и его отец сказал, что он хотел знать мир. Я не мог сказать любящему родителю, что мальчик тупой; но выглядел серьезно и сказал ему, что юноша очень задумчив, и я боялся, что он может иметь какие-то сомнения о религии, с которыми не было подобающим идти в римско-католические страны. Он соответственно держится здесь, пока не объявит себя по некоторым пунктам, о которых, я уверен, он никогда не будет думать. Этим средством я предотвратил бесчестие иметь дурака нашего дома, над которым смеются во всех частях Европы. Он сейчас со своим отцом в своем собственном имении, и он послал ко мне, чтобы я нашел ему жену, что я сделаю со всей удобной скоростью; но это должна быть такая, чья доброта скроет его недостатки, а здравый смысл восполнит их. Правда в том, что эта раса — истинно британского вида: они только нашей страны; их ранит пересадка, и они уничтожены, если вы притворяетесь, что улучшаете их. Люди такого твердого склада не должны быть торопливо гоняемы по миру, ибо (если я могу так выразиться) они естественно находятся в конце своего ума; и это дерзкая часть — нарушать их покой, чтобы они могли дать вам только историю своих телесных происшествий, что все, на что они способны наблюдать. Гарри имел старшего брата, который был испытан этим путем. Я помню, все, о чем он мог говорить по возвращении, было то, что он чуть не утонул в таком-то месте, он выпал из шара в другом, он имел лучший желудок, когда двигался на север, чем когда повернул свой курс в части на юг, и так далее. Поэтому очень много следует учитывать, какое чувство человек имеет о вещах, когда он отправляется; и если он тогда не знает никого из своих друзей и знакомых, кроме как по их одежде и лицам, это мое покорное мнение, что он останется дома. Его родители должны позаботиться женить его и посмотреть, что они могут получить из него этим путем; ибо есть определенный сорт людей, которые иначе не рассматриваются, кроме как они происходят от людей значения и могут породить ценных преемников. И если мы рассмотрим, что люди должны цениться только как они полезны, пока тупой негодяй находится во главе великой семьи, мы можем сказать, раса приостановлена, так же правильно, как когда она вся ушла, мы говорим, она вымерла».

Из моей квартиры, 11 ноября. [277]

Я имел несколько намеков и объявлений от неизвестных рук, что некоторые, кто являются врагами моих трудов, намерены потребовать модного способа удовлетворения за беспокойство, которое мои ночные бдения причинили им. Признаюсь, как вещи сейчас стоят, я не знаю, как отказать таким приглашающим, и готовлюсь соответственно: я купил насосы и фольги и каждое утро практикуюсь в своей камере. Мой сосед, учитель танцев, потребовал от меня, почему я беру эту свободу, так как я не позволил бы ее ему? [278] Но я ответил, его было актом безразличной природы, а мое — необходимости. Мои поздние трактаты против дуэлей так далеко обезоружили братство благородной науки защиты, что я не могу получить ни одного из них, чтобы показать мне хотя бы один пасс. Я поэтому обязан учиться по книге и имею соответственно несколько томов, где все позы точно очерчены. Должен признаться, я стесняюсь позволять людям видеть меня в этом упражнении из-за моего фланелевого жилета и моих очков, которые я вынужден зафиксировать, чтобы лучше наблюдать позу врага. Я имею на стенах своей камеры, нарисованные в полную длину, фигуры всех сортов людей, от восьми футов до трех футов двух дюймов. В пределах этой высоты я принимаю, что все сражающиеся люди Великобритании охвачены. Но как я толкаю, я делаю поправки на свое тело худощавого и скудного тела и нарисовал мелом в каждой фигуре свои собственные размеры; ибо я презираю грабить любого человека его жизни, пользуясь преимуществом его ширины: поэтому я давлю чисто в линию вниз от его носа и не беру больше его для нападения, чем он имеет от меня: ибо говорить беспристрастно, если худой парень ранит толстого в любой части справа или слева, будь то в карте или в тирсе, за пределами размеров ширины самого худого парня, я принимаю это за убийство, и такое убийство, которое ниже джентльмена совершить. Как я скуден, я также очень высок и веду себя в отношении этого преимущества с тем же пунктильо; и я готов согнуться или стоять, согласно росту моего противника. Должен признаться, я имел большой успех сегодня утром и попал в каждую фигуру вокруг комнаты в смертельную часть, не получив ни малейшего вреда, кроме небольшой царапины от падения на лицо, при толчке в одного в нижнем конце моей камеры; но я восстановился так быстро и прыгнул так проворно в свою охрану, что если бы он был жив, он не мог бы повредить мне. Признано, я писал против дуэлей с некоторым теплом; но во всех моих беседах я никогда не говорил, что я знал, как джентльмен мог избежать дуэли, если бы он был спровоцирован на нее; и так как этот обычай сейчас стал законом, я не знаю ничего, кроме законодательной власти, с новыми замечаниями на него, может поставить нас в способность отрицать вызовы, хотя мы впоследствии повешены за это. Но больше об этом в настоящее время. Как вещи стоят, я не буду терпеть больше оскорблений; и я буду так далеко от принятия плохих слов, что я не буду принимать плохие взгляды. Я поэтому предупреждаю всех молодых горячих парней, не выглядеть впредь более ужасными, чем их соседи; ибо если они смотрят на меня со своими шляпами, вздернутыми выше, чем другие люди, я не буду терпеть это. Нет, я даю предупреждение всем людям в общем смотреть любезно на меня; ибо я не буду терпеть хмурых взглядов, даже от дам; и если какая-либо женщина притворяется смотреть презрительно на меня, я потребую удовлетворения от ближайшего родственника мужского пола.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[275] Это письмо написано Аддисоном.

[276] «Смит. Что ж; но мне кажется, смысл этой песни не очень ясен.

Бейес. Ясен! Почему, вы когда-либо слышали, чтобы люди в облаках говорили ясно? Они должны быть все за полет фантазии в ее полном диапазоне, без малейшей проверки или контроля над ней. Когда однажды вы связываете духов и людей в облаках говорить ясно, вы портите все». (Герцог Бекингем, «Репетиция», акт V, сц. I.)

[277] Эта статья написана Аддисоном.

[278] См. № 88.

№ 94. [Стил.

From Saturday, Nov. 12, to Tuesday, Nov. 15, 1709.

Si non errasset, fecerat illa minus. — Марциал, Эпиграммы, I, 21.

Кофейня Уилла, 14 ноября.

То, что мы называем галантностью по отношению к женщинам, по-видимому, является героической добродетелью частных лиц; и не было еще ни одного человека, который в тот период своей жизни, когда он старался понравиться своей даме, не совершил бы чего-то выходящего за рамки его обычного существования. Поскольку это оказывает огромное влияние даже на самых медлительных и заурядных людей, то у тех, кого природа наделила добродетелью и достоинствами, это проявляется в соразмерной степени совершенства: это придает новую грацию самым выдающимся талантам; и тот, кто сам по себе обладает умом, мудростью или доблестью, проявляет каждое из этих благородных качеств, когда становится влюбленным, с определенной красотой действия, какой прежде за ним не замечали; а всех, кто лишен хотя бы одного из этих качеств, следует считать чернью человечества. Я рассуждал таким образом в углу этого заведения со старым знакомым, который, взяв меня за руку, сказал: «Мистер Бикерстафф, ваша речь напоминает мне историю, которую я давно хотел вам рассказать с тех пор, как прочел ту статью, где вы просите своих друзей сообщать вам о людях, обладающих скрытыми достоинствами». История, которую я от него услышал, буквально правдива и хорошо известна в той стране, где происходили эти события. Он сообщил мне имена причастных к ней лиц, которые я изменю на вымышленные, поскольку следует проявлять уважение к их семьям, существующим и поныне, да и сами имена были бы не столь привычны английскому уху. Это приключение действительно произошло в Дании; и если я смогу вспомнить все обстоятельства, то не сомневаюсь, что оно будет столь же волнующим для моих читателей, как и для меня.

Кларинду и Хлою, двух прекрасных женщин, воспитали как сестер в семье Ромео, который был отцом Хлои и опекуном Кларинды. Филандер, молодой джентльмен приятной наружности и очаровательный собеседник, будучи другом старого Ромео, часто бывал в его доме и благодаря этому много общался с юными леди, хотя и в присутствии отца и опекуна. Обе дамы питали к нему тайную страсть и могли прекрасно видеть, несмотря на то удовольствие, которое он действительно получал от бесед с Ромео, что в его сердце было нечто большее, что делало его столь усердным посетителем. Каждая из них считала себя той самой счастливицей, но любимой была Хлоя. Случилось так, что обе они были на спектакле в вечер карнавала, когда там (как и в большинстве стран Европы) принято, чтобы и мужчины, и женщины появлялись в масках и костюмах. Это было в ту памятную ночь 1679 года, когда театр по какой-то несчастной случайности загорелся. Филандер, в первой суматохе бедствия, немедленно бросился туда, где находилось его сокровище, выломал дверь ложи, подхватил даму на руки и с невыразимой решимостью и удачей вынес ее в безопасное место. Едва выбравшись из толпы, он опустил ее на землю и, сжимая в объятиях со всем восторгом достойного любовника, сказал: «Как я счастлив, что мне представилась возможность сказать вам, что я люблю вас больше всего на свете, и показать вам искренность моей страсти при самом первом признании в ней». «Мой милый, дорогой Филандер, — сказала дама, снимая маску, — сейчас не время для притворства; вы мне гораздо дороже той жизни, которую вы спасли: и радость моего нынешнего избавления не так волнует меня, как та страсть, которая стала его причиной». Кто может описать горе, изумление, ужас, отразившиеся на лице Филандера, когда он увидел, что человек, с которым он говорил, — это Кларинда. После короткой паузы он сказал с видом мертвеца: «Мадам, мы оба ошиблись»; и немедленно умчался, не слушая несчастную Кларинду, у которой хватило сил лишь воскликнуть: «Жестокий Филандер! Почему вы не оставили меня в театре?» Толпы людей немедленно окружились вокруг нее и, приведя ее в чувство, отвезли в дом доброго старого несчастного Ромео. Филандер же в это время пробивался против целого потока людей у дверей театра, стремясь войти внутрь с большим рвением, чем кто-либо из тех, кто пытался выбраться наружу. В конце концов ему это удалось, и с большим трудом он пробился к ложе, где стояла его возлюбленная Хлоя, ожидая своей участи посреди этой сцены ужаса и смятения.

Она пришла в себя при виде Филандера, который бросился ей на шею с невыразимой нежностью; и среди тысячи рыданий и вздохов рассказал ей о своей любви и своей ужасной ошибке. Сцена была уже в огне, и весь дом был полон дыма; вход был наглухо забаррикадирован грудами людей, которые падали друг на друга, пытаясь выбраться; были обнажены шпаги, со всех сторон слышались крики; короче говоря, у Филандера не было никакой возможности спастись, даже если бы он был способен сделать это без своей Хлои. Но его разум был выше такой мысли и был полностью поглощен плачем, соболезнованием и утешением. Он заключает ее в свои объятия. Огонь окружает их, пока... я не могу продолжать.

Будь я неверующим, подобные несчастья убедили бы меня в том, что должна существовать загробная жизнь: ибо кто может поверить, что столько добродетели могло встретить столь великое бедствие без последующей награды. Что касается меня, то я настолько старомоден, что твердо верю: все, кто погибает в таких благородных предприятиях, освобождаются от дальнейшего бремени жизни; и Провидение, видя их добродетель завершенной и явной, забирает их к немедленной награде в бытии, более соответствующем величию их духа. Что еще может осушить наши слезы, когда мы созерцаем такие незаслуженные, такие невосполнимые бедствия? Это была возвышенная мысль у некоторых древних язычников:

——Quæ gratia currûm

Armorumque fuit vivis, quæ cura nitentes

Pascere equos, eadem sequitur tellure repôstos.[280]

Иными словами, те же занятия и склонности, которые были развлечением добродетельных людей на земле, составляют их счастье в Элизиуме.

Из моей квартиры, 14 ноября.

Когда я вернулся сегодня вечером домой, я обнаружил подарок от мистера Чарльза Лилли, парфюмера с угла Бофор-билдингс, с письмом благодарности за то, что я упомянул его. Он сообщает мне, что многие из моих любезных читателей оказали мне услугу, покупая товары в его лавке по моей рекомендации. Я навел справки о способностях этого человека и нашел его знатоком своего дела. У него есть немало средств для поддержания беседы, помимо нюхательного табака (который у него лучший, барселонский), и он продает воду из цветков апельсина, которая, как мне кажется, содержит в себе истинный дух разума; и я осведомлен, что он извлекает ее способом, принятым в Грешем-колледже. Я рекомендую ее для платков всех молодых адвокатов: она излечивает или восполняет все паузы и запинки в речи и создает общее оживление духа. При использовании в качестве полоскания она придает языку беглость и никогда не упускает того необходимого шага к тому, чтобы нравиться другим, — заставлять человека нравиться самому себе. Я взял с него обязательство, что он не будет повышать цену ни на один из своих товаров из-за этих или любых других скрытых качеств в них; но он должен продавать их по той же цене, которую вы платите у обычных парфюмеров. Мистер Лилли предоставил дополнительные гарантии, что не будет продавать коробочки, предназначенные для политиков, влюбленным; и наоборот, те, что подходят для влюбленных, — людям созерцательным: в настоящее время, во избежание путаницы, лучшая апельсиновая вода — для щеголей, а настоящий мускус — для политиков.

Мой альманах будет опубликован 22-го числа; и с этого момента все влюбленные, в своих восторгах или посланиях, должны воздерживаться от сравнения глаз своих возлюбленных со звездами, поскольку я в последний раз использовал это сравнение в своем посвящении, и оно больше никогда не будет допущено, причем по самому подходящему случаю, когда оно когда-либо применялось. Настоящим всем дамам предлагается принять к сведению, что они никогда не должны принимать это сравнение в качестве оплаты за любые улыбки, которые они будут дарить в будущем.

В прошлую субботу вечером муж одной благородной дамы отбился от театра в Хеймаркете. Если дама, которую видели с ним, вернет его, ей не будет задано никаких вопросов, так как он не представляет никакой ценности, кроме как для владельца.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[279] Во время этого пожара 29 апреля 1679 года погибло около двухсот человек.

[280] «Энеида», VI, 653.

[281] См. № 92.

[282] Где тогда собиралось Королевское общество.

№ 95.

From Tuesday, Nov. 15, to Thursday, Nov. 17, 1709.

Interea dulces pendent circum oscula nati;

Casta pudicitiam servat domus.

Вергилий, Георгики, II, 523.

Из моей квартиры, 16 ноября.

Есть много людей, которые обладают множеством удовольствий и развлечений, но не наслаждаются ими. Поэтому доброе и полезное дело — напомнить им об их собственном счастье и обратить их внимание на те примеры их удачи, которые они склонны упускать из виду. Люди в браке часто нуждаются в таком наставнике и томятся днями, глядя на свое положение с тоской и ропотом, хотя в глазах других оно несет в себе совокупность всех жизненных удовольствий и убежище от тревог. К этой мысли меня подтолкнул визит к старому другу, который был моим одноклассником. На прошлой неделе он приехал в город с семьей на зиму, а вчера утром прислал мне весть, что его жена ждет меня к обеду. Я чувствую себя в этом доме как дома, и каждый его член знает меня как своего доброжелателя. Я, право, не могу выразить, какое удовольствие — быть встреченным детьми с такой радостью, как это бывает, когда я прихожу туда: мальчики и девочки соревнуются, кто прибежит первым, когда они думают, что это я стучусь в дверь; и тот ребенок, который проигрывает мне в гонке, бежит обратно, чтобы сказать отцу, что это мистер Бикерстафф. Сегодня меня ввела в дом хорошенькая девочка, о которой мы все думали, что она должна была забыть меня; ведь семья была вне города два года. То, что она узнала меня снова, стало для нас огромной темой и заняло нашу беседу при первом же входе. После чего они начали подшучивать надо мной по поводу тысячи маленьких историй, которые они слышали в деревне о моей женитьбе на одной из дочерей моего соседа: на что джентльмен, мой друг, сказал: «Нет, если мистер Бикерстафф женится на ребенке кого-то из своих старых товарищей, я надеюсь, что моя будет иметь преимущество; вот миссис Мэри сейчас шестнадцать, и она стала бы такой же прекрасной вдовой, как и лучшие из них: но я знаю его слишком хорошо; он настолько очарован самой памятью о тех, кто процветал в нашей молодости, что даже не взглянет на современных красавиц. Я помню, старик, как часто ты ходил домой среди дня, чтобы освежить лицо и переодеться, когда Тераминта царила в твоем сердце. Когда мы ехали в карете, я повторял своей жене некоторые из твоих стихов о ней». С такими размышлениями о маленьких событиях, которые произошли давным-давно, мы провели время за веселой и изысканной трапезой. После обеда его супруга вышла из комнаты, как и дети. Как только мы остались одни, он взял меня за руку: «Что ж, мой добрый друг, — говорит он, — я искренне рад видеть тебя; я боялся, что ты никогда больше не увидишь всю компанию, которая обедала с тобой сегодня. Не кажется ли тебе, что добрая хозяйка дома немного изменилась с тех пор, как ты преследовал ее от театра, чтобы узнать, кто она, ради меня?» Я заметил, как слеза скатилась по его щеке, когда он говорил, что тронуло меня не на шутку. «Но чтобы переменить тему, — сказал я, — она, конечно, уже не совсем то создание, которым была, когда вернула мне письмо, которое я принес от вас; и сказала, что надеется, как джентльмен, я больше не буду беспокоить ее, так как она никогда не обижала меня, но буду настолько другом джентльмена, чтобы отговорить его от преследования, в котором он никогда не сможет преуспеть. Вы можете помнить, я думал, что она говорит серьезно, и вам пришлось нанять своего кузена Уилла, который заставил свою сестру познакомиться с ней ради вас. Вы не можете ожидать, что она вечно будет пятнадцатилетней». «Пятнадцатилетней?» — ответил мой добрый друг: «ах! ты мало понимаешь, ты, который жил холостяком, какое великое, какое изысканное удовольствие — быть по-настоящему любимым! Невозможно, чтобы самое прекрасное лицо в природе вызвало во мне такие приятные идеи, как когда я смотрю на эту превосходную женщину. Эта бледность на ее лице вызвана главным образом тем, что она бодрствовала со мной во время моей лихорадки. За этим последовал приступ болезни, который чуть не унес ее прошлой зимой. Говорю тебе искренне, я так многим ей обязан, что не могу без всякой умеренности думать о ее нынешнем состоянии здоровья. Но что касается того, что ты говоришь о пятнадцати годах, она дает мне каждый день удовольствия, превосходящие те, что я когда-либо знал, обладая ее красотой, когда я был в расцвете сил. Каждый момент ее жизни приносит мне новые примеры ее уступчивости моим склонностям и ее благоразумия в отношении моего состояния. Ее лицо для меня гораздо красивее, чем когда я впервые увидел его; нет ни одной черты, увядание которой я не мог бы проследить с того самого момента, как оно было вызвано какой-то тревожной заботой о моем благополучии и интересах. Таким образом, в то же время, мне кажется, любовь, которую я питал к ней за то, кем она была, усиливается моей благодарностью за то, кем она является. Любовь жены настолько выше праздной страсти, обычно называемой этим именем, насколько громкий смех шутов уступает элегантному веселью джентльменов. О, она бесценная жемчужина. В своей проверке домашних дел она проявляет некую боязливость найти ошибку, что заставляет ее слуг слушаться ее, как детей; и самый ничтожный из нас испытывает искренний стыд за проступок, что не всегда можно увидеть у детей в других семьях. Я говорю свободно с тобой, мой старый друг; с тех пор как она заболела, вещи, которые раньше доставляли мне самую быструю радость, теперь превращаются в некую тревогу. Когда дети играют в соседней комнате, я узнаю бедных малюток по их шагам и думаю о том, что они должны будут делать, если потеряют мать в свои нежные годы. Удовольствие, которое я привык получать, рассказывая своему мальчику истории о битвах и задавая девочке вопросы о том, как она распоряжается своей куклой и сплетничает о ней, превратилось во внутреннее размышление и меланхолию». Он продолжал бы в этом нежном духе, когда вошла добрая леди и с невыразимой сладостью на лице сказала нам, что искала в своем шкафу что-то очень хорошее, чтобы угостить такого старого друга, как я. Глаза ее мужа засияли от удовольствия при виде ее веселого лица; и я увидел, как все его страхи исчезли в одно мгновение. Леди, заметив что-то в наших взглядах, что показывало, что мы были более серьезны, чем обычно, и видя, как ее муж встречает ее с большой заботой под напускной веселостью, сразу догадалась, о чем мы говорили; и, обратившись ко мне, сказала с улыбкой: «Мистер Бикерстафф, не верьте ни слову из того, что он вам говорит. Я еще доживу до того, чтобы быть вашим секундантом, как я часто вам обещала, если только он не будет больше заботиться о себе, чем он это делал с момента своего приезда в город. Вы должны знать, он говорит мне, что находит Лондон гораздо более здоровым местом, чем деревня; ибо он видит, что многие из его старых знакомых и одноклассников здесь, молодые люди в красивых париках с длинными локонами. Я едва могла удержать его сегодня утром от выхода с открытой грудью». Мой друг, который всегда чрезвычайно доволен ее приятным юмором, заставил ее сесть с нами. Она сделала это с той легкостью, которая свойственна женщинам с умом; и чтобы поддержать хорошее настроение, которое она принесла с собой, обратила свои насмешки на меня. «Мистер Бикерстафф, вы помните, как вы преследовали меня однажды вечером от театра; предположим, вы возьмете меня туда завтра вечером и проведете в переднюю ложу». Это втянуло нас в долгое поле дискуссии о красавицах, которые были матерями нынешних и блистали в ложах двадцать лет назад. Я сказал ей, что рад, что она передала так много своих прелестей, и не сомневаюсь, что ее старшая дочь через полгода станет красавицей. Мы наслаждались этим фантастическим продвижением юной леди, когда внезапно нас встревожил звук барабана, и немедленно вошел мой маленький крестник, чтобы показать мне военный прием. Его мать, смеясь и бранясь, хотела вывести его из комнаты; но я не хотел расставаться с ним так просто. Я обнаружил в разговоре с ним, хотя он был немного шумным в своем веселье, что ребенок обладает отличными способностями и является большим знатоком всех знаний, доступных детям старше восьми лет. Я заметил, что он очень большой историк в баснях Эзопа; но он откровенно высказал мне свое мнение, что не любит эти знания, потому что не верит, что они правдивы; по этой причине я обнаружил, что он очень сильно обратил свои занятия, примерно в течение последнего года, к жизням и приключениям Дона Беллианиса Греческого, Гая Уорикского, Семи Чемпионов и других историков той эпохи. Я не мог не заметить удовлетворения, которое отец испытывал от развитости своего сына; и чтобы эти развлечения могли принести какую-то пользу, я обнаружил, что мальчик сделал замечания, которые могут быть полезны ему в течение всей его жизни. Он мог рассказать вам о промахах Джона Хикатрифта, найти недостатки в страстном характере Бевиса Саутгемптонского и любил Святого Георгия за то, что он был чемпионом Англии; и таким образом его мысли незаметно формировались в понятиях благоразумия, добродетели и чести. Я превозносил его достижения, когда мать сказала мне, что маленькая девочка, которая ввела меня сегодня утром, по-своему лучший ученый, чем он. «Бетти, — говорит она, — занимается в основном феями и духами; и иногда зимней ночью пугает служанок своими рассказами, пока они не боятся идти спать».

Я сидел с ними до поздней ночи, иногда в веселой, иногда в серьезной беседе, с тем особым удовольствием, которое придает единственный истинный вкус любому разговору, — чувством, что каждый из нас нравится друг другу. Я пошел домой, размышляя о различных условиях супружеской жизни и жизни холостяка; и должен признаться, меня поразило тайное беспокойство при мысли, что, когда я уйду, я не оставлю после себя никаких следов. В этом задумчивом настроении я вернулся к своей семье; то есть к своей служанке, собаке и кошке, которые единственные могут почувствовать перемену к лучшему или худшему от того, что со мной случится.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[283] Ее кукла. Ср. «Документы Вентворта», стр. 451, где леди Анна Вентворт, восьми лет, пишет отцу о младшей сестре: «Леди Харриот просит вас привезти ей куклу». Лучшие куклы назывались «куклами Варфоломея», говорит профессор Генри Морли («Мемуары Варфоломеевской ярмарки», 1859, стр. 333).

[284] Отрывок из «Аркадии» сэра Филипа Сидни (Книга III) удачно иллюстрирует это использование слова «кукла»: «Мы видим, что маленькие дети считают кукол удивительным совершенством, и все же куклы — это всего лишь куклы». Из личной бухгалтерской книги Изабеллы, герцогини Графтон, которая вышла замуж вторым браком за сэра Т. Хэнмера, следует, что в 1710 году герцогиня отдала 2 фунта 3 шиллинга за «куклу» («Переписка сэра Т. Хэнмера, баронета», 1838, стр. 236 и след.).

[285] Пожилые люди носили черные, коричневые или седые парики.

[286] См. письмо Айзека Бикерстаффа в № 246 и № 151. В «Письмах, отправленных Болтуну и Зрителю» Лилли, I, 210-211, есть письмо от 21 января 1712 года, касающееся «необъяснимого обычая, который некоторое время преобладал среди наших модных джентльменов, выходить в эту холодную, несезонную погоду с почти полностью обнаженной грудью и телом, из-за чего они приобрели такие ужасные кашли». Цель здесь состояла в том, чтобы показать рубашку; старики следовали моде в надежде казаться молодыми.

[287] См. № 24 и «Школу злословия» Шеридана, акт III, сц. 3:

"Let the toast pass,

Drink to the lass,

I warrant she'll prove an excuse for the glass!"

[288] Военный сигнал. «Превращая ваши книги в поножи, ваши чернила в кровь, ваши перья в копья; и ваш божественный язык в громкую трубу и военный сигнал» («Генрих IV», часть 2, акт IV, сц. 1).

Этот термин был еще в ходу во времена Стила, как видно из следующего отрывка, процитированного мистером Добсоном из «Истории Колдстримской гвардии» Маккиннона, II, 332: «1717. — Отряд барабанщиков гвардии был отправлен в Маршалси за то, что они били военный сигнал перед домом графа Уэксфорда после его оправдания по предъявленным ему обвинениям».

[289] «Затем дети снова появляются, чтобы завершить домашний интерьер, который в то время, когда у остроумия не было высшего занятия, чем смеяться над привязанностями и моралью дома, мог возникнуть только в воображении, столь же чистом, как любящим и верным было сердце, которое его побудило» (Форстер, «Исторические и биографические очерки», II: Стил).

[290] Обычно называемый «Томасом». Но Стерн также называет его «Джеком» в «Тристраме Шенди», том I, гл. XIV. Его могила до сих пор показана на церковном кладбище Тилни, Норфолк. [Добсон.]

№ 96. [Аддисон. [290]

From Thursday, Nov. 17, to Saturday, Nov. 19, 1709.

Тот, кто, будучи занят каким-либо делом, ищет славы от выдающегося деяния или хорошего искусства, кажется мне живущим и наслаждающимся душой. — Саллюстий, «О заговоре Катилины», 2.

Из моей квартиры, 17 ноября.

Мне стоило очень много забот и раздумий, чтобы распределить и закрепить людей под их надлежащими наименованиями и расставить их в соответствии с их соответствующими характерами. Эти мои усилия были встречены с неожиданным успехом в одном роде, но проигнорированы в другом; ибо хотя у меня много читателей, у меня мало новообращенных. Это, безусловно, должно происходить из ложного мнения, что то, что я пишу, предназначено скорее для развлечения и забавы, чем для убеждения и наставления. Я начал свои эссе с заявления, что буду рассматривать человечество совсем не так, как оно до сих пор представлялось обычному миру; и утверждал, что никакая жизнь, кроме полезной, для меня вообще не будет жизнью. Но чтобы это учение не продвинулось столь мало к убеждению человечества, потому что оно может показаться невежественным людям легким и причудливым, я должен позволить себе раскрыть мудрость и древность моего первого положения в этих моих эссе, а именно, что каждый никчемный человек — это мертвец. Это понятие так же старо, как Пифагор, в чьей школе было правилом дисциплины, что если среди ἀκουστικοί, или послушников, были те, кто уставал учиться быть полезным и возвращался к праздной жизни, остальные должны были считать их мертвыми; и после их ухода совершать их похороны и воздвигать им гробницы с надписями, чтобы предупредить других о подобной смертности и побудить их к решимости очистить свои души выше этого жалкого состояния. Именно на подобном предположении юные леди в наше время в римско-католических странах принимаются в некоторые монастыри со своими гробами и с помпой формальных похорон, чтобы обозначить, что отныне они не будут приносить никакой пользы и, следовательно, мертвы. И не Пифагор был первым автором этого символа, с которым, как и с евреями, он был общепринят. Многое другое можно было бы предложить в иллюстрацию этого учения из священного авторитета, что я рекомендую собственному размышлению моего читателя; который легко вспомнит из мест, которые я не считаю нужным цитировать здесь, убедительный способ применения слов «мертвый» и «живой» к людям в зависимости от того, хороши они или плохи.

Поэтому я составил следующую схему существования на благо как живых, так и мертвых, хотя главным образом для последних, которых я должен попросить прочитать ее со всем возможным вниманием. В число мертвых я включаю всех лиц, какого бы звания или достоинства они ни были, которые тратят большую часть своего времени на еду и питье, чтобы поддержать то воображаемое существование, которое они называют жизнью; или на одевание и украшение тех теней и призраков, которые воспринимаются вульгарными людьми как реальные мужчины и женщины. Короче говоря, всякий, кто живет в мире, не имея в нем никакого дела, и проводит век, никогда не задумываясь о поручении, ради которого он был послан сюда, для меня мертвый человек во всех отношениях; и я желаю, чтобы его так и считали. Живые — это только те, кто так или иначе похвально занят улучшением своего ума или на пользу другим; и даже среди них я буду засчитывать в их жизнь только ту часть их времени, которая была проведена вышеупомянутым образом. Посредством этих средств, боюсь, мы обнаружим, что самые длинные жизни состоят не из многих месяцев, а большая часть земли совершенно безлюдна. Согласно этой системе мы можем заметить, что некоторые люди рождаются в двадцать лет, некоторые в тридцать, некоторые в шестьдесят, а некоторые не более чем за час до смерти; более того, мы можем наблюдать множество тех, кто умирает, так и не родившись, а также многих мертвых людей, которые заполняют массу человечества и выглядят лучше в глазах невежд, чем те, кто жив и находится в своем надлежащем и полном состоянии здоровья. Однако, поскольку может быть много хороших подданных, которые платят налоги и живут мирно в своих жилищах, которые еще не родились или ушли из этой жизни несколько лет назад, мой замысел состоит в том, чтобы побудить и тех, и других как можно скорее присоединиться к числу живых: ибо, как я приглашаю первых прорваться в бытие и стать полезными для чего-то; так я позволяю последним состояние реанимации; что я упоминаю главным образом ради человека, который недавно опубликовал объявление с несколькими бранными терминами в нем, которые никоим образом не подобает давать мертвому человеку. Это мой покойный друг Джон Партридж, который завершает объявление своего альманаха на следующий год [291] следующим примечанием:

«Поскольку эсквайром Бикерстаффом и другими усердно распространялись слухи, чтобы предотвратить продажу альманаха этого года, что Джон Партридж мертв: это может проинформировать всех его любящих соотечественников, что он все еще жив, здоров, а те, кто сообщал иное, — мошенники.

«Дж. П.»

Из моей квартиры, 18 ноября.

Когда инженер обнаруживает, что его пушки не возымели должного эффекта, он меняет батареи. Я вынужден в настоящее время прибегнуть к этому методу; и вместо того, чтобы продолжать писать против своеобразия, в котором некоторые виновны в своем наряде и поведении, я отныне буду желать им упорствовать в нем; и не только это, но и сочту за услугу от всех щеголей в городе, если они будут ставить на себе знаки и по какой-то детали в своем наряде показывать, к какому классу они принадлежат. Было бы очень любезно со стороны всех таких лиц, которые чувствуют в себе, что они не обладают здравым умом, уведомить об этом мир и избавить человечество от труда их обнаруживать. Трость на пятой пуговице [292] отныне будет типом щеголя [293]; туфли на красных каблуках и шляпа, надетая набок, будут означать франта [294]; хороший парик, закрученный в жгут, с бойким заломом, будет говорить о лихом парне; а верхняя губа, покрытая табаком, обозначает кофейного государственного деятеля. Но поскольку требуется, чтобы все щеголи вывешивали свои знаки, с другой стороны, ожидается, что люди с реальными достоинствами должны избегать чего-либо особенного в своем наряде, походке или поведении. Ибо, поскольку мы, старики, любим пословицы, я не могу удержаться от того, чтобы не привести одну по этому случаю, что «хорошее вино не нуждается в кусте» [295]. Я не должен оставлять эту тему, не размышляя о нескольких людях, которых я недавно встречал, которые издалека кажутся очень страшными; но при более тщательном изучении их лиц и черт оказались такими же кроткими и безобидными, как любой из моих собственных соседей. Это сельские джентльмены, которые в последние годы взяли за правило приезжать в город в красных мундирах, которых один хитрый шутник из моих знакомых очень хорошо описал, назвав их овцами в волчьей шкуре. Я часто удивлялся, что честные джентльмены, которые являются хорошими соседями и живут тихо в своих владениях, должны брать себе в голову пугать город таким неразумным образом. Я буду считать себя обязанным, если они будут упорствовать в столь неестественном наряде (несмотря на любые посты, которые они могут занимать в ополчении), раздать их красные мундиры любому из солдат, которые сочтут нужным их раздеть, при условии, что упомянутые солдаты смогут доказать, что они принадлежат к полку, где есть нехватка одежды.

Около двух дней назад я гулял в Парке и случайно встретил сельского сквайра, одетого во все вышеупомянутые типы, с манерами и поведением, придуманными полностью из его собственной головы. Он был крупнее и выше обычного, имел красный мундир, распахнутый, чтобы показать веселый каламаковый [296] жилет: его парик падал значительным кустом на каждое плечо: его руки естественно раскачивались на неразумном расстоянии от боков; что, с преимуществом трости, которой он размахивал в большом разнообразии беспорядочных движений, делало небезопасным для кого-либо ходить в пределах нескольких ярдов от него. Таким образом он занял весь Молл, его зрители двигались по обе стороны от него, пока он заломил шляпу и зашагал прямо к Вестминстеру. Я не могу сказать, кто этот джентльмен, но для своего утешения могу сказать, вместе с любовником у Теренция, который потерял из виду прекрасную молодую леди: «Где бы ты ни была, ты не можешь долго скрываться».

Кофейня Сент-Джеймс, 18 ноября.

Из писем из Парижа от 16-го числа мы узнаем, что французский король, принцы крови и курфюрст Баварский недавно убили пятьдесят пять фазанов.

Поскольку некоторые усердно распространяли слухи, что я состою в партнерстве с Чарльзом Лилли, парфюмером с угла Бофор-билдингс; я должен сказать вместе с моим другом Партриджем, что они мошенники, кто это сообщил. Однако, поскольку упомянутый Чарльз пообещал, что все его клиенты будут моими, я должен пожелать, чтобы все мои были его; и смею ответить за него, что если вы попросите от моего имени табак, венгерскую или апельсиновую воду, вы получите лучшее, что есть в городе, по самой дешевой цене.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[290] Николс приписывает эту статью Аддисону на основании рукописных заметок Кристофера Байрона, который помогал Закари Грею в его издании «Гудибраса». Это, вероятно, верно, но статья не включена в издание произведений Аддисона Тиккелла.

[291] «Альманах Партриджа» на 1710 год был выпущен Компанией книготорговцев, а не Партриджем. Следующее объявление появилось в № 105 «Болтуна»: «Поскольку в последнее время в нескольких газетах было объявление об альманахе под названием Merlinus Liberatus, который якобы составлен Дж. Партриджем, но на самом деле был сшит Бенджамином Харрисом, известным подобными практиками, это уведомление дается, чтобы предотвратить введение людей в заблуждение; ибо не будет опубликовано никакого альманаха Дж. Партриджем на 1710 год, так как судебный запрет, выданный лорд-канцлером против его печатания, все еще в силе; и если какое-либо лицо будет торговать какими-либо поддельными альманахами, против них будут приняты меры».

Поскольку Партридж часто упоминается в «Болтуне» (см. № 1, 7, 11, 56, 59, 67, 99, 216, 228, 240), может быть полезно привести некоторые сведения о нем в дополнение к тому, что изложено во Введении. Партридж родился в Ист-Шине в 1644 году и был отдан в ученики сапожнику; но он усердно учился и, оставив свое ремесло, начал публиковать астрологические книги в 1678 году. Его альманах, Merlinus Liberatus, впервые появился в 1680 году, а в 1682 году он описал себя как присяжный врач Карла II. Впоследствии он отправился в Лейден и заявил, что получил степень доктора медицины. В последние годы века он вел споры с другими составителями альманахов и рекламировал шарлатанские лекарства. Когда Свифт напал на него в 1708 году, его справедливо считали главой своей профессии. На некоторое время он был заставлен замолчать; с 1710 по 1713 год не выходило ни одного альманаха; но его Merlinus Redivivus был выпущен в 1714 году с нападками на Свифта. Партридж умер в Мортлейке в 1715 году, и памятник в его честь был установлен на церковном кладбище. Его завещание показывает, что он оставил имущество на сумму более 2000 фунтов стерлингов. Говорят, что его настоящее имя было Хьюсон.

[292] См. № 26.

[293] См. № 85.

[294] См. № 26.

[295] Плющевый куст часто служил вывеской таверны. Иногда это слово применялось к самой таверне, например: «Двадцать к одному, что вы найдете его у куста».

[296] См. № 85.

№ 97. [Аддисон.

From Saturday, Nov. 19, to Tuesday, Nov. 22, 1709.

Крайне редок тот род людей, которые, будучи наделены либо выдающимся величием ума, либо выдающейся эрудицией и учением, либо тем и другим, имели время для размышления, какой именно жизненный путь они хотели бы выбрать. — Цицерон, «Об обязанностях», I, XXXIII, 119.

Из моей квартиры, 21 ноября.

Сметя в своей последней статье огромные множества и нанеся великое разрушение собственному виду, я должен постараться в этой статье набрать свежих рекрутов и, если возможно, восполнить места нерожденных и умерших. Говорят о Ксерксе, что, когда он стоял на холме и видел всю страну вокруг себя, покрытую его армией, он разразился слезами при мысли, что никто из этого множества не будет жив через сто лет. Что касается меня, когда я оглядываю этот густонаселенный город, я едва могу удержаться от слез, видя, как мало его жителей сейчас живы. Именно с этой мыслью я составил свой последний список смертности и постарался изложить в нем огромное число лиц, которые погибли от болезни (обычно известной под названием Праздность), которая долго свирепствовала в мире и уничтожает в каждом большом городе больше, чем чума в Данциге [297]. Чтобы исправить причиненный ею вред и заселить мир лучшей расой смертных, у меня больше надежд на то, чтобы вернуть к жизни тех, кто молод, чем на оживление тех, кто стар. По этой причине я изложу здесь ту благородную аллегорию, которая была написана старым автором по имени Продик, но рекомендована и украшена Сократом [298]. Это описание Добродетели и Удовольствия, делающих свой двор Геркулесу под видом двух прекрасных женщин.

Когда Геркулес, говорит божественный моралист, был в той части своей юности, в которой для него было естественно обдумывать, какой образ жизни он должен выбрать, он однажды удалился в пустыню, где тишина и уединение места очень способствовали его размышлениям. Размышляя о своем нынешнем положении и будучи очень озадаченным в себе по поводу состояния жизни, которое он должен выбрать, он увидел двух женщин более высокого роста, чем обычно, приближающихся к нему. Одна из них имела очень благородный вид и грациозную осанку; ее красота была естественной и легкой, ее облик чистым и незапятнанным, ее глаза опущены к земле с приятной сдержанностью, ее движение и поведение полны скромности, а одежда бела, как снег. Другая имела много здоровья и румянца на лице, которому она помогла искусственным белым и красным, и старалась казаться более грациозной, чем обычно, в своей манере, смешивая аффектацию во всех своих жестах. У нее была удивительная уверенность и самоуверенность во взгляде, и все разнообразие цветов в ее одежде, которые, как она думала, были наиболее подходящими, чтобы показать ее цвет лица в выгодном свете.

Она бросила взгляд на себя, затем повернула их на тех, кто присутствовал, чтобы увидеть, как они относятся к ней, и часто смотрела на фигуру, которую она создавала в своей собственной тени. При ее приближении к Геркулесу она шагнула перед другой леди (которая шла вперед с ровной спокойной осанкой) и, подбежав к нему, обратилась к нему следующим образом:

«Мой дорогой Геркулес, — говорит она, — я вижу, что вы очень разделены в своих мыслях о пути жизни, который вы должны выбрать: будьте моим другом и следуйте за мной; я приведу вас к обладанию удовольствием и вне досягаемости боли, и удалю вас от всего шума и беспокойства дел. Дела войны или мира не будут иметь власти потревожить вас. Вашим единственным занятием будет сделать свою жизнь легкой и развлекать каждое чувство его надлежащим удовлетворением. Роскошные столы, ложа из роз, облака духов, концерты музыки, толпы красавиц — все готово, чтобы принять вас. Пойдемте со мной в этот край наслаждений, этот мир удовольствий, и скажите прощай навсегда заботам, боли, делам».

Геркулес, услышав, как леди говорит таким образом, пожелал узнать ее имя; на что она ответила: «Мои друзья и те, кто хорошо знаком со мной, называют меня Счастьем; но мои враги и те, кто хотел бы повредить моей репутации, дали мне имя Удовольствие».

К этому времени подошла другая леди, которая обратилась к юному герою совсем в другой манере.

«Геркулес, — говорит она, — я предлагаю себя вам, потому что знаю, что вы происходите от богов и даете доказательства этого происхождения своей любовью к добродетели и применением к занятиям, подходящим для вашего возраста. Это заставляет меня надеяться, что вы завоюете как для себя, так и для меня бессмертную репутацию. Но прежде чем я приглашу вас в свое общество и дружбу, я буду открытой и искренней с вами и должна положить это как установленную истину, что нет ничего по-настоящему ценного, что можно купить без боли и труда [299]. Боги установили цену на каждое реальное и благородное удовольствие. Если вы хотите получить благосклонность Божества, вы должны приложить усилия, чтобы поклоняться ему; если дружбу добрых людей, вы должны стараться угодить им; если вы хотите, чтобы вас чтила ваша страна, вы должны заботиться о том, чтобы служить ей. Короче говоря, если вы хотите быть выдающимся в войне или мире, вы должны стать хозяином всех качеств, которые могут сделать вас таковым. Это единственные условия, на которых я могу предложить счастье». Богиня Удовольствия здесь прервала ее речь: «Вы видите, — сказала она, — Геркулес, по ее собственному признанию, путь к ее удовольствиям долог и труден, тогда как тот, который предлагаю я, короток и легок». «Увы! — сказала другая леди, чье лицо светилось страстью, состоящей из презрения и жалости, — каковы удовольствия, которые вы предлагаете? Есть до того, как проголодаешься, пить до того, как почувствуешь жажду, спать до того, как устанешь, удовлетворять аппетиты до того, как они возникнут, и вызывать такие аппетиты, которые Природа никогда не сажала. Вы никогда не слышали самой восхитительной музыки, которая есть похвала самому себе; ни видели самого красивого объекта, который есть работа собственных рук. Ваши последователи проводят свою юность в мечтах об ошибочных удовольствиях, в то время как они копят страдания, мучения и раскаяние для старости.

«Что касается меня, я друг богов и добрых людей, приятный компаньон для ремесленника, домашний опекун для отцов семейств, покровитель и защитник слуг, соратник во всех истинных и благородных дружбах. Банкеты моих последователей никогда не бывают дорогостоящими, но всегда восхитительны; ибо никто не ест и не пьет на них, кто не приглашен голодом и жаждой. Их сон крепок, а пробуждения веселы. Мои молодые люди имеют удовольствие слышать, как их хвалят те, кто в годах, а те, кто в годах, — быть почитаемыми теми, кто молод. Одним словом, мои последователи пользуются благосклонностью богов, любимы своими знакомыми, уважаемы своей страной и (после завершения своих трудов) почитаемы потомством».

Мы знаем по жизни этого памятного героя, кому из этих двух дам он отдал свое сердце; и я верю, каждый, кто прочтет это, отдаст ему должное, одобрив его выбор.

Я очень восхищаюсь речами этих дам, так как они содержат в себе главные аргументы для жизни добродетели или жизни удовольствия, которые могли войти в мысли язычника; но я особенно доволен различными фигурами, которые он дает двум богиням. Наши современные авторы изображали Удовольствие или Порок с заманчивым лицом, но заканчивающимся змеями и монстрами: здесь она появляется во всех прелестях красоты, хотя они все ложные и заимствованные; и таким образом составляет видение, совершенно естественное и приятное.

Я перевел эту аллегорию на благо молодежи Великобритании; и особенно тех, кто все еще находится в плачевном состоянии небытия и кого я настоятельно прошу прийти в мир. Пусть мои эмбрионы проявят малейшую склонность к какой-либо одной добродетели, и я позволю ей быть борьбой к рождению. Я не ожидаю от них, что, подобно герою в предыдущей истории, они должны ходить, как только родятся, с дубиной в руках и львиной шкурой на плечах, чтобы искоренять монстров и уничтожать тиранов; но, как сказал самый прекрасный автор всей древности по этому самому случаю, хотя человек не обладает способностями отличиться в самых ярких частях великого характера, он, безусловно, обладает способностью быть справедливым, верным, скромным и умеренным.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[297] In 1709 the plague carried off over 40,000 persons in Dantzic.

[298] См. Ксенофонт, «Воспоминания», Книга II, гл. I, 21.

[299] Ср. Гесиод, «Труды и дни», 289.

№ 98. [Стил.

From Tuesday, Nov. 22, to Thursday, Nov. 24, 1709.

Из моей квартиры, 23 ноября.

Я прочел следующее письмо, которое было оставлено для меня сегодня вечером, с очень большой заботой о состоянии леди, которая его прислала, которая выражает состояние своего ума с большой откровенностью, как все люди должны, кто говорит со своими врачами.

Мистер Бикерстафф,

«Хотя вы уже в летах и обладаете огромным жизненным опытом, полагаю, вы согласитесь, что нечасто случаются столь затруднительные обстоятельства, в которых нужно действовать достойно, как те, в которых я запуталась. Я влюблена, и вы признаете, что это самое несчастное из всех положений в человеческой жизни: природа создала нас с сильным нежеланием признаваться в такой страсти, а обычай сделал для нас преступным проявлять инициативу. Джентльмен, которого я назову Фабио, всецело завладел моим сердцем. Я настолько близко с ним знакома, что он без колебаний делится со мной своей пылкой привязанностью к Клеоре, моей подруге, которая также сделала меня своей доверенной особой. Большую часть времени я провожу в обществе то одной, то другой, и меня постоянно развлекают либо его страстью, либо ее триумфом. Клеора — одна из тех дам, которые считают себя добродетельными, если не совершили греха; не обладая разборчивостью в выборе, она решает принять лучшее предложение, которое ей сделают. С этой целью она откладывает признание в пользу Фабио, пока не увидит, какие еще поклонники попадутся в ее сети, которые она расставляет во всех публичных местах со всем искусством жестов и взглядов. Об этом решении она сама мне рассказала. Хотя я люблю его больше жизни, я не хочу заполучить его, предав Клеору или совершив такой проступок против скромности, как признание ему самой в своей любви. Вы астролог, что мне делать?

Диана Сомневающаяся».

Эта леди совершенно справедливо заметила, что положение влюбленной женщины — самое жалкое из всех. Бедная Диана! Как, должно быть, терзает ее ревность, когда Фабио говорит о Клеоре? Как негодует она, когда Клеора делает Фабио своей собственностью? Влюбленная женщина подобна призраку, который бродит вокруг своего возлюбленного сокровища, не имея сил заговорить, пока не обратятся к нему. Я советую Диане оставаться в этом положении, ибо вижу проблеск утешения в ее деле и приму все надлежащие меры, чтобы избавить ее от этой несчастной игры в недоразумения. Поскольку Клеора охотится со своими чарами и не питает особого расположения к Фабио, я поставлю на ее пути пару особых молодчиков, которые оба будут ухаживать за ней и каждый из которых обладает состоянием получше, чем у Фабио. Оба они уже увлечены ею и готовятся стать ее свитой грядущей зимой. К женщинам такого мирского склада, какой, по моему разумению, является Клеора, мы должны подходить с обратным расчетом достоинств; и когда прекрасная дама думает лишь о том, чтобы сделать из супруга удобного домочадца, понятие ценности и достоинства меняется, и любовник тем более приемлем, чем менее он значителен. Двое, которых я подброшу Клеоре, — это Орсон Тикет и мистер Уолтер Уиздом. Орсон — охотник, которого смерть отца и некоторые трудности с наследством вывели из лесов в город в ноябре прошлого года. В то время он был одним из тех деревенских дикарей, которые презирают мягкость, встречаемую в городе и при дворе, и демонстративно выставляют напоказ свою силу и грубость в каждом движении и жесте, в насмешку над нашими поклонами и угодничеством. При своем первом появлении он был весьма примечателен тем куском хорошего воспитания, который свойственен природным британцам, а именно — дерзостью. Он показывал каждому встречному, что он такой же человек, как и он. Но посреди всей своей свирепости он иногда прислушивался к рассуждениям человека разумного и смотрел на прелести красавицы с открытыми глазами и ртом. В такой позе он находился, когда в начале прошлого декабря был сражен Клеорой из боковой ложи. С того момента он смягчился, забыл своих собак и лошадей, и теперь двигается и говорит с вежливостью и обходительностью. Уиздом же, благодаря смерти старшего брата, получил огромное состояние, когда успел продвинуться в учебе ровно настолько, чтобы стать весьма дерзким, и в те годы, когда закон дает ему право распоряжаться своим богатством, а его собственный темперамент слишком горяч для управления им. Орсон учится фехтовать и танцевать, чтобы нравиться своей даме и сражаться за нее; а Уолтер готовит прекрасных лошадей и звенящую карету, чтобы очаровать ее. Все заинтересованные лица появятся на следующей опере, где и начнется эта погоня за журавлем в небе; и я сомневаюсь, что Фабио увидит себя настолько обойденным Орсоном или Уолтером, что обратит свой взор на скромную страсть и подобающую томность на лице Дианы; ибо мой замысел — подкрепить искусством любви всех тех, кто сохраняет ее искреннюю страсть.

Кофейня Уилла, 23 ноября.

Остроумный и достойный джентльмен, мой давний друг, завел со мной сегодня вечером беседу о силе и действенности, которую сочинения хороших поэтов оказывают на умы их вдумчивых читателей, и изложил мне свое мнение по этому вопросу, которое он пожелал мне донести до молодежи Великобритании в моих эссе; что я и предпочитаю сделать его собственными словами.

«Я всегда был того мнения, — говорит он, — что добродетель глубже всего проникает в сердце человека, когда она преподносится с помощью мощных чар поэзии. Самый активный принцип в нашем уме — это воображение: к нему хороший поэт обращается постоянно и этой способностью старается завладеть в первую очередь. Затем следуют наши страсти и склонности; и наш разум в конце концов с удовольствием сдается. Таким образом, вся душа незаметно вовлекается в мораль, подкупая фантазию прекрасными и приятными образами тех самых вещей, которые в книгах философов кажутся суровыми и в лучшем случае имеют своего рода запретный вид. Одним словом, поэты как бы устилают тернистые пути добродетели цветами так, что мы не чувствуем их неудобств и воображаем себя посреди удовольствий и самых чарующих соблазнов в то самое время, когда продвигаемся в исполнении самых суровых жизненных обязанностей».

«Все согласны с тем, что распутные стихи быстрее всего развращают сердце: и почему бы нам не быть столь же единодушно убежденными, что серьезные и важные произведения тех, кто пишет в самой привлекательной манере, по своего рода божественному наитию, должны быть самыми действенными убеждениями к добру? Если бы я был благословлен сыном, то для формирования его нравов (что и делает его по-настоящему моим сыном) я бы постоянно вкладывал ему в руки какого-нибудь прекрасного поэта. Изящные фразы и мужественные чувства, столь часто встречающиеся у каждого великого и возвышенного писателя, на мой взгляд, являются самым украшающим и ценным убранством, которое может быть для головы молодого джентльмена; мне кажется, они выглядят как богатое шитье на мозге. Добавлю к этому, что человечность и нежность (без которых не может быть истинного величия ума) вдохновляются Музами на столь патетическом языке, что все, что мы находим у авторов прозы для воспитания и улучшения этих страстей, в сравнении с этим холодно или в лучшем случае тепловато. Существует, кроме того, некое возвышение души, спокойное великодушие и благородный поворот добродетели, отличающий героя от простого честного человека, к чему нас может поднять только стих. Смелые метафоры и звучные размеры, свойственные поэтам, пробуждают все наши спящие способности и тревожат все силы души, подобно тому превосходному трубачу, о котором упоминает Вергилий».

'——Quo non præstantior alter

Ære ciere viros, Martemque accendere cantu.'[302]

«Я погрузился в этот ход мыслей сегодня вечером, читая отрывок из маски, написанной Мильтоном, где два брата представлены в поисках своей сестры, которую они потеряли темной ночью в густом лесу. Один из братьев опасается, как бы блуждающая дева не была подавлена страхами из-за темноты и одиночества времени и места. Это дает другому повод высказать следующие размышления, которые, когда я их читал, заставили меня забыть о своем возрасте и обновили во мне теплые желания добродетели, столь естественные для неиспорченной юности».

'I do not think my sister so to seek,

Or so unprincipled in virtue's book,

And the sweet peace that goodness bosoms ever,

As that the single want of light and noise

(Not being in danger, as I trust she is not)

Could stir the constant mood of her calm thoughts,

And put them into misbecoming plight.

Virtue could see to do what Virtue would,

By her own radiant light, though sun and moon

Were in the flat sea sunk. And Wisdom's self

Oft seeks to sweet retirèd solitude:

Where, with her best nurse, Contemplation,

She plumes her feathers, and lets grow her wings,

That in the various bustle of resort

Were all too ruffled, and sometimes impaired.

He that has light within his own clear breast,

May sit i' th' centre, and enjoy bright day:

But he that hides a dark soul, and foul thoughts,

Benighted walks under the mid-day sun;

Himself is his own dungeon.'"[303]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[300] См. № 50.

[301] Возможно, доктор Томас Уокер, главный школьный учитель в Чартерхаусе, где учились Стил и Аддисон. В «Зрителе», № 488, доктор Уокер упоминается как «изобретательный Т. У.».

[302] «Энеида», VI, 164.

№ 99. [Стил.

From Thursday, Nov. 24, to Saturday, Nov. 26, 1709.

Spirat tragicum satis et feliciter audet.—Hor., 2 Ep. i. 166.

Кофейня Уилла, 25 ноября.

Сегодня вечером я припоминал, какие отрывки (с тех пор как я начал мыслить) оставили самые сильные впечатления в моем уме; и после тщательного исследования я убедился, что импульсы, полученные мной от театральных представлений, оказали большее влияние, чем то, что могло бы быть вызвано мелкими событиями моей частной жизни. Мои старые друзья, Харт и Моун, один своей естественной и точной силой, другой — своим великим мастерством и искусством, никогда не упускали случая отправить меня домой полным таких идей, которые влияли на мое поведение и делали меня незаметно более любезным и человечным к моим друзьям и знакомым. Задача хорошей пьесы не в том, чтобы сделать каждого человека героем; но она, безусловно, дает ему более живое чувство добродетели и достоинства, чем он имел, входя в театр. Это разумное удовольствие (как я всегда его называю) уже много лет мало кем вкушается; но я рад обнаружить, что истинный дух его возрождается среди нас благодаря должному вниманию к тому, что представляется, и поддержке только одного театра. Младшие из нас могли заметить, что пока существовало два театра, они соперничали друг с другом не такими представлениями, которые способствовали наставлению и украшению жизни, а введением мимических танцев и пошлых шутовств. Ибо когда в одном театре ставилась превосходная трагедия, танцор на лестнице уводил весь город в другой: и, действительно, такое зло должно быть естественным следствием двух театров, так же верно, как то, что видящих больше, чем мыслящих. Каждый может судить об опасности человека на лестнице и его ловкости при безопасном спуске; но очень немногие могут судить о страданиях героя в пьесе или о его манере поведения в тех обстоятельствах. Таким образом, чтобы угодить публике, два театра должны развлекать ее тем, что она может понять, а не тем, что предназначено для улучшения ее понимания: и самый верный способ привлечь хорошую аудиторию — это предлагать то, что больше всего нравится толпе; то есть непристойное действие, пустое зрелище или неуместная активность. Короче говоря, два театра не могут надеяться на существование иначе, как средствами, противоречащими самому назначению театра в хорошо управляемом королевстве.

Я всегда придерживался такого мнения и по этой причине радовался, что мой давний ровесник из Друри-Лейн, хотя и распродал большую часть своего имущества, все еще сохранял владение своим дворцом, и трепетал за него, когда его недавно чуть было не захватили хитростью. На протяжении многих веков в этой нации существовал определенный ученый род неученых людей, называемых адвокатами, которые взяли на себя решение всех трудностей путем их умножения и к которым обращаются за помощью все, кто ленив или слаб умом. Наглость правителя этого места заставила его уступить владение им под управление моего вышеупомянутого друга Дивито. Дивито был слишком скромен, чтобы знать, когда уйти, пока не получил мнение и приговор закона о своем смещении. И то, и другое со временем было получено против него: но как великий Архимед защищал Сиракузы столь мощными машинами, что если он бросал веревку или кусок дерева через стену, враг бежал; так и Дивито разил всех противников с таким мастерством, что люди боялись даже быть правыми против него. По этой причине законный правитель выставляет адвоката, чтобы изгнать адвоката, и выбрал имя, ужасное для сцены, которое одно, казалось, было способно выбить Дивито из его укреплений.

22-го числа, в ночь всенародного ликования, враги Дивито сделали щедрый дар народу в виде хвороста, бочек и других горючих материалов, которые были воздвигнуты в костер перед дворцом. Обильные кружки были в то же время розданы среди зависимых лиц этого княжества; и искусный соперник Дивито, наблюдая, как они готовятся к предприятию, представил законного владельца соседнего здания и показал свою доверенность от него. Война немедленно последовала за мирной империей остроумия и Муз; готы и вандалы, грабившие Рим, не угрожали более варварским опустошением искусств и наук. Но когда они прорвались внутрь, опытный Дивито уже отослал всех своих подданных и эвакуировал все свои запасы. Соседние жители сообщают, что остатки последователей Дивито ушли накануне ночью, замаскированные под великолепие; швейцары вышли, одетые как кардиналы, а декораторы — как языческие боги. Сам Дивито был окутан одним из своих черных облаков и оставил врагу лишь пустую сцену, полную люков, известных только ему и его приверженцам.

Из моей квартиры, 25 ноября.

Я уже приложил немало усилий, чтобы внушить понятия о чести и добродетели жителям этого королевства, и использовал все мыслимые мягкие методы, чтобы вернуть к жизни тех, кто мертв в праздности, глупости и удовольствиях, побуждая их обратиться к учению, мудрости и трудолюбию. Но поскольку добрые средства неэффективны, я должен перейти к крайностям и дам моим добрым друзьям, Компании Похоронной компании, полную власть хоронить всех таких мертвецов, которых они встретят и которые подпадают под мои прежние описания умерших лиц. Тем временем следующее обращение этой корпорации я считаю весьма справедливым:

Из нашего офиса близ Хеймаркета, 23 ноября.

«Достопочтенный сэр,

Прочитав ваш «Болтун» в прошлую субботу, из которого мы получили приятную новость о столь многих смертях, мы немедленно заказали значительное количество траурных принадлежностей; и наши слуги с тех пор работают день и ночь, чтобы подготовить все необходимое для этих усопших. Но дело в том, сэр, что из этого огромного числа мертвых тел, которые гниют, расхаживая по улицам, ни одно из них не пришло к нам, чтобы быть похороненным. Хотя мы не хотели бы быть помехой нашим добрым друзьям-врачам, мы не можем не заметить, какой инфекции подвержены подданные Ее Величества от ужасного зловония стольких трупов. Сэр, мы не будем вас задерживать; наше дело вкратце таково: мы взялись за это предприятие на благо общества: теперь, если людям будет позволено продолжать ходить непогребенными в таком темпе, придет конец самым полезным производствам и ремеслам королевства: ибо где будут ваши могильщики, гробовщики и водопроводчики? Что станет с вашими бальзамировщиками, сочинителями эпитафий и главными плакальщиками? Мы не хотели бы заходить в этом деле дальше, хотя и трепещем от его последствий: ибо если оставить на усмотрение каждого мертвеца не хорониться, пока он не сочтет время подходящим, никто не может сказать, где этому будет конец; но мы беремся утверждать, что такая терпимость будет невыносимой.

Что сделало бы нас спокойными в этом вопросе, так это лишь то, чтобы Ваша Милость соизволили издать свои приказы вышеупомянутым мертвецам немедленно явиться в наш офис для их погребения, где будет обеспечено постоянное присутствие для обращения со всеми лицами в соответствии с их положением, а бедных будут хоронить бесплатно; а для удобства тех лиц, которые вполне готовы быть мертвыми, но боятся, что их друзья и родственники узнают об этом, у нас есть задняя дверь на Уорик-стрит, откуда они могут быть погребены со всей мыслимой секретностью и без потери времени или помехи делам. Но в случае упрямства (ибо мы охотно произвели бы полную зачистку), мы просим у Вашей Милости дальнейших полномочий забирать таких усопших, которые не подчинились вашим первым приказам, где бы мы их ни встретили; и если после этого будут жалобы на каких-либо лиц, так поступающих, пусть они будут на нашей совести. — Мы,

«Вашей Милости до самой смерти,

Мастер и Компания Похоронной компании.

P.S. — Мы готовы представить наши печатные предложения в полном объеме; и если Ваша Милость одобрит наше предприятие, мы просим, чтобы следующее объявление было вставлено в вашу следующую газету:

Поскольку комиссия по погребению была назначена против доктора Джона Партриджа, филомата, профессора медицины и астрологии; и поскольку вышеупомянутый Партридж не сдался и не представил причин для обратного, настоящим удостоверяется, что Компания Похоронной компании приступит к его погребению из Кордуэйнерс-холла во вторник, 29-го числа, куда любые шесть из его выживших друзей, которые все еще верят, что он жив, приглашаются прийти, готовые держать край погребального покрова.

Примечание. — Мы зажжем свет в шесть вечера, так как будет проповедь».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[303] «Комус», 366.

[304] Чарльз Харт, умерший в 1683 году, был создателем нескольких важных ролей в пьесах Уичерли, Драйдена и Ли. Харт и Моун были главными членами труппы Киллигрю. Харт был внуком сестры Шекспира Джоан, и Сиббер особо отмечает славу его исполнения Отелло. См. № 138.

[305] Майкл Моун, как и Харт, сражался на стороне Карла в Гражданской войне и начал свою жизнь как актер, исполняя женские роли. Он обычно играл вторые роли после Харта. Гилдон («Сравнение двух сцен», 1702) говорит, что пьесы так хорошо исполнялись Хартом и Моуном, что зрители не отвлекались, чтобы посмотреть на лучшие танцы в Европе.

[306] Тринадцатилетняя монополия в Друри-Лейн закончилась в 1695 году, когда Беттертон открыл новый театр в Линкольнс-Инн-Филдс. В 1705 году труппа Беттертона переехала в новый театр в Хеймаркете; но драма не имела успеха в театре Ванбру, и в 1706 году Хеймаркет был сдан в аренду Максуини. В 1708 году, благодаря содействию полковника Бретта, актеры снова воссоединились в Друри-Лейн, а театр Хеймаркет был отведен под итальянские оперы. Но Рич вскоре поссорился со своей труппой, некоторые из которых вступили в переговоры с Максуини. В июне 1709 года театр Друри-Лейн был закрыт по приказу лорда-камергера, и после некоторых структурных изменений в Хеймаркете пьесы успешно ставились в этом театре. Некоторое время снова был открыт только один театр, пока Уильям Кольер, член парламента, юрист, не получил для себя лицензию, в которой было отказано Ричу, и не вступил в насильственное владение.

[307] В «Пробном камне» 1728 года, приписываемом Джеймсу Ральфу, говорится, что канатоходство тогда все еще было в большом почете у большинства людей, хотя в течение нескольких лет оно считалось презренным в утонченном районе Сент-Джеймс. См. Пролог к «Похоронам» Стила:

"Old Shakespeare's days could not thus far advance;

But what's his buskin to our ladder-dance?

In the mid region a silk youth to stand,

With that unwieldy engine at command."

[308] Кристофер Рич, который был насильственно изгнан Кольером с помощью нанятой черни. Согласно аффидевиту Кольера от 8 января 1710 года: «Около 22 ноября, в день всенародного ликования, он приказал развести костер перед дверью театра и дал актерам денег, чтобы выпить за здоровье Вашего Величества... и что он пришел в тот вечер в театр и показал актерам письмо сэра Джона Стэнли, и сказал им, что они могут играть, как только пожелают, ибо он получил разрешение Королевы нанять их. После чего сами актеры и некоторые солдаты вошли в театр, и на следующий день исполнили пьесу, но не ту, которая была объявлена, ибо Рич унес одежду».

[309] Потому что это напоминало имя Джереми Кольера, который начал свою атаку на безнравственность сцены в 1698 году.

[310] № 96.

[311] См. № 96.

№ 100. [Аддисон.

From Saturday, Nov. 26, to Tuesday, Nov. 29, 1709.

Jam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna. — Верг., Эклоги, IV, 6.

Шир-Лейн, 28 ноября.

На прошлой неделе я совершал уединенную прогулку в саду Линкольнс-Инн (одолжение, которое мне оказывают несколько скамьи, являющиеся моими близкими друзьями и состарившиеся вместе со мной в этом районе), когда, согласно природе людей в летах, которые сделали лишь малый прогресс в продвижении своего состояния или славы, я сетовал на внезапный взлет многих лиц, которые моложе меня, и, по правде говоря, на неравное распределение богатства, чести и всех других жизненных благ. Я был поглощен этой мыслью, когда наступила ночь и увлекла мой ум к гораздо более приятному созерцанию. Небо надо мной предстало во всем своем величии и представило мне такое полушарие звезд, которое было самым приятным зрелищем, какое только можно представить для того, кто любит изучение природы. Случилась морозная ночь, которая очистила весь объем воздуха до такой яркой прозрачной эфирности, что сделала видимым каждое созвездие; и в то же время придала звездам такое особое свечение, что я подумал, что это самое богатое небо, которое я когда-либо видел. Я не мог созерцать сцену, столь чудесно украшенную и освещенную (если мне будет позволено такое выражение), без подобающих размышлений об Авторе таких прославленных и удивительных объектов. Ибо в этих случаях философия подсказывает мотивы к религии, а религия добавляет удовольствия к философии. Как только я восстановил свое обычное настроение и безмятежность души, я удалился в свои покои с удовлетворением от того, что провел несколько часов в подобающих занятиях разумного существа, и обещая себе, что мой сон будет сладким. Не успел я погрузиться в него, как увидел сон или видение (ибо не знаю, как его назвать), которое, казалось, возникло из моего вечернего размышления и имело в себе нечто столь торжественное и серьезное, что я не могу не поделиться им; хотя должен признаться, дикость воображения (которое во сне всегда свободно и беспорядочно) слишком сильно проявляется в некоторых его частях. Мне показалось, что я вижу то же лазурное небо, разнообразное теми же славными светилами, которые развлекали меня незадолго до того, как я заснул. Я очень внимательно смотрел на тот знак на небесах, который называется именем Весов, когда внезапно в нем появился необычайный свет, как если бы солнце взошло в полночь. По его увеличению в ширине и блеске я вскоре обнаружил, что он приближается к земле; и наконец смог различить нечто вроде тени, парящей посреди великой славы, которую через некоторое время я отчетливо воспринял как фигуру женщины. Сначала я подумал, что это мог быть ангел или разум, направляющий созвездие, из которого она спустилась; но при более близком рассмотрении я увидел вокруг нее все эмблемы, с которыми обычно описывается богиня Правосудия. Ее лицо было невыразимо внушительным и величественным, но исключительно красивым для тех, чьи глаза были достаточно сильны, чтобы созерцать его; ее улыбки переносили в восторг, ее хмурый взгляд ужасал до отчаяния. Она держала в руке зеркало, наделенное теми же качествами, что и то, которое художники вкладывают в руку Истины. Из него струился свет, который отличался от всех великолепий, окружавших ее, больше, чем вспышка молнии сияет посреди дня. Когда она двигала им в руке, оно освещало небеса, воздух или землю. Когда она спустилась так низко, что стала видимой и слышимой для смертных, чтобы сделать пышность ее появления более сносной, она окутала себя тьмой и облаками, которые смягчили свет в тысячу прекрасных оттенков и цветов и умножили тот блеск, который был прежде слишком сильным и ослепительным, в разнообразие более мягких сияний.

Тем временем мир был встревожен, и все его обитатели собрались на просторной равнине; так что мне казалось, что весь род человеческий перед моими глазами. Из облаков послышался голос, объявляющий намерение этого визита, которое состояло в том, чтобы восстановить и распределить каждому живущему то, что ему причитается. Страх и надежда, радость и печаль, которые появились в том великом собрании после этого торжественного объявления, не поддаются описанию. Затем был провозглашен первый указ, что все титулы и права на богатство и поместья, или на любую их часть, должны быть немедленно переданы законному владельцу. После этого обитатели земли подняли инструменты своего владения, будь то пергамент, бумага, воск или любая другая форма передачи; и когда богиня двигала зеркалом истины, которое держала в руке, так что свет, исходивший из него, падал на толпу, они исследовали различные инструменты его лучами. Лучи этого зеркала имели особое свойство поджигать всякую подделку и ложь. Пылание бумаг, плавление печатей и треск пергаментов создали очень странную сцену. Огонь очень часто пробегал только через две или три строки, а затем останавливался. Хотя я не мог не заметить, что пламя главным образом вспыхивало среди вставок и кодицилов, свет зеркала, когда его поворачивали вверх и вниз, проникал во все темные углы и закоулки вселенной и тем самым обнаруживал многие записи и документы, которые были скрыты или похоронены временем, случаем или умыслом. Это вызвало удивительную революцию среди людей. В то же время добыча от вымогательства, мошенничества и грабежа, со всеми плодами взяточничества и коррупции, была свалена в огромную кучу, которая почти достигала облаков и называлась «Горой Реституции»; куда все пострадавшие лица были приглашены получить то, что им принадлежало.

Можно было видеть толпы людей в рваных одеждах, которые подходили и менялись одеждой с другими, одетыми в кружева и вышивку. Многие, кто был богат, или очень близок к этому, стали людьми со средним достатком; а многие другие, кто был чрезмерно богат и владел имуществом, не имели больше того, что обычно тратили. Что больше всего тронуло меня, так это видеть, как целая улица, пользовавшаяся наибольшим доверием в Европе, от одного конца до другого стала банкротом.

Следующим приказом было требование ко всему человечеству разделиться на свои надлежащие семьи; что было сделано без промедления, после чего был издан указ, требующий от всех детей явиться к своим истинным и естественным отцам. Это привело в движение большую часть собрания; ибо когда зеркало проводили над ними, оно внушало каждому такой естественный инстинкт, который направлял их к их настоящим родителям. Было очень печальное зрелище видеть, как отцы очень больших семейств становились бездетными, а холостяки разорялись из-за бремени сыновей и дочерей. Можно было видеть, как предполагаемый наследник огромного состояния просит благословения у своего кучера, а знаменитая красавица отдает долг уважения камердинеру. Многие, давшие обет безбрачия, оказались окружены многочисленным потомством. Эта смена родства вызвала бы великий плач, если бы бедствие не было довольно общим и если бы обычно те, кто терял своих детей, не имели удовлетворения видеть их переданными в руки своих самых дорогих друзей. Люди не успели устроиться в своем праве на владения и потомство, как был провозглашен третий приказ, что все посты достоинства и чести во вселенной должны быть предоставлены лицам с наибольшими заслугами, способностями и совершенством. Красивые, сильные и богатые немедленно устремились вперед; но, будучи не в силах вынести блеск зеркала, которое играло на их лицах, они немедленно отступили в толпу: но когда богиня испытывала толпу своим стеклом, как орел испытывает своих птенцов блеском солнца, было примечательно, что каждый отворачивал лицо от него, кто не отличился ни добродетелью, ни знаниями, ни способностями в делах, будь то военных или гражданских. Это избранное собрание было выстроено в центре огромной толпы, которая рассеялась по всем сторонам и стояла, наблюдая за ними, как праздные люди обычно собираются вокруг полка, который упражняется в оружии. Они были выстроены в три корпуса: в первом были люди добродетели; во втором — люди знания; и в третьем — люди дела. Невозможно было смотреть на первую колонну без тайного почтения, их лица были столь подслащены человечностью, возвышены созерцанием, ободрены решимостью и украшены самыми приятными манерами, которые происходят от тайных привычек добродетели. Я не мог не заметить, что среди них было много лиц, которые были неизвестны не только толпе, но даже многим из их собственного корпуса.

Во второй колонне, состоящей из людей знания, были большие споры, прежде чем они встали в ряды, чего они не сделали в конце концов без прямого приказа богини, председательствовавшей на собрании. Она распорядилась так, что люди с величайшим гением и сильнейшим умом были поставлены во главе колонны: позади них были те, кто сформировал свои умы во многом на мыслях и писаниях других. В хвосте колонны были люди, у которых было больше остроумия, чем ума, или больше учености, чем понимания. Все живущие авторы какой-либо ценности были распределены по этим классам; но должен признаться, я был очень удивлен, увидев, что большая группа редакторов, критиков, комментаторов и грамматиков встретила столь плохой прием. Они сформировались в корпус и с большим высокомерием потребовали первого места в колонне знания; но богиня, вместо того чтобы выполнить их просьбу, одела их всех в ливреи и велела им знать себя не иначе как лакеями ученых.

Третья колонна состояла из людей дела, состоящих из лиц в военных и гражданских должностях. Первые выступили из остальных и поместили себя в авангарде; на что другие покачали головами, но не сочли нужным оспаривать у них этот пост. Я не мог не сделать несколько наблюдений по поводу этой последней колонны людей; но у меня есть определенные личные причины, по которым я не считаю нужным сообщать их публике. Чтобы заполнить все посты чести, достоинства и прибыли, был сделан отбор из каждой колонны людей, которые владели всеми тремя квалификациями в некоторой степени, и они были предпочтены на посты первого ранга. Второй отбор был сделан из тех, кто обладал любыми двумя из квалификаций, которые были распределены на посты второго достоинства. Те, кто остался и был наделен только одной из них, получили свои подходящие посты. Когда это было закончено, осталось много мест доверия и прибыли, не заполненных, для которых были сделаны свежие отборы из окружающей толпы, которая имела какое-либо проявление этих достоинств или была рекомендована теми, кто обладал ими в действительности.

Все были удивлены, увидев так много новых лиц на самых высоких должностях; и что касается меня, я был очень доволен, увидев, что все мои друзья либо сохранили свои нынешние посты, либо были повышены до более высоких.

Заполнив свою бумагу теми подробностями моего видения, которые касаются мужской части человечества, я должен приберечь для другого случая продолжение его, которое относится к прекрасному полу. [313]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[312] Ломбард-стрит.

№ 101. [Стил и Аддисон. [314]

From Tuesday, Nov. 29, to Thursday, Dec. 1, 1709.

----Postquam fregit subsellia versu,

Esurit, intactam Paridi nisi vendit Agaven.

Юв., Сатиры, VII, 86.

Из моей квартиры, 30 ноября.

Ход моего намеченного отчета о том, что произошло, когда Правосудие посетило смертных, в настоящее время прерван наблюдением и чувством несправедливости, против которой нет средства, даже в королевстве, более счастливом в заботе о свободе и собственности подданных, чем любая другая нация на земле. Это беззаконие совершается самой неприступной группой смертных, людьми, которые являются мошенниками в рамках закона; и в самом совершении того, в чем они виновны, демонстративно признают, что воздерживаются от вреда только из страха быть наказанными за него. Эти негодяи — группа подонков, которых мы, авторы, называем пиратами, которые печатают любую книгу, поэму или проповедь, как только она появляется в мире, в меньшем объеме и продают ее (как и все другие воры краденое) по более дешевой цене. [315] Я в своей ярости называл их мерзавцами, грабителями, разбойниками, дорожными ворами. Но они признают все это и довольны этими, как и любыми другими титулами; более того, сами напечатают их, чтобы заработать копейку. Я крайне озадачен, как действовать против таких открытых врагов, у которых нет достаточного стыда, чтобы быть тронутыми нашими упреками, и которые так же защищены от того, что мы можем сказать, как и от того, что мы можем сделать. Поэтому мы должны превратить ругань в жалобу, которую я не могу не выразить, когда считаю, что все труды моей долгой жизни могут быть разрушены первым человеком, которому вздумается меня ограбить. Я льстил себя надеждой, что мой запас знаний стоит 150 фунтов стерлингов в год, что очень достойно содержало бы меня и мою маленькую семью, которые настолько счастливы или настолько мудры, что нуждаются только в самом необходимом. Прежде чем люди дошли до этой бесстыдной наглости, обладание компетентным пониманием было состоянием. Остроумный шутник, который с тех пор умер (и, действительно, хорошо для него, что это так, ибо он должен был бы умереть с голоду, если бы дожил до сегодняшнего дня), имел обыкновение давать мне отчет о своей хорошей бережливости в управлении своим обучением. Он был общим торговцем и имел свои «Развлечения», как комические, так и серьезные. Веселый мошенник говорил, когда ему нужен был обед, он писал параграф застольной беседы, и его книготорговец при виде оплачивал счет. Он был очень хорошим судьей того, что понравится людям, и мог метко попасть как в гений своих читателей, так и в сезон года в своих писаниях. Его мозг, который был его состоянием, имел такой же регулярный и разный продукт, как земля других людей. С начала ноября до открытия кампании он писал памфлеты и письма членам парламента или друзьям в деревне; но иногда он облегчал своих обычных читателей убийством и жил комфортно неделю или две на странных и прискорбных происшествиях. Незадолго до того, как армии вышли в поле, его способом было открыть ваше внимание чудом; и монстр, хорошо написанный, стоил две гинеи — самая низкая цена. Это подготавливало его читателей к его великим и кровавым новостям из Фландрии в июне и июле. Бедный Том! [316] Его больше нет. Но я заметил, что он всегда выглядел хорошо после битвы и был явно толще в военный год. Если бы этот честный беспечный малый дожил до сих пор, голод смотрел бы ему в лицо и прерывал его веселье, как это должно быть твердым огорчением для всех тех, чье перо — их удел. Что касается меня, я не говорю исключительно ради себя в этом вопросе; ибо хиромантия и астрология принесут мне большие доходы, чем эти мои бумаги; так что я нахожусь только в положении адвоката, который оставляет бар для кабинетной практики. Однако мне может быть позволено говорить в деле самого обучения и сетовать, что либеральное образование — единственное, которое просвещенная нация делает невыгодным. [317] Всем механическим ремесленникам позволено пожинать плоды своего изобретения и изобретательности без вторжения; но тот, кто отделил себя от остального человечества и изучил чудеса творения, управление своими страстями и революции мира, и имеет амбиции сообщить эффект половины своей жизни, проведенной в таких благородных исследованиях, не имеет собственности на то, что он желает произвести, но подвергается грабежу и нужде, с этим меланхоличным и справедливым размышлением, что он единственный человек, который не защищен своей страной, в то же время, когда он больше всего этого заслуживает. Согласно обычным правилам вычисления, чем больше приключение, тем больше должна быть прибыль тех, кто преуспевает в нем; и по этой мере никто не имеет претензий на превращение своих трудов в большую выгоду, чем лица, воспитанные в письмах. Ученое образование, проходящее через великие школы и университеты, очень дорого стоит и поглощает умеренное состояние, прежде чем оно будет пройдено в своих надлежащих формах. Покупка красивого комиссионного или должности, которая дала бы человеку хорошую фигуру в другом роде жизни, должна быть сделана по гораздо более дешевой цене. Теперь, если мы рассмотрим это дорогостоящее путешествие, которое предпринимается в поисках знаний, и как мало тех, кто берет какой-либо значительный товар, как менее часто можно превратить то, что люди получили, в прибыль? Как трудно, что очень малое число тех, кто наделен способностями знать, как продавать свои товары, и имеет удачу привезти их в порт, должны страдать от разграбления каперами под самой пушкой, которая должна защищать их? Самый выдающийся и полезный автор века, в котором мы живем, после того как он выложил княжеский доход на дела милосердия и благодеяния, как подобало величию его ума и святости его характера, оставил бы человека в мире, который был самым дорогим для него, в узком положении, если бы не продажа его бессмертных писаний принесла ей очень значительное приданое; хотя это было невозможно, чтобы оно было равно их ценности. Каждый будет знать, что я здесь имею в виду работы покойного архиепископа Кентерберийского, [318] копия которых была продана за 2500 фунтов стерлингов.

Я не говорю в отношении какой-либо партии; но это случилось, и может часто случаться, что люди великого обучения и добродетели не могут квалифицировать себя для того, чтобы быть занятыми в делах или получать повышения. В этом случае вы отрезаете их от всякой поддержки, если отнимаете у них выгоду, которая может возникнуть от их писаний. Что касается меня, я привел себя к рассмотрению вещей таким непредвзятым образом, что я больше ценю человека, который может жить продуктами своего понимания, чем того, кто делает это по милости великих людей.

Рвение автора занесло меня так далеко, хотя я считаю себя столь же заинтересованным в качестве читателя. Если эта практика продолжится, мы никогда не должны ожидать увидеть снова прекрасное издание книги в Великобритании.

Мы уже видели Мемуары сэра Уильяма Темпла [319], опубликованные в том же характере и объеме с историей Тома Тамба, и работы наших величайших поэтов, сжатые в копеечные книги и гирлянды. Что касается меня, я ожидаю увидеть свои ночные бдения напечатанными на более коричневой бумаге [320], чем они есть в настоящее время; и, если юмор продолжится, должен буду быть вынужден сократить свой дорогой образ жизни и не курить более двух трубок в день.

Мистер Чарльз Лилли, парфюмер на углу Бьюфорд-билдингс, сообщил мне, что я обязан нескольким моим клиентам за то, что они приходят в его магазин по моей рекомендации; и также дал мне дальнейшие заверения в своей честной сделке со всеми, кто будет так добр, чтобы использовать мое имя для него. Я признаю это одолжение и, для службы моих друзей, которые часто посещают его магазин, использовал силу магических способностей, чтобы добавить ценность его товарам. Благодаря моим знаниям в секретных операциях природы, я сделал его порошки, парфюмированные и простые, имеющими тот же эффект, что и любовный порошок для всех, кто слишком влюблен, чтобы делать больше, чем одеваться у своих любовниц. Его амбровый апельсиновый цвет, мускус и циветта-фиалка, положенные только в носовой платок, будут иметь тот же эффект в отношении желаний почетного любовника, как если бы он был завернут в сорочку своей матери. Моющие шарики, парфюмированные, камфорные и простые, восстановят цвет лица до такой степени, что деревенский лисолов, который использует их, через неделю будет выглядеть с придворной и приветливой бледностью, без использования бани или банок. Примечание. — У мистера Лилли есть нюхательные табаки, Барселона, Севилья, затхлый, простой и испанский, которые могут быть приняты молодым начинающим без опасности чихания.

Шир-Лейн, 30 ноября.

Поскольку несколько ходячих мертвецов прибыли в пределах счетов смертности, до и после 15-го числа, будучи проинформированными о моем ордере [321], выданном Компании Похоронной компании, и будучи напуганными этим (не было объявлено, что привилегия или защита будут разрешены), решили немедленно удалиться в свои различные и соответствующие жилища в деревне, надеясь тем самым избежать любой комиссии по погребению, которая может быть выдана против них; и будучи проинформированным о таких их ошибочных замыслах, я настоящим даю уведомление, как для блага общества, так и для великого почтения, которое я питаю к вышеупомянутому полезному обществу, что процесс вышел против них, и что, в случае неуважения, их можно найти или услышать в большинстве кофеен в Вестминстере и его окрестностях.

Я должен попросить моих читателей время от времени помогать мне в исправлении этих моих эссе; ибо, поскольку дрожащая рука не всегда пишет разборчиво, пресса иногда печатает одно слово вместо другого; и когда моя бумага должна быть пересмотрена, я, возможно, так занят наблюдением за пятнами на луне, что у меня нет времени найти опечатки, которые вкрались в мои ночные бдения.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[313] См. № 102.

[314] «Сэр Ричард Стил присоединился к этой статье» (Тикелл).

[315] Эта статья, по-видимому, была вызвана пиратским изданием «Болтуна», которое вышло как раз в это время. Следующее объявление, касающееся его, было добавлено к следующей статье в оригинальном издании «Болтуна» в фолио и часто повторялось в последующих номерах:

«Поскольку я проинформирован, что существует поддельное и очень неточное издание этих статей, напечатанное в небольшом объеме; настоящим уведомляется, что в печати находится и скоро будет опубликовано очень аккуратное издание, приспособленное для кармана, на необычайно хорошей бумаге, новым шрифтом бревиер, подобно изданиям Эльзевира, и украшенное несколькими гравюрами лучших художников. К которому добавлено предисловие, указатель и много примечаний для лучшего объяснения этих ночных бдений автором, который пересмотрел, исправил и сделал много дополнений ко всему. Примечание. — Уведомление будет дано в этой статье, когда я завершу свой первый том». (№ 102, Объявление.)

Это поддельное издание продавалось Хиллсом. Оно было так прорекламировано в «Пост Бой» А. Бойером, с 1 по 3 декабря 1709 года: «Сегодня опубликовано сто «Болтунов» Айзека Бикерстаффа, эсквайра, на прекрасной бумаге, в аккуратном карманном томе. Цена, в переплете, 4 шиллинга, что меньше половины цены комплекта в фолио. Продается Х. Хиллсом, в Блэкфрайарс, у воды».

[316] Том Браун (умер в 1704 году), чьи работы были опубликованы в четырех томах в 1707 году. Его «Развлечения серьезные и комические» появились в 1700 году.

[317] «Как и в прошлый раз [№ 114], мы видели Аддисона, когда горе его друга, казалось, лишало его дара речи, со спокойным самообладанием подхватившим тему лишь для того, чтобы смягчить эту боль, так и в этой статье, в которую оба также внесли свой вклад и изысканный юмор вступления которой внезапно сменяется благородным негодованием, мы можем видеть каждого из них, в соответствии с его разной натурой, тронутым невыносимой несправедливостью. Оба говорят о дурном обращении с авторами в отношении авторского права, и высоко над тем непреодолимым смехом, который Аддисон вызвал бы по поводу закона, делающего процветающими лишь мошенников и пиратов, звучит ясное и мужественное требование Стила позволить ему говорить в защиту самого просвещения и посетовать на то, что гуманитарное образование должно быть единственным, которое просвещенная нация делает невыгодным, и что единственным человеком, который не может получить защиту от своей страны, должен быть тот, кто заслуживает ее больше всех». (Форстер, «Исторические и биографические эссе», 1858: Стил.)

[318] Джон Тиллотсон женился на Элизабет Френч, дочери доктора Питера Френча, каноника Крайст-Черч в Оксфорде, и племяннице Оливера Кромвеля. Скончавшись в 1694 году, Тиллотсон не оставил своей семье ничего, кроме авторских прав на свои посмертные проповеди; однако Вильгельм III в 1695 году назначил вдове ежегодную пенсию в 400 фунтов стерлингов, а в 1698 году добавил еще 200 фунтов.

[319] Третье издание «Мемуаров о том, что происходило в христианском мире с 1672 по 1679 год» Темпла вышло в 1709 году.

[320] Бумага, на которой печатались оригинальные выпуски «Болтуна», в № 160 названа «табачной бумагой». Она была очень коричневой.

[321] См. № 96.

№ 102. [ Аддисон.

From Thursday, Dec. 1, to Saturday, Dec. 3, 1709.

Из моей квартиры, 3 декабря.

Продолжение видения. [322]

Мужской мир был отпущен богиней Правосудия и исчез, когда внезапно вся равнина покрылась женщинами. Столь очаровательное множество наполнило мое сердце невыразимым удовольствием; и когда небесный свет зеркала упал на их лица, многие из них казались скорее теми, кто сошел в свите богини, нежели теми, кого привели перед ее очи для суда. Стук языков и смешение голосов в этом новом собрании были столь велики, что богине пришлось несколько раз призывать к тишине, причем с некоторой суровостью, прежде чем она смогла заставить их внимать своим указам. Все они понимали, что тогда должно было решиться самое важное дело среди женского рода, которое, как всем известно, заключается в вопросе о месте. Это породило бесчисленные споры среди них и привело весь пол в смятение. Каждая предъявляла свои права и заявляла о своих притязаниях. Рождение, красота, остроумие или богатство — вот слова, которые звенели у меня в ушах со всех сторон равнины. Одни хвастались достоинствами своих мужей; другие — собственной властью над ними. Одни ссылались на свою незапятнанную девственность; другие — на свое многочисленное потомство. Одни ценили себя как матерей, другие — как дочерей значительных особ. Не было упомянуто или не использовано ни единого достоинства. Все собрание было полно пения, танцев, подбрасывания, кокетливых взглядов, визга, улыбок, вздохов, махания веерами, хмурых взглядов и всех тех неотразимых искусств, которые женщины пускают в ход, чтобы пленить сердца разумных существ. Богиня, чтобы положить конец этому спору, велела провозгласить, что каждая должна занять место в зависимости от того, насколько она красива. Это объявление доставило огромное удовлетворение всему собранию, которое немедленно приосанилось и явилось во всей своей красе. Те, кто считал свои движения грациозными, находили повод отступить назад, податься вперед или сделать ложный шаг, чтобы показать себя в самом выгодном свете. Те, у кого были красивые шеи и грудь, с удивительным любопытством заглядывали поверх голов толпы, наблюдая за самыми отдаленными частями собрания. Многие хлопали руками по лбу, якобы помогая зрению созерцать сияние, окружавшее богиню, но на самом деле — чтобы показать красивые руки и кисти. Дамы были еще более довольны, когда услышали, что в решении этого великого спора каждая из них будет сама себе судьей и займет место согласно собственному мнению о себе, когда заглянет в свое зеркало.

Затем богиня опустила зеркало истины на золотой цепи, которое казалось тем больше, чем ниже оно опускалось и чем ближе приближалось к глазам зрителей. Особым свойством этого зеркала было изгонять все ложные представления и показывать людям то, что они есть на самом деле. Вся женщина была представлена без учета обычных внешних черт, которые были полностью приведены в соответствие с их истинными характерами. Короче говоря, самые совершенные (охватывая весь круг женских достоинств) были самыми красивыми; а самые дефектные — самыми уродливыми. Богиня так варьировала движение зеркала и помещала его в столь разные освещения, что каждая имела возможность увидеть себя в нем.

Невозможно описать ярость, удовольствие или изумление, которые появлялись на каждом лице при его отражении в зеркале: множество женщин вздрагивали при виде своего облика и разбили бы зеркало, если бы могли до него дотянуться. Многие видели, как их цветущие черты увядают, пока они смотрели на них, и их самолюбование превращалось в отвращение и омерзение. Дама, которую считали столь приятной в своем гневе и которую так часто прославляли как женщину с огнем и духом, пугалась собственного образа и воображала, что видит в зеркале фурию. Заинтересованная любовница видела гарпию, а хитрая кокетка — сфинкса. Я был очень опечален в своем сердце, видя такое разрушение прекрасных лиц; но в то же время испытал удовольствие, увидев, как преобразились многие, которых я раньше считал величайшими шедеврами природы. Я заметил, что некоторые были настолько скромны, что удивлялись собственному очарованию; и что многие из тех, кто жил в уединении и строгости весталки, сияли всеми грациями и привлекательностью сирены. Я был восхищен видом одного особого образа в зеркале, который, я думаю, является самым красивым объектом, который когда-либо видели мои глаза. В ее облике было нечто большее, чем человеческое: ее глаза были так полны света, что, казалось, украшали все, на что смотрели. Ее лицо было оживлено таким ярким румянцем, который не столько казался признаком здоровья, сколько бессмертия. Ее фигура, ее рост и ее манеры были таковы, что выделяли ее даже там, где собрался весь прекрасный пол.

Мне не терпелось увидеть даму, представленную столь божественным образом, которой, как я обнаружил, оказалась особа, стоявшая по правую руку от меня, в той же точке обзора, что и я. Это была маленькая старушка, которая в расцвете лет была ростом около пяти футов, хотя в настоящее время сжалась до трех четвертей этого размера; ее естественный вид был сморщен от морщин, а голова покрыта седыми волосами. Я все время замечал в ее лице невинную веселость, которая теперь переросла в восторг, когда она увидела себя в зеркале. Это было странное обстоятельство в моем сне (но я не могу удержаться, чтобы не рассказать его): я почувствовал к ней такую сильную склонность, что подумывал о том, чтобы заговорить с ней о браке, когда внезапно ее унесли от меня; ибо теперь был дан знак, что все, кто доволен своим отражением, должны отделиться и встать во главе своего пола.

Этот отряд был впоследствии разделен на три группы, состоящие из девиц, жен и вдов; жены были помещены в середине, девицы — справа, а вдовы — слева; хотя с трудом удавалось удержать эти две последние группы от того, чтобы они не хлынули в центр. Поскольку это разделение тех, кому понравились их истинные «я», не уменьшило число основной массы так значительно, как можно было бы пожелать, богиня, подняв свое зеркало, сочла нужным внести новые различия среди тех, кому не понравился облик, который они в нем увидели. Она издала несколько здравых указов, которые вылетели у меня из головы; но были два, которые запомнились мне как весьма необычные в своем роде и исполняемые с большой строгостью. Их целью было проучить два крайних проявления в женском мире: тех, кто очень строг к поведению других, и тех, кто очень небрежен к своему собственному. Поэтому первый приговор, который вынесла богиня, заключался в том, что все женщины, склонные к осуждению и злословию, должны лишиться дара речи; наказание, которое было бы самым тяжким для преступницы и (что должно быть целью всех наказаний) эффективным для искоренения преступления. После этого указа, который был исполнен так же быстро, как и опубликован, шум собрания значительно утих. Было печальным зрелищем видеть, как многие из тех, кто имел репутацию строгой добродетели, онемели. Дама, стоявшая рядом со мной и видевшая мое беспокойство, сказала мне, что удивлена, как я могу беспокоиться о такой компании... Я понял по покачиванию ее головы, что она собиралась дать мне их характеристики; но по тому, что она больше ничего не сказала, я понял, что она потеряла власть над своим языком. Это бедствие очень тяжело обрушилось на ту часть женщин, которых отличают именем ханжей — придворное слово для обозначения женщин-лицемерок, у которых есть короткий путь к добродетели: показывать, что другие порочны. Затем был вынесен второй приговор против распутной части пола: чтобы все те, кто в какой-либо период своей жизни подвергался риску, немедленно стали беременными. Это произвело весьма примечательный вид и выявило столько проступков, что те, кто недавно онемел, сетовали больше, чем когда-либо, на отсутствие у них дара речи; хотя в то же время (поскольку несчастья редко приходят одни) многие из немых также были охвачены этим новым бедствием. Дамы теперь были в таком состоянии, что им не хватило бы места, если бы равнина не была достаточно большой, чтобы позволить им разделить свою территорию и расширить свои ряды со всех сторон. Для меня было ощутимым огорчением видеть такое множество красавиц либо немыми, либо беременными. Но мне стало немного легче, когда я обнаружил, что они договорились о нескольких правилах, чтобы скрыть такие несчастья: среди прочих, что должно быть установленным правилом во всех нациях, что первый ребенок женщины может появиться на свет в течение шести месяцев после ее знакомства с мужем; и что горе может задержать рождение ее последнего ребенка до четырнадцати месяцев после его кончины.

Это видение длилось до моего обычного часа пробуждения, который наступил с некоторым удивлением от того, что я оказался один, после того как почти целую ночь был вовлечен в столь поразительное множество. Я не мог не размышлять с удивлением о пристрастности и экстравагантности моего видения; которое, по моим мыслям, не воздало должного этому полу. Если добродетель у мужчин более почтенна, то у женщин она более прекрасна; что Мильтон очень тонко выразил в своем «Потерянном рае», где Адам, говоря об Еве, после того как утвердил свое собственное превосходство как первого в творении и внутренних способностях, разражается следующим восторгом:

----"Yet when I approach

Her loveliness, so absolute she seems,

And in herself complete, so well to know

Her own, that what she wills, or do, or say,

Seems wisest, virtuousest, discreetest, best.

All higher knowledge in her presence falls

Degraded. Wisdom, in discourse with her,

Loses, discountenanced, and like Folly shows.

Authority and Reason on her wait,

As one intended first, not after made

Occasionally: and to consummate all

Greatness of mind and nobleness, their seat

Build in her loveliest, and create an awe

About her, as a guard angelic placed."[323]

СНОСКИ:

[322] См. № 100.

[323] «Потерянный рай», VIII, 546.

№ 103. [ Аддисон и Стил. [324]

From Saturday, Dec. 3, to Tuesday, Dec. 6, 1709.

——Hæ nugæ seria ducent

In mala derisum semel exceptumque sinistre.

Гораций, «Наука поэзии», 45.

Из моей квартиры, 5 декабря.

Нет ничего, что доставляло бы человеку большее удовлетворение, чем чувство того, что он выполнил много дел, особенно когда это приносит общественную пользу. В настоящее время я испытываю большое удовольствие такого рода, вызванное усталостью от дел, которыми я занимался в прошлую субботу. Прошло уже некоторое время с тех пор, как я выделил этот день для рассмотрения претензий нескольких лиц, которые обращались ко мне за тростями, подзорными трубами, табакерками, апельсиновой водой и тому подобными украшениями жизни. Чтобы уладить это дело, я ранее распорядился Чарльзу Лилли из Бофорт-Билдингс подготовить большую пачку бланков лицензий со следующими словами:

«Настоящим вам предписывается разрешить предъявителю этой трости проходить туда и обратно по улицам и пригородам Лондона или любому месту в пределах десяти миль от него без препятствий и беспокойства; при условии, что он не носит ее под мышкой, не размахивает ею в воздухе и не вешает на пуговицу: в противном случае она подлежит конфискации; и я настоящим объявляю ее конфискованной в пользу любого, кто сочтет безопасным отобрать ее у него.

Айзек Бикерстафф».

Та же форма, отличающаяся только условиями, подойдет для подзорной трубы, табакерки или надушенного платка. Я расположился в своем кресле в верхнем конце моей большой гостиной, приказав Чарльзу Лилли занять свое место на табурете с письменным столом перед ним. Джон Морфью [325] также занял свой пост у двери; я, за его добрую и верную службу, назначил его своим камердинером в приемные дни. Он дал мне знать, что снаружи ожидает большое количество людей. После чего я приказал ему объявить, что не намерен заниматься табакерками в этот день; но что те, кто явился за тростями, могут войти. Первый представил мне следующее прошение, которое я приказал мистеру Лилли прочитать:

«Айзеку Бикерстаффу, эсквайру, цензору Великобритании.

Смиренное прошение Саймона Триппита:

«Заявляет — что ваш проситель, будучи приучен к трости с юности, теперь она стала для него столь же необходимой, как и любая другая часть его конечностей.

«Что, поскольку большая часть его поведения зависит от нее, он был бы доведен до крайности, если бы лишился возможности пользоваться ею.

«Что постукивание ею по туфле, опирание на нее ногой или насвистывание с ней во рту являются таким большим облегчением для него в разговоре, что он не знает, как быть приятным собеседником без нее.

«Что он в настоящее время вовлечен в любовную связь и должен отчаяться в успехе, если она будет у него отобрана.

«Ваш проситель поэтому надеется, что (нежно рассмотрев вышеизложенное) ваша милость не лишит его столь полезной и столь необходимой опоры.

«И ваш проситель всегда будет, и т. д.»

При выслушивании его дела я был тронут некоторым состраданием, и тем более, когда, рассмотрев его ближе, обнаружил, что он — франт. Я велел ему предъявить свою трость в суде, которую он оставил у двери. Он сделал это, и я, обнаружив, что она очень причудливо украшена облаками, с прозрачным янтарным набалдашником и синей лентой, чтобы вешать на запястье [326], немедленно приказал своему клерку Лилли отложить ее и выдать ему простую, с ореховым набалдашником; а затем, чтобы отучить его от нее постепенно, разрешил ему носить ее три дня в неделю и пропорционально уменьшать, пока он не обнаружит, что способен ходить самостоятельно.

Второй, кто появился, приковылял в суд: и, изложив в своем прошении множество предлогов для использования трости, я заставил их рассмотреть один за другим; но, обнаружив, что он путается в показаниях и уличив его несколькими свидетелями, которые видели, как он ходит прямо, я приказал мистеру Лилли забрать его трость и отклонил его прошение как легкомысленное.

Третий вошел с большим трудом, опираясь на легкую палку и рискуя упасть с каждым шагом. Я увидел слабость его поджилок; и, услышав, что он женился на молодой жене около двух недель назад, велел ему оставить трость и дал ему новую пару костылей, с которыми он удалился с большой бодростью и живостью. За этим джентльменом последовал другой, который казался очень довольным, пока читалось его прошение, в котором он представил, что крайне страдает от подагры, и ставил ногу на землю с осторожностью и достоинством, которые сопровождают эту болезнь. Я заподозрил в нем самозванца и, приказав обыскать его, передал в руки доктора Томаса Смита [327] на Кинг-стрит (моего собственного мастера по удалению мозолей), который ожидал в соседней комнате, и тот произвел столь быстрое исцеление, что я счел нужным отправить его прочь также без трости.

Пока я таким образом вершил правосудие, я услышал шум в своей внешней комнате; и, поинтересовавшись, в чем причина, мой привратник сказал мне, что они поймали одного на месте преступления, когда он проходил мимо моей двери. Они немедленно привели живого, свежего молодого человека, который оказывал большое сопротивление руками и ногами, но не пытался воспользоваться своей тростью, которая висела на пятой пуговице. При допросе я обнаружил, что он оксфордский ученый, только что поступивший в Темпл. Сначала он оспаривал юрисдикцию суда; но, будучи выбит из своего скудного знания права и логики, он очень дерзко сказал мне, что считает, что такое перпендикулярное существо, как человек, выглядит очень несовершенно без трости в руке. «Хорошо известно, — говорит он, — что мы должны, согласно естественному положению наших тел, ходить на руках и ногах; и что мудрость древних описывала человека как животное с четырьмя ногами утром, двумя в полдень и тремя вечером; этим они намекали, что трость может очень уместно стать частью нас в какой-то период жизни». На что я спросил его, носит ли он ее на груди, чтобы она была наготове, когда наступит этот период? Мой молодой юрист немедленно сказал мне, что он имеет на нее право собственности и право вешать ее там, где ему угодно, и пользоваться ею так, как он считает нужным, при условии, что он не нарушает ею общественный порядок: и далее сказал, что никогда не снимает ее с пуговицы, если только не для того, чтобы поднять ее на кучера, подержать над головой разносчика, указать на обстоятельства истории или для других услуг подобного рода, которые все находятся в рамках законов страны. Я не хотел обескураживать молодого человека, который, как я видел, выйдет в люди; и поскольку его сердце лежало к его новому приобретению, я лишь приказал ему носить ее на шее, вместо того чтобы вешать на пуговицу, и так отпустил его. В суде появилось несколько человек, чьи претензии я счел очень обоснованными, и поэтому выдал им лицензии после уплаты пошлин; как и многим другим, чьи лицензии были продлены, так как им требовалось больше времени для излечения от хромоты, чем я разрешил им ранее.

После того как я отправил эту группу своих просителей, вошел хорошо одетый человек со стеклянной трубкой в одной руке и прошением в другой. Войдя в комнату, он откинул правую сторону своего парика, выставил вперед правую ногу и, приблизив стекло к правому глазу, направил его прямо на меня. Тем временем, чтобы также сделать свои наблюдения, я надел свои очки; в этой позе мы некоторое время рассматривали друг друга. После того как мы убрали наши стекла, я попросил его прочитать свое прошение, что он сделал очень быстро и легко; хотя в то же время в нем говорилось, что он ничего не видит отчетливо и находится в нескольких градусах от полной слепоты; заканчиваясь просьбой о том, чтобы ему было разрешено усилить и расширить свое зрение с помощью стекла. В ответ на это я сказал ему, что иногда он может расширить его до собственного разрушения. «Как вы сейчас, — сказал я, — вы вне досягаемости красоты; стрелы самых прекрасных глаз теряют свою силу, прежде чем могут долететь до вас; вы не можете отличить красавицу от апельсиновой торговки; вы можете видеть целый круг красоты без какого-либо вмешательства со стороны дерзкого лица, чтобы смутить вас. Короче говоря, что является ловушкой для других...» Мой проситель не хотел больше слушать, но сказал мне очень серьезно: «Мистер Бикерстафф, вы совершенно ошибаетесь насчет меня; это радость, удовольствие, занятие моей жизни — посещать публичные собрания и глазеть на красавиц». Одним словом, я обнаружил, что его использование стекла вызвано не какой-либо немощью, а лишь его тщеславием, и было задумано не столько для того, чтобы видеть, сколько для того, чтобы его видели и отличали другие. Поэтому я отказал ему в лицензии на подзорную трубу, но разрешил пару очков с полным разрешением использовать их на любом публичном собрании, как он сочтет нужным. За ним последовало так мало людей этого разряда, что у меня есть основания надеяться, что этот вид мошенников почти исчез.

Затем появились люди с апельсиновой водой с прошениями, надушенными так сильно мускусом, что я был почти подавлен этим запахом; и ради самого себя был вынужден немедленно лицензировать их платки, особенно когда обнаружил, что они подсластили их у Чарльза Лилли, и что некоторые из их персон были бы не совсем безобидны без них. Джон Морфью, которого я сделал генералом своих мертвецов, сообщил мне, что все просители были из этого разряда и могли представить сертификаты, чтобы доказать это, если я потребую. Я был так доволен этим способом их бальзамирования самих себя, что приказал вышеупомянутому Морфью отдать приказ всей своей армии, чтобы каждый, кто не сдастся, чтобы быть распоряженным Похоронной компанией, использовал тот же метод, чтобы оставаться приятным во время своего нынешнего состояния разложения.

Я закончил свою сессию с большим удовлетворением, размышляя о добре, которое я сделал; ибо как бы легко люди ни относились к этим особенностям и маленьким глупостям в одежде и поведении, они ведут к большим бедам. Умение быть осмеянным за такие странности учит нас незаметно дерзкой стойкости и позволяет нам переносить общественное осуждение за вещи, которые более существенно этого заслуживают. Таким образом, они открывают ворота к глупости и зачастую делают человека настолько смешным, что дискредитируют его добродетели и способности и лишают их возможности делать какое-либо добро в мире. Кроме того, потакание необычным привычкам такого рода — это отсутствие того смиренного почтения, которое причитается человечеству, и (что хуже всего) верный признак какого-то тайного изъяна в уме человека, который их совершает. Когда я был молодым человеком, я помню, один джентльмен большой честности и достоинства был очень примечателен тем, что носил широкий пояс и тесак вместо модной шпаги, хотя во всех остальных отношениях был очень воспитанным человеком. Я с первого взгляда заподозрил, что в нем что-то не так, но долгое время не мог обнаружить никаких косвенных доказательств этого. Я внимательно наблюдал за ним тридцать шесть лет, когда наконец, к удивлению всех, кроме меня, который давно ожидал, что глупость вырвется наружу, он женился на своей кухарке.

СНОСКИ:

[324] «Написано Аддисоном и Стилом совместно» (Тикелл).

[325] Издатель оригинального выпуска «Болтуна».

[326] См. № 26.

[327] «На Кинг-стрит, Вестминстер, живет Томас Смит, который благодаря опыту и изобретательности научился искусству удаления и лечения всех видов мозолей без боли и кровопускания. Он также удаляет все виды ногтей, которые вызывают какие-либо бедствия, неприятности или боль, чего никто в Англии не может сделать подобным образом. Он может, по разным поводам, помочь страждущим, например, убивая цингу на деснах; хотя они могут быть съедены донельзя, он может поднять их снова. Он лечит зубную боль за полчаса, как бы велика ни была боль, и очищает и сохраняет зубы. Он может, с Божьей помощью, выполнить то же самое за короткое время. Я ношу серебряный значок с тремя стихами, первый на английском, второй на голландском, третий на французском, с короной Штатов Голландии наверху, который был дан мне в подарок Генеральными штатами Голландии за многие исцеления и т. д. Мое имя на значке нижеподписавшегося, Томас Смит, который не преминет, с Божьей помощью, выполнить каждую деталь в этом счете и т. д., и т. д.

«Самое знаменитое средство в Англии, которое никогда не подводит вылечить зубную боль за полчаса, цена 1 шиллинг за бутылку. Также порошок для очистки зубов, который делает их как слоновая кость, не изнашивая их и без вреда для десен, 1 шиллинг за коробку. Также два вида воды для лечения цинги на деснах; хотя они съедены до основания, она исцелит их и заставит их расти так же крепко, как прежде; очень безопасно, без ртути или какого-либо нездорового спирта. Чтобы избежать подделок, они продаются только в его собственном доме и т. д.; цена каждой бутылки полкроны или больше, в зависимости от размера, с инструкциями». Смит, по-видимому, в течение недели появлялся в установленное время в каждой кофейне, бывшей тогда в Лондоне. (Harl. MSS., 5931.) См. № 187.

№ 104. [ Стил.

From Tuesday, Dec. 6, to Thursday, Dec. 8, 1709.

----Garrit aniles

Ex re fabellas——

Hor., 2 Sat. vi. 77.

Из моей квартиры, 7 декабря.

Мой брат Транквиллус уехал из города на несколько дней, моя сестра Дженни прислала мне весточку, что придет пообедать со мной, и поэтому просила меня не иметь другой компании. Я позаботился об этом и был немало доволен, увидев, как она входит в комнату с пристойным и матроноподобным поведением, которое, как я подумал, ей очень шло. Я видел, что у нее было много чего сказать мне, и легко обнаружил в ее глазах и выражении лица, что у нее было огромное удовлетворение в сердце, которым она жаждала поделиться. Однако я решил позволить ей начать свой рассказ по-своему и свел ее к тысяче маленьких уловок и намеков, чтобы подвести меня к упоминанию ее мужа. Но, обнаружив, что я решил не называть его, она начала по собственной инициативе. «Мой муж, — сказала она, — передает вам свой нижайший поклон»; на что я только ответил: «Надеюсь, он здоров», и, не дожидаясь ответа, перешел на другие темы. Она наконец потеряла всякое терпение и сказала (с улыбкой и манерой, которые, как мне показалось, имели больше красоты и духа, чем я когда-либо замечал в ней раньше): «Я не думала, брат, что вы такой недобрый. Вы видели с тех пор, как я вошла, что я хотела поговорить о своем муже, а вы не хотите быть так любезны, чтобы дать мне повод». «Я не знал, — сказал я, — что это может быть неприятная для вас тема. Вы не принимаете меня за такого старомодного парня, чтобы думать о развлечении молодой леди разговорами о ее муже. Я знаю, нет ничего более приемлемого, чем говорить о том, кто должен им стать; но говорить о том, кто уже есть! Действительно, Дженни, я более воспитанный человек, чем вы обо мне думаете». Она выказала небольшое недовольство моей иронией; и по тому, как она приосанилась, я понял, что она ожидает, что впредь с ней будут обращаться не как с Дженни Дистафф, а как с миссис Транквиллус. Я был очень доволен этой переменой в ее настроении; и, разговаривая с ней на разные темы, я не мог не вообразить, что вижу много от манер и образа действий ее мужа в ее замечаниях, ее фразах, тоне ее голоса и самом выражении ее лица. Это доставило мне невыразимое удовлетворение не только потому, что я нашел ей мужа, у которого она могла научиться многим похвальным вещам, но и потому, что я рассматривал ее подражание ему как безошибочный признак того, что она полностью любит его. Это наблюдение, которое, как я знал, никогда не подводит, хотя я не помню, чтобы кто-то другой его сделал. Естественная застенчивость ее пола мешала ей рассказать мне о силе ее собственной страсти; но я легко уловил ее из того представления, которое она дала мне о его страсти. «У меня есть все, — говорит она, — в Транквиллусе, о чем я могу желать; и наслаждаюсь в нем (что, собственно, вы мне и говорили, можно встретить в хорошем муже) нежностью любовника, заботой родителя и близостью друга». Меня переполняло чувство, когда я видел ее глаза, наполненные слезами привязанности, когда она говорила. «И разве нет, дорогая сестра, — сказал я, — большего удовольствия в обладании таким человеком, чем во всех маленьких нелепостях балов, собраний и экипажей, которые стоили мне столько усилий, чтобы заставить вас презирать?» Она ответила, улыбаясь: «Транквиллус сделал меня искренним новообращенным за несколько недель, хотя боюсь, что вы не смогли бы сделать этого за всю свою жизнь. По правде говоря, у меня есть только один страх, который висит надо мной и склонен доставлять мне беспокойство посреди всех моих удовольствий: я боюсь, вы должны знать, что я не всегда буду производить такое же приятное впечатление в его глазах, как сейчас. Вы знаете, брат Бикерстафф, что у вас репутация колдуна; и если у вас есть хоть один секрет в вашем искусстве, чтобы сделать вашу сестру всегда красивой, я была бы счастливее, чем если бы я была хозяйкой всех миров, которые вы показали мне в звездную ночь». «Дженни, — сказал я, — не прибегая к магии, я дам вам одно простое правило, которое не преминет сделать вас всегда приятной для человека, который питает к вам столь великую страсть и обладает столь ровным и разумным характером, как Транквиллус. Стремитесь нравиться, и вы должны нравиться; будьте всегда в том же расположении, в каком вы находитесь, когда просите об этом секрете, и, можете поверить мне на слово, вы никогда не будете нуждаться в нем. Непреложная верность, хорошее настроение и покладистость характера переживают все прелести красивого лица и делают его увядание невидимым».

Мы долго беседовали на эту тему, которая была одинаково приятна нам обоим; ибо должен признаться (так как я нежно люблю ее), я получаю столько же удовольствия, давая ей наставления для ее благополучия, сколько она сама — получая их. Поэтому я продолжил внушать эти чувства, рассказав об одном очень примечательном случае, который произошел в моем собственном ведении.

Несколько из нас веселились в доме друга в деревенской деревне, когда церковный сторож приходской церкви вошел в комнату в некотором удивлении и сказал нам, что, когда он копал могилу в алтаре, небольшой удар его кирки открыл истлевший гроб, в котором было несколько письменных бумаг. Наше любопытство немедленно возросло, так что мы отправились к месту, где работал сторож, и обнаружили большое скопление людей вокруг могилы. Среди прочих была одна старуха, которая сказала нам, что похороненная там особа была леди, чье имя я не считаю нужным упоминать, хотя в этой истории нет ничего, кроме того, что очень способствует ее чести [328]. Эта леди прожила несколько лет образцом супружеской любви и, умирая вскоре после своего мужа, который во всем соответствовал ее характеру в добродетели и привязанности, сделала своей предсмертной просьбой, чтобы все письма, которые она получила от него, как до, так и после своего замужества, были похоронены в гробу вместе с ней. Это, как я обнаружил при осмотре, были бумаги перед нами. Некоторые из них пострадали от времени настолько, что я мог разобрать лишь несколько слов; как, «Душа моя!», «Лилии!», «Розы!», «Дорожайший ангел!» и тому подобное. Одно из них (которое было разборчиво от начала до конца) гласило так:

«Мадам,

«Если вы хотите узнать величие моей любви, подумайте о своей собственной красоте. Это цветущее лицо, эта белоснежная грудь, эта грациозная фигура возвращаются каждое мгновение в мое воображение: яркость ваших глаз помешала мне закрыть свои с тех пор, как я видел вас в последний раз. Вы можете еще добавить к своей красоте улыбкой. Хмурый взгляд сделает меня самым несчастным из людей, так как я самый страстный из любовников».

Это наполнило всю компанию глубокой меланхолией — сравнить описание в письме с той особой, которая его вызвала, которая теперь была сведена к нескольким рассыпающимся костям и небольшой тлеющей кучке земли. С большим трудом я расшифровал другое письмо, которое начиналось со слов «Моя дорогая, дорогая жена». Это вызвало у меня любопытство увидеть, как стиль письма, написанного в браке, отличается от письма, написанного во время ухаживания. К моему удивлению, я обнаружил, что нежность скорее возросла, чем уменьшилась, хотя панегирик вращался вокруг другого достоинства. Слова были следующими:

«До этого короткого отсутствия я не знал, что люблю вас так сильно, как на самом деле; хотя в то же время я думал, что люблю вас настолько, насколько это возможно. Я в большом беспокойстве, как бы вы не испытывали какого-либо беспокойства, пока я лишен своей доли в нем, и не могу думать о том, чтобы вкушать какие-либо удовольствия, которые вы не разделяете со мной. Пожалуйста, дорогая, берегите свое здоровье, если не по другой причине, то потому, что вы знаете, что я не смог бы пережить вас. Естественно в разлуке делать признания в непреложной верности; но по отношению к столь большому достоинству это едва ли является добродетелью, особенно когда это лишь скудный возврат к тому, о чем вы давали мне такие постоянные доказательства с момента нашего первого знакомства.

«Я, и т. д.»

Случилось так, что дочь этих двух превосходных людей была рядом, когда я читал это письмо. При виде гроба, в котором было тело ее матери, рядом с телом ее отца, она разразилась потоком слез. Поскольку я слышал много хорошего о ее добродетели и наблюдал в ней этот пример сыновней почтительности, я не мог сопротивляться своей естественной склонности давать советы молодым людям и поэтому обратился к ней: «Юная леди, — сказал я, — вы видите, как коротко обладание той красотой, в которой природа была так щедра к вам. Вы находите, что печальное зрелище перед вами является противоречием первому письму, которое вы слышали на эту тему; тогда как вы можете заметить, что второе письмо, которое прославляет постоянство вашей матери, само по себе, будучи найденным в этом месте, является аргументом в его пользу. Но, мадам, я должен предостеречь вас, чтобы вы не думали, что тела, лежащие перед вами, — это ваш отец и ваша мать. Знайте, что их постоянство вознаграждается более благородным союзом, чем этим смешением их праха, в состоянии, где нет опасности или возможности второго разделения».

СНОСКИ:

[328] Нам говорят, что сын сэра Томаса Чичели, одного из адмиралов короля Вильгельма, сказал, что эта леди была его матерью и что письма были подлинными. Существует меццо-тинто миссис Сары Чичели работы Смита с картины Кнеллера. Сэр Томас Чичели (1618-1694) был генерал-мастером артиллерии; адмиралом был сэр Джон Чичели, который умер в 1691 году, оставив сына Джона.

№ 105. [ Стил.

From Thursday, Dec. 8, to Saturday, Dec. 10, 1709.

Шир-лейн, 9 декабря.

Как только мои полуночные занятия закончены, я позволяю себе лишь очень короткий отдых и снова встаю на упражнение другого рода; то есть, на фехтование. Так проходит моя жизнь в беспокойной погоне за славой и подготовке к защите себя от тех, кто на нее посягает. Эта тревога по поводу репутации — особое бедствие тонких душ, и делает их подверженными тысяче беспокойств, от которых люди с более грубым пониманием избавлены; так что нет ничего более обычного, чем видеть, как одна часть человечества живет в полном покое в таких обстоятельствах, которые сделали бы другую часть их совершенно несчастными.

Это может послужить предисловием к истории бедного Уилла Розина, скрипача из Уоппинга [329], который человек, созданный для счастья и тихой жизни, как никто другой; но в последнее время был запутан в столь многих запутанных и необоснованных бедствиях, что это сделало бы его (будь он человеком слишком тонкой чести) самым несчастным из всех смертных. Я узнал о его делах по чистой случайности. Несколько жителей узкого конца нашего переулка договорились навестить друзей за Сент-Кэтринс [330], где должно было быть веселое собрание, и они непременно хотели взять с собой старого джентльмена, как им угодно называть меня. Я, который ценю свою компанию по их доброй воле, которая естественно имеет тот же эффект, что и хорошее воспитание, не был слишком чопорным или слишком мудрым, чтобы принять приглашение. Наш замысел состоял в том, чтобы быть зрителями морского бала; на что я охотно согласился, при условии, что могу быть инкогнито, будучи естественно доволен обзором человеческой жизни во всех ее степенях и обстоятельствах.

Для этого веселья был немедленно послан за Уиллом Розином (который является Корелли [331] со стороны Уоппинга, как Том Скрейп — Бонончини [332] из Редрифа); но к нашему полному разочарованию, бедный Уилл был под арестом и просил помощи всех своих добрых хозяев и госпож, иначе он должен был отправиться в тюрьму. Вся компания приняла его послание с большой человечностью и очень щедро бросила свои полпенни в большую тарелку, что купило его искупление из рук судебных приставов. Во время переговоров о его освобождении у меня была возможность познакомиться с его историей.

Мистер Уильям Розин, из прихода Сент-Кэтрин, несколько преклонных лет и женат на молодой вдове, которая имеет над ним большое влияние: этот выродившийся век настолько извращен во всем, что даже в состоянии брака молодые претендуют на то, чтобы управлять своими старшими. Музыкант чрезвычайно любит ее; но часто вынужден откладывать свою скрипку, чтобы слушать более громкие ноты ее, когда ей угодно сердиться на него: ибо вы должны знать, Уилл не настолько значителен, чтобы наслаждаться ее обществом, кроме как когда она бранит его или использует его для ведения своих любовных дел. Ибо она женщина стратегии; и даже в той части мира, где можно было бы ожидать очень мало галантности, силой природного гения она может быть угрюмой, больной, не в духе, спленотичной, требовать новой одежды и больше денег, так же хорошо, как если бы она была воспитана в Чипсайде или Корнхилле. Она недавно была в тайном недовольстве из-за любовника, которого могла потерять из-за его женитьбы: ибо ее кавалер, мистер Иезекииль Бонифейс, был дважды оглашен в церкви, чтобы вступить в брак с миссис Уинифред Димпл, девицей из того же прихода. Вследствие этого миссис Розин была глубоко поражена той болезнью, которую хорошо управляемые мужья знают по описанию: «Я сама не знаю как»; и Уилл вскоре понял, что его дело — узнать причину ее меланхолии или страдать как причина ее самому. После долгих уговоров все, что он мог из нее вытянуть, было то, что она самая несчастная и самая порочная из всех женщин и у нее нет друга в мире, чтобы рассказать о своем горе. На это Уилл удвоил свои уговоры; но она сказала, что разобьет свое бедное сердце, если он не даст торжественную клятву на Книге, что не будет сердиться; и что он разоблачит человека, который обидел ее, перед всем миром, для облегчения ее ума, который иначе никак нельзя было успокоить. Скрипач был так тронут, что немедленно поцеловал ее, а затем Книгу. Когда его клятва была дана, она начала оплакивать себя и открыла ему, что (несчастная женщина, какой она была) она была неверна его ложу. Уилл был рад услышать, что это не хуже; но прежде чем он успел ответить: «Нет, — сказала она, — я сделаю вам все искупление, какое смогу, и приму позор на себя, провозгласив это всему миру, что является единственным, что может удалить мои нынешние страхи ума». Это было действительно слишком верно; ибо ее замысел состоял в том, чтобы предотвратить брак мистера Бонифейса, что было всем, чего она опасалась. Уилл был основательно рассержен и начал проклинать и ругаться, обычные выражения страсти у людей его положения. На что его жена — «Ах, Уильям! как хорошо вы помните клятву, которую дали, и бедствие вашей бедной жены, которая ничего не может скрыть от вас; я надеюсь, вы не будете таким клятвопреступником, чтобы нарушить свою клятву». Скрипач ответил, что его клятва обязывает его только не сердиться на то, что прошло; «но я вижу, вы намерены сделать меня посмешищем по всему Уоппингу». «Нет, нет, — ответила миссис Розин, — я вижу достаточно хорошо, к чему вы клоните, вы, слабодушный рогоносец — вы боитесь разоблачить Бонифейса, который оскорбил вашу бедную жену, и хотели бы убедить меня все еще страдать от укоров совести; но уверяю вас, сударь, я не собираюсь идти к дьяволу ради вас». Бедный Уилл не был создан для раздоров и, умоляя ее успокоиться, просил ее позаботиться о благе своей души по-своему, ибо он не скажет ей «нет» ни в чем.

Миссис Розин была настолько громкой и публичной в своих инвективах против Бонифейса, что родители его возлюбленной запретили оглашение, и его брак был предотвращен, что и было всем замыслом этой глубокой стратегии. Отец Бонифейса подал иск о клевете, арестовал скрипача и взыскал убытки. Это было бедствие, от которого его избавила компания; и вид, история и веселье доброго мужа после его освобождения дали повод для большого веселья; особенно когда Уилл, обнаружив, что у него есть друзья, которые поддержат его, провозгласил себя рогоносцем в качестве оскорбления семьи Бонифейсов. Вот человек спокойствия без чтения Сенеки! Какую работу произвел бы такой инцидент среди людей знатных? Братья и родственники с каждой стороны должны были бы быть выведены, и наследственная ненависть передавалась бы семьям, пока сами их имена оставались бы в мире. Кто поверил бы, что Ирод, Отелло и Уилл Розин были одного вида?

Существуют совершенно разные чувства, которые царят в гостиной и на кухне; и именно благодаря точке чести, когда она справедливо регулируется и непреложно соблюдается, некоторые люди превосходят других, так же как человечество в целом превосходит животных. Это напоминает мне отрывок из восхитительной поэмы под названием «Диспансерий» [333], где природа истинной чести искусно описана в ироничном порицании ее:

But e'er we once engage in honour's cause,

First know what honour is, and whence it was.

Scorned by the base, 'tis courted by the brave,

The hero's tyrant, and the coward's slave.

Born in the noisy camp, it lives on air;

And both exists by hope and by despair.

Angry whene'er a moment's ease we gain,

And reconciled at our returns of pain.

It lives when in death's arms the hero lies;

But when his safety he consults, it dies.

Bigoted to this idol, we disclaim

Rest, health, and ease, for nothing but a name.

Очень старый человек посетил меня сегодня в моих покоях и просил у меня поощрения и рекомендации для нового изобретения дверных молотков, которое, как он сказал, он сделал, и заявил, что учит деревенских слуг пользоваться ими. Я попросил его показать мне эксперимент этого изобретения; после чего он прикрепил один из своих молотков к двери моей гостиной. Затем он дал мне полный набор стуков, от одиночного стука кредитора и нищего до грохота дерзкого лакея знати, с несколькими украшениями и дребезжанием, никогда ранее не исполнявшимися. Он также проиграл несколько личных нот, отличая знакомого друга или родственника от самого модного посетителя; и указывая, когда нужно зажигать запасные свечи. У него есть несколько других диковинок в этом искусстве. Он ждет только моего одобрения основного замысла. Он теперь готов практиковать для тех, кто обратится к нему; но я отложил его публичную лицензию до следующего судебного дня.

N. B. — Он преподает под землей.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[329] Сэр Джон Хокинс («История музыки», IV, 379) дает отчет о музыкальных домах в Уоппинге, Шедуэлле и т. д. Стил одно время жил в Попларе и, возможно, тогда познакомился с Розином. См. № 23 «Медли», где Стил рассказывает историю о бале в музыкальном доме в Уоппинге, на котором присутствовали угольщики и моряки.

[330] Церковь Сент-Кэтрин-бай-зе-Тауэр стояла вблизи Темзы; она была снесена в 1825 году, когда строились доки Сент-Кэтрин. Приход или территория Сент-Кэтрин простирались от Тауэра до Рэтклиффа.

[331] Арканджело Корелли, знаменитый скрипач и композитор, скончался в Риме в 1713 году.

[332] Джованни Бонончини, младший сын музыканта Джованни Марии Бонончини, некоторое время был соперником Генделя. Опера «Камилла» была написана им в восемнадцатилетнем возрасте.

[333] Сэром Сэмюэлем Гартом, 1699 г.

№ 106. [ Стил.

From Saturday, Dec. 10, to Tuesday, Dec. 13, 1709.

Invenies dissecti membra poetæ.

Hor., 1 Sat. iv. 62.[334]

Кофейня Уилла, 12 декабря.

Сегодня вечером я сидел за боковым столиком и с большим удовольствием читал одну из своих собственных статей, не зная, что за мной кто-то наблюдает в комнате. Недолго я наслаждался этим тайным авторским удовольствием, как один джентльмен, чьими работами я был весьма увлечен, [335] обратился ко мне следующим образом: «Мистер Бикерстафф, вы знаете, что я уже несколько лет всецело посвятил себя Музам, и, возможно, вы удивитесь, когда я скажу вам, что решил остепениться и заняться делом: поэтому я прошу вас стать моим другом и порекомендовать мне покупателя на несколько товаров, которые у меня сейчас на руках». Я попросил его предоставить мне перечень, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему. «Прежде всего, — говорит он, — у меня есть история любви, изложенная в сонетах, начиная со стихотворения к неизвестной красавице и заканчивая эпиталамием. В нем я воспел ее жестокость, ее жалость, ее лицо, ее фигуру, ее остроумие, ее добродушие, ее танцы, ее пение...» Я не мог удержаться, чтобы не прервать его: «Это самая совершенная леди, — сказал я, — но обладает ли она на самом деле, при всех этих достоинствах, прекрасным голосом?» «Фу, — говорит он, — вы не верите, что такой человек существует в природе. Это было лишь моим занятием в одиночестве прошлым летом, когда у меня не было ни друзей, ни книг, чтобы развлечься». «Я собирался, — говорю я, — спросить ее имя, но вижу, что это лишь воображаемая возлюбленная». «Это правда, — ответил мой друг, — но ее зовут Флавия. У меня, — продолжал он, — во-вторых, есть сборник пасквилей, рассчитанных на Бат, Танбридж или любое место, где пьют воды, с пустыми местами для имен тех лиц, которые могут быть вписаны туда по случаю. Это все, что я рассказал о том, что у меня есть, порожденное любовью и злобой. У меня также в это время есть набросок героической поэмы о грядущем мире: [336] некоторые стихи, правда, слишком длинны или слишком коротки, поскольку это черновой набросок моих мыслей на эту тему». Я тогда сказал ему, что в таком виде она, вероятно, могла бы сойти за очень хорошую пиндарическую оду, и я полагаю, что знаю того, кто был бы готов заключить с ним сделку на этот счет. «Должен также сказать вам, что я написал к ней посвящение, которое занимает около четырех плотно исписанных страниц, оно может подойти любому, кто высок ростом и понимает латынь. У меня есть еще около пятидесяти сравнений, которые никогда не были применены, помимо двадцати трех описаний восхода солнца, которые могли бы быть очень полезны эпическому поэту. Это мои более громоздкие товары: кроме того, у меня есть несколько мелочей, с которыми я бы расстался по сходной цене; например, наблюдения о жизни и моральные сентенции, сведенные в несколько двустиший, очень подходящих для завершения актов пьес, и их можно легко ввести двумя или тремя строками прозы, как в трагедии, так и в комедии. Если бы я нашел покупателя, интересующегося латинской поэзией, я мог бы предложить ему два дюжины эпиграмм, которые из-за нескольких ложных количеств должны достаться почти даром».

Я выслушал джентльмена с большим вниманием и спросил его, не хочет ли он разбить свой груз и продавать товары в розницу, или же он намерен сбыть все оптом? Он сказал мне, что очень не хотел бы разделять их, если только не ради того, чтобы оказать услугу человеку благородного происхождения или кому-то, к кому я питаю особую дружбу. «Моя причина для вопроса, — сказал я, — лишь в том, что я знаю одного молодого джентльмена, который намерен появиться следующей весной в новой звенящей карете с фигурами девяти Муз на каждой стороне; и я полагаю, он был бы рад войти в мир в стихах». Мы не смогли продолжить наш договор из-за двух или трех критиков, которые присоединились к нам. Они, по-видимому, говорили о двух письмах, найденных в гробу и упомянутых в одной из моих недавних ночных бдений, [337] и пришли с просьбой, чтобы я сообщил любые другие из них, которые были разборчивы. Один из джентльменов изволил заметить, что это очень подходящий пример вдовьей верности; и сказал, что хотел бы, чтобы я добавил в качестве противопоставления следующий отрывок из «Гамлета». Юный принц еще не был знаком со всей виной своей матери, но обращает свои мысли к ее внезапной забывчивости об отце и непристойности ее поспешного брака.

----That it should come to this!

But two months dead! Nay, not so much, not two!

So excellent a king! that was to this

Hyperion to a satyr! So loving to my mother,

That he permitted not the winds of heaven

To visit her face too roughly! Heaven and earth!

Must I remember? why, she would hang on him,

As if increase of appetite had grown

By what it fed on. And yet, within a month!

Let me not think on't—Frailty, thy name is woman!

A little month! or ere those shoes were old,

With which she followed my poor father's body,

Like Niobe all tears; why she, even she—

O Heaven! a brute, that wants discourse of reason,

Would have mourned longer!—married with mine uncle,

My father's brother! But no more like my father

Than I to Hercules! Within a month!

Ere yet the salt of most unrighteous tears

Had left the flushing of her galled eyes,

She married—O most wicked speed! to post

With such dexterity to incestuous sheets!

It is not, nor it cannot come to good!

But break, my heart; for I must hold my tongue![338]

Различные душевные волнения и срывы страсти в этой речи восхитительны. Он затронул каждое обстоятельство, которое усугубляло факт и, казалось, было способно довести мысли сына до безумия. Нежность его отца к матери, выраженная в такой деликатной детали; не менее изысканно описанная любовь матери к отцу; великая и привлекательная фигура его покойного родителя, нарисованная истинным сыновним благочестием; его презрение к столь недостойному преемнику его ложа; но прежде всего, краткость времени между смертью отца и вторым браком матери, собранные вместе с таким беспорядком, составляют столь же благородную часть, как и любая другая в этой знаменитой трагедии. Обстоятельство времени я никогда не мог достаточно оценить. Вдовство длилось два месяца — это его первое размышление: но по мере того, как его негодование растет, он опускается до едва двух месяцев: затем до месяца; и, наконец, до «малого месяца». Но все это так естественно, что читатель сопровождает его в неистовстве его страсти и обнаруживает, что время незаметно сокращается в соответствии с различными проявлениями его презрения. Я не упомянул о кровосмешении ее брака, которое является столь очевидной провокацией; но не могу не заметить, что когда его ярость достигает своего пика, он восклицает: «О, слабость, имя тебе — женщина!», как бы ругая пол в целом, вместо того чтобы позволить себе думать, что его мать хуже других. — Desiderantur multa.

Поскольку мистер Джеффри Грогрэм сдался по своему письму от 7 декабря и прислал признание, что он мертв, прося распоряжения Компании похоронных дел о погребении по такой разумной ставке, которая не разорит его наследников: вышеупомянутый Грогрэм был мертв с самого рождения и ничего не добавил к своему небольшому наследству, мистер Бикерстафф принял вышеизложенное к рассмотрению; и, будучи осведомленным об искреннем и необычном поведении этого просителя, объявляет вышеупомянутого Джеффри Грогрэма живым человеком и не позволит ему похоронить себя из скромности; но требует, чтобы он оставался среди живых в качестве примера тем упрямым мертвецам, которые не хотят ни трудиться ради жизни, ни отправляться в могилу.

Примечание. — Мистер Грогрэм — первый человек, который явился по ордеру мистера Бикерстаффа на мертвецов.

Флоринда требует в своем письме от сего дня, чтобы ей позволили сойти за живую женщину, так как в прошлую субботу она танцевала дербиширский хорнпайп в присутствии нескольких друзей.

Удовлетворено; при условии, что она сможет доказать, что способна приготовить пудинг 24-го числа сего месяца.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[334] Слова Горация: «Invenias etiam disjecti membra poetæ».

[335] Возможно, Питер Энтони Моттё (1660-1718), драматург и переводчик Рабле и «Дон Кихота». В письме в № 288 «Зрителя» Моттё говорил о себе как об «авторе, ставшем торговцем», и описывал товары на своем складе на Лиденхолл-стрит. В № 552 Стил дал восторженный отчет о «просторных складах» своего друга, «наполненных и украшенных чаем, фарфором и индийскими товарами».

[336] Ср. описание Тома Спиндла в № 47.

[337] См. № 104.

[338] «Гамлет», акт I, сц. 2.

№ 107. [ Стил.

From Tuesday, Dec. 13, to Thursday, Dec. 15, 1709.

——Ah miser,

Quanta laborabas Charybdi

Digne puer meliore flammâ!

Hor., 1 Od. xxvii. 18.

Шир-лейн, 14 декабря.

Около четырех часов пополудни, в час, когда я обычно готовлюсь к приему гостей, вошел джентльмен, который, как я сначала полагал, пришел с каким-то обычным вопросом; но по мере того, как он приближался ко мне, я увидел на его лице глубокую печаль, смешанную с некоторой искренней безмятежностью, которая вызвала у меня внезапную симпатию к нему. Он пристально смотрел и выказывал рассеянность, собираясь сообщить мне о своем деле. Но наконец, овладев собой, он сказал с видом большого уважения: «Сэр, было бы оскорблением вашим познаниям в оккультных науках рассказывать вам, в чем мое горе; смею сказать, вы читаете его на моем лице: поэтому я прошу вашего совета как самый несчастный из всех людей». Большой опыт сделал меня особенно проницательным в обнаружении недугов, и я вскоре увидел, что его недуг — любовь. Затем я обратился к своей записной книжке и нашел его случай под словом «кокетка»; и, просматривая каталог, который я составил в этом великом городе из всех подпадающих под этот характер, я увидел, что при имени Синтии его приступ охватил его. Я трижды повторил это имя в задумчивости и сразу заметил, что его пульс участился на две трети; когда его глаза, вместо дикости, с которой они смотрели при его входе, взглянули на меня со всей возможной нежностью, не без слез. «О, сэр! — сказал он, — вы не знаете, с каким недостойным обращением я столкнулся со стороны женщины, в которую моя душа влюблена. Я мог бы смотреть на нее до конца своего существования; но когда я делал это в последнее время, я обнаружил, что ее глаза устремлены на другого. Ей сейчас двадцать два года, в полном расцвете ее чар, которыми она когда-то признавалась, что наслаждалась лишь постольку, поскольку они делали ее выбор меня из толпы поклонников более обязывающим. Но посреди этого счастья, вот так, мистер Бикерстафф, что молодой Квиксетт, который только что приехал в город, не имея иных рекомендаций, кроме того, что он сносно красив и чрезмерно богат, завоевал ее сердце столь бесстыдным образом, что она умирает по нему. Одним словом, я хотел бы посоветоваться с вами, как излечить себя от этой страсти к неблагодарной женщине, которая торжествует в своей лживости и не может сделать ни одного человека счастливым, потому что ее собственное удовлетворение состоит главным образом в способности причинять страдания. Я знаю, что Квиксетт в настоящее время значим для нее лишь по той причине, что он может обходиться без нее и не чувствовать боли от потери. Позвольте мне поэтому просить вас, сэр, укрепить мой разум против легкомыслия непостоянной, с которой следует обращаться только с пренебрежением». Все это время я просматривал свои рецепты и спросил его, есть ли у него хорошие зимние сапоги. «Сапоги, сэр!» — сказал мой пациент. Я продолжал: «Вы можете легко добраться до Харвича за день, чтобы быть там, когда отходит пакетбот». «Сэр, — сказал влюбленный, — я вижу, вы предназначаете меня для путешествий; но увы! Я не знаю языков; для меня будет то же самое, что и одиночество, находиться в чужой стране. Я, — продолжал он, вздыхая, — много лет влюблен в это создание и почти потерял даже свой английский, по крайней мере, чтобы говорить так, как все остальные. Я спросил нашего арендатора, который приехал на днях в город с арендной платой, есть ли в цветущем лугу возле дома моего отца в деревне какой-нибудь пастух. Я называю пещеру гротом уже три года и должен общаться с обычными людьми и часто бывать среди занятых людей некоторое время, прежде чем смогу вернуть свои обычные слова». Я улыбнулся его насмешке над самим собой, хотя хорошо видел, что она исходит от тяжелого сердца. «Вы, — сказал я, — конечно, знакомы с некоторыми генералами; предположим, вы отправились бы в поход?» «Если бы я это сделал, — сказал он, — я бы рискнул больше, чем кто-либо там, ибо я был бы в опасности умереть с голоду; мой отец такой неуступчивый старый джентльмен, что он сказал бы мне, что ему и так трудно платить налоги на войну, не делая это еще более дорогим за счет пособия мне. При всем этом он так же нежен, как и суров, а я его единственный сын».

Я посмотрел на молодого джентльмена с большой нежностью, и не как врач, а как друг; ибо я говорил с ним так пространно, что если бы я разделил свою речь на отдельные предписания, я уверен, что дал бы ему советов на двести фунтов. Он слушал меня с большим вниманием, кланяясь, улыбаясь и выказывая все другие признаки того естественного хорошего воспитания, которое искренние натуры проявляют к тем, кто старше и мудрее их самих. Я развлекал его следующим образом: «Мне жаль, сэр, что ваша страсть имеет столь давнюю дату, ибо зло гораздо легче излечимо в своем начале; но в то же время должен признать, что вы не виноваты, поскольку ваша молодость и достоинства были злоупотреблены одним из самых очаровательных, но самых недостойных сортов женщин — кокетками. Кокетка — это целомудренная соблазнительница, и отличается от обычной лишь так же, как солдат, совершенный в упражнениях, отличается от того, кто действительно находится на службе. Это горе, как и всякое другое, лечится только временем; и хотя вы убеждены в этот момент, так же, как будете через десять лет, что ее следует презирать и игнорировать, вы видите, что не должны ожидать своего исцеления от силы разума. Лекарство, следовательно, только во времени, а ускорение исцеления — только в способе использования этого времени. Вы ответили мне насчет путешествий и похода, так что нам остается только Великобритания, чтобы избежать ее. Будьте же самим собой и прислушайтесь к следующим правилам, которые только и могут быть полезны вам в этом необъяснимом недуге, при котором пациент часто противится даже своему выздоровлению. Некоторым принесло пользу заняться делом; но поскольку это может быть не в вашем духе, поезжайте в свое поместье, займитесь своими гончими и рискните жизнью, от которой вы устали, через каждую изгородь и канаву в округе. Это полезные средства; но если у вас хватит решимости, лучше оставайтесь в городе и восстановитесь даже в том городе, где она обитает. Примите особые меры, чтобы избегать всех мест, где вы можете случайно встретить ее, и избегайте вида всего, что может напомнить вам о ней: есть зараза во всем, что относится к ней; вы обнаружите, что ее дом, ее карета, ее слуги и даже ее комнатная собачка — это все инструменты мучения. Скажите мне серьезно, думаете ли вы, что могли бы вынести вид ее веера?» Он покачал головой на этот вопрос и сказал: «Ах! Мистер Бикерстафф, вы, должно быть, были пациентом, иначе вы не могли бы быть таким хорошим врачом». «По правде говоря, — сказал я, — около тридцатого года моей жизни я получил рану, которая до сих пор оставила шрам в моем сознании, который никогда не будет полностью стерт временем или философией».

«Средства, которые я нашел наиболее эффективными для своего исцеления, были размышления о дурном обращении, которое я получил от женщины, которую любил, и удовольствии, которое, как я видел, она получала от моих страданий.

«Я считал страдания, которые она мне причинила, величайшими, которые могут выпасть на долю человеческого существа, в то же время она не причиняла этого тому, кто был ее врагом, тому, кто причинил ей вред, тому, кто желал ей зла; но человеку, который любил ее больше, чем кто-либо другой любил ее, и больше, чем было возможно для него любить кого-либо другого.

«Во-вторых, я приложил усилия, чтобы рассмотреть ее во всех ее несовершенствах; и чтобы быть уверенным, что буду слышать о них постоянно, поддерживал компанию с теми ее подругами, которые были ее самыми близкими и интимными знакомыми.

«Среди ее величайших несовершенств я все еще останавливался на ее низости ума и неблагодарности, которые заставляли ее торжествовать при боли и муках человека, который любил ее, и того, кто в те дни (без тщеславия будь сказано) считался заслуживающим ее любви.

«Короче говоря, она вышла замуж за другого, что свело бы меня с ума, если бы он оказался хорошим мужем; но к моему великому удовольствию, он обращался с ней сначала с холодностью, а потом с презрением. Я слышал, что он до сих пор очень плохо с ней обращается; и мне сообщили, что она часто говорит своей горничной: «Это справедливая месть за мою ложь моей первой любви: какой я несчастный человек, что могла бы выйти замуж за знаменитого мистера Бикерстаффа».

Мой пациент посмотрел на меня с каким-то меланхоличным удовольствием и сказал, что не думал, что возможно человеку дожить до возраста, в котором я сейчас нахожусь, который на тридцатом году жизни был замучен этой страстью в ее неистовстве. «Что касается меня, — сказал он, — я не могу в этом состоянии ни есть, ни пить, ни спать; ни поддерживать компанию ни с кем, кроме двух или трех друзей, которые находятся в таком же положении».

«Тут, — ответил я, — вы неправы; ибо как вы не должны избегать ничего больше, чем компании с самим собой, так вы должны быть особенно осторожны в компании с людьми, подобными вам. Пока вы делаете это, вы лишь потакаете своему недугу.

«Я не должен отпускать вас без дальнейших инструкций. Если возможно, перенесите свою страсть с женщины, в которую вы сейчас влюблены, на другую; или если вы не можете этого сделать, измените саму страсть на какую-то другую страсть; то есть, говоря более прямо, найдите какую-нибудь другую приятную женщину: [339] или если вы не можете этого сделать, станьте алчным, честолюбивым, сутяжным; превратите свою любовь к женщине в любовь к прибыли, продвижению, репутации; и на время полностью отдайтесь этому преследованию.

«Это метод, который мы иногда применяем в медицине, когда превращаем отчаянную болезнь в ту, которую можем легче вылечить».

Он мало что ответил на все это, кроме восклицания: «Ах, сэр!», ибо его страсть свела его речь к междометиям.

«Есть еще одна вещь, которая является немедленной смертью для человека в вашем состоянии, и поэтому ее следует избегать с величайшей осторожностью и осмотрительностью: это, одним словом, думать о своей возлюбленной и сопернике вместе, будь то прогулка, беседа, заигрывание...» «Черт возьми!» — воскликнул он, — «кто может это вынести?» Чтобы успокоить его, ибо я очень жалел его: «Придет время, — сказал я, — когда вы не только вынесете это, но и посмеетесь над этим. В качестве подготовки к этому, катайтесь каждое утро по крайней мере час с ветром прямо в лицо. По возвращении вспоминайте несколько наставлений, которые я вам сейчас дал, и выпейте после них бутылку спа-воды. Повторяйте это каждый день в течение месяца подряд, и пусть я увижу вас в конце его». Он прощался со многими благодарностями и некоторым появлением утешения на лице, когда я позвал его обратно, чтобы сообщить, что у меня есть частная информация о замысле кокеток скупить всю настоящую спа-воду в городе; после чего он поспешно удалился с решимостью подготовить все необходимое для начала своего режима на следующее утро.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[339] Этот отрывок был осужден Томасом Бейкером в № 72 «Женского Болтуна» (21 декабря 1707 г.): «Мудрость, добродетель и трудолюбие всегда были неотделимы от знаменитого Бикерстаффа; но если персонажи, которые впервые рекомендовали его публике и по которым только он был известен миру, больше не встречаются в тех работах, которые выходят под его именем, то автор мертв, а статьи подложны» и т. д.

№ 108. [ Аддисон.

From Thursday, Dec. 15, to Saturday, Dec. 17, 1709.

Pronaque cum spectent animalia cætera terram,

Os homini sublime dedit, cælumque tueri

Jussit.——

Овидий, Метаморфозы, I, 85.

Шир-лейн, 16 декабря.

Невозможно представить, какой эффект на некоторые темпераменты оказывают хорошо подобранное освещение, правильные формы и порядки в собраниях. Я уверен, что чувствую это настолько необычным образом, что не могу в течение дня или двух избавиться от любого очень красивого или неприятного впечатления, которое получаю в таких случаях. По этой причине я часто заглядываю в театр, чтобы расширить свои мысли и согреть свой ум какими-то новыми идеями, которые могут быть полезны мне в моих ночных бдениях. В этом расположении духа я вошел в театр на днях и поместился в его углу, очень удобном для наблюдения, не будучи самому замеченным. Я обнаружил, что аудитория затаилась в очень глубоком внимании, и не сомневался, что какая-то благородная трагедия находится как раз в своем кризисе, или что должен раскрыться инцидент, который определит судьбу героя. Пока я был в этом ожидании, ожидая каждую минуту увидеть своего старого друга мистера Беттертона [340], появляющегося во всем величии страдания, к моему невыразимому изумлению, появился монстр с лицом между ног; и пока я смотрел, он поднялся на одну ногу в такой вертикальной позе, что другая выросла на прямой линии над его головой. [341] Впоследствии он скрутился в движения и извивы нескольких различных животных, и после большого разнообразия форм и трансформаций ушел со сцены в образе человеческого существа. Восхищение, аплодисменты, удовлетворение аудитории во время этого странного развлечения невозможно выразить. Мне было очень неловко за моих дорогих соотечественников, и я оглядывался с некоторым опасением, боясь, что присутствует какой-нибудь иностранец. Возможно ли, думал я, чтобы человеческая природа могла радоваться своему позору и находить удовольствие в том, чтобы видеть свою собственную фигуру, превращенную в насмешку и искаженную в формы, которые вызывают ужас и отвращение? Есть что-то неискреннее и аморальное в способности выносить такое зрелище. Людей с элегантным и благородным умом шокирует, когда характеры лиц, заслуживающих уважения за свою добродетель, знания или услуги своей стране, помещаются в неправильном свете и путем искажения становятся предметом шутовства. Такое тонкое отвращение, конечно, не встречается среди вульгарных; но мне кажется удивительным, что те, у кого нет ничего, кроме внешней фигуры, чтобы отличить их как людей, должны находить удовольствие в том, чтобы видеть ее оскорбленной, опороченной и опозоренной.

Должен признаться, нет ничего, что больше радует меня во всем, что я читаю в книгах или вижу среди человечества, чем такие отрывки, которые представляют человеческую природу в ее надлежащем достоинстве. Поскольку человек — это существо, состоящее из различных крайностей, в нем есть что-то очень великое и очень низкое: искусный художник может нарисовать отличную картину его в любом из этих видов. Лучшие авторы древности брали его с более выгодной стороны. Они культивируют естественное величие души, пробуждают в ней благородное честолюбие, питают ее надеждами на бессмертие и совершенство и делают все, что могут, чтобы расширить перегородку между добродетельными и порочными, делая разницу между ними такой же великой, как между богами и животными. Короче говоря, невозможно прочитать страницу у Платона, Туллия и тысячи других древних моралистов, не став от этого более великим и лучшим человеком. Напротив, я никогда не мог читать ни одного из наших модных французских авторов, или тех из нашей собственной страны, которые являются подражателями и поклонниками этой пустяковой нации, не будучи некоторое время в дурном настроении с самим собой и со всем, что меня окружает. Их дело — принижать человеческую природу и рассматривать ее в ее худших проявлениях. Они дают низкие интерпретации и низменные мотивы самым достойным действиям: они сводят добродетель и порок к конституции. Короче говоря, они стремятся не делать различий между человеком и человеком, или между видом людей и видом животных. В качестве примера такого рода авторов, среди многих других, пусть кто-нибудь изучит знаменитого Ларошфуко, который является великим философом для утешения праздной, завистливой и никчемной части человечества.

Я помню молодого джентльмена умеренного понимания, но большой живости, который, окунувшись во многих авторов такого рода, получил немного поверхностных знаний, как раз достаточно, чтобы стать атеистом или вольнодумцем, но не философом или человеком здравого смысла. С этими достижениями он отправился навестить своего отца в деревню, который был простым, грубым, честным человеком и мудрым, хотя и не ученым. Сын, который использовал все возможности, чтобы показать свою ученость, начал устанавливать новую религию в семье и расширять узость их деревенских понятий; в чем он преуспел настолько, что своими застольными разговорами свел с ума дворецкого и поколебал свою старшую сестру. Старый джентльмен начал тревожиться из-за расколов, которые возникли среди его детей, но еще не верил, что доктрина его сына настолько пагубна, как она была на самом деле, пока однажды, говоря о своей легавой, сын не сказал, что не сомневается, что Трей так же бессмертен, как и любой из членов семьи; и в пылу спора сказал отцу, что сам он ожидает умереть как собака. На что старик, вскочив в очень большом гневе, закричал: «Тогда, мерзавец, ты будешь жить как она»; и, взяв в руку трость, выбил из него его систему. Это оказало на него такой хороший эффект, что с того дня он взялся за ум, принялся читать хорошие книги и теперь является бенчером в Миддл-Темпле.

Я не упоминаю эту часть истории с избиением с целью привлечь светскую власть к делам такого рода; но, конечно, если она когда-либо проявляет себя в делах мнения и спекуляции, она должна делать это в отношении таких поверхностных и презренных претендентов на знания, которые стремятся дать человеку мрачные и неудобные перспективы его бытия и разрушить те принципы, которые являются поддержкой, счастьем и славой всех общественных обществ, а также частных лиц.

Я думаю, это одно из Золотых изречений Пифагора, что человек должен заботиться прежде всего о том, чтобы иметь должное уважение к самому себе; [342] и несомненно, что этот распущенный сорт авторов, которые стремятся принизить человечество, стараются разочаровать и разрушить то, что самые утонченные духи пытались продвинуть с начала мира. Сама цель одежды, хорошего воспитания, внешних украшений и церемоний состояла в том, чтобы возвысить человеческую природу и выставить ее в выгодном свете. Архитектура, живопись и скульптура были изобретены с той же целью; как, действительно, каждое искусство и наука способствуют украшению жизни и стиранию или отбрасыванию в тень низких или низменных частей нашей природы. Поэзия выполняет эту великую цель больше, чем все остальное, как можно видеть в следующем отрывке, взятом из «Прогресса знания» сэра Фрэнсиса Бэкона, [343] который дает более верный и лучший отчет об этом искусстве, чем все тома, которые когда-либо были написаны о нем.

«Поэзия, особенно героическая, кажется, поднята целиком на благородном фундаменте, что много значит для достоинства человеческой природы. Ибо, видя, что этот чувственный мир по достоинству уступает душе человека, поэзия, кажется, наделяет человеческую природу тем, что история отрицает, и дает удовлетворение уму, по крайней мере, тенью вещей, где субстанция не может быть получена. Ибо если дело тщательно рассмотреть, из поэзии можно извлечь сильный аргумент, что более величественное величие вещей, более совершенный порядок и более прекрасное разнообразие радуют душу человека, чем что-либо, что можно найти в природе после Грехопадения. Поэтому, видя, что акты и события, которые являются предметом истинной истории, не обладают той амплитудой, чтобы удовлетворить ум человека; поэзия готова под рукой выдумать акты более героические. Поскольку истинная история сообщает об успехах дел, не соразмерных заслугам добродетелей и пороков, поэзия исправляет это и представляет события и судьбы в соответствии с заслугами и в соответствии с законом Провидения. Поскольку истинная история из-за частого пресыщения и подобия вещей вызывает отвращение и пренебрежение в уме человека, поэзия радует и освежает душу, воспевая вещи редкие и разнообразные, и полные превратностей. Так что поэзия служит и способствует наслаждению, великодушию и морали; и поэтому она может казаться заслуженно имеющей некоторое участие божественности, потому что она возвышает ум и возносит дух высокими восторгами, соразмеряя показы вещей желаниям ума; а не подчиняя ум вещам, как это делают разум и история. И этими соблазнами и соответствиями, которыми она лелеет душу человека, соединенными также с созвучием музыки, посредством которой она может более сладко проникнуть; она завоевала такой доступ, что была в оценке даже в грубые времена и варварские народы, когда другое знание оставалось исключенным».

Но нет ничего, что благоприятствовало бы и соответствовало этому естественному величию и достоинству человеческой природы так сильно, как религия, которая не только обещает полное очищение ума, но и прославление тела, и бессмертие обоих.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[340] См. № 71.

[341] Реклама в рукописях Харли (Коллекция Бэгфорда, 5961) описывает выступления молодого мастера поз из Эксетера: «Он заставляет свои тазобедренные и плечевые кости встретиться вместе; стоит на одной ноге и вытягивает другую по прямой линии над головой, на пол-ярда». Было высказано предположение, что мастером поз, на которого намекал Аддисон, был Джозеф Кларк, о котором существуют различные гравюры; но он умер в 1690 году и поэтому не мог быть виден Айзеком Бикерстаффом «на днях» в 1709 году.

[342] «Золотые изречения», 12.

[343] Вторая книга, III, 4, 2.

№ 109. [ Стил.

From Saturday, Dec. 17, to Tuesday, Dec. 20, 1709.

Perditur hæc inter miseris lux.—Hor., 2 Sat. vi. 59.

Шир-лейн, 19 декабря.

Несколько лет не было такого шума в нашем районе, как сегодня вечером около шести. В нижнем конце переулка было передано, что приближаются великие похороны. В следующее мгновение вперед, в очень поспешной, а не торжественной манере, двинулась длинная вереница огней, когда наконец лакей, в самом расцвете молодости и здоровья, изо всех сил проделал все искусство стука в дверь дома рядом со мной и закончил свою дробь настоящим завершающим ударом. Это не только привело к двери, в которую он стучал, но и к двери каждого в переулке в одно мгновение. Среди прочих моя деревенская служанка подняла тревогу и, немедленно подбежав ко мне, сказала, что там прекрасная, прекрасная леди, у которой трое мужчин с погребальными факелами прокладывали путь перед ней, которую несли двое мужчин на шестах, с зеркалами по обе стороны от нее, и одно зеркало также перед ней, сама она выглядела самой хорошенькой из всех, что когда-либо были. Девушка продолжала свой рассказ, когда леди подошла к моей двери в своем кресле, перепутав дом. Как только она вошла, я увидел, что она ученица мистера Айзека [344] по ее говорящему виду и подобающей паузе, которую она сделала, когда начала свое извинение. «Вы удивитесь, сэр, — сказала она, — что я беру на себя эту свободу, будучи совершенно незнакомой вам: кроме того, может быть сочтено неприличием, что я посещаю мужчину». Она сделала здесь милое колебание и поднесла веер к лицу. Затем, как будто обретая решимость, она продолжила: «Но я думаю, вы сказали, что мужчины вашего возраста не имеют пола; поэтому я могу быть так же свободна с вами, как и с кем-то из своего собственного». Леди оказала мне честь проконсультироваться со мной по некоторым частным вопросам, о которых я не вправе сообщать. Но прежде чем она ушла, она предъявила длинный список имен, в который она заглядывала, чтобы узнать, куда ей идти дальше. Должен признаться, я едва мог удержаться, чтобы не обнаружить ей немедленно, что я тайно смеялся над фантастической регулярностью, которую она соблюдала, тратя свое время; но я, казалось, потакал ей в этом из любопытства услышать ее собственное мнение о ее образе жизни. «Мистер Бикерстафф, — сказала она, — вы не можете себе представить, как много вы обязаны мне, оставаясь так долго с вами, имея столько визитов, которые нужно сделать; и действительно, если бы у меня не было надежды, что треть тех, к кому я иду, будет вне дома, я была бы не в состоянии закончить их сегодня вечером». «Мадам, — сказал я, — вы в такой спешке и замешательстве, и идете только к тем, кого у вас нет желания видеть?» «Да, сэр, — сказала она, — у меня есть несколько человек, с которыми я поддерживаю постоянную переписку и пунктуально возвращаю визит за визитом каждую неделю, и все же мы не видели друг друга с прошлого ноября, что было двенадцать месяцев назад».

Она продолжала с очень хорошим видом и, устремив глаза на свой список, сказала мне, что обязана проехать около трех с половиной миль, прежде чем прибудет в свой собственный дом. Я спросил, каким образом был составлен этот список, писали ли люди свои имена ей и просили об этом одолжении, или как она узнала, что ее не обманули в ее списке? «Метод, который мы принимаем, — говорит она, — заключается в том, что швейцар или слуга, который приходит к двери, записывает все имена тех, кто приходит навестить нас, и все такие имеют право на ответный визит». «Но, — сказал я, — мадам, я полагаю, тех, кто ищет друг друга и знает друг друга по сообщениям, можно понимать только как кандидатов на взаимную благосклонность; и что после стольких приветствий [345] вы продолжаете посещать или нет, как вам нравится ход репутации или состояния друг друга». «Вы понимаете это правильно, — сказала она, — и мы становимся друзьями, как только убеждаемся, что наша неприязнь друг к другу может иметь какое-то значение; ибо, по правде говоря, — сказала она (ибо бесполезно скрывать что-либо от человека вашей проницательности), — общие визиты делаются не из доброй воли, а из страха перед недоброй волей. Пунктуальность в этом случае часто является подозрительным обстоятельством; и нет ничего более обычного, чем когда леди говорит: «Надеюсь, она ничего не слышала о том, что я сказала о ней, что она становится такой близкой со мной». Но действительно, мой швейцар такой тупой и небрежный, что я боюсь, он не записал и половины людей, которым я должна нанести визиты». «Мадам, — сказал я, — мне кажется, было бы очень уместно, если бы ваш джентльмен-ушер или камергер всегда вел учет в виде дебета и кредита. Я знаю одну городскую леди, которая использует этот метод, что я считаю очень похвальным; ибо хотя вы, возможно, в придворной части города можете принимать у двери и освещать лучше, чем внутри Темпл-Бар, но я должен отдать должное моим друзьям, леди внутри стен, признав, что они гораздо более точны в своей переписке. Леди, которую я собирался упомянуть в качестве примера, всегда имеет второго ученика из конторы для своего собственного использования в свой день визитов, и он очень методично записывает все визиты, которые ей наносятся. Я очень хорошо помню, что первого января прошлого года, когда она подводила итоги за 1708 год, это выглядело так:

 Mrs. Courtwood.
Dr.
Per contra.
Cr.

 To seventeen hundred and four visits received
1704
By eleven hundred and nine paid
1109

Due to balance
595

 1704

«Эта дворянка — женщина большой экономии и не побоялась дойти до сути своих дел; и поэтому приказала своему ученику зачислить ей в кредит неуместные визиты леди Изи в неправильные дни и вычесть только двенадцать процентов. У него также были приказы вычесть полтора процента из общего числа тех, кому она отказывала в приеме, прежде чем установила день; и после принятия этих надлежащих статей кредита с ее стороны, у нее оставалось в задолженности только пятьсот. Она приказала мужу купить пару свежих каретных лошадей; и без иных потерь, кроме смерти двух лакеев и церковного кашля, навлеченного на ее кучера, она была чиста перед миром 10 февраля прошлого года и держится так наперед, что платит всем по их заслугам, и все же ежедневно заводит новые знакомства». Я не знаю, была ли эта приятная посетительница вдохновлена примером леди, о которой я ей рассказал, но она немедленно исчезла из моего поля зрения, поскольку, по-видимому, столь же необходимым пунктом хорошего воспитания является уйти, как будто вы украли что-то из дома, как и войти, как будто вы пришли поджечь его. Я не знаю ни одной вещи, которая способствовала бы уменьшению уважения, которое люди здравого смысла питают к прекрасному полу, так сильно, как эта статья визитов. Молодая леди не может выйти замуж, как все бездельники в городе должны бить татуировку из одного квартала города в другой, чтобы показать, что они знают, что происходит. Если человек чести раз в век женится на женщине с достоинствами за ее внутреннюю ценность, завистливые существа все в движении в одно мгновение, чтобы сделать это известным сестринству как неблагоразумие, и опубликовать в городе, сколько фунтов он мог бы иметь, чтобы быть обеспокоенным одной из них. После того, как они устают от этого, следующее дело — сделать свои комплименты супружеской паре и их родственникам. Они одинаково заняты на похоронах, и смерть высокопоставленного лица всегда сопровождается убийством нескольких пар каретных лошадей и носильщиков. В обоих случаях посетители совершенно не затронуты ни радостью, ни печалью. По этой причине их поздравления и соболезнования одинаково являются словами, принятыми в обиходе; и можно было бы счесть удивительно невоспитанным того, кто строил бы на таких выражениях как на поощрениях, чтобы ожидать от них какого-либо проявления дружбы.

Так истинные причины жизни и твердые удовольствия жизни теряются в показухе, обмане и дерзости. Что касается меня, я думаю, что большинство несчастий в семьях возникает из-за пустякового способа, которым женщины проводят свое время, и удовлетворяют только свои глаза и уши, вместо своего разума и понимания.

Прекрасная молодая женщина, воспитанная под руководством матери, совершающей визиты, знает все, что возможно ей узнать по слухам, и видит, что добродетельные и порочные используются так безразлично, что страхи, с которыми она рождается, ослабевают, а желания потакаются, пропорционально ее любви к этому легкому и пустяковому разговору. Я знаю, что говорю как старик; но я должен продолжать говорить, что думаю, что общее принятие смешанной компании и милые парни, которые допускаются на эти собрания, дают молодой женщине столь ложное представление о жизни, что она обычно воспитывается с презрением к тому сорту достоинств в мужчине, который только и может сделать ее счастливой в браке; и несчастный, на чью долю она выпадает, очень часто получает в свои объятия кокетку с остатками сердца, давно отданного какому-нибудь щеголю.

Получив от Общества похоронных дел различные жалобы на упрямое и непокорное поведение нескольких мертвых лиц, которые были виновны в очень больших бесчинствах и беспорядках и тем самым пропустили надлежащее время своего погребения; и получив, с другой стороны, много апелляций от вышеупомянутых мертвых лиц, в которых они желают быть выслушанными до такого их погребения; я назначил среду, 21-е число сего месяца, в качестве чрезвычайного судебного дня для выслушивания обеих сторон. Если поэтому кто-либо может заявить, почему они или кто-либо из их знакомых должны или не должны быть похоронены, я желаю, чтобы они были готовы со своими свидетелями в это время, или чтобы они навсегда после этого держали свои языки.

Примечание. — Это последнее слушание по данному предмету.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[344] Учитель танцев (см. № 34).

[345] Ср. Свифт, «Журнал для Стеллы», 10 мая 1712 г. — «Я возвращал визиты тем, кто присылал приветствия во время моей болезни»; и «Стихи на собственную смерть», 1731 г. (цитируется мистером Добсоном):

"When daily howd'y's come of course,

And servants answer, 'Worse and worse!'"

Слуги часто посылались, чтобы сделать эти вежливые запросы; и Стил говорит о «слугах с приветствиями наших женщин» («Зритель», № 143).

№ 110. [ Аддисон и Стил. [346]

From Tuesday, Dec. 20, to Thursday, Dec. 22, 1709.

----Quæ lucis miseris tam dira cupido?— Вергилий, Энеида, VI, 721.

Шир-лейн, 21 декабря.

Как только я занял свое судейское кресло, я приказал своему клерку мистеру Лилли прочитать собранию (которые собрались согласно уведомлению) определенную декларацию в качестве обвинения, чтобы открыть цель моей сессии, которая сводилась только к этому объяснению, что как другие суды часто созывались, чтобы потребовать исполнения приговора над лицами, мертвыми по закону, так этот был созван, чтобы отдать последние распоряжения относительно тех, кто был мертв по разуму. Адвокат новой Компании похоронных дел возле Хеймаркета появился от имени этого полезного общества и принес обвинение против молодой женщины, которая сама стояла у бара передо мной. Мистер Лилли прочитал ее обвинительный акт, который по существу заключался в том, что, поскольку миссис Ребекка Пиндуст, из прихода Сент-Мартин-ин-зе-Филдс, с помощью одного инструмента, называемого зеркалом, и с помощью дальнейшего использования определенного наряда, сделанного либо из батиста, муслина или других льняных изделий, на своей голове, достигла такого злого искусства и магической силы в движении своих глаз и повороте своего лица, что она, вышеупомянутая Ребекка, предала смерти нескольких молодых людей вышеупомянутого прихода; и что вышеупомянутые молодые люди признали в определенных бумагах, обычно называемых любовными письмами (которые были представлены в суде, позолоченные по краям и запечатанные специальным воском, с определенными любовными и очаровательными словами, выгравированными на вышеупомянутых печатях), что они умерли за вышеупомянутую Ребекку: и поскольку вышеупомянутая Ребекка упорствовала в вышеупомянутой злой практике; этот образ жизни вышеупомянутое общество истолковало как, согласно прежним эдиктам, состояние смерти, и потребовало распоряжения о погребении вышеупомянутой Ребекки.

Я посмотрел на девушку с большой человечностью и попросил ее ответить на то, что было сказано против нее. Она сказала, что это действительно правда, что она практиковала все искусства и средства, которые могла, чтобы счастливо устроить себя в браке, но думала, что не подпадает под осуждение, выраженное в моих трудах за то же самое; и смиренно надеялась, что я не осужу ее за невежество ее обвинителей, которые, согласно их собственным словам, скорее представили ее убивающей, чем мертвой. Она далее утверждала, что выражения, упомянутые в бумагах, написанных ей, стали просто словами, и что она всегда была готова выйти замуж за любого из тех, кто говорил, что они умерли за нее; но что они совершали побег, как только обнаруживали, что их жалеют или им верят. Она закончила свою речь, пожелав, чтобы я в будущем установил значение слов «я умираю» в письмах любви.

Миссис Пиндуст вела себя с таким видом невинности, что легко вызвала доверие и была оправдана. По этому случаю я установил незыблемое правило: всякий, кто в письме, записке или беседе скажет женщине, что умирает от любви к ней, должен, если она того пожелает, либо жить с ней, либо быть немедленно погребенным на основании собственного признания, без права на поручительство или освобождение.

Случилось так, что следующим, кого привели ко мне, был один из ее поклонников, обвиненный именно по этому пункту. Было зачитано письмо, которое он признал написанным собственной рукой; в нем были следующие слова: «Жестокое создание, я умираю ради вас». Примечательно, что он нюхал табак все то время, пока зачитывалось обвинение. Я спросил его, как он решился использовать эти слова, если он не мертвец? Он ответил мне, что влюблен в эту даму и не знает иного способа сказать ей об этом; и что все его знакомые придерживаются того же метода. Хотя я и проникся к нему состраданием из-за скудости его ума, ради примера я был вынужден ответить: «Ваш приговор послужит предостережением всем остальным вашим товарищам: не лгите из-за недостатка остроумия». Услышав это, он начал постукивать по своей табакерке с весьма дерзким видом и, снова открыв ее, сказал: «Право, Айзек, ты весьма странный старик — скажи на милость, кто дал тебе власть над жизнью и смертью? Какого черта тебе дело до дам и любовников? Полагаю, ты хотел бы, чтобы человек находился в обществе своей дамы и ничего ей не говорил. Ты называешь шутку ложью? Ха! Такова твоя мудрость, старый сухарь, ха?» Он продолжал изливать это пресное, банальное остроумие, то открывая, то закрывая свою табакерку, разглядывая картинку на крышке, а затем устройство петли, когда в разгар его красноречия я приказал отобрать у него табакерку; после чего он мгновенно лишился дара речи и был вынесен замертво.

Следующим явился крепкий старик шестидесяти лет. Его привели родственники, которые просили разрешения похоронить его. Потребовав внятного отчета о заключенном, свидетель, заслуживающий доверия, показал, что тот всегда вставал в десять часов, играл с кошкой до двенадцати, курил табак до часу, обедал до двух, затем выкуривал еще трубку, играл в нарды до шести, говорил об одной мадам Фрэнсис, своей старой возлюбленной, до восьми, повторял то же самое в таверне до десяти, затем возвращался домой, выкуривал еще трубку и ложился спать. Я спросил его, что он может сказать в свое оправдание. «Что касается того, — сказал он, — что они упоминают о мадам Фрэнсис...» Я не желал слушать кентерберийские сказки и потому счел, что меня своевременно прервал молодой джентльмен, который выступил от имени старика и просил приостановить исполнение приговора, поскольку он, сей молодой человек, владел определенными землями на правах жизни оного старика. По этому поводу поверенный Похоронной компании воспользовался случаем, чтобы потребовать и его, и представил несколько свидетельств, подтверждающих его образ жизни и поведение. Оказалось, что каждый из них делил свои часы на дела, имеющие равное значение и важность как для них самих, так и для общества. Они вставали в один и тот же час: пока старик играл с кошкой, молодой человек смотрел в окно; пока старик курил трубку, молодой человек чистил зубы; пока один обедал, другой одевался; пока один играл в нарды, другой обедал; пока старик говорил о мадам Фрэнсис, молодой человек либо играл, либо провозглашал тосты за дам, с которыми никогда не общался. Единственная разница заключалась в том, что молодой человек никогда ни на что не годился, а старик был достойным человеком, прежде чем узнал мадам Фрэнсис. В итоге я приказал похоронить их обоих вместе, с надписями, соответствующими их характерам, означающими, что старик умер в 1689 году, а был похоронен в 1709 году. А над молодым было сказано, что он покинул сей мир на двадцать пятом году своей смерти.

Следующим классом преступников были авторы прозы и стихов. Те из них, кто произвел на свет мертворожденное произведение, немедленно отправлялись на погребение, за ними следовали другие, которые, несмотря на некоторое бойкое потомство при жизни, доказали свою смерть некими посмертными детьми, не имевшими никакого сходства со своими старшими братьями. Что касается тех, кто был отцом смешанного потомства, то при условии, что они могли доказать, что последний ребенок был живым, они сохраняли жизнь, но не без потери конечностей; ибо в этом случае я ограничивался ампутацией омертвевших частей.

За ними последовала большая толпа выживших из ума адвокатов из Судебных иннов, старших членов колледжей и почивших государственных деятелей; всех их я приказал децимировать без разбора, предоставив остальным отсрочку на один год с обещанием полного помилования в случае оживления.

Предстояло рассмотреть еще множество дел, но, обнаружив, что уже очень поздно, я отложил заседание суда, не без тайного удовольствия от того, что исполнил свой долг и устроил достойную казнь.

Выходя из суда, я получил письмо, извещающее меня, что во исполнение эдикта правосудия, изложенного в одном из моих недавних видений, все представительницы прекрасного пола, подвергшиеся какому-либо риску, начали выглядеть беременными, что было заметно по особому вздутию юбок у нескольких дам в этом великом городе и его окрестностях. Должен признаться, я не приписываю увеличение этой части гардероба данному обстоятельству, однако вынужден признать, что весьма склонен быть недовольным такой новой и необъяснимой модой. Впрочем, я не буду выносить никакого суждения, пока не изучу все доводы за и против. А пока считаю нужным предупредить прекрасных дам, которые сейчас шьют себе зимние наряды, чтобы они воздержались от любых подобных фасонов, пока не узнают, какой вердикт будет вынесен; ибо меня бы очень огорчило, если бы они подвергли себя ненужным расходам; и я не мог бы не винить себя, если бы впоследствии запретил им носить такую одежду, когда они уже потратили на нее деньги, не получив предварительного предостережения.

Примечание. На письмо от 16-го числа касательно одного из 5-го числа будет дан ответ согласно желанию стороны, что он увидит через несколько дней.

Сноски:

[346] «Сэр Ричард Стил участвовал в написании этой статьи» (Тикелл)

[347] Отчет о последствиях для этого джентльмена приведен Хьюзом в № 113.

[348] См. № 113 и 116.

№ 111. [Аддисон и Стил]. [349]

From Thursday, Dec. 22, to Saturday, Dec. 24, 1709.

— Procul O! procul este, profani! — Вирг., Энеида, VI, 258.

Шир-Лейн, 23 декабря.

Ночной сторож, оказывающий мне особые почести как главному человеку в переулке, прошлой ночью так сильно постучал в мою дверь, что я проснулся от стука и услышал, как меня приветствуют обычным возгласом: «Доброе утро, мистер Бикерстафф; доброе утро, господа мои». Тишина и темнота ночи расположили меня к необычайной серьезности; и поскольку мое внимание не отвлекалось на внешние объекты из-за суеты чувств, мои мысли естественным образом обратились к самому себе. Я размышлял среди ночной тишины: каково подобающее занятие для мыслящего существа? Каковы совершенства, к которым оно должно стремиться? И какова цель, к которой оно должно идти? Мой ум особого склада, так что шум дождя или свист ветра в такое время склонны наполнять мои мысли чем-то внушительным и торжественным. Я был в таком настроении, когда наш ночной сторож начал свою полуночную проповедь (которую он повторяет нам каждую зимнюю ночь вот уже двадцать лет) с обычного вступления:

Oh! mortal man, thou that art born in sin!

Подобные чувства, сами по себе справедливые и разумные, как бы они ни принижались сопровождающими их обстоятельствами, не могут не произвести своего естественного эффекта в уме, не извращенном и не развращенном ложными представлениями о галантности, вежливости и насмешке. Настроение, в котором я пребывал, а также время года напомнили мне те строки Шекспира, в которых, согласно его приятной необузданности воображения, он превратил народное предание в прекрасное поэтическое произведение. В трагедии «Гамлет», где призрак исчезает с криком петуха, он пользуется случаем, чтобы упомянуть о том, что петух кричит всю ночь напролет во время Рождества, и внушить своего рода религиозное благоговение перед этим временем.

It faded on the crowing of the cock.

Some say, that ever 'gainst that season comes

Wherein our Saviour's birth is celebrated,

The bird of dawning singeth all night long;

And then, they say, no spirit dares walk abroad;

The nights are wholesome, then no planets strike,

No fairy takes, no witch has power to charm;

So hallowed, and so gracious is the time.[350]

Этот замечательный автор, как и лучшие и величайшие люди всех веков и всех народов, по-видимому, имел ум, глубоко пропитанный религией, что очевидно из многих отрывков в его пьесах, которые не были бы допущены современной аудиторией; и поэтому они являются верными свидетельствами того, что век, в который он жил, имел гораздо большее чувство добродетели, чем нынешний.

Действительно, печально осознавать, что британская нация, которая сейчас находится на большей высоте славы благодаря своим советам и завоеваниям, чем когда-либо прежде, должна отличать себя определенной распущенностью принципов и отходом от тех образов мышления, которые способствуют счастью и совершенству человеческой природы. Это зло приходит к нам от трудов нескольких напыщенных глупцов, которые собираются вместе с рвением и серьезностью апостолов, чтобы искоренить здравый смысл и распространять безбожие. Это те негодяи, которые, не имея ни капли остроумия, учености или разума, публикуют свои сырые концепции с амбицией казаться мудрее остального человечества, не имея на то иных оснований, кроме несогласия с ним. Один заучивает наизусть каталог титульных листов и изданий и, чтобы немедленно стать заметным, объявляет себя неверующим. Другой знает, как написать рецепт или препарировать собаку, и тут же спорит против бессмертия души. Я знал многих мелких остряков, которые ради демонстрации своих способностей высмеивали истину Писания, будучи не в состоянии прочитать в нем ни одной главы. Эти бедные несчастные говорят богохульства от недостатка тем для разговора и являются скорее объектами презрения или жалости, чем нашего негодования; но серьезный спорщик, который читает и пишет и тратит все свое время на то, чтобы убедить себя и мир в том, что он не лучше скотины, должен быть изгнан из правительства как пятно на гражданском обществе и клеветник на человечество. Я люблю рассматривать неверующего, будь то деист, атеист или вольнодумец, в трех разных аспектах: в его одиночестве, в его страданиях и в его последние минуты.

Мудрый человек, живущий согласно принципам разума и добродетели, если рассматривать его в одиночестве, как охватывающего систему вселенной, наблюдающего за взаимной зависимостью и гармонией, которыми скреплено все ее устройство, подавляющего свои страсти или наполняющего свои мысли величественными идеями о Провидении, выглядит в глазах разумного существа более благородно, чем величайший завоеватель среди всей пышности и торжественности триумфа. Напротив, нет более нелепого животного, чем атеист в уединении. Его ум неспособен к восторгу или возвышению: он может считать себя лишь ничтожной фигурой в пейзаже, блуждающей по полю или лугу на тех же условиях, что и самые низшие животные вокруг него, и подверженной такой же полной смертности, как и они, с тем отягчающим обстоятельством, что он единственный среди них, кто живет в страхе перед ней.

В беде он должен быть самым беспомощным и заброшенным из всех существ; он чувствует всю тяжесть настоящего бедствия, не находя облегчения в памяти о прошлом или надежде на будущее. Уничтожение — величайшее благо, на которое он рассчитывает, а петля или пистолет — единственное прибежище, к которому он может прибегнуть. Но если вы хотите увидеть одного из этих мрачных негодяев в его самом жалком виде, вы должны рассмотреть его под гнетом ужасов или при приближении смерти.

Около тридцати лет назад я был на борту корабля с одним из таких паразитов, когда поднялся свежий ветер, который мог напугать только его одного. При качке корабля он упал на колени и признался капеллану, что был гнусным атеистом и отрицал Верховное Существо с тех пор, как вступил в наследство. Добрый человек был поражен, и по кораблю немедленно разнесся слух, что на верхней палубе находится атеист. Несколько простых матросов, которые никогда раньше не слышали этого слова, подумали, что это какая-то странная рыба; но они были еще больше удивлены, когда увидели, что это человек, и услышали из его собственных уст, что он до этого дня не верил в существование Бога. Пока он лежал в муках исповеди, один из честных матросов прошептал боцману, что было бы добрым делом выбросить его за борт. Но мы были уже в виду порта, когда внезапно ветер стих, и кающийся отступил от своих слов, умоляя всех нас, присутствующих, как джентльменов, ничего не говорить о том, что произошло.

Не прошло и двух дней после того, как он сошел на берег, как один из компании начал подшучивать над его набожностью на борту, что тот отрицал в столь резких выражениях, что это привело к взаимным обвинениям во лжи и закончилось дуэлью. Атеист был пронзен насквозь, и после некоторой потери крови стал таким же добрым христианином, каким был в море, пока не обнаружил, что его рана не смертельна. В настоящее время он один из вольнодумцев века и пишет памфлет против нескольких общепринятых мнений о существовании фей.

Поскольку я взял на себя труд порицать пороки века и страны, в которой живу, я счел бы себя непростительным, если бы обошел молчанием этот вопиющий порок, который является предметом моего нынешнего рассуждения. Поэтому я буду время от времени давать своим соотечественникам особые предостережения против этой болезни ума, которая почти стала модной и тем самым с большей вероятностью распространится. Я где-то читал или слышал весьма памятную фразу о том, что человек был бы самым невыносимым чудовищем, если бы обладал всеми пороками, свойственными его годам, конституции, профессии, семье, религии, веку и стране; и все же каждый человек находится под угрозой их всех. По этой причине, будучи стариком, я особенно стараюсь избегать скупости и рассказывания длинных историй. Будучи вспыльчивым, я воздерживаюсь не только от ругательств, но и от всех междометий раздражения, таких как «Фу!», «Тьфу!» и тому подобных. Будучи мирянином, я решил не питать отвращения к мудрому и доброму человеку только потому, что его сюртук другого цвета, чем мой. Происходя из древнего рода Бикерстаффов, я никогда не называю человека заслуженного выскочкой. Как протестант, я не позволяю своему рвению заходить так далеко, чтобы называть Папу и дьявола вместе. Поскольку я живу в этот вырождающийся век, я особенно остерегаюсь глупости, о которой сейчас говорил. А будучи англичанином, я очень осторожен, чтобы не ненавидеть иностранца или презирать бедного палатинца. [351]

Сноски:

[349] «Стил помогал в написании этой статьи» (Тикелл).

[350] «Гамлет», акт I, сц. I.

№ 112. [Стил].

From Saturday, Dec. 24, to Tuesday, Dec. 27, 1709.

«Необходимо, чтобы к беседе и нравам примешивалась некоторая приятность, которая является отнюдь не посредственной приправой к дружбе. Печаль же и суровость во всем должны отсутствовать. В ней, конечно, есть весомость, но дружба должна быть более непринужденной, более свободной, более сладкой и более склонной ко всякой любезности и легкости». — Цицерон, «О дружбе», XVIII, 66.

Шир-Лейн, 26 декабря.

Просматривая сегодня утром свои письма, я случайно остановил взгляд на следующем, которое попало мне в руки около двух месяцев назад от моего старого друга, который, как я с тех пор узнал, был тем самым человеком, что написал приятное послание, помещенное в моей статье от третьего числа прошлого месяца. [352] Оно того же толка, что и другое, и может рассматриваться как образец настоящих деревенских писем.

«Сэр,

Это письмо отправляется вам из моего летнего домика на террасе, где я наслаждаюсь несколькими часами солнечного света, скудными сладкими остатками прекрасной осени. Год почти на исходе; так что, по всей видимости, остальные мои письма между этим временем и весной будут датированы у камина в моей гостиной, где лепет жены и детей будет так часто прерывать ход моих мыслей, что вы легко обнаружите это по моему стилю. Если эта зима окажется такой же суровой, как прошлая, могу сказать вам заранее, что я, вероятно, буду очень несчастным человеком из-за дурного нрава моего старшего сына. Вы должны знать, что когда мороз был в самом разгаре, большинство дроздов, малиновок и зябликов в приходе (чья музыка развлекала меня летом) нашли убежище под моей крышей. После этого я заботился о том, чтобы вставать каждое утро до рассвета и открывать окна для приема холодных и голодных, которых в то же время я одаривал весьма обильной милостыней, рассыпая зерно и семена на полах и полках. Но Дикки, не уважая законов гостеприимства, считал оконные рамы ловушками и использовал каждую птицу как пленника по своему усмотрению. Никогда тиран не проявлял более разнообразных жестокостей: некоторых из бедных созданий он загонял до смерти по комнате; других он гнал в пасть кровожадной кошке; и даже в своих величайших актах милосердия он либо подрезал крылья, либо опалял хвосты своим невинным пленникам. Вы посмеетесь, когда я скажу вам, что сочувствовал каждой птице в ее несчастьях; но я верю, что вы сочтете меня правым в том, что я оплакиваю дурной нрав ребенка. С другой стороны, я чрезвычайно рад видеть, что его младший брат проявляет всеобщую доброжелательность ко всему живому. Когда ему было от четырех до пяти лет, я застал его плачущим над прекрасной бабочкой, которую он случайно убил, играя с ней; и мне сообщили, что сегодня утром он отдал своему брату три полпенни (что составляло все его состояние), чтобы спасти жизнь синице. Это на данный момент дела наибольшей важности в пределах моих наблюдений, и я знаю, что они слишком пустяковые, чтобы сообщать их кому-либо, кроме столь мудрого человека, как вы, и от того, кто имеет счастье быть,

«Вашим самым верным,

И самым послушным слугой».

Лучший критик из всех, что когда-либо писали, говоря о некоторых отрывках у Гомера, которые кажутся экстравагантными или легкомысленными, действительно говорит, что это сны, но сны Юпитера. Письмо моего друга представляется мне в том же свете. Видишь его в праздный час; но в то же время в праздный час мудрого человека. В великом уме есть что-то слишком суровое и отталкивающее, если он не способен позволить себе такие маленькие расслабления и снизойти до этих приятных способов безделья. Туллий, когда он воспевает дружбу Сципиона и Лелия, [353] которые были величайшими, а также самыми вежливыми людьми своего века, представляет как прекрасный эпизод их уединения то, что они имели обыкновение собирать ракушки на морском берегу и забавляться разнообразием форм и цветов, которые они встречали в этих маленьких, не заслуживающих внимания творениях природы. Великий Агесилай мог быть товарищем своим собственным детям и был застигнут послами Спарты [354], когда катался среди них на деревянной лошадке. У Августа, правда, не было товарищей по играм собственного происхождения; но говорят, что он проводил многие часы с маленькими мавританскими мальчиками за игрой в шарики, не очень отличающейся от нашей современной игры. Есть (мне кажется) удовольствие в том, чтобы видеть, как великие люди таким образом опускаются до уровня человечества и развлекают себя забавами и увеселениями, которые приятны самым слабым представителям вида. Должен откровенно признаться, что для меня является красотой в характере Катона то, что он мог выпить веселую бутылку с другом; и я не могу не признать, что с большим удовольствием видел, как один из самых знаменитых авторов [355] прошлого века кормил уток в Сент-Джеймсском парке. Благодаря примерам такого рода герои, государственные деятели, философы становятся как бы близкими нам и становятся тем более привлекательными, чем меньше они стараются казаться внушительными. Человек, который всегда действует в суровости мудрости или высокомерии положения, кажется, играет роль: это выглядит слишком скованно и театрально для человека — всегда быть в том характере, который отличает его от других. Кроме того, расслабление и разрядка нашего ума в некоторых случаях заставляют его проявлять себя с большей энергией и живостью, когда он возвращается в свое надлежащее и естественное состояние.

Поскольку этот невинный способ проведения досуга не только совместим с великим характером, но и весьма изящен в нем, есть два сорта людей, которым я бы настоятельно рекомендовал его. Первые — это те, кто беспокоен из-за недостатка мысли; вторые — те, кто беспокоен из-за буйства духа. Первые — это назойливые, а вторые — опасная часть человечества.

Меня до глубины души огорчает, когда я вижу нескольких молодых джентльменов, происходящих от честных родителей, бегающих взад-вперед, спеша из одного конца города в другой, заглядывая в каждое место сборищ, не будучи в состоянии задержаться ни на четверть часа ни в одном из них, и в особой спешке, не зная зачем. Это было бы (мне кажется) некоторым утешением, если бы я мог убедить этих опрометчивых молодых джентльменов унять эту беспокойность ума и заняться любым развлечением, каким бы тривиальным оно ни было, которое могло бы дать им занятие и удержать от вреда. Они не могут себе представить, каким большим облегчением было бы для них, если бы они могли стать достаточно спокойными, чтобы поиграть два или три часа в игру «пушпин». Но эти занятые, праздные животные — лишь мучители для самих себя: буйные и опасные стремятся к запутыванию советов, разжиганию мятежей и ниспровержению конституций из чистого беспокойства нрава и нечувствительности ко всем удовольствиям жизни, которые спокойны и невинны. Невозможно для человека быть настолько занятым в любой сфере деятельности, чтобы иметь достаточно великих и добрых дел, чтобы заполнить все свое время; всегда будут пробелы и пустые места, в которых деятельный ум будет занимать себя в ущерб себе или другим, если только он не может быть в покое при выполнении таких действий, которые сами по себе безразличны. Как часто я желал, ради блага нации, чтобы несколько знаменитых политиков могли находить удовольствие в кормлении уток. Я смотрю на способного государственного деятеля без дела как на огромного кита, который будет пытаться перевернуть корабль, если у него нет пустой бочки, чтобы поиграть с ней.

Но возвращаясь к моему доброму другу и корреспонденту, я боюсь, что над нами обоими будут смеяться, когда я признаюсь, что мы часто выходили в поле, чтобы посмотреть на птичье гнездо; и не раз совершали вечернюю прогулку вместе специально для того, чтобы увидеть закат солнца. Я закончу своим ответом на его предыдущее письмо:

«Дорогой сэр,

Я благодарю вас за ваше любезное письмо и вашу доброту к страждущим, которые, несомненно, выразят вам свою благодарность сами следующей весной. Что касается Дика-тирана, я должен просить вас положить конец его действиям; и в то же время позаботиться о том, чтобы его младший брат не остался в проигрыше из-за своей милости к синице. Что касается меня, я исключен из всякого общения с животными, которые радуются только сельской жизни, и поэтому вынужден развлекать себя как могу со своей маленькой собачкой и кошкой. Они оба сидят у моего камина каждую ночь, ожидая моего прихода домой с нетерпением; и при моем входе никогда не упускают случая подбежать ко мне и поприветствовать меня, каждый на своем языке. Поскольку они были воспитаны вместе с младенчества и не видели другой компании, они переняли манеры друг друга, так что собака часто принимает повадки кошки, а кошка в нескольких своих движениях и жестах подражает поведению маленькой собаки. Когда они играют, я часто присоединяюсь к ним; и иногда радую себя размышлениями о том, насколько разум и инстинкт способны радовать друг друга. Таким образом, вы видите, я сообщил вам о существенных событиях в моей семье с той же свободой, с какой вы обращаетесь ко мне; как я с той же искренностью и привязанностью,

«Ваш самый верный,

Покорный слуга,

Айзек Бикерстафф.»

Сноски:

[351] См. № 69.

[352] № 89. Николс предположил, что старым другом был сокурсник Стила, Ричард Паркер, викарий Эмблтона в Нортумберленде.

[353] Дружба К. Лелия Мудрого с младшим Сципионом Африканским описана в трактате Цицерона «Лелий, или О дружбе».

[354] Ошибка вместо Персии. Агесилай II, царь Спарты, правил с 398 по 361 г. до н.э. и был, по словам Плутарха, «почти что признанным полководцем и царем всей Греции».

[355] Вероятно, Сент-Эвремон, для которого была создана должность губернатора Утиного острова. Сиббер («Апология», 4-е изд., I, 24) говорит о Карле II: «Даже его праздное развлечение — играть со своими собаками и кормить своих уток в Сент-Джеймсском парке (что я видел, как он делал) — заставляло простой народ обожать его».

№ 113. [Хьюз]. [356]

From Tuesday, Dec. 27, to Thursday, Dec. 29, 1709.

Ecce iterum Crispinus!—Juv., Sat. iv. 1.

Хеймаркет, 23 декабря.

Поскольку джентльмен, который вел себя весьма непослушно и упрямо на своем недавнем суде в Шир-Лейн 20-го числа [357] и был вынесен мертвым после того, как у него отобрали табакерку, остается до сих пор непогребенным, Компания Похоронной компании, не зная иначе, как им получить оплату, наложила арест на его имущество, чтобы покрыть расходы на его похороны. Указанные эффекты будут выставлены на продажу с аукциона в их офисе на Хеймаркете 4 января следующего года и состоят в следующем:

Очень богатый футляр для инструментов, содержащий двенадцать инструментов для использования в каждый час дня.

Четыре фунта ароматизированного табака с тремя позолоченными табакерками; одна из них с невидимой петлей и зеркальцем в крышке.

Еще две из слоновой кости, с портретами на крышках двух городских дам; оригиналы можно видеть каждый вечер в боковых ложах [358] театра.

Шпага со стальным эфесом с алмазами, обнаженная лишь однажды на Мэй-Фэр. [359]

Шесть чистых колод карт, кварта апельсиновой воды, пара французских ножниц, футляр для зубочисток и щетка для бровей.

Большой стеклянный шкаф, содержащий белье и одежду покойного; среди которых два вышитых костюма, карманная подзорная труба, дюжина пар туфель на красных каблуках, три пары красных шелковых чулок и трость с янтарным набалдашником.

Сильный ящик покойного, в котором были найдены пять любовных записок, батский шиллинг, кривой шестипенсовик, шелковая подвязка, локон волос и три сломанных веера.

Книжный шкаф; содержащий на верхней полке,

Три бутылки диетического напитка.

Две коробки таблеток.

Шприц и другие математические инструменты.

На второй полке находятся различные произведения; такие как,

Пасквили.

Пьесы.

Портновские счета.

И альманах на 1700 год.

На третьей полке,

Связка нераспечатанных писем, с пометкой (рукой покойного): «Письма от старого джентльмена».

Уроки игры на флейте.

«Христианство без тайн» Толанда. [360] И бумага, заполненная образцами различных модных тканей.

На нижней полке,

Один башмак.

Пара щипцов для снятия нагара.

Французская грамматика.

Траурная лента для шляпы: и полбутылки виски.

К этим товарам, чтобы составить полный аукцион, будет добавлена коллекция золотых табакерок и тростей с облачным рисунком [361], которые останутся в моде в течение трех месяцев после продажи.

Все они будут выставлены и оценены Чарльзом Бабблбоем [362], который должен открыть аукцион речью.

Я обнаружил, что я настолько несчастлив, что пока я занят исправлением глупости и порока одного пола, несколько эксцессов проявляются в другом. Я не до конца изучил их новые модные юбки, но выделю один день на следующей неделе для этой цели. Следующая петиция по этому вопросу была представлена мне сегодня утром:

«Смиренная петиция Уильяма Джингла, каретника и изготовителя кресел из Либерти Вестминстера.

Айзеку Бикерстаффу, эсквайру, цензору Великобритании:

«Показывает — что после недавнего изобретения миссис Кэтрин Кросс-стич, изготовительницы мантий, юбки дам стали слишком широкими для входа в любую карету или кресло, которые были в употреблении до указанного изобретения.

Что для обслуживания указанных дам ваш проситель построил круглое кресло в форме фонаря, шесть с половиной ярдов в окружности, со стулом в центре; указанное транспортное средство устроено так, чтобы принимать пассажира, открываясь пополам посередине и закрываясь математически точно, когда она сидит.

Что ваш проситель также изобрел карету для приема только одной дамы, которую нужно опускать сверху.

Что указанная карета была опробована горничной дамы в одной из этих пышных юбок, которую спустили с балкона и подняли обратно с помощью блоков, к великому удовлетворению ее госпожи и всех, кто ее видел.

Ваш проситель поэтому покорнейше просит, чтобы для поощрения изобретательности и полезных изобретений его выслушали, прежде чем вы вынесете приговор вышеупомянутым юбкам.

И ваш проситель и т.д.»

Я также получил женскую петицию, подписанную несколькими тысячами, с просьбой, чтобы я больше не откладывал вынесение решения по делу о юбке, так как многие из них отложили пошив новой одежды до тех пор, пока не узнают, какой вердикт я вынесу. Поэтому я настоящим удостоверяю всех, кого это касается, что я намерен выделить следующий вторник для окончательного определения этого вопроса, уже приказав собрать жюри из матрон для прояснения любых сложных моментов, которые могут возникнуть в ходе судебного разбирательства.

Будучи проинформированным, что несколько мертвецов в этом городе и его окрестностях скрываются и прячутся из страха быть похороненными; и желая отсрочить их погребение из уважения к их семьям и в надежде на их исправление, я разрешу им определенные привилегированные места, где они могут появляться друг другу, не причиняя никаких помех или беспокойства живым, или не получая таковых в своих собственных лицах от Похоронной компании. Между семью и девятью часами утра они могут безопасно появляться в кофейне Сент-Джеймс или у Уайта, если они не лежат в постели, что более подобает людям в их состоянии. С девяти до одиннадцати я разрешаю им гулять от Стори до Розамонд-Понд [363] в Парке или по любым другим общественным прогулкам, которые в это время не посещаются живыми. Между одиннадцатью и тремя они должны исчезать и не показываться до трех часов дня; в это время они могут отправиться на Биржу до пяти; а затем, если пожелают, развлекаться на Хеймаркете или в Друри-Лейн до начала спектакля. Далее в пользу этих лиц разрешается, чтобы их принимали за любым столом, где присутствует более семи человек; при условии, что они не берут на себя смелость говорить, судить, хвалить или находить недостатки в любой речи, действии или поведении живых. В этом случае будет законно схватить их в любом месте или в любое время и доставить их тела к ближайшим гробовщикам; несмотря на любые положения в этом объявлении, противоречащие этому.

Сноски:

[356] По авторитетному свидетельству преподобного Джона Данкомба (см. «Переписку» Хьюза, III, 7).

[357] См. № 110.

[358] См. № 50.

[359] См. № 4.

[360] Впервые опубликовано в 1696 году. Нам говорят, что Джон Толанд «однажды был объектом насмешек Болтуна» (Examiner, том IV, № 35).

[361] Ср. «Одиссею» Поупа —

"The handle smooth and plain,

Made of the clouded olive's easy grain."

[362] Чарльз Мэтер; см. № 27.

№ 114. [Аддисон и Стил]. [364]

From Thursday, Dec. 29, to Saturday, Dec. 31, 1709.

«Как в жизни, так и в занятиях, я считаю прекраснейшим и человечнейшим смешивать суровость с любезностью, чтобы первая не переходила в печаль, а вторая — в распущенность». — Плиний, Письма.

Шир-Лейн, 30 декабря.

Я прогуливался по своей комнате сегодня утром в очень веселом настроении, когда увидел, что у моей двери остановилась карета и из нее вышел юноша лет пятнадцати, в котором я узнал старшего сына моего близкого друга, о котором я немного рассказал в своей статье от 17-го числа прошлого месяца. [365] Я почувствовал ощутимое удовольствие, поднимающееся во мне при виде его, так как мое знакомство с его отцом началось, когда он был таким же подростком, примерно того же возраста. Когда он подошел ко мне, он взял меня за руку и разрыдался. Я был чрезвычайно тронут и немедленно сказал: «Дитя, как поживает твой отец?» Он начал отвечать: «Моя мать...» — но не смог продолжать из-за рыданий. Я спустился с ним в карету и узнал от него, что его мать умирает и что, пока святой человек совершал над ней последние обряды, он воспользовался этим временем, чтобы прийти и позвать меня к отцу, который, по его словам, непременно умрет от горя, если я не приду и не утешу его. Рассудительность ребенка, пришедшего ко мне по собственной инициативе, и нежность, которую он проявил к своим родителям, совершенно подавили бы меня, если бы я не решил укрепить себя для своевременного исполнения тех обязанностей, которые я был должен своему другу. По пути я не мог не размышлять о характере этой превосходной женщины и величине его горя от потери той, кто всегда была для него опорой во всех других невзгодах. Как, думал я, он сможет пережить час ее смерти, если не мог, когда я недавно был с ним, говорить о болезни, которая тогда уже прошла, без печали. Мы были уже довольно далеко в Вестминстере и прибыли к дому моего друга. У дверей я встретил Фавония [366], не без тайного удовлетворения обнаружив, что он был там. Я ранее общался с ним в этом доме; и поскольку он изобилует тем родом добродетели и знания, которые делают религию прекрасной, и никогда не ведет разговор к насилию и ярости партийных споров, я слушал его с большим удовольствием. Наша беседа случайно зашла о смерти, которую он трактовал с такой силой разума и величием души, что вместо того, чтобы быть ужасной, она казалась правильно воспитанному уму достойной презрения или, скорее, желанной. Встретив его у двери, я увидел на его лице некое сияние скорби и человечности, усиленное видом стойкости и решимости, которые, как я позже обнаружил, имели такую непреодолимую силу, что приостанавливали боли умирающей и плач ближайших друзей, которые ухаживали за ней. Я поднялся прямо в комнату, где она лежала, и был встречен у входа моим другом, который, несмотря на то, что его мысли немного успокоились при виде меня, отвернулся и заплакал. Маленькая семья детей возобновила выражения своей скорби в соответствии с их возрастом и степенью понимания. Старшая дочь была в слезах, занятая уходом за матерью; другие стояли на коленях у постели: и больше всего меня огорчило видеть маленького мальчика, который был слишком мал, чтобы знать причину, плачущего только потому, что плакали его сестры. Единственным человеком в комнате, который казался смиренным и утешенным, была умирающая. При моем приближении к постели она сказала мне тихим, прерывистым голосом: «Это сделано по-доброму. Позаботьтесь о своем друге — не уходите от него». Она уже попрощалась с мужем и детьми, образом, подобающим для столь торжественного расставания, и с изяществом, свойственным женщине ее характера. Мое сердце разрывалось на части, видя мужа с одной стороны, подавляющего и сдерживающего приливы своего горя из страха потревожить ее в последние минуты; и жену, даже в то время скрывающую боли, которые она переносила, из страха усилить его страдания. Она не сводила с него глаз несколько мгновений после того, как лишилась дара речи, и вскоре после этого закрыла их навсегда. В момент ее ухода мой друг (который до сих пор владел собой) издал глубокий стон и упал в обморок у ее постели. [367] Замешательство детей, которые думали, что видят, как оба их родителя умирают вместе, и теперь лежат мертвыми перед ними, растопило бы самое твердое сердце; но они вскоре заметили, что отец пришел в себя, и я помог перенести его в другую комнату с решимостью сопровождать его, пока первые приступы его страдания не утихнут. Я знал, что утешение теперь будет неуместным; и поэтому довольствовался тем, что сидел рядом с ним и соболезновал ему в молчании. Ибо я воспользуюсь здесь методом древнего автора [368], который в одном из своих писем, рассказывающих о добродетелях и смерти жены Макрина, выражается так: [369] «Я отложу свой совет этому лучшему из друзей, пока он не станет способен принять его с помощью тех трех великих средств (necessitas ipsa, dies longa, et satietas doloris) — необходимости смирения, долгого времени и пресыщения горем».

Тем временем я не могу не рассматривать с большим состраданием печальное состояние того, у кого оторвали такую часть самого себя, которой ему не хватает в каждом обстоятельстве жизни. Его состояние подобно состоянию того, кто недавно потерял правую руку и каждое мгновение пытается помочь себе ею. Он не кажется себе тем же человеком в своем доме, за своим столом, в компании или в уединении; и теряет вкус ко всем удовольствиям и развлечениям, которые были до этого приятны ему благодаря ее участию в них. Самые приятные объекты напоминают о скорби по той, с кем он привык наслаждаться ими. Это дополнительное удовлетворение от вкуса удовольствий в обществе того, кого мы любим, восхитительно описано у Мильтона, который представляет Еву, хотя и в самом Раю, не более довольной прекрасными объектами вокруг нее, чем когда она видит их в компании Адама, в том отрывке, который так невыразимо очарователен.

"With thee conversing, I forget all time,

All seasons, and their change; all please alike.

Sweet is the breath of morn, her rising sweet

With charm of earliest birds; pleasant the sun,

When first on this delightful land he spreads

His orient beams, on herb, tree, fruit, and flower,

Glist'ring with dew; fragrant the fertile earth

After soft showers, and sweet the coming on

Of grateful evening mild; the silent night,

With this her solemn bird, and this fair moon,

And these the gems of heaven her starry train.

But neither breath of morn when she ascends

With charm of earliest birds, nor rising sun

In this delightful land, nor herb, fruit, flower,

Glist'ring with dew, nor fragrance after showers,

Nor grateful evening mild, nor silent night,

With this her solemn bird, nor walk by moon,

Or glittering star-light, without thee is sweet."[370]

Разнообразие образов в этом отрывке бесконечно приятно, и рекапитуляция каждого отдельного образа с небольшим варьированием выражения делает один из самых изящных оборотов слов, которые я когда-либо видел; что я упоминаю скорее потому, что мистер Драйден сказал в своем предисловии к Ювеналу, что он не мог встретить ни одного оборота слов у Мильтона. [371]

Можно далее заметить, что, хотя сладость этих стихов имеет в себе что-то от пасторали, она превосходит обычный род настолько, насколько сцена ее выше обычного поля или луга. Я мог бы здесь, поскольку я случайно был приведен к этой теме, показать несколько отрывков у Мильтона, которые имеют столь же превосходные обороты такого рода, как и любой из наших английских поэтов; но упомяну только тот, который следует, в котором он описывает падших ангелов, вовлеченных в запутанные споры о предопределении, свободе воли и предвидении; и чтобы подыграть этой запутанности, создает своего рода лабиринт в самих словах, которые описывают его:

Others apart sat on a hill retired,

In thoughts more elevate, and reasoned high

Of Providence, foreknowledge, will and fate,

Fixed fate, free-will, foreknowledge absolute,

And found no end in wandering mazes lost.[372]

Сноски:

[363] Стори-Гейт и Розамонд-Понд находились на противоположных концах Бердкейдж-Уок (см. № 60).

[364] «Стил помогал в написании этой статьи» (Тикелл).

[365] № 95.

[366] Д-р Смолридж (см. № 72).

[367] То, что следует далее, как говорят, было написано Аддисоном. «Казалось, будто Стил чувствовал себя не в силах продолжать, и его друг взял перо из его дрожащей руки» (Форстер, «Исторические и биографические очерки», 1858, II, 141).

[368] Плиний, книга VIII, письмо 5.

[369] «Говорит весьма справедливо» (фолиант).

[370] «Потерянный рай», IV, 639.

[371] «Но поскольку он [Мильтон] везде стремится выразить Гомера, чей век не достиг такой утонченности, я нашел в нем истинную возвышенность, высокие мысли, которые были облачены в восхитительные грецизмы и древние слова, которые он выкапывал из шахт Чосера и Спенсера, и которые, со всей своей грубостью, имели в себе нечто почтенное. Но я не нашел там того, что искал ['прекрасных оборотов']». (Драйден, «Рассуждение о сатире»).

[372] «Потерянный рай», II, 557.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

Отпечатано Ballantyne, Hanson & Co. Лондон и Эдинбург

Примечания транскрибера:

Простые орфографические, грамматические и типографские ошибки в прозе были исправлены.

Вопиющие ошибки были исправлены в поэзии.

На стр. 74 и 257 добавлены отсутствующие якоря сносок.

На стр. 188 добавлен отсутствующий номер сноски.

 The Project Gutenberg eBook of The Tatler (2) , ed. by George Aitken.