ГОЛОС И ДУХОВНОЕ ВОСПИТАНИЕ

ГОЛОС И ДУХОВНОЕ ВОСПИТАНИЕ ХАЙРАМ КОРСОН, ДОКТОР ПРАВА ПРОФЕССОР АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В КОРНЕЛЛЬСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ Нью-Йорк THE MACMILLAN COMPANY Лондон: Macmillan & Co., Ltd. 1914 Все права защищены

Авторское право, 1896, MACMILLAN AND CO.

Набрано и стереотипировано в марте 1896 г. Переиздано в феврале 1897 г.; июле 1901 г.; феврале 1903 г.; августе 1904 г.; марте 1908 г.; октябре 1914 г.

Norwood Press J. S. Cushing & Co.—Berwick & Smith Норвуд, штат Массачусетс, США.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хотя цель этой небольшой книги — подчеркнуть важность вокальной культуры в ее связи с литературной и общей культурой, она не ставит своей задачей, за исключением отдельных моментов, давать уроки элокуции. Внимание уделяется нескольким аспектам предмета, которые, будучи реализованными в любом голосе, внесли бы значительный вклад, по крайней мере, в техническую сторону хорошего чтения.

Особый акцент сделан на важности духовного воспитания как цели, к которой должно быть направлено любое образование, и как непременного условия интерпретативного чтения. Такое воспитание необходимо для того, чтобы откликаться на содержательную жизнь любого произведения литературного гения и усваивать ее; без него простое вокальное обучение дает мало или не дает ничего. Под духовным я подразумеваю сущностное, абсолютное бытие человека; и я включаю в этот термин эмоциональное, восприимчивое или впечатлительное, сочувствующее, инстинктивное, интуитивное — короче говоря, всю область неинтеллектуального, недискурсивного.

С любезного разрешения редактора я включил в часть книги, посвященную голосу, свою статью «Вокальная культура», опубликованную в журнале «The Atlantic Monthly» в июне 1895 года.

Х. К.

Cascadilla Cottage,

Ithaca, N. Y., 30 Jan., 1896.

Голос — это откровение, инициатор, чья сила столь же чудесна, сколь и неизведанна.

Одно из самых реальных преимуществ чтения вслух заключается именно в том, что оно открывает вам в шедеврах массу мелких нюансов, неведомых даже самому художнику, который их туда вложил. Благодаря этому данное искусство могло бы стать мощным инструментом воспитания. Великий мастер дикции часто является превосходным преподавателем литературы.

Эрнест Легуве, член Французской академии.

Можно ли научить чтению? — вопрос, который часто задают, возможно, отчасти потому, что так много чтецов, прошедших курсы вокальной подготовки в школах элокуции или у частных преподавателей, часто оскорбляют вкус и культуру людей чрезмерностью выражения, мимическими жестами и разного рода неприятными манерами. Однако из таких примеров нельзя сделать разумный вывод о том, что вокальная подготовка обязательно приносит больше вреда, чем пользы.

Да, многому можно научить, и учат, и, возможно, хорошо учат; желательным является образование, интеллектуальное и духовное, особенно последнее, без которого простое обучение и тренировка тщетны и бессильны.

Органы речи могут быть приведены путем разумной тренировки к полному подчинению воле и чувствам; и без этого подчинения своих вокальных органов чтец, каковы бы ни были его другие достоинства, не может проявить себя наилучшим образом. Он находится в положении музыканта, который с сочувствием усвоил исполняемое произведение, но чей инструмент сильно расстроен. Чтец может обладать полнейшим пониманием интеллектуального и духовного содержания стихотворения и восприимчивостью ко всем тончайшим элементам эффекта, заложенным в его форме; но если он не обладает полным контролем над своими вокальными способностями, он может лишь несовершенно раскрыть через свой голос свое понимание и восприимчивость. Этот контроль может быть обеспечен только долгой и разумной тренировкой. Голоса даже самых культурных людей в целом более или менее сбились с пути и нуждаются в том, чтобы их вернули с ложных путей, прежде чем они смогут эффективно служить для интерпретации литературного произведения.

Многие великие поэты писали тонко организованные стихи, но не могли вокально реализовать их потенциал, не имея достаточного контроля над своими органами речи. Сэмюэл Тейлор Кольридж — тому пример. «Среди достижений Кольриджа, — говорит Де Квинси, упоминая в своих «Литературных воспоминаниях» лекции Кольриджа о поэзии и изобразительном искусстве в Королевском институте, — хорошее чтение не значилось; у него не было ни голоса, ни умения владеть голосом». Но он должен был воображением слышать чудесные стихи «Кристабели» и «Кубла-хана» как органическую, неотделимую часть поэтического выражения. Одно лишь литературное мастерство не могло бы создать такие стихи. Это была ткань, сотканная духом, которую он не мог адекватно представить физическому слуху, поскольку не владел физическими средствами для этого.

Читать естественно — это распространенная и очень расплывчатая фраза. Вопрос в том, что такое природа? Цель науки и искусства чтения — как можно полнее реализовать несовершенно реализованные инстинкты голоса. «В науке есть сила, которая ищет, открывает, расширяет и завершает, и которой никогда не достичь всей силой спонтанного усилия».

Когда люди говорят о естественном в выражении, они обычно имеют в виду природу на том уровне, на котором они лучше всего с ней знакомы — на уровне обыденной речи. Но язык высокой поэзии, или трагедии, или даже страстной прозы — это более или менее идеализированный язык, для выражения которого требуется соответствующая идеализация голоса. Читать, например, апострофу Мильтона к Свету в начале третьей книги «Потерянного рая» в манере обыденной речи было бы несколько абсурдно. Идеализация голоса, требуемая для чтения такого языка, однако, не является отступлением от природы, а представляет собой природу на более высоком уровне.

«Войдите в дух того, что вы читаете, читайте естественно, и вы будете читать хорошо» — вот примерно вся суть того, чему учит архиепископ Уэйтли по этому предмету в своих «Элементах риторики». Подобный совет можно было бы с равным основанием дать неуклюжему, нескладному деревенщине по поводу танцев: «Войдите в дух танца, танцуйте естественно, и вы будете танцевать хорошо». Чем больше он будет входить в дух танца, тем больше он может подчеркнуть свою нескладность и деревенские манеры.

Об этом выдающемся защитнике «естественного» чтения и говорения г-н Грант, писавший в 1835 году, говорит: «Ораторское искусство — не его конек... он произносит свои речи настолько неуклюже и безжизненно, что благородные лорды сразу приходят к выводу, что ничто так не подобает ему, как полное молчание. Он говорит настолько низким тоном, что его не слышат те, кто находится на некотором расстоянии от него. И не только его голос низок по тону, но он неприятен своей монотонностью. В его манере нет ни капли жизни или духа. Вы подумали бы, что его светлость полуспит во время выступления. Вы видите так мало признаков сознания в нем, что едва ли можете удержаться от сомнения, поддержат ли его ноги, пока он не закончит свою речь».

Автор этого справедливо говорит о сочинениях архиепископа: «Они изобилуют свидетельствами глубокой мысли, разнообразных знаний, большой умственной остроты и превосходных способностей к рассуждению». Но его «естественная» теория в отношении говорения, по-видимому, не помогла ему, даже будучи подкрепленной такими способностями.

«Природа, — говорит архиепископ, — или обычай, который есть вторая натура, спонтанно подсказывает различные способы выражения различных мыслей, чувств и замыслов, которые присутствуют в уме любого, кто без изучения искренне высказывает свои собственные чувства. Тогда, если это так, почему бы не позволить природе делать свою работу? Лишь полностью наполните ум чувствами и т. д., которые должны быть высказаны; отведите внимание от звука и зафиксируйте его на смысле; и природа, или привычка, спонтанно подскажет правильную подачу».

Такое наставление не похоже на то, которое Гамлет дает Гильденстерну для игры на дудочке, и в большинстве случаев было бы едва ли более эффективным: «Управляй этими отверстиями своими пальцами и большим пальцем, дай ей дыхание своим ртом, и она будет издавать прекраснейшую музыку. Смотри, вот лады». Гильденстерн отвечает: «Но я не могу заставить их звучать гармонично; у меня нет навыка». Последнее предложение говорит обо всем. Архиепископ, при всех своих великих способностях, не обладал необходимым навыком ораторской подачи.

Так что это можно назвать выводом всего дела: главный результат, который может быть достигнут при обучении чтению и тренировке голоса, — это техника и элокуционный навык разного рода — навык, который студент может поставить себе на службу, озвучивая свое интеллектуальное понимание и духовное усвоение стихотворения или любой другой формы спиритуализированной мысли; озарение содержания, интеллектуальное и духовное, должно исходить из существа самого чтеца. Он не может дать своим слушателям то, чем не обладает сам. Изречение мадам де Севинье «Il faut être, si l'on veut paraître» («Нужно быть, если хочешь казаться») применимо и к чтецу. Попытка выразить то, что находится за пределами его духовной жизни и опыта, сразу выдает его неполноценность. И никакое количество простого вокального обучения не компенсирует эту неполноценность.

В том, что доктор Уэйтли пишет об элокуции, содержатся два необоснованных допущения: 1. Что чтец или оратор может сделать с нетренированным голосом то, что велит его разум или к чему побуждают его чувства. Один из тысячи не может. 2. Что все принципы элокуции, которым можно научить, будут оставаться в сознании чтеца или оратора — что он будет постоянно думать о вокальных функциях, которые он выполняет. «Внимание чтеца, — говорит он, — будучи зафиксированным на его собственном голосе, неизбежно приведет к тому, что он выдаст свою изученную и искусственную подачу».

Всякая истинная культура, чтобы быть истинной, должна быть бессознательной в отношении процессов, которые ее вызвали. Но прежде чем она будет достигнута, человек должен быть более или менее «под законом», пока не станет законом для самого себя и не будет делать спонтанно и бессознательно то, что когда-то должен был делать сознательно и с усилием.

Может быть, взгляды доктора Уэйтли в отношении элокуции были в некоторой степени реакционным продуктом крайне искусственного стиля церковного красноречия, который, по-видимому, был в моде в Дублине его времени. (Примечание 1.) Он был человеком такой совершенной честности и порядочности, с вытекающим отсюда отвращением к притворству и пустому показу любого рода, что стал рассматривать всякое обучение вокальной подаче как неблагоприятное для подлинности. Его теория была полностью подтверждена, как он, возможно, чувствовал, некоторыми популярными театральными проповедниками вокруг него, которые устраивали представление из самих себя и которые, по словам архиепископа, «ни во что не целились и — попали».

КОГДА я был маленьким мальчиком в школе, шестьдесят лет назад, все ученики должны были читать вслух дважды в день; различные классы стояли во время чтения и прижимались носками к меловой линии. Использовались книги: Новый Завет и «Английский чтец» Линдли Мюррея. Стандартное наставление было очень ограниченным, но очень хорошим в том, что касалось сути, а именно: «Говорите отчетливо и следите за знаками препинания». Каждый мальчик читал по очереди только один стих из Нового Завета или один абзац из «Английского чтеца»; сам «учитель» каждый раз первым читал стих или абзац, когда чтение шло по классу.

Что ж, результатом было то, что все мальчики приобрели по крайней мере отчетливую артикуляцию и беглую речь, правильно разделенную на части благодаря тому, что они следили за знаками препинания. Некоторым мальчикам, в числе которых был и я, приходилось читать вслух дома и другие книги. Когда я своим выражением, или, скорее, его отсутствием, показывал, что не понимаю того, что читаю, мне сразу говорили об этом, отрывок объясняли и читали мне, и я должен был прочитать его снова, чтобы показать, что уловил смысл и правильное выражение. Если от меня требовалось прочитать что-то совершенно новое для меня, мой глаз тренировался бежать впереди голоса и охватывать то, что будет дальше, на предложение или два, чтобы читать с достаточным выражением, чтобы меня не останавливали, так как я был очень нетерпелив к прерываниям, особенно если мне особенно нравилось содержание.

Когда я оглядываюсь на эти ежедневные упражнения в чтении в школе и дома, я чувствую, что ничего лучше в то время быть не могло. Не было такого понятия, как «рассказывание пьесы» с жестами, «конечностями, движущимися как телеграф», и стремлением к эффекту. Это было просто внимательное, честное чтение, без попытки симулировать чувство. Никакого поощрения не давалось никакой аффектации такого рода; но все, что впечатляло моих слушателей как подлинное чувство и понимание с моей стороны, должным образом хвалилось; а я очень любил похвалу и был стимулирован ею делать все возможное.

Боюсь, что такое чтение очень вышло из употребления и что его место заняло несвоевременное техническое обучение. Попросите студента колледжа прочитать любой прозаический отрывок экспромтом, и каков будет результат в девяноста девяти случаях из ста? Что ж, он прочитает его, experto credite, самым неуклюжим образом, с несовершенной артикуляцией, без какой-либо правильной группировки или перспективы; и если отрывок представляет собой сложный и длинный период, по которому его глаз должен пробежать и охватить как целое, впереди его голоса, он потеряется в нем, прежде чем дойдет до середины. У него мало или совсем нет практики чтения вслух. Он много «разбирал по частям» в младших классах, но его разбор не привел к синтезу (который должен быть единственной целью любого анализа), не привел к знанию языка как живого организма, и следствием этого является то, что его экспромтная вокализация отрывка более или менее хаотична и — прискорбна.

Экспромтное чтение требует, чтобы глаз был хорошо натренирован держаться впереди голоса и охватывать целый период или целую строфу, чтобы каждая ее часть читалась с учетом целого, то есть с правильной перспективой. Для этого требуется почти немедленный синтетический охват, результат долгой тренировки.

Перспектива речи фактически является частью смысла. Тот, кто читает без перспективы, не дает своим слушателям точного смысла, по той причине, что, поскольку второстепенные части выделяются так же заметно, как и главные, слушатель не получает правильного впечатления об их различных степенях важности, если только он не сделает сам то, что должен сделать чтец; и, конечно, не многие слушатели способны на это — не один из тысячи. Наши оценки всех вещей более или менее относительны, поэтому перспектива играет большую роль во всем, что мы принимаем во внимание. Что была бы за картина без перспективы? Но это имеет равное значение, даже большее значение, в вокальном представлении языка.

Истинная перспектива требует от чтеца тончайшего чувства относительных ценностей последовательных и сложных групп или разделов мысли — те, что принадлежат к основному потоку мысли, выдвигаются на передний план с полнотой выражения, а второстепенные группы или разделы, в соответствии с их различными степенями подчинения, отбрасываются назад с соответствующим уменьшением выражения. Наряду с этим целое должно иметь ту тональность, которая раскрывает дух целого. Может ли быть лучший тест, чем чтение, знания студентом органической структуры языка и степени, в которой мысль спиритуализирована? Едва ли. Обычные школьные экзамены через вопросы совершенно неадекватны для получения таких знаний — для пробуждения у студента чувства жизни языка как органа интеллектуального и духовного.

Технические знания — это хорошо в своем роде, но знание жизни, в любой форме, — это гораздо лучше. И только жизнь может пробудить жизнь. Технические знания сами по себе — это только сухие кости. Техническое, действительно, не может быть оценено само по себе. Оно должно быть оценено как выражение жизни — как выражение пластического духа мысли и чувства.

Чтение должно восполнить все недостатки письменного или печатного языка. Оно должно дать жизнь букве. Как сравнительно мало адресовано глазу, в печати или рукописи, из того, что должно быть адресовано уху чтецом! Нет никаких указаний на тон, качество голоса, интонацию, высоту, время или любую другую из вокальных функций, требуемых для полной интеллектуальной и духовной интерпретации. Стихотворение не является по-настоящему стихотворением, пока оно не озвучено искусным чтецом, который адекватно усвоил его — в ком оно, в некоторой степени, родилось заново, в соответствии с его индивидуальной духовной конституцией и опытом. Потенциал, так сказать, печатного стихотворения должен быть вокально реализован. То, что Шелли в своих строках «Даме с гитарой» говорит о том, от чего зависят откровения инструмента, можно с равной истинностью сказать об откровениях каждого истинного стихотворения; оно

'will not tell

To those who cannot question well

The spirit that inhabits it;

It talks according to the wit

Of its companions; and no more

Is heard than has been felt before,'

теми, кто стремится добраться до его секретов.

Хорошее чтение — это вокальное проявление отзывчивости со стороны чтеца на иероглифическую букву.

ТАКОЕ раннее обучение чтению, как я описал, является лучшей подготовкой к более сложному выражению, требуемому высшей литературой. И у нас не будет истинной, честной вокальной интерпретации литературы, пока мы не вернемся к этому раннему честному чтению. Я говорю «вернемся», ибо, насколько мне известно, в настоящее время в начальных школах наблюдается явная нехватка этого — нехватка, отчасти обусловленная, без сомнения, постоянно растущим объемом и разнообразием знаний, которые студенты вынуждены приобретать в школах. Не остается времени на образование. Идеальным учителем был бы тот, кто мог бы вызвать максимум образования на основе минимума приобретений. Но преобладает как раз обратное. Приобретение знаний делается всем и вся, а образование предоставлено самому себе. Приобретение знаний, к тому же, становится простым потаканием себе у тысяч людей в наши дни — потаканием, которое делает их все более и более несклонными к любой той независимой активности ума, от которой так сильно зависит образование.

Я весьма удивлен тем, что г-н Эрнест Легуве говорит в своем «Petit Traité de lecture à haute voix à l'usage des écoles primaires» о важности, придаваемой в Америке чтению вслух. В самом первом предложении этой работы он говорит: «La lecture à haute voix compte, en Amérique, parmi les éléments les plus importants de l'instruction publique; elle est une des bases de l'enseignement primaire» («Чтение вслух считается в Америке одним из важнейших элементов народного просвещения; оно является одной из основ начального обучения»). И в другом месте он призывает народ Франции подражать Соединенным Штатам Северной Америки, сделав искусство чтения вслух самым краеугольным камнем народного образования! Откуда г-н Легуве мог взять это замечательное мнение о высокой оценке в этой стране чтения вслух как образовательного средства? Из какого бы источника он его ни почерпнул, оно, безусловно, наиболее далеко от истины. То, что сэр Генри Тейлор говорит о пренебрежении искусством чтения в Англии (Correspondence, под ред. профессора Даудена, стр. 225), вполне применимо к этой стране. Сказав, что он считает чтение Шекспира мальчикам и девочкам, если оно хорошо прочитано и они восприимчивы, «несущим в себе более глубокое воспитание, чем что-либо другое, что можно сделать для их воспитания», он добавляет: «Я часто думаю, как странно, что среди всех усилий, которые предпринимаются в эти времена, чтобы научить молодых людей всему, что можно знать, от кедра ливанского до иссопа на стене, единственное, что упущено, — это обучение их чтению. В настоящее время, конечно, очень редко можно найти кого-то, кто может научить этому; но это искусство, которое могло бы распространиться от немногих ко многим с большой быстротой, если бы стала общепринятой его должная оценка. Страсть к лекциям была бы более разумной страстью, если бы на лекциях преподавалось то, что может быть передано только голосом и речью, а не книгами».

Здесь, кстати, указано, какой должна быть литературная лекция. Сравнительно легко читать лекции о литературных произведениях и раздавать литературные знания разного рода, а также дешевую философию относительно отношений литературы к времени и месту. Профессор литературы мог бы делать это довольно прилично, не имея глубоких знаний о самой литературе. Но что студентам особенно нужно, так это быть приведенными в прямые отношения с литературой в ее сущностном, абсолютном характере; так что самой высшей формой литературной лекции является интерпретативное чтение. Такое чтение доносит до достаточно восприимчивых студентов то, о чем нельзя прочитать лекцию — а именно, интеллектуально неопределенный элемент литературного произведения. Многое из того, что иначе делается для студентов в виде лекций, они могли бы делать для себя не хуже.

«Книга критики, — говорит Юм, — должна состоять главным образом из цитат». То же самое следует сказать и о литературной лекции, с важным дополнением к слову «цитаты»: «эффективно прочитанных».

Возвращаясь от этого отступления, то, что казалось таким странным сэру Генри Тейлору, не так уж странно, если учесть, что раздача знаний в школах со стороны учителя и их приобретение со стороны студентов не оставляют времени на образование любого рода, кроме того малого, которое сопутствует передаче и приобретению различных видов знаний «от кедра ливанского до иссопа на стене».

Возможно, величайшей опасностью, которой образование в собственном смысле будет все больше и больше подвергаться в будущем, будет огромный рост знаний в каждой области мысли. Это может звучать парадоксально; но с ростом знаний будет соответственно возрастать искушение сделать приобретение как можно большего их количества в школах, колледжах и университетах главной целью. Дать студенту полное владение своими способностями, безусловно, должно быть первоочередной задачей, которой приобретение знаний должно быть подчинено; но эта цель, кажется, все больше и больше упускается из виду, в то время как набивание его ума до предела расплывчатыми, неопределенными и разнородными знаниями становится все больше, если не единственным, то, во всяком случае, главным соображением. Такое положение вещей преобладает от наших низших до наших высших школ. Мы слышим и читаем ad nauseam, что слово «образование» означает «выведение наружу». Эту одну этимологию знают все, если не знают никакой другой. Лекторы и писатели по вопросам образования, а также школьные циркуляры продолжают повторять это. Есть определенные истины, которые так вдалбливаются в наши уши, что теряют всю свою жизненную силу. Одной из них, безусловно, является то, что слово «образование» означает «выведение наружу». Иногда учитель в школьном институте, представив эту этимологию, переходит к представлению того, что он считает лучшими методами вдалбливания!

Есть школы, и их покровители считают их превосходными, которые превосходят Ирода в своем избиении младенцев. Печально, действительно, что молодые люди так лишены, как они есть, из-за задач, возложенных на них, всех сладких и животворящих «впечатлений до буквы». «Как в изысканной пародии Худа на объявление Джорджа Робинса, — говорит Джордж Генри Льюис в своем романе «Рэнторп», — насос перечисляется как имеющий «ручку в пределах досягаемости самого маленького ребенка», так и наши прославленные педагоги хотят поместить насос знаний в пределах досягаемости самого ограниченного ума, чтобы младенцы могли отказаться от материнского молока, чтобы напиться из его Пиерийского источника». Должно прийти время, оно, без сомнения, в очень далеком будущем — в настоящее время нет никаких признаков того, что оно в ближайшем будущем, — когда педагогическим вопросом будет то, как вызвать максимум образования с минимумом убийства мозга.

Вернемся теперь к главной теме, вокальной культуре: студент колледжа, чей голос был запущен в раннем возрасте, и, что хуже всего, чьи симпатии не были тогда настроены на хорошую литературу влияниями и атмосферой его дома, так что у него возник внутренний импульс озвучивать все, что ему особенно нравилось в чтении, не получит большой пользы от курса бездушного элокуционного декламирования. Можно обладать необычайным природным даром вокального выражения, который превосходит все неблагоприятные обстоятельства; но такой человек — rara avis in terris (редкая птица на земле). Если не будет раннего приобщения к литературе и ее вокализации, впереди одупляющего технического обучения в школах, многого нельзя ожидать от подавляющего большинства студентов в литературном или элокуционном направлении. Поистине «просветительское чтение», пользуясь фразой Карлейля, вне этого условия совершенно исключено.

ВО всем диапазоне лингвистических и литературных исследований, английского, латыни, греческого, немецкого, французского, итальянского, испанского или любого другого языка и литературы, которые изучаются, вокализация должна иметь первостепенное значение. Так должно быть даже в англосаксонских и раннеанглийских исследованиях. Когда я вел эти занятия, что я делал более двадцати пяти лет, я произносил для своих классов все, что проходилось. «Беовульфа» я прочитал им целиком. Интерес студентов к этому англосаксонскому эпосу значительно возрастает, когда он бегло и энергично прочитан. Это единственный способ, которым дух поэмы может быть донесен до них.

Чтобы знать Чосера как поэта, а не просто как писателя английского языка четырнадцатого века, его стихи, которые спустя пятьсот лет продолжают стоять в одном ряду с лучшими в литературе, должны быть озвучены; а чтобы озвучить их с лучшим знанием их произношения, которого достиг Александр Дж. Эллис в своем «Раннеанглийском произношении» и другие фонологи, требуется тщательная тренировка голоса и много практики. Восприимчивый чтец со временем начинает чувствовать, в некоторой степени, какой должна была быть и интонация стиха. Чтобы вдохновить студентов постоянным интересом к «утренней звезде песни», учитель должен быть искусным чтецом его стихов и должен тренировать своих студентов к лучшему чтению, на которое они способны. Конечно, знание языка в его историческом развитии, предшествующем Чосеру, желательно, хотя и не обязательно, чтобы оценить его поэзию; но лучшая вокализация, в самом полном смысле этого слова, которой можно достичь, обязательна. Знать, какой более ранней флексии является остатком конечное -e, хорошо, но я не могу думать, что кто-то будет настаивать на том, что такое знание обязательно для оценки поэзии. Филология не является служанкой поэтического воспитания. Ее можно вообще уволить со службы. Нет даже чрезвычайных ситуаций, когда необходимо нанимать ее временно.

При изучении латыни и греческого языка, даже с нашим несовершенным знанием древнего произношения и нашим отсутствием знания древней интонации этих языков, крайне важно, чтобы студент читал греческих и римских авторов вслух. Студент, который сначала был обучен читать греческую и латинскую прозу бегло и с выражением, может затем иметь значительную оценку стиха до каких-либо технических знаний. И если он будет обучен читать в такт, он будет знать, что на самом деле означает «количество». Поскольку латинские и греческие стихи читаются в школах (когда они вообще читаются), они акцентные, а не количественные. Я не могу думать, что в греческом и латинском языках было больше количества, чем в английском или в любом другом современном языке, если только греки и римляне не говорили больше в такт, чем мы, что маловероятно. Римляне, вероятно, были более размеренны в своей речи, чем греки. Слоги в греческих и латинских стихах должны были быть сделаны длинными или короткими путем интонирования стиха.

Когда Вергилий, или Овидий, или любой поэт-гекзаметрист читается в школах, его стих такой же, как в «Эванджелине» Лонгфелло, состоящий из стоп xa, ax и axx. (Примечание 2.)

Следующий стих из Овидия, например (Met. I. 143),

Sanguine | aque ma | nu crepi | tantia | concutit | arma,

читается так же, как следующий из «Эванджелины» Лонгфелло:

Or by the | owl, as he | greeted the | moon
with de|moniac | laughter;

а первый и второй из следующих стихов из Овидия (Met. I. 148, 149),

Filius | ante di|em patri|os in|quirit in | annos.

Victa ja|cet Pie|tas; et | Virgo | cæde ma-|dentes

Ultima cœlestum terras Astræa reliquit,

читаются так же, как следующие из «Эванджелины»:

And as she | gazed from the | window she |
saw se|renely the | moon pass

Forth from the | folds of a | cloud, and | one
star | follow her | footsteps.

Овидий, Met. I. 22,

Nam cœ|lo ter|ras et | terris | abscidit | undas,

читается так же, как Колоссянам iii. 19:

Husbands, | love your | wives, and | be not |
bitter a|gainst them;

а Овидий, Met. I. 36,

Tum freta | diffun | di, rapi|disque tum | escere |
ventis,

читается так же, как Псалом ii. 1:

Why do the | heathen | rage, and the | people
im|agine a | vain thing.

Rebus sic stantibus (при таком положении вещей), какой смысл говорить о количественном и акцентном стихе, как если бы они были действительно двумя видами стиха? Они, конечно, таковы, но они не становятся таковыми при чтении.

На самом деле, в обычной речи нет такого понятия, как спондей. Истинный спондей должен быть сделан путем озвучивания двух слогов за равное время, и каждый без ударения.

После того, как меня обучили «скандированию» в школах (отсчитыванию стихов на пальцах), я отбросил и попытался, и успешно попытался, забыть всю ученость латинского стиха и начал читать Вергилия вслух и в такт. Я чувствовал, поначалу, движение стиха назад, последняя и предпоследняя стопа выходили первыми к моим чувствам; и со временем движение всего стиха стало отчетливым.

Стихи Чосера должны читаться больше в такт, чем современные стихи. (Примечание 3.) Но все истинные стихи должны читаться больше в такт, чем проза. И даже страстная проза, как, например, некоторые вещи Де Квинси, должна читаться более или менее в такт. Возможно, можно сказать, что и проза, и стихи должны читаться в такт в зависимости от того, насколько спиритуализирована мысль.

Хоры в «Самсоне-борце» Мильтона могут быть должным образом оценены только при чтении в такт. Стих был осужден некоторыми критиками, как если бы Мильтон, чей слух, как говорит Де Квинси, был ангельским, не мог сочинять хорошие стихи, когда диктовал, в своей слепоте (которой достоинство стиха «Потерянного рая» и «Возвращенного рая» было, без сомнения, отчасти обязано), это последнее из своих великих поэтических сочинений!

Даже при изучении современных языков в школах недостаточно произношения оригинала. В основном все читается на английском. Если бы учитель иностранного языка, чье произношение правильно (если оно не правильно, он не должен преподавать его), просто читал вслух своим студентам, у которых текст перед глазами, и требовал бы от них читать, пока они не смогут произносить правильно и бегло изучаемый язык, это было бы гораздо лучшим введением в язык, чем обычная грамматическая зубрежка в начале. Определенное количество грамматической зубрежки необходимо, но тщательная тренировка произношения должна идти прежде всего. И тогда, если бы студент не получил ничего, кроме хорошего произношения, это, безусловно, стоило бы для него больше, чем любое количество грамматических упражнений без него. Живой язык не должен изучаться научно, пока он не будет известен. И самое важное, что нужно знать вначале, — это его произношение.

Томас Элвуд, юный друг-квакер Мильтона, рассказывает нам в своей автобиографии о своем чтении латыни слепому поэту — как от него требовали избавиться от английского произношения языка, которое его «мастеру» не нравилось, и выучить то, что он называет «иностранным произношением», описание которого показывает, что это был итальянский, — а затем добавляет: «Имея любопытный слух» (то есть внимательный, точный, тонкий, остро восприимчивый слух), «он понимал по моему тону, когда я понимал то, что читал, а когда нет; и соответственно останавливал меня, экзаменовал меня и раскрывал мне самые трудные отрывки».

Это предложение предполагает, что можно было бы сделать гораздо больше, чем делается, в плане получения оценки понимания студентами латыни или греческого, которые они могут декламировать, требуя от них озвучивания оригинала до перевода. После достижения, достаточной практикой, легкой беглости речи, они могли бы — или некоторые могли бы — выявить через свои голоса многое, чего они не могли раскрыть через перевод или любое количество экзегезы. Все члены класса могли бы быть на равных, насколько дело касается перевода и экзегезы, в демонстрации своего знания и понимания оригинала; но всегда нашлись бы немногие, кто мог бы раскрыть через вокализацию то, что находится за пределами перевода и экзегезы. И профессору не обязательно нужно было бы иметь «любопытный слух» Мильтона, чтобы обнаружить этот вид превосходства немногих.

Это подводит меня к тому, чтобы сказать, что на литературных экзаменах, какими бы другими средствами ни пользовались, достаточно квалифицированный учитель мог бы прийти к более тонкой и верной оценке того, что студент усвоил, как интеллектуально, так и духовно, из литературного произведения или любой его части, требуя от него прочитать его, чем он мог бы прийти через любое количество катехизации. Необходимая вокальная культура со стороны студента, конечно, предполагается.

Но даже некультивированный голос раскрыл бы понимание, или его отсутствие, в некоторой степени. Ибо, в конце концов, в чтении важен не столько культивированный голос, сколько духовное понимание. Я слышал, как «бедные, но честные» голоса читали некоторые стихи очень эффективно, и я слышал, как богатые, но нечестные голоса читали очень прискорбно. Адаптируя французское изречение «le style, c'est l'homme» («стиль — это человек»), можно сказать, что «la lecture à haute voix c'est l'homme» («чтение вслух — это человек»). Чтение раскрывает духовное понимание чтеца или его отсутствие. И только в той мере, в какой чтец уверяет своих слушателей, что он сам испытал чувства, которые он выражает, он впечатляет их. Для того, кто по-настоящему оценил его, нет ничего более тоскливого, чем обычное элокуционное исполнение стихотворения.

Предположим, учитель экзаменовал бы студента по такому стихотворению, как «Кристабель» Кольриджа, задавая ему вопросы о нем, и студент показал бы, что он досконально знаком со всеми фактами и деталями стихотворения; все равно не было бы доказательств восприимчивости этого студента к тому, что в стихотворении составляет его таинственное очарование, — никаких вообще. Студент мог бы быть совершенно лишен такой восприимчивости, и все же он мог бы так же хорошо подготовиться к ответам на все вопросы учителя. Очень маленький мальчик мог бы сделать это, чье понимание поэзии не вышло за пределы «Как трудится маленькая пчелка». В классе мог бы быть самый восприимчивый литературный гений, который мог бы оказаться ниже другого студента на таком экзамене! Вполне вероятно, что он бы оказался, ибо он был бы занят главным образом стихотворением как стихотворением и усвоил бы его жизнь, не сохраняя воспоминаний обо всех деталях, которым другой уделил исключительное внимание. Или предположим, что стихотворение было бы «Элегией, написанной на сельском кладбище» Грея, и студент сдал бы совершенно удовлетворительный экзамен по нему, на основе, скажем, ценных примечаний в «Более длинных английских стихах» профессора Хейлса; что бы это значило по сравнению с чтением стихотворения, которое безошибочно показало бы, откликнулся ли он, в какой-либо степени, на его сладкую вечернюю задумчивость, на общий настрой темы, на формирующий дух целого?

То, что он должен понимать артикулируемую мысль, все грамматические конструкции (а есть несколько, которые нужно особенно рассмотреть) и все моменты, на которые обращается внимание в примечаниях профессора Хейлса, — это, конечно, важно; но экзамен, ограниченный этим, не был бы никаким тестом его литературных способностей, его восприимчивости к стихотворению как стихотворению.

В этих замечаниях я предполагаю, конечно, что главной целью литературного экзамена должно быть тестирование не столько осведомленности студента, сколько его литературных способностей, что означает способность откликаться на духовную жизнь стихотворения или любой другой формы литературы, в истинном смысле слова «литература». Именно ее духовная жизнь делает стихотворение стихотворением, какой бы ни была артикуляция мысли. Студент, способный на такой отклик, должен стоять выше (никто, кроме доктора Сухаря, не мог бы отрицать это), чем студент, который мог бы ответить на все вопросы, которые мог бы задать ему самый плодовитый вопрошатель, но который не мог бы предоставить никаких доказательств, через свое чтение, что стихотворение было для него чем-то большим, чем первоцвет для «Питера Белла» Вордсворта.

ПО мере того как студент продвигается к высшей литературе, он должен быть обучен высшим, более сложным вокальным функциям, требуемым для ее интерпретации; он должен понимать, все время, в своем вокальном образовании, связь этого образования с исполнением произведений гения. Он должен всегда знать, для чего нужны его вокальные упражнения, какое отношение они имеют к интерпретации и символизации мысли и чувства.

Я помню учителя, который советовал своим ученикам — я был одним из них — часто выходить на открытый воздух и упражнять свои голоса. И бедняги действительно выходили и «пугали остров своим неприличием» своим ревом, не имея никакого представления о том, для чего они ревут. Их легкие упражнялись при этом, но рев ничего не давал для их вокальной тренировки.

Вокальное упражнение должно быть не только физиологически разумным, но всегда должно быть какое-то представление за ним, которое целью упражнения является реализовать в голосе. Можно иметь представление, более или менее отчетливое, о том, как должно быть произнесено какое-то очень значительное предложение у Шекспира, например, и все же его голос недостаточно послушен его воле и его чувствам. Поэтому у него есть над чем работать, и со временем он может вокально реализовать, к своему полному удовлетворению, свое представление; и делая это, он приобрел некоторый новый и ценный контроль над своим голосом, который он может использовать, когда потребуется, при исполнении других выражений.

Истинное стихотворение — это кусок артикулируемой музыки, который может потребовать долгой практики голосом, прежде чем будет реализована вся его возможная значимость и эффективность. Но за практикой должен стоять идеал (просто «проходить» стихотворение не поможет); не, конечно, совершенно отчетливый идеал, он может быть более или менее расплывчатым, но такой идеал, который может быть получен заранее через отзывчивость на его содержательную жизнь. Этот идеал будет становиться все более и более отчетливым в процессе практики.

Это верно для каждой формы искусства. Художник начинает с идеала, более или менее расплывчатого (но это идеал, который мотивирует всю его работу), и этот идеал лишь постепенно обретает форму в процессе его реализации в картине или статуе. Сочинение продолжается до конца. Поэт все еще сочиняет, все еще работает над более полной реализацией своего идеала, когда делает последнее словесное изменение в своем стихотворении. (Примечание 4.) Процитирую из «Смерти в пустыне» Браунинга:

God's gift was that man should conceive of truth,

And yearn to gain it, catching at mistake

As midway help, till he reach fact indeed.

The statuary ere he mould a shape

Boasts a like gift, the shape's idea, and next

The aspiration to produce the same;

So, taking clay, he calls his shape thereout,

Cries ever, 'Now I have the thing I see':

Yet all the while goes changing what was wrought,

From falsehood like the truth, to truth itself.

God only makes the live shape at a jet.

Интерпретативное чтение идет тем же путем. После долгого знакомства чтеца со стихотворением, и когда он думает, что реализовал все его возможности вокальной эффективности, предлагается какое-то новое вокальное движение на одном слове, может быть, которое является решительным вкладом в эффект, достигнутый ранее. Пьеса «Гамлет» изобилует маленькими речами и даже отдельными словами, возможности выразительности которых едва ли могут быть исчерпаны. Каждый великий поэт пишет временами более значительно, чем он сам знает.

В создании каждого великого произведения гения участвует большая степень бессознательной мощи; и на эту бессознательную мощь чтец с необходимой степенью духовной восприимчивости может откликнуться. Это деятельность высшего порядка со стороны чтеца. Мелодия, гармония и каждый вид формы являются, в некоторой степени, продуктом бессознательной мощи. Глубокое чувство притягивает к себе такие элементы языка, которые лучше всего служат для его проведения. Ассонанс, особенно, является проявлением этого. «Потерянный рай» изобилует ассонансом, который вызвал доминирующее чувство поэта.

Когда Гамлет подвергает своих друзей тщательному допросу по поводу появления призрака своего отца, он спрашивает: «Его борода была седой?» а затем добавляет: «нет». (Слово сопровождается точкой в Фолио.) Какую разнообразную выразительность допускает это маленькое слово «нет»! Когда Макбет говорит своей жене, когда они обдумывают убийство короля: «Если мы потерпим неудачу?» она отвечает: «Мы потерпим неудачу?» Хотя вопросительный знак используется в Фолио, точка, возможно, была бы лучшей пунктуацией. Как бы то ни было, чтение «мы потерпим неудачу» включает в себя много размышлений; как и чтение тысяч отдельных слов в пьесах Шекспира.

Но, в конце концов, истинный чтец зависит не столько от интонаций, ударений и других вокальных функций, которые относятся более специально к интерпретации артикулируемой мысли. Самое важное для него — это хоровая атмосфера, в которой должно быть представлено спиритуализированное произведение. И именно в этом отношении искусство чтения особенно соответствует сестринскому искусству живописи. Художник в форме и цвете купает свой пейзаж в «свете, которого никогда не было на море или на суше», или, если не в этом, то в каком-то свете или другом, в каком-то «нежном свете, который небо отказывает яркому дню», и который служит для раскрытия чувства, которое он стремился выразить через пейзаж. Сам пейзаж соответствует в живописи артикулируемой мысли в чтении; но духовное отношение художника проявляется через свет, в котором купается пейзаж. И так духовное отношение чтеца проявляется через его интонацию, которая соответствует атмосфере в живописи. Восприимчивый чтец при первом чтении стихотворения или страстного прозаического произведения будет более или менее немедленно откликаться на ключевую ноту произведения. Увеличенное знакомство в конечном итоге полностью донесет эту ключевую ноту до его чувств, или настолько полно, насколько это возможно; и если он сделал артикулируемую мысль своей собственной, он теперь готов интерпретировать произведение для ушей других. Успех чтеца в интерпретации такого стихотворения, как «In Memoriam» Теннисона, например, может быть лишь частичным, если он адекватно не уловил и вокально не воспроизвел ключевую ноту, как бы отчетливо он ни представлял артикулируемую мысль. Именно тон спиритуализирует и оживляет мысль; и это главная цель в чтении — спиритуализировать и оживить мысль, привести ее в отношение к духовному существу слушателя.

Вокальная тренировка, самая научная и систематическая, сама по себе не сделает чтецов, то есть вокальных интерпретаторов гения. Нужно сделать нечто большее, чем делается в настоящее время в домах и школах, особенно в домах, для воспитания духовной природы; и это воспитание должно быть начато рано, должно предшествовать воспитанию интеллекта. Преждевременное насильственное раскрытие бутона разума, которое сейчас преобладает в прискорбной степени, должно получить свое должное осуждение. Это вещь, которую нужно осуждать с христианских кафедр. Как говорит Джордж Генри Льюис в своем романе «Рэнторп», «ребенок должен чувствовать, прежде чем он сможет знать; и знание, великое и славное, как оно есть, никогда не может быть целью жизни: оно лишь одно из многих средств».

Излишне говорить, что чтец должен обладать безупречной артикуляцией; он должен уметь управлять широким диапазоном высоты тона; всеми степенями силы звука, от pianissimo до fortissimo; радикальным, медиальным, замирающим и составным ударением; любым разнообразием интонации, прямой восходящей и прямой нисходящей; равными и неравными, восходящими и нисходящими, одиночными и двойными волнами; ускоренной и замедленной речью; множеством тембров голоса; не говоря уже о многочисленных других вокальных функциях и атрибутах, которые являются средствами для достижения различных интерпретативных целей. Он также должен обладать полным знанием языка, который он воспроизводит, как живого организма — это непременное условие того, чтобы представить последовательные и сложные группы мыслей с необходимой четкостью очертаний и с необходимой перспективой, определяемой их относительной ценностью, к которой он должен иметь тончайшее чутье. Очень важным условием перспективы, замечу, кстати, является легкое касание, которое необходимо применять ко всему, что подразумевается, что было предвосхищено, что должно приниматься как должное и т. д. — легкое касание, которое передает впечатление, что сознание чтеца не акцентирует внимание на соответствующих частях, поскольку эти части, так сказать, говорят сами за себя, но занято основным потоком мысли. Любой непоставленный голос может делать акценты, но только поставленный или от природы неиспорченный голос может успешно применять легкое касание. И все же самый тяжелый, неуклюжий голос можно обучить легкому касанию, деликатности оттенков, точно так же, как тот, у кого «глиняные кулаки», может со временем достичь некоторой деликатности в манипуляциях. Голос и рука обладают удивительными возможностями, которые редко реализуются; первый, когда он исправляется от своих ошибок, является, по сути, самым выразительным органом души; вторая же является «венцом всякого совершенства как инструмент».

Один из великих секретов выразительной речи заключается в том, что вся сила должна приходиться на гласные — неартикулируемые элементы. При их произнесении органы речи разведены, и если легкие хорошо наполнены воздухом, горло открыто и не возникает трения; при артикуляции согласных определенные два органа речи находятся в контакте, и горло более или менее закрыто. Если сила приходится на согласные, артикулируемые элементы или некоторые из них, такие как r и k, например, возникает большее или меньшее трение в горле. При энергичном произнесении слова «struck», например, вся сила должна приходиться на ŭ, а согласные str и k должны быть примерно такими же, как в обычной речи.

Музыка речи заключается главным образом в гласных. Но согласные, конечно, должны четко артикулироваться и не заглушаться вокальностью.

Сэр Генри Тейлор пишет леди Тонтон 23 мая 1862 года («Переписка», под редакцией Эдварда Даудена) о чтении Теннисона: «Что касается его чтения, то он — гончая с очень глубоким голосом, и звучит это очень величественно; но мне скорее нужно знать наизусть то, что он читает, иначе я время от времени обнаруживаю, что смысл теряется в звуках; и даже когда я знаю, что это за слова, я думаю, что требуется больше артикуляции, чтобы передать консонантные эффекты ритма; ибо без этих эффектов мелодичное в любой обычной речи превращается в слащавое; и даже когда это интонируется таким органом, как у Альфреда, если поэзия высокого порядка, ритм, звучащий таким образом, теряет часть своего музыкального и еще больше своего интеллектуального значения. В лучших стихах не только каждое слово, но и каждая буква должна говорить. Тем не менее, его чтение очень прекрасно в своем роде, а слышать прекрасное чтение любого рода — большая редкость».

Что касается интонаций, или изгибов голоса, любого рода — прямых восходящих, нисходящих или комбинаций обоих, которые называются волнами (восходящие волны — это комбинация нисходящих и восходящих интонаций, или изгибов, а нисходящие волны — наоборот, а двойные волны — это комбинация восходящих и нисходящих волн, или наоборот), я бы сказал то, что уже говорил в своем «Букваре английского стиха»: чтец должен иметь подсознательное ощущение «мертвого уровня», от которого или по отношению к которому он должен градуировать все свои отклонения; и только избегая всех незначимых отклонений, он внушает своим слушателям подсознательное ощущение своего собственного стандарта. В чтении никогда не должно быть незначимого отклонения от чистой монотонности. Значимые вокальные интервалы теряют свою эффективность, когда они смешиваются с незначимыми. Великие эффекты могут быть достигнуты с помощью очень простых средств чтецом, который строго соблюдает этот принцип. Каждый маленький изгиб голоса имеет значение. Но извивающийся голос, общий характер которого является нарушением этого принципа, не может достичь таких эффектов. Слушателю преподносится мешанина из незначимых и претендующих на значимость интервалов, что менее эффективно, чем была бы чистая монотонность.

Интерпретативное чтение проявляется, пожалуй, в том, что я назову временной мелодией, так же сильно, как и в почти любой другой особенности вокализации. Чувство чтеца относительно ценности последовательных и сложных групп мыслей в значительной степени обозначается его варьирующимся (мелодичным) темпом речи. И большая часть удовольствия, которое вдумчивый слушатель получает от чтения как такового, заключается в этой демонстрации чтецом тонкой оценки относительных ценностей. Он чувствует, что чтец — квалифицированный интерпретатор. Эта оценка не всегда может быть определена тем, что автор делает синтаксически главным, а что второстепенным в построении своего языка. Конечно, простого изменения времени самого по себе недостаточно. Должно быть соответствующее изменение тембра и т. д.

Сравнение, например, должно быть прочитано так, чтобы обозначить оценку чтецом того, что оно иллюстрирует; и это особенно проявляется в ускоренной или замедленной речи и в приданном ему тембре.

Следующее яркое сравнение из 4-й книги Царств, 21:13, следует читать в ускоренном темпе, подразумевающем легкость, с которой будет выполнено иллюстрируемое действие: «И протяну над Иерусалимом вервь Самарии и отвес дома Ахавова, и вытру Иерусалим, как вытирают чашу, которую вытирают и опрокидывают».

Следующее сравнение (Исаия, 55:10, 11) следует читать в более медленном темпе, рассматриваемом само по себе, и отчасти по той причине, что оно предшествует тому, что иллюстрирует (должно быть пробуждено должное ожидание того, что последует): «Как дождь и снег нисходит с неба и туда не возвращается, но напояет землю и делает ее способною рождать и произращать, чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест, — так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, — оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его».

Еще в более медленном темпе любой вдумчивый чтец спонтанно прочитал бы следующее сравнение (Мильтон, «Потерянный рай», книга I, ст. 591–600):

his form had not yet lost

All her original brightness; nor appeared

Less than archangel ruined, and the excess

Of glory obscured: as when the sun, new risen,

Looks thro' the horizontal misty air

Shorn of his beams; or from behind the moon,

In dim eclipse, disastrous twilight sheds

On half the nations, and with fear of change

Perplexes monarchs. Darken'd so, yet shone

Above them all the archangel.

Увеличенная длительность речи должна достигаться за счет продлеваемых гласных и согласных, а не за счет пауз, хотя последние также должны быть несколько расширены. Ускоренная речь не должна производить впечатление спешки.

Пятая глава Книги пророка Даниила, описывающая пир Валтасара, дает хорошие примеры пренебрежения речью. (Примечание 5.) Возьмем, например, первые пять стихов (части, которые следует произносить вскользь, обозначены более мелким шрифтом):

1. Валтасар, царь, сделал большое пиршество для тысячи вельмож своих и перед глазами тысячи пил вино.

2. Вкусив вина, Валтасар приказал принести золотые и серебряные сосуды, которые Навуходоносор, отец его, вынес из храма Иерусалимского, чтобы пили из них царь и вельможи его, жены его и наложницы его.

3. Тогда принесли золотые сосуды, которые вынесли из храма дома Божия в Иерусалиме; и пили из них царь и вельможи его, жены его и наложницы его.

4. Пили вино и славили богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных.

5. В тот же час вышли персты человеческой руки и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала.

Части, набранные более мелким шрифтом, имеют разную степень подчиненного значения, что тонко чувствующий чтец обозначил бы своим чтением; но все они принадлежат к фону описания. Любая из этих частей, если ее полностью вывести на передний план, получила бы чрезмерную важность и несколько уменьшила бы заметность и четкость других частей.

В первом стихе «царь» следует читать с понижением голоса, будучи подразумеваемым приложением; «для тысячи вельмож своих» («тысяча» используется для обозначения неопределенно большого числа) достаточно подразумевается в «сделал большое пиршество», и голос должен быть приглушен на этой фразе и не должен опускаться на «вельмож», так как предполагается, что пир был дан главным людям царства; «и перед глазами тысячи пил вино»: голос после понижения на «вино» должен легко скользить по «перед глазами тысячи».

Во втором стихе «вкусив вина» должно, так сказать, произнестись само собой; а затем приказ царя относительно священных сосудов храма должен быть выведен на передний план; «чтобы пили из них царь и вельможи его, жены его и наложницы его» следует отодвинуть на задний план приглушенным и несколько ускоренным голосом, а акцент сделать на «пили из них», поскольку цель состоит в том, чтобы привлечь главное внимание к святотатственному акту использования священных сосудов таким образом. Четкое перечисление различных категорий людей, присутствующих на пиру, здесь не требуется. У голоса есть другая задача, а именно — выдвинуть на первый план святотатственную цель пить вино из священных сосудов храма. Далее в главе, в речи Даниила к царю (ст. 23), необходимо полностью вывести этих людей на передний план, приспособив мелодичное движение голоса к особому выделению «ты» и «наложницы», таким образом: «и ты, и вельможи твои, жены твои и наложницы твои», при этом несколько повысив высоту и силу голоса на слове «наложницы».

В третьем стихе «Тогда принесли золотые сосуды» и т. д. следует читать как нечто само собой разумеющееся, а не так, будто необходимо привлекать внимание слушателя к тому факту, что приказ царя был выполнен. Последний способ чтения был бы совершенно излишним (поскольку следует предполагать, что приказ царя был выполнен) и растратил бы внимание; «и царь и вельможи его, жены его и наложницы его» следует снова отодвинуть на задний план, а голос должен несколько энергично опуститься на «пили», тем самым четко отмечая святотатство.

В четвертом стихе «Пили вино», будучи простым повторением, должно произнестись само собой (сознание чтеца не акцентирует его, а продолжает оставаться на верхнем плане выражения), а голос должен сильно прозвучать на «и славили богов золотых»; но он должен быть приглушен и несколько ускорен на «и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных». Поскольку их идолопоклонство было достаточно выявлено через «и славили богов золотых», было бы растратой внимания выдвигать также другие материалы, из которых состояли их боги. Они должны быть выражены, так сказать, попутно. Сознание чтеца уже завершило работу с фактом идолопоклонства.

В пятом стихе «В тот же час вышли персты... и писали» следует полностью вывести на передний план, увеличив время на «В тот же час», чтобы четко отметить тот факт, что божественное возмездие последовало сразу за святотатством питья из священных сосудов храма, которое усугублялось их идолопоклонством (слова «час», «персты» и «писали» получают нисходящую интонацию); но «человеческой руки» следует произнести вскользь, удерживая голос на «руки», поскольку предполагается, что персты, конечно, были перстами человеческой руки, или, по крайней мере, руки человека. Место, где именно было сделано письмо, «против лампады на извести стены чертога царского», не имеющее в данных обстоятельствах особого значения, следует произнести вскользь. Выведение его на передний план вызвало бы совершенно ненужную трату внимания со стороны слушателя. Его следует оставить при его собственной внутренней ценности, без какого-либо усиления голосом; «и царь видел» выходит на передний план, голос падает на «видел» и скользит вниз по «кисть руки, которая писала».

В качестве дополнительных примеров возьмем последние семь стихов главы: они также дают иллюстрации выделения новой идеи, в отличие от важной идеи предложения, рассматриваемого само по себе:

25. И вот что начертано: МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН.

26. Вот и значение слов: МЕНЕ — исчислил Бог царство твое и положил конец ему.

27. ТЕКЕЛ — ты взвешен на весах и найден очень легким.

28. ПЕРЕС — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам.

29. Тогда по повелению Валтасара облекли Даниила в багряницу и возложили золотую цепь на шею его, и провозгласили его третьим властелином в царстве.

30. В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит.

31. И Дарий Мидянин принял царство, будучи шестидесяти двух лет от роду.

В двадцать пятом стихе «И вот» выделяется, «вот» — это новая идея, голос скользит с некоторым ускорением по «что начертано»; «МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН», то есть «исчислено, исчислено, взвешено, разделено», «мене, мене» — это эмфатическое повторение. В двадцать восьмом стихе «перес», имеющий тот же корень и означающий «разделено», заменяет «упарсин».

В двадцать шестом стихе «Вот и значение слов» выделяется, голос опускается на «значение» и скользит по «слов», произнося это вскользь. Когда «мене» произносится Даниилом, должно предполагаться, что его значение понятно, но не его применение; слово «царство» должно, следовательно, быть отмечено ударением; «и положил конец ему» должно быть произнесено несколько вскользь, так как значение фразы предвосхищено в «исчислил».

В двадцать седьмом стихе голос движется с некоторым ускорением по «ты взвешен на весах», идея «взвешен» предвосхищена в «текел», а «и найден очень легким» сильно выделяется.

В двадцать восьмом стихе «царство» должно получить ударение, «разделено» предвосхищено в «перес»; «и дано Мидянам и Персам», мы должны предположить, не является для Валтасара совершенно новой информацией после того, как он был проинформирован о том, что раздел его царства близок. Он знает, кто вступит во владение им. Эта фраза, следовательно, не должна быть полностью выведена на передний план. Она должна быть произнесена с некоторым ускорением голоса и таким образом, чтобы обозначить предполагаемое чувство Даниила относительно быстрой работы, которая должна быть проделана с царством.

Двадцать девятый стих следует читать с некоторым ускорением голоса и без какого-либо особого выражения, чтец предполагает, что обещание, данное царем Даниилу в шестнадцатом стихе, если он сможет истолковать надпись, было выполнено. Этот двадцать девятый стих, следовательно, не должен читаться как передающий новую информацию.

В тридцатом стихе «В ту же самую ночь» должно быть полностью выделено с помощью временного акцента, чтобы отметить, насколько немедленным было исполнение толкования Даниила; должно быть некоторое ускорение голоса на «Валтасар, царь Халдейский» и довольно сильный акцент на «был убит».

В тридцать первом стихе «принял» — это слово переднего плана, ударение на нем подразумевает соответствие толкованию Даниила; «будучи шестидесяти двух лет от роду» следует читать как излишне приложенный факт, не имеющий особого отношения к тому, что было рассказано.

Культурные люди не могут смириться с тем, что обычно понимают под «элокуцией», которая является скорее вокальной и дельсартианской демонстрацией, чем честной вокализацией — чем должно быть хорошее чтение — того, что было интеллектуально и духовно ассимилировано. Чтение — это не актерство. Первое, что нужно сделать, чтобы вернуть «элокуции» добрую репутацию (она, безусловно, не в доброй репутации в настоящее время), — это освободить чтение от всякого напряжения в выражении, уменьшить акцентирование и достичь максимальной степени простоты, совместимой с предметом обсуждения. И важной особенностью чтения, на которую следует обратить особое внимание как на средство достижения этой цели, является легкое касание, которое передает впечатление, что сознание чтеца не акцентирует внимание на соответствующих частях, поскольку эти части выражают то, что было предвосхищено или должно приниматься как должное и т. д., и составляют отдаленный фон выражения.

Высочайший результат, который может быть продемонстрирован литературной культурой и соответствующей вокальной культурой, — это органическая мелодия при чтении великой поэмы, результат органической жизни поэмы. Под мелодией в чтении понимается то органическое разнообразие в использовании всех вокальных функций и аффектов, та арабесковость выражения, которая не позволяет уху слушателя обнаружить регулярное повторение любой из этих функций и аффектов. Существует мелодия паузы, интонации, рифмы, ритма, времени, силы, акцента и каждого вокального аффекта. В по-настоящему мелодичном чтении рисунок или фигура, так сказать, настолько арабесковы, что они не воспринимаются ухом слушателя и не доходят до его сознания, но эффективно воздействуют на его чувства. И под «эффективно» я специально имею в виду, что чувства приводятся в гармонию с, в состояние избирательного влечения к созидающему творческому духу, который формирует поэтическую форму. Такое чтение высокой поэзии — высшая заслуга вокального выражения. Некоторые из его принципов могут быть преподаны; но его жизненность должна быть результатом духовного воспитания чтеца, должна спонтанно исходить из его существа.

Чтец с тонким чувством мелодии может скрыть недостаток мелодии в поэме, которую он читает; и он может сделать это, не навязывая разнообразие произвольно. Навязанное разнообразие — это не истинная мелодия, которая должна быть жизненной, органичной. При чтении однообразных двустиший Поупа, например, он может сдерживать «движение лошадки-качалки» стиха (Примечание 6) умелым управлением паузами (которые приходят так равномерно в середине и в конце стихов) и рифмующимися словами, ускорением и замедлением голоса везде, где это допустимо, легким касанием и различными другими средствами. Чтобы противодействовать однообразному построению таких стихов, как следующие, например, из «Опыта о человеке», не навязывая разнообразие произвольно, искусство чтеца должно приближаться к искусности:

Warms in the sun, refreshes in the breeze,

Glows in the stars, and blossoms in the trees,

Lives thro' all life, extends thro' all extent,

Spreads undivided, operates unspent; etc.

или следующие, описывающие героиню в «Похищении локона»:

On her white breast, a sparkling cross she wore,

Which Jews might kiss, and infidels adore.

Her lively looks a sprightly mind disclose,

Quick as her eyes, and as unfix'd as those:

Favors to none, to all she smiles extends;

Oft she rejects, but never once offends.

Bright as the sun, her eyes the gazers strike,

And, like the sun, they shine on all alike.

Yet graceful ease, and sweetness void of pride,

Might hide her faults, if Belles had faults to hide:

If to her share some female errors fall,

Look on her face, and you'll forget 'em all.

Отсутствие enjambement (анжамбемана) делает несколько трудным сдерживание акцента на рифме, чтобы он не досаждал слуху. (Примечание 7.)

Там, где чувства чтеца были мелодизированы культурой, они защитят его от влияния слишком искусственного построения стиха. Он не будет навязывать разнообразие, но будет произносить монотонные стихи, насколько это возможно, в условиях своего мелодизированного чувства.

Важность воспитания разговорного голоса столь же велика, как и воспитания голоса для чтения. Возможно, она даже больше; ибо разговорный голос имеет более широкое и постоянное влияние — влияние, которое проявляется во всех отношениях жизни, влияние успокаивающее или раздражающее, влияние, приводящее людей к дружественным или недружественным отношениям друг к другу. Как смягчает эффект грациозный голос, и как режет слух сварливый! «Самая сладкая музыка», — говорит Эмерсон, — «не в оратории, а в человеческом голосе, когда он говорит из своей мгновенной жизни тонами нежности, правды или мужества. Оратория уже потеряла свою связь с утром, с солнцем и землей, но этот убеждающий голос находится в гармонии с ними».

О собственном голосе Эмерсона преподобный Чарльз Г. Эймс в «Памятной речи» говорит: «Его речь обладала тонким заклинанием — очарованием, подобным самой Природе, так что он воздействовал на людей, как Старая Честность... такой серебристый, бодрый, здравый, бесстрашный!... Не было никакого фальшивого звонка, никакого трюка, чтобы поймать аплодисменты или отвлечь внимание от послания к посланнику; никакого показа знаний, силы или искусства. Можно было забыть все это в следующий час из-за чисто моральной неспособности оставаться на такой необычной высоте; но во время прослушивания этого высокого дискурса казалось, что мы действительно принадлежим там — что человек должен сделать саму землю пьедесталом чести для своих ног и носить небо вокруг своего чела как ореол».

Сколько гнева с его злыми последствиями можно было бы предотвратить мягкими ответами! Насколько приятнее было бы прибытие в отель, чем это часто бывает, если бы у небрежного клерка в офисе был голос, лучше настроенный на вежливый прием гостя! Или прибытие в Нью-Йорк из-за границы, если бы таможенный чиновник знал, как спросить в цивилизованной манере: «Что в этой коробке?» Вопрос часто задается таким образом, что оказывает решительно огрубляющее воздействие на совесть путешественника в отношении облагаемых пошлиной вещей, которые он мог привезти с собой. Как тягостен хаотичный шум высокопарных голосов на приеме или вечеринке! Комната, битком набитая стоящими людьми, «бесцельная болтовня, летающая вверх и вниз» (о настоящем разговоре не может быть и речи), трудно выносима даже с перспективой лобстера и куриного салата, мороженого и многочисленных других вредных вещей, которые вот-вот появятся. Американские девушки, прежде чем они «выйдут в свет», могут говорить тихо; но как только они «выходят в свет», многие из них думают, что должны показать, что они «вышли», высоким тоном и быстротой своих голосов, которые совершенно лишают нервного человека самообладания.

Как сильно «очарование мощного взгляда красоты» может быть усилено или принижено характером голоса, который его сопровождает! Женщина влияет на других грациозной манерой, красотой святости, как она проявляется во всех ее путях, во всех ее отношениях, домашних и социальных, и особенно своим голосом. Женщина со сладким и грациозным голосом, показателем сладкой и грациозной натуры, может оказывать через него в обычных отношениях жизни, даже не зная об этом, лучшее влияние, чем она могла бы, сознательно посвящая себя творению добра, даже если бы такое посвящение приняло форму распространения религиозных брошюр! Моральная атмосфера дома может быть в немалой степени обусловлена голосом жены и матери. Память даже о голосе, который был настроен любовью и сочувствием, может продолжать быть сладким влиянием долго после того, как сам голос умолк в смерти. Влияние голоса на добро или зло в домашних, социальных и всех других отношениях жизни невозможно оценить. Голос может даже иметь хорошее или плохое рефлекторное действие на своего обладателя. Небрежная артикуляция, например, может быть показателем моральной небрежности и может реагировать на последнюю. Тонки, действительно, и незаметны влияния на нас самих, на добро или зло, всех наших самых обычных действий.

Любящая, мирская мать может быть тревожно амбициозной, чтобы ее дочь обладала всеми навыками, необходимыми для ее полной привлекательности, когда она «выйдет в свет». Годы могут быть потрачены на ее музыкальное образование с плохим результатом, возможно, «тонких ловкостей рук и невообразимого перебора пальцами, сбрасывающего душу слушателя через ураганы нот в шумный Тофет»; ее могут научить танцам, которые соперничают с танцами Тальони, и французскому языку, и рисованию, и живописи; ее могут отправить за границу, чтобы схватить грацию вне досягаемости искусства, самого элегантного европейского общества; и все же в грандиозной схеме навыков разговорный голос оставлен в стороне и полностью заброшен, хотя у нее может быть неприятно звучащий голос и другие исправимые дефекты, которые далеки, очень далеки от идеализации, преображения ее! Если бы время, посвященное фортепиано с предполагаемым плохим результатом, было посвящено тщательному воспитанию ее голоса, ее способность очаровывать (поскольку это предложенная цель) была бы гораздо больше увеличена, чем любым или всеми ее другими навыками.

Легко сделать вывод, каковы были мнения Шекспира по многим вопросам, хотя его пьесы некоторыми критиками рассматриваются как своеобразно безличные; но они заряжены его личностью и отражают, не смутно, его взгляды на многие вещи. Доказательств предостаточно, что голос был для него очень значимым, помимо его оценки его важности как профессионального актера, и что он был наиболее восприимчив к его очарованию и к его дефектам. Именно о ее голосе заставляют говорить убитого горем Лира, когда он склоняется над мертвой Корделией: «Голос ее», — говорит он, — «был всегда мягким, нежным и тихим»; и к этому он добавляет: «прекрасная вещь в женщине»; Шекспир, несомненно, имел в виду, что у него в уме в то время были жестокие голоса, выражающие их твердые и злые сердца, Реганы и Гонерильи. После смерти Антония Клеопатра в своей восторженной похвале ему говорит:—

His voice was propertied

As all the tuned spheres, and that to friends;

But when he meant to quail and shake the orb,

It was as rattling thunder.

Совет Гамлета актерам мы можем принять как выражение собственного стандарта Шекспира в отношении вокальной подачи и как его протест против напыщенной и крикливой декламации, которая, несомненно, характеризовала многих актеров его времени.

В пьесах есть свидетельства того, что в процессе сочинения он должен был либо воображаемо слышать то, что писал, либо фактически озвучивать свой язык по ходу дела. Он писал не для глаза, а для уха. И высокие вокальные возможности его языка могут быть в некоторой степени объяснимы тем, что он слышал то, что писал. Разве он не должен был слышать эффект односложных слов, произнесенных с дрожью и полутоном старости, когда писал речи короля Лира? — «Вы видите меня здесь, боги, бедного старика, полного горя, как и возраста» и т. д., и «Когда мы рождаемся, мы плачем, что пришли на эту великую сцену дураков» и т. д. И разве он не должен был слышать эффект многосложных слов как выражение чувства Макбета о необъятности его вины, когда писал: «эта моя рука скорее окрасит многоводные моря в багрянец» и т. д.? гортанного акцента, выражающего отвращение, в речи Кориолана к черни? — «Вы, общая свора псов! чье дыхание я ненавижу, как смрад гнилых болот» и т. д.

Интересный сборник можно было бы составить из пьес, из отрывков, выражающих сильную страсть различных видов, словари которых свидетельствуют о том, что Шекспир воображаемо или фактически озвучивал то, что писал. Речь Бастарда к Юберу в «Короле Джоне» (А. IV, С. 3) — яркий пример:

Bastard. Here's a good world!—Knew you of this fair work?

Beyond the infinite and boundless reach

Of mercy, if thou didst this deed of death,

Art thou damn'd, Hubert.

Hubert. Do but hear me, sir.

Bastard. Ha! I'll tell thee what;

Thou'rt damn'd as black—nay, nothing is so black;

Thou art more deep damn'd than Prince Lucifer:

There is not yet so ugly a fiend of hell

As thou shalt be, if thou didst kill this child.

Я полагаю, что у Шекспира был прекрасный голос. Если бы его не было, совершенно точно, что он имел высочайшую оценку и понимание голоса как органа души. Его творческий дух также притягивал к себе наиболее эффективный словарь для вокального выражения всякого рода страсти — наиболее эффективный в силу их односложного или многосложного характера, их гласных или согласных элементов. Для него язык был для уха, а не для глаза. Написанное слово было для него тем же, чем оно было для Сократа, «лишь образом или призраком живого и одушевленного слова». (Примечание 8.)

Искусство книгопечатания привело к тому, что язык был чрезмерно перенесен из своей истинной области, чувства слуха, в область зрения. Высокий идеализированный язык поэзии известен в наши дни главным образом через глаз, и его истинная сила, следовательно, бездействует для большинства молчаливых читателей. При молчаливом чтении понимание содержания и формы должно в значительной степени зависеть от воображаемого переноса на ухо того, что воспринимается глазом.

В наши дни чрезмерного обучения и чрезмерного познания, по-видимому, становится все сильнее впечатление, что никто не может ничего сделать или ничему научиться, не будучи обученным — не «пройдя регулярный курс», как говорится. Это, по-видимому, особенно верно в вопросе вокального воспитания. Люди идут в школы ораторского искусства, не имея внутри себя ничего, что взывало бы к выражению; даже не «тихого, кроткого голоса», побуждающего их что-то выразить. Многие, кто желает, или думает, что желает, быть чтецами, как есть много тех, кто желает, или думает, что желает, быть художниками, очевидно, верят, что если они будут обучены технике, они смогут быть чтецами или художниками.

Но предположим, что кто-то побуждаем развивать вокальную силу из-за своего желания выразить то, что он сочувственно и любяще ассимилировал из произведения гения: если он стремится дать честное выражение, насколько это в его силах, тому, что он чувствует, и избегает попыток выразить то, чего он не чувствует, и если он упорствует в своем стремлении, всегда имея коэффициент идеала за своим чтением, он может — со временем он, безусловно, станет — лучшим чтецом, чем другой мог бы стать, если бы он задался целью, с заранее обдуманным злым умыслом, быть элокуционистом, и с этой злонамеренной целью нанял бы простого тренера по голосу, который научил бы его совершать всякого рода вокальные экстравагантности, корчить рожи и жестикулировать при чтении того, что не требует никакого жеста. Такой человек, выйдя из рук своего тренера, скорее всего, пойдет и будет мучить публику своими выступлениями, которые будут полностью жалким проявлением его самого.

Некоторые из лучших чтецов, которых я когда-либо знал, были из первого класса, которые честно озвучивали то, что они сочувственно ассимилировали, и не стремились к эффекту. Но кажется, что когда кто-то начинает читать, не имея внутреннего капитала, он или она, особенно она, склонна впадать во всякого рода экстравагантности, которые вызывают отвращение у людей культуры и вкуса. Голос, вместо того чтобы быть органом души, становится предателем бездуховности.

Без той внутренней жизни, которая может откликнуться на неопределенную жизнь произведения гения (неопределенную, то есть для интеллекта), поставленный голос сам по себе ничего не может сделать в плане реальной интерпретации. Он может в некотором роде выявить определенную артикулируемую мысль, но электрическая аура, в которую должна быть облечена мысль, будет отсутствовать; а там, где этого не хватает в выражении одухотворенной мысли, истинная цель чтения реализуется лишь несовершенно. То, что можно получить через глаз, не является главной функцией голоса для передачи. Должен быть необходимый «дрейф» и хоровая интонация — дрейф, воздух, пронизывающий, правящий дух, «настойчивость доминанты», преобладающий тембр.

Мне приятно процитировать в этой связи то, что профессор Эдвард Дауден пишет в своей статье «Преподавание английской литературы», содержащейся в его недавнем томе «Новые исследования в литературе»: «Мало кто в наши дни, кажется, чувствует, каким мощным инструментом культуры может быть скромное, умное и сочувственное чтение вслух. Чтец и элокуционист в последнее время сделали многое, чтобы лишить нас этого, что является одним из прекраснейших изящных искусств. Нечто беспородное, что, по крайней мере у низших адептов, не является ни хорошим чтением, ни настоящим актерством, но что заставляет разинуть рот полуобразованных удивлением своих манер и позерства, своей псевдогероики и псевдопафоса, узурпировало место истинного искусства чтения вслух и сделало слово «декламация» ужасом для тихих людей, которые довольствуются интеллектом и утонченностью. К счастью, от их имени великий носитель смысла Империи, мистер Панч, наконец счел правильным вмешаться. (Примечание 9.) Чтение, которое мы должны стремиться культивировать, — это умное чтение, то есть оно должно ясно выражать смысл каждого отрывка; сочувственное чтение, то есть оно должно деликатно передавать чувство; музыкальное чтение, то есть оно должно двигаться в соответствии с мелодией и гармонией того, что читается, будь то в стихах или прозе».

Тренировка органов речи, которая приводит их в полное послушание воле и чувствам, и совершенная техника, какими бы важными и необходимыми они ни были, сами по себе не могут многого дать в интерпретации одухотворенной мысли. Это должно быть главным образом результатом такого образования, которое вызывает внутреннюю готовность к отклику на сущностную жизнь произведения гения и ее ассимиляции. Quicquid recipitur, recipitur ad modum recipientis (что бы ни принималось, принимается по мере принимающего). И это есть, или должно быть, главной целью литературного образования — расширить духовную меру принимающего.

Теперь нужно сказать, что школы, со всеми их грамматиками, риториками, филологиями, психологиями, историями и дешевыми философиями литературы, их комментариями и аннотациями, не готовят своих студентов к познанию произведений гения в их абсолютном характере; ибо такое знание подразумевает адекватное образование абсолютного, то есть духовного человека, и такое образование не вызывается вышеуказанными исследованиями в том виде, как они проводятся в настоящее время. Требуется духовная жизнь, чтобы откликнуться на духовную жизнь; или, словами святого Павла, «душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно».

То, что обычно понимается в школах как тщательное изучение произведения гения, занято совершенно исключительно языком и той частью содержания, которая может быть интеллектуально сформулирована. Та часть, которая требует духовного отклика и которую главной целью чтения является вокализация с целью вызова такого отклика, не включена в так называемое тщательное изучение. Последнее может сделать многое, действительно, чтобы перекрыть любой духовный отклик, который студент мог бы дать, если бы он не был подвергнут такому изучению. В этом утверждении не подразумевается никакого преуменьшения значения учености. Давайте иметь самую тщательную ученость, какую только возможно; но она не должна становиться самоцелью; она должна быть средством для высшей цели интеллектуальной и духовной жизни.

Что главным образом огорчает культурного слушателя в «элокуции», так это явное отсутствие духовной ассимиляции со стороны чтеца. В лучшем случае он озвучивает только то, что мог бы воспринять глаз обычного читателя, и оставляет все самое важное для своего лица, рук и ног, и различных поз тела. Но духовное в литературе должно быть адресовано уху. «Дух воздушный наполняет клетку Слуха», — говорит Вордсворт в своей великой поэме «О силе звука».

ЧТЕНИЕ, я сказал, это не актерство. Именно актерство, которое обычно сопровождает чтение или декламацию профессионального элокуциониста, культурные люди особенно не любят. Когда они хотят увидеть актерство, они предпочитают идти в театр. Когда они слушают чтение, они хотят серьезной интерпретативной вокализации; только это и ничего больше не нужно, если не считать спонтанного и грациозного движения рук, иногда, такого, какое человек делает в оживленном разговоре.

Опять же, самый элегантный способ вокальной интерпретации поэмы — это читать ее из книги, а не декламировать. Декламация имеет много общего с этим актерским делом. На самом деле, элокуционисты декламируют, чтобы иметь свободные руки для игры — чтобы иллюстрировать мысль, которую они выражают. Мысль не должна подкрепляться жестом. Жест проистекает, или должен проистекать, из эмоции и должен, следовательно, быть неопределенным. Миметический жест или миметическое действие любого рода редко, если вообще когда-либо, уместны. Если бы оратор, обращаясь к очень невежественной аудитории, должен был использовать слово «вращательный», например, он мог бы сделать круговое движение или два рукой, чтобы проиллюстрировать его значение. Но делать это перед аудиторией, предположительно достаточно умной, чтобы знать значение слова, было бы неуместно — «расточительным и нелепым излишеством». Так же было бы и иллюстрировать слово «сальто» перед аудиторией обычного интеллекта. Абсурдность миметического действия хорошо проиллюстрирована в следующем: «Я слышал», — говорит автор в «Expression» (Том I, № 2), опубликованном в Бостоне, — «о популярном публичном чтеце из Бостона, дававшем в прошлом сезоне «Нарциссы» Вордсворта; и когда она дошла до последних двух строк,—

And then my heart with pleasure fills,

And dances with the daffodils,

она приложила руку к сердцу и с удовольствием, обозначенным сентиментальным блеском глаз на аудиторию, станцевала несколько грациозных шагов, выражающих буйную радость, и поклонилась со сцены под шумные аплодисменты аудитории. Вкус чтеца в данном случае был не хуже, чем у аудитории, которая аплодировала ей. Инцидент показывает, насколько велик общий недостаток вкуса и потребность в систематическом изучении уместности в отношении мысли к ее выражению».

Я бы сказал, скорее, чем «недостаток вкуса», недостаток духовной жизни, хотя первое тесно связано с последним. Чтец, который ассимилировал «Нарциссы», который может сочувственно воспроизвести внутри себя танец сердца поэта, может лучше раскрыть это воспроизведение через голос (при условии необходимой вокальной культуры), чем через такое миметическое шутовство, как выше. Он не стал бы и не смог бы снизойти до последнего, если бы у него было чувство, достаточно глубокое, чтобы по-настоящему знать поэму «Нарциссы». Истинное чувство всегда серьезно, даже если это чувство глубокой радости. Проблема многих публичных чтецов в том, что они не знают по-настоящему, не испытали внутренне то, что пытаются интерпретировать вокально; и, как следствие, они прибегают к тому, что вызывает отвращение у людей реальной культуры.

Я однажды присутствовал, случайно, на лекции, которую читала дельсартовско-элокуционная женщина, и в ходе лекции она представила то, что, по ее словам, было бы ложными жестами при декламации «Мод Мюллер» Уиттиера. Затем она продекламировала поэму с, по ее понятиям, истинными жестами, которых было больше, чем Цицерон сделал, возможно, в своих речах против Катилины, или Демосфен в своей речи «О венке». Каждая идея поэмы отражалась внешне на ее теле.

Если женщина, читая «Мод Мюллер», испытывает эмоции, которые должны найти выход в жесте и различных физических ужимках, ее следует подвергнуть лечению, которое привело бы в тонус ее систему.

Университет Будущего, чтобы быть значительно большей силой, чем Университет Настоящего, должен, по крайней мере, поставить духовное воспитание в один ряд с интеллектуальным обучением и дисциплиной. Это Университет ближайшего Будущего должен сделать; Университет более отдаленного Будущего, мы должны верить, если мы верим, что духовное является венчающим атрибутом человека — тем, посредством чего он связан с постоянным, вечным, сделает все интеллектуальное обучение и дисциплину, даже все физическое обучение, насколько это возможно, подчиненными духовному человеку.

Let us cry 'All good things

Are ours, nor soul helps flesh more, now, than flesh helps soul!'

Исправление интеллекта должно, как неявно учит величайшая поэма века, «Кольцо и книга» Браунинга, происходить через исправление духовного, абсолютного человека.

Как имеющее прямое отношение к моей ведущей теме, вокальной интерпретации литературы (то есть одухотворенной мысли), я хотел бы указать некоторые средства и условия более духовного образования, чем то, что предполагается в самых передовых образовательных схемах дня.

Что можно назвать преобладающей идеей настоящего дня, разделяемой особенно учеными и оказывающей свое влияние, более или менее, на подавляющее большинство умов, в отношении главного пути к знанию и истине? Я отвечаю, и, думаю, не без оснований, идею о том, что аналитический, дискурсивный, обобщающий интеллект адекватен для решения всех решаемых проблем — что это единственное надежное средство достижения позитивного знания; что, соответственно, образование, высшее образование, состоит почти исключительно в обучении и тренировке обнаруживать и применять законы, так называемые, природы, прослеживать факты до их (научных) причин и продвигаться логически от причин к фактам — то, на чем анализирующий и обобщающий интеллект не может быть упражнен, записывается как непознаваемое. Об интуиции, недоступной анализу, они почти не принимают во внимание. Это какой-то будущий век, с более полным образованием, чем наше, будет, я убежден, рассматривать как кардинальный дефект в образовании и философии настоящего века — дефект, который имеет тенденцию притуплять, если не разрушать, во многих умах всю веру в те духовные инстинкты и духовные восприимчивости и постижения, которые составляют основу живой надежды и веры в бессмертие, и через которые, и только через которые, человек может знать, без мысли, некоторые из высочайших истин, истин, которые находятся вне досягаемости дискурса разума. В то время как рассудочные способности человека могут существовать в силе, связи, которые объединяют душу сочувственно и через ассимиляцию с универсальной духовностью, могут быть разорваны, и духовного мира для него тогда не будет вовсе.

Что существуют более высокие и тонкие органы проницательности, чем дискурсивный интеллект, и более высокие вещи, которые нужно постичь, чем те, что могут быть постигнуты чувствами, самые низкие из мужчин и женщин, не меньше, чем самые возвышенные в интеллекте и гении, на протяжении всей записанной истории расы несли неопровержимое свидетельство. «Естественное состояние человечества», — говорит Уильям Хоуитт, — «это союз с духовным; антидуховное — это лишь эпидемия — болезнь».

Велики были завоевания Науки за последние пятьдесят лет, и велико было их влияние на временное благополучие человечества. Но следует признать, возможно, что эти завоевания, продукт главным образом изолированного интеллекта, были несколько за счет «внутренней божественности».

Вордсворт, обращаясь к своему другу Кольриджу во второй книге «Прелюдии», говорит:

to thee

Science appears but what in truth she is,

Not as our glory and our absolute boast,

But as a succedaneum, and a prop

To our infirmity.

Он говорил о ментальной науке.

Нынешние приметы времени, однако, дают надежду на то, что человечество, как бы далеко оно ни отклонилось в одном направлении, утвердит свою целостность и «воздаст кесарево кесарю, а Божие Богу», и что пробуждение «внутренней божественности», духовных инстинктов и интуиций станет такой же целью образования будущего, какой сейчас является упражнение одного лишь интеллекта. Это пробуждение должно начинаться в младенчестве, когда ребенок впервые «обретает отдельный разум» и может откликнуться на улыбку матери, почувствовать ее защищающую заботу и розовое тепло ее любви. Тогда мудрая мать будет рассматривать своего ребенка как существо, почти полностью поддающееся впечатлениям, и будет особенно следить за тем, чтобы его окружение и связи были пригодны для того, чтобы запечатлеться в его пластичном уме. По мере его роста она будет стремиться оживить и очистить его чувства, культивировать любовь к прекрасному в форме, цвете, звуке, особенно в том виде, в каком они проявляются в творениях Природы; будет стремиться привести его в полное сочувствие со всеми формами животной жизни, вплоть до «самого ничтожного существа, которое чувствует». Хороший знак, когда мальчик любит животных и добр к ним; но когда он стремится убивать живых существ, можно с полной уверенностью сделать вывод, что он не получил дома уроков любви и его симпатии и привязанности не были должным образом пробуждены. Семейная жизнь в этой стране, как правило, не способствует здоровому проявлению лучших чувств. Слишком много беспокойства, слишком много забот о завтрашнем дне, слишком много неудовлетворенности настоящим положением, слишком много жажды богатства. Некоторые отцы никогда не отвлекаются от своих дел и забот настолько, чтобы поиграть со своими детьми и проявить к ним те маленькие знаки внимания, которых жаждут их юные сердца; а матери растрачивают свои души на заботы и хлопоты по хозяйству, или, если в силу своего положения и богатства они свободны от них, — на светские или иные дела, которые в той или иной степени отгораживают их от тех материнских функций, которые они должны были бы считать своим высшим долгом. Сыновняя привязанность в этой стране, безусловно, не растет с годами. Будет ли преувеличением сказать — возможно, и нет, — что скорее исключением, чем правилом, является то, что дети, после, а часто и до достижения совершеннолетия, проявляют сильную привязанность либо к своим родителям, либо друг к другу? И есть в нашем языке слово, которое вполне пережило свою полезность; и если дела будут продолжать идти так, как идут сейчас, оно скоро станет подходящим объектом для Архаического словаря — я имею в виду слово ПОЧТЕНИЕ. Оно все еще сохраняет свое место в наших словарях живых слов, но то, что оно представляет, есть rara avis in terris nigroque simillima cygno.

В самые ранние годы ребенка должен быть заложен фундамент для тех духовных отношений с Природой, которые Вордсворт представил в своей великой автобиографической поэме «Прелюдия». Такие отношения лишь немногие могли осознать в себе так, как осознал их великий первосвященник Природы; но все могли бы быть приведены в более близкие духовные отношения с Природой, чем те, которым в настоящее время способствуют и которые поощряют домашнее влияние и школьное обучение. Последнее, будучи преждевременно аналитическим и «мозгоубийственным», скорее стремится пресечь такие отношения.

То, что понимается как научное наблюдение природы, не является ее высшей формой, по крайней мере, в том, что касается духовной культуры. Это почти исключительно аналитическое наблюдение, в котором главную роль играет сознательный интеллект. Это изучение, а не духовное общение. Высшая форма наблюдения (если наблюдением можно строго назвать то, что в такой огромной степени является восторгом необходимости и спонтанности) — это та, которая возникает в результате синтетической игры духовных способностей и приводит внешний мир со всеми его мельчайшими чертами в связь с внутренним миром человеческого духа, заставляя его чувствовать своих великих союзников. Именно этот вид наблюдения, а не другой, «добавляет глазу драгоценное зрение» и дает человеку некоторую меру «божественного видения и способности», позволяя ему познать нечто из тех полей, которые принадлежат ему, но от которых духовное оцепенение может его отчуждать.

«Я, задолго до того, как наступит блаженный час», — пишет Вордсворт, имея в виду время, когда проницательный интеллект человека сочетается с этой прекрасной вселенной в любви и святой страсти и найдет идеальные формы Поэтов, простое порождение обычного дня,

I, long before the blissful hour arrives,

Would chant, in lonely peace, the spousal verse

Of this great consummation;—and, by words

Which speak of nothing more than what we are,

то есть то, чем мы являемся на самом деле или потенциально,

Would I arouse the sensual from their sleep

Of death, and win the vacant and the vain

To noble raptures; while my voice proclaims

How exquisitely the individual mind

(And the progressive powers perhaps no less

Of the whole species) to the external World

Is fitted:—and how exquisitely, too—

Theme this but little heard of among men—

The external world is fitted to the mind; etc.

Система общего духовного образования, которая как явно, так и неявно изложена в «Прелюдии», делает эту великую автобиографическую поэму одним из самых ценных произведений в английской литературе; и учителя, способные донести ее наполняющий дух до своих студентов (способные в силу собственного усвоения этого духа), могли бы совершить великие дела на пути духовного пробуждения своих студентов.

И как много способные матери могли бы почерпнуть из поэзии Вордсворта для духовного воспитания своих детей! Способных матерей, увы, сравнительно немного; но силы, о которых будет сказано далее, сейчас действуют, увеличивая число таких матерей и будут продолжать увеличивать его все больше и больше, по мере того как идеалы истинной женственности будут все более возвеличиваться и реализовываться. Тот вид возрождения, в котором мир в настоящее время нуждается больше всего, должен быть в значительной степени вызван женщиной, и она вызовет его по мере того, как ее истинные права, которые заключены в ее «самобытной женственности», будут признаны и предоставлены ей ее не слишком щедрым братом.

Духовное образование — это не вопрос абстрактного наставления. Оно должно быть вызвано на основе конкретного и личного. Духовные способности не имеют сродства к абстрактному. Христианство было привнесено в мир через личное и конкретное; вернее, оно и есть личное и конкретное, а его злейшим врагом всегда было абстрактное в форме догмы и обнаженной доктрины. Догматизм подразумевает материализм. По мере того как человек духовно продвигается, догма убывает вместе с ним в обратной пропорции. Христианство — это сущностное бытие, а не доктрина, не совокупность мнений, не «вопрос антикварного педантизма или исторической перспективы». Великими словами из «О подражании Христу»: «Cui æternum verbum loquitur, ille a multis opinionibus expeditur» (тот, к кому говорит вечное слово, освобождается от многих мнений); и подготовить душу к тому, чтобы к ней обратилось вечное слово, — это истинная, конечная цель духовного образования. Постоянное, вечное, то, что живо вовеки, должно, по сути, быть объектом всякого образования. Феномены сами по себе не являются образовательными. Питание ими одними, если бы это было возможно (человек естественно, в каком бы состоянии он ни находился, ищет иную пищу), вскоре привело бы к общей атрофии всех способностей, интеллектуальных и духовных. Используя слова св. Викентия Леринского, которые он применил к Католической Церкви — о, если бы Церковь всегда делала их своим руководящим принципом! — «magnopere curandum est ut id teneamus quod ubique, quod semper, quod ab omnibus creditum est» (следует особенно заботиться о том, чтобы мы держались того, во что верили повсюду, всегда и все).

В вечном слове нет исключительности; оно говорит с каждым, чьи уши открыты для него; оно входит везде, где его не запирают. Оно говорит через Природу, через каждую форму Искусства (которое, чтобы быть искусством, должно быть его проявлением), через Поэзию, «дыхание и тончайший дух всякого знания», через Музыку, Скульптуру, Живопись, Архитектуру, через все священные книги и, прежде всего, через освященных мужчин и женщин, Настоящего и Прошлого, «благородных Живых и благородных Мертвых». По словам Эмерсона:

Not from a vain or shallow thought

His awful Jove young Phidias brought;

Never from lips of cunning fell

The thrilling Delphic oracle;

Out from the heart of nature rolled

The burdens of the Bible old;

The litanies of nations came,

Like the volcano's tongue of flame,

Up from the burning core below,—

The canticles of love and woe.

The word unto the prophet spoken

Was writ on tables yet unbroken;

The word by seers or sibyls told

In groves of oak or fanes of gold

Still floats upon the morning wind,

Still whispers to the willing mind.

Тип книг, которые следует читать молодым, конечно, является важным соображением. Если «общее понимание полезных фактов» рассматривается как главное в образовании ребенка, такое как «королевские генеалогии Овьедо, внутренние законы Бирманской империи, на сколько футов гора Чимборасо выше Тенерифе, какая судоходная река впадает в Лару и какая перепись пятого года была проведена в Клагенфурте» и другие вопросы, не имеющие большого отношения к приближению тысячелетнего царства, то вопрос легко решается относительно того, какими книгами ребенка следует обеспечить и что от него требуется изучать и заучивать; но если целью является некая жизненная сила души, необходимое условие интеллектуальной жизненности в дальнейшей жизни, то потребуются книги другого рода — такие книги, которые послужат оживлению и направлению инстинктов, приведут чувства в здоровое состояние и пробудят энтузиазм, тем самым подготавливая путь для последующего упражнения мыслительных способностей и для понимания моральных и религиозных принципов. Есть время чувствовать Истинное, Прекрасное и Доброе, и есть время рассматривать все это, насколько возможно, в интеллектуальных отношениях. Если «годы, приносящие философский ум», предвосхищаются в образовании ребенка, то он, вероятно, из-за преждевременной философии, которой его пичкают, станет глупым мужчиной или женщиной с явным недостатком как интеллекта, так и души. На закрытый бутон разума, пока он еще не готов раскрыться, должно быть направлено благотворное тепло чувствительности, сочувствия и энтузиазма; и когда он откроется в свое время, он не будет ни карликовым, ни изъеденным червями.

Чувствительность, сочувствие, энтузиазм, повторяю, — это элементы атмосферы, в которой интеллектуальная, моральная и религиозная природа ребенка может только прорастать и здорово расти, а в более поздние годы — цвести и источать здоровый аромат.

Рассказы, написанные для молодых, должны быть конкретными представлениями Истинного, Прекрасного и Доброго; иными словами, они должны быть произведениями искусства. Говорит Браунинг в «Кольце и книге»:

Art may tell a truth

Obliquely, do the thing shall breed the thought,

то есть привести то, что неявно содержится в душе, в правильное состояние, чтобы стать явным — вызвать безмолвную настройку через сочувствие, вызванное конкретным (его нельзя вызвать абстрактным); иными словами, подготовить путь для постижения истины —

do the thing shall breed the thought,

Nor wrong the thought, missing the mediate word;

то есть Искусство, так сказать, есть слово, ставшее плотью, — есть истина, и, как Искусство, не имеет прямого отношения к явному представлению истины. «Высшая, единственная операция Искусства, как и Природы», — говорит Гёте, — «есть формообразование» (Gestaltung).

So may you paint your picture, twice show truth,

Beyond mere imagery on the wall,—

So, note by note, bring music from your mind,

Deeper than ever the Andante dived,—

So write a book shall mean, beyond the facts,

Suffice the eye and save the soul beside.

Величайшие моральные учителя, которых когда-либо знал мир, проявляли меньше всего явного морализаторства. Они воплощали свои евангелия — облекали их в обстоятельства — вплетали их в ткань образов и событий и, делая это, придавали им ту жизненность, которая одна только может пробудить сочувствие и тем самым вызвать ментальную готовность к восприятию высших истин и пониманию великих принципов. Глубокое сочувствие к истине — вот что важно: это подразумевает исправление духовной природы — ее гармонизацию с устройством вещей. В мозгу человека может быть заключено огромное количество абстрактной истины, а этого сочувствия может более или менее не хватать. Чтобы обеспечить его, «Слово» учителя должно стать плотью — оно должно созерцаться во плоти, живое и дышащее — оно должно быть представлено как воинствующее, подверженное случайностям и антагонизму, но уверяющее людей в своей неугасимой жизненности, своей связи с божественным, через силу своего сопротивления и через свой окончательный триумф, хотя и не обязательно по земным стандартам триумфа. Есть романы, которые демонстрируют несколько низкий идеал жизни через общее выравнивание вещей в конце — когда добро вознаграждается внешне, а зло наказывается. Но

In the corrupted 'currents of this world,

Offence's gilded hand may shove by justice,

... but 'tis not so above.

Учения Иисуса облечены в обстоятельства и образы, которые были знакомы всем, к кому он обращался. «Все сие Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им». Используя слова архиепископа Тренча в его «Бессознательных пророчествах язычества»: «В его жизни и личности идея и факт наконец поцеловались и с тех пор были обвенчаны навсегда».

Либерально мыслящий читатель четырех записей, которые мы имеем о жизни и учениях Христа, должен признать, что он добавил мало или ничего к ранее существовавшему знанию истины в абстрактном виде; он скорее заставил истину, которую философы и моралисты уже интеллектуально признали, узнать «наизусть». Он представил ее конкретно, в своей собственной жизни и в своих учениях, и тем самым вработал ее в тот «хлеб насущный», о котором он заповедал нам молиться и который один только будет питать человеческое сочувствие и любовь. В своей прежней интеллектуальной, абстрактной форме она не становилась и не могла стать элементом духовной жизни.

В тридцати прекрасных маленьких рассказах в Новом Завете воспитатели молодых, да и вообще все воспитатели в полном смысле этого слова, могут увидеть главный принцип своего призвания, а именно: что величайшая сила этической и религиозной истины может быть обеспечена только через конкретное и личное, через то, что является истиной, а не через абстрактное провозглашение — через ту форму, которая любима ради нее самой; чья красота является ее собственным оправданием существования; и чувство любви и красоты, когда оно пробуждено, делает все вещи ясными. Ubi caritas, ibi claritas.

Многие, кто писал книги для молодых, якобы для того, чтобы дать христианское наставление, меньше всего соблюдали способ, продемонстрированный в учениях того, кого они претендуют считать своим Великим Примером. Их наставление слишком явно. Оно представлено без достаточного количества конкретной одежды, чтобы согреть его; иногда в своей абстрактной наготе. Оно, таким образом, бессильно пробудить любовь и сочувствие юных сердец.

Если вышевыраженные взгляды верны, я бы сказал, что при выборе материала для чтения для молодых следует отдавать особое предпочтение таким рассказам, которые служат пробуждению воображения, упражнению симпатий и питанию живого и радостного энтузиазма. Я бы полностью исключил явно моральные и религиозные рассказы и выбрал бы вместо них рассказы о человеческом сочувствии и самопожертвовании, героической выносливости и бессознательных добродетелях (сознательная добродетель всегда слаба), сказки и легенды, веселые и грустные. Ребенок со здоровыми, неиспорченными чувствами питает отвращение к моральным и религиозным книгам как к классу. Он предпочел бы читать о Робинзоне Крузо и его верном человеке Пятнице, и гораздо лучше, чтобы у него было такое предпочтение — гораздо лучше, чтобы он жил, будучи ребенком,

in the golden prime

Of good Haroun Alraschid,

вместо того чтобы преждевременно пичкаться безжизненными для него моральными и религиозными принципами, «полезными» знаниями и науками. Полезными для каждого были бы такие «Воспоминания об Арабских ночах», как те, что выражены Теннисоном:

'Far off, and where the lemon-grove

In closest coverture upsprung,

The living airs of middle night

Died round the bulbul as he sung;

Not he: but something which possessed

The darkness of the world, delight,

Life, anguish, death, immortal love,

Ceasing not, mingled, unrepressed,

Apart from place, withholding time,

But flattering the golden prime

Of good Haroun Alraschid.'

Ребенка нельзя сделать добродетельным с помощью максим. Жизнь, которая перед ним, — это не схема, которой нужно учить, а драма, которую нужно разыграть.

Who loves not Knowledge? Who shall rail

Against her beauty? May she mix

With men and prosper! Who shall fix

Her pillars? Let her work prevail.

Но

What is she, cut from love and faith,

But some wild Pallas from the brain

Of Demons?

Let her know her place;

She is the second, not the first.

Человек должен расти

not alone in power

And knowledge, but by year and hour

In reverence and in charity.

Благословение всем книгам, которые являются восторгом детства, юности и неиспорченной зрелости! Драгоценны те сочувственные слезы, которые затуманивают страницу и которые так полезно поощрять в ранней жизни как сдерживающий фактор роста эгоизма и себялюбия. «Кто, — пишет Жорж Санд в своих «Письмах путешественника», — не вспоминает с восторгом первые книги, которыми он наслаждался и которые поглощал? Разве старая пыльная обложка какого-нибудь тома, найденного на полках заброшенного шкафа, никогда не возвращала в вашу память прекрасные картины ранних лет? Разве вы снова, в мечтах, не сидите на зеленом лугу, залитом вечерним солнечным светом, где вы читали ее в первый раз?»

Какие галереи милых, трогательных, вдохновляющих и благородных картин были подготовлены для современного ребенка! — картины, которые время и вся сырость и холод последующей жизни не могут затмить для тех, кто ими наслаждался. И в какую прекрасную компанию имеет привилегию быть допущенным детство, юность и ранняя зрелость! — бессмертное потомство жизнерадостного гения, чье общение расширяет, укрепляет и очищает сердце.

Но молодые люди прискорбно лишены в эти дни чрезмерного и невоспитывающего обучения тех здоровых влияний — здоровых в плане пробуждения сочувствия, энтузиазма и игры воображения, — которые лучшие книги прошлого и настоящего могли бы оказать на них. Их школьные задания и экзамены поглощают все их время, а сопутствующее беспокойство об «оценках» подтачивает их умы — «Смерть любит яркую мишень».

Позже, в высших школах, колледжах и университетах, нет времени для общения с великими авторами. Чтение, которое ведется, в значительной степени формально. Говоря по собственному долгому опыту, я не думаю, что один из двадцати университетских студентов, даже из тех, кто выбирает курсы по английской литературе, прочитал и усвоил работы хотя бы одного хорошего автора или хотя бы одно произведение. Это утверждение основано на исключительно долгом опыте. Многие изучали литературу, как говорится, но не имеют литературного образования, как бы хорошо они ни «сдали» ту работу, которая была проделана. И такие студенты занимаются изучением элокуции с достаточно плачевным результатом. В них никогда не были пробуждены способности, которые требуются для усвоения жизни произведения гения, и, следовательно, они ничего не могут сделать в плане вокальной интерпретации. Они не могут дать через голос, как бы хорошо он ни был натренирован, то, что им не принадлежит.

ВЕРЯ, как я верю, в настоятельную необходимость того вида образования, который я предложил, я должен, как естественное следствие, верить в совместное обучение полов, в открытие для женщин всех путей, по которым до сих пор шли только мужчины, и в устранение всех препятствий для осуществления сил, присущих «самобытной женственности». Эти вещи сделают для цивилизации, в высшем смысле этого слова, то есть в духовном смысле, больше, чем все остальные агентства вместе взятые. Истинная мужественность и истинная женственность не могут быть достигнуты иначе, как через взаимное влияние полов друг на друга. Они должны обучаться вместе, такое образование начинается в семье и продолжается на всех этапах школьного обучения вплоть до университета и во время него. Мальчики дома, без любящих сестер, и девочки без любящих братьев находятся в невыгодном положении. В не меньшем невыгодном положении находится любой пол, когда он отделен от другого в школе, колледже или университете. Ибо только в этот период своей жизни и в таких отношениях они могут быть подготовлены, если вообще могут, к тому, чтобы идти по миру вместе,

yoked in all exercise of noble end.

Моральная проницательность человека, не говоря уже о его более тонкой духовной проницательности, обязана своей пронзительной ясностью женскому элементу его природы; и если этот элемент не будет развит в должной пропорции к интеллектуальному элементу, он может иметь, в лучшем случае, лишь искаженные взгляды на добро и зло, справедливость и несправедливость. На эту сторону его природы должны упасть лучи незапятнанной женственности, прежде чем она сможет пробудиться к благотворной жизненности и тем самым придать здоровье, бодрость и тонкость интеллектуальной стороне. «Вы не можете думать, — говорит Рёскин (Сезам и лилии: 2. О садах королевы), — что пристегивание рыцарских доспехов рукой его дамы было лишь капризом романтической моды. Это тип вечной истины — что доспехи души никогда не будут хорошо пригнаны к сердцу, если их не закрепила женская рука; и только когда она закрепляет их слабо, честь мужественности терпит неудачу». С другой стороны, женщина может быть истинной женщиной только в той степени, в какой ей позволено разделять с мужчиной все его высочайшие интересы, сочувствовать всем его благороднейшим целям и работать бок о бок с ним в возрождении мира. То, что является особенно отличительным в ее природе, должно быть подчинено, смягчено и направлено большей широтой и солидностью интеллектуальной культуры; и это может быть наиболее эффективно обеспечено совместным обучением и предоставлением ей возможности двигаться вместе с мужчиной по высшим плоскостям обучения и мысли, и иметь большую долю с ним, чем она имела до сих пор, в плодах интеллектуальных и моральных завоеваний мира.

Общее признание и реализация, которые уже близки, равных прав женщины с мужчиной во всем, что касается высшего блага человеческого существа, окажут особенно благотворное влияние на брачные отношения, самые важные по своим последствиям из всех отношений человеческой жизни. Есть бесчисленное множество мужей, которые в обществе слывут добрыми и щедрыми людьми, признающими права всех, с кем они имеют дело, и охотно предоставляющими эти права, но которые во многих отношениях нещедры и невнимательны к своим женам, причем даже не осознавая этого. Они были бы очень удивлены, если бы кто-нибудь сказал им об этом. И почему это так? Это, без сомнения, в большинстве случаев из-за чувства, порожденного всем прошлым устройством общества — чувства, которое стало настолько укоренившимся, что стало бессознательным, — что у женщины есть особые обязанности, которые она должна выполнять, но что ее права, помимо этих особых обязанностей, зависят от произвольной воли мужчины. Дети с самого раннего возраста заставляют чувствовать это в большей или меньшей степени, в зависимости от влияний их домашней жизни. Когда отец не проявляет никакой оценки мнений и советов матери, никогда не говорит с ней на высшие текущие темы интереса, не советуется с ней о более важных делах, с которыми он имеет дело, а рассматривает ее (и это он может делать со всей добротой) как ту, чье единственное дело — хорошо следить за путями своего домашнего хозяйства, идеал женщины у сына вряд ли будет самым высоким. Счастлив действительно тот, чье домашнее воспитание было таким, что «вера в женский род бьется с его кровью». Это само по себе является либеральным образованием.

Многие добрые люди опасаются, что совместное обучение и более широкое сотрудничество женщины с мужчиной в делах мира будут иметь тенденцию лишить ее женственности, сделать ее мужеподобной и затмить в большей или меньшей степени те качества и грации, которые до сих пор считались составляющими главный шарм и славу ее пола. У нее, возможно, действительно будет меньше простой женственности, но вместо этого у нее, безусловно, будет больше женственности в лучшем смысле этого слова (в силу которой она является специально уполномоченной возрождающей силой в мире), если она будет воспитана и обучена вместе с другим полом и ей будет позволена полная доля во всех великих интересах человеческой жизни, социальных, политических, образовательных, моральных и религиозных. При таких обстоятельствах у нее больше шансов стать

A perfect Woman, nobly planned,

To warn, to comfort, and command,

чем если она будет исключена из этих интересов и будет вести ограниченную жизнь, которую она всегда была вынуждена вести из-за условностей и правил общества.

Великий итальянский патриот Джузеппе Мадзини, «пророк и духовный герой своей нации» и, действительно, всего современного мира, писал в 1858 году: «Ищите в женщине не просто утешение, но силу, вдохновение, удвоение ваших интеллектуальных и моральных способностей. Вычеркните из своего ума всякую идею превосходства над ней. У вас его нет вовсе.

«Долгая предвзятость, неполноценное образование и постоянное юридическое неравенство и несправедливость создали ту кажущуюся интеллектуальную неполноценность, которая была превращена в аргумент продолжающегося угнетения... Подобно двум отдельным ветвям, исходящим из одного ствола, мужчина и женщина — это разновидности, исходящие из общего основания — Человечества. Между ними нет неравенства, но — как это бывает и среди мужчин — разнообразие склонностей и особого призвания.

«Неравны ли две ноты одного и того же музыкального аккорда или они разной природы? Мужчина и женщина — это две ноты, без которых Человеческий аккорд невозможен. Они выполняют разные функции в Человечестве, но эти функции одинаково священны, одинаково являются проявлениями той Мысли Божьей, которую Он сделал душой вселенной.

«Рассматривайте женщину, поэтому, как партнера и спутника, не просто ваших радостей и печалей, но ваших мыслей, ваших стремлений, ваших исследований и ваших усилий по социальному улучшению. Рассматривайте ее как равную вам в вашей гражданской и политической жизни. Будьте двумя человеческими крыльями, которые поднимают душу к Идеалу, которого мы предназначены достичь».

Уильям Ллойд Гаррисон во введении к «Джозефу Мадзини, его жизни, сочинениям и политическим принципам» пишет:

«Забота Мадзини о правах человека никогда, ни под каким предлогом, не была в чисто мужском смысле. Много лет назад он внушал равенство полов в отношении всех гражданских и политических иммунитетов. В значительной степени обязанный своей матери великими импульсами, которые привели его к посвящению своей жизни служению своей стране, его общее уважение к женщине доходило почти до святости: это было воплощение всего, что есть нежного в привязанности, ароматного в чистоте, набожного в стремлении и самопожертвенного в любви».

Для меня никогда не было предметом большого сожаления то, что так мало известно о личной истории Шекспира — обстоятельствах его внешней жизни. О том, какой была его внутренняя жизнь, мы не можем сомневаться. Это должна была быть жизнь, способная сочувственно воспроизводить внутри себя всех великих персонажей, мужчин и женщин, Драм. Но если бы я мог носить шапку-невидимку Фортуната, я бы хотел знать, какой женщиной, во всех подробностях, была Мэри Арден, мать поэта. Мужчины, чьи интеллектуальные и, особенно, духовные дары миру были величайшими и наиболее оживляющими, чаще, без сомнения, были более обязаны этими дарами своим матерям, чем отцам. Сияющие образы женщин Шекспировских Драм, безусловно, имели свой источник в женском элементе, ewig weibliche, его природы, и этот элемент был так же, безусловно, я не могу не думать, унаследован от его матери и оживлен ею. В том, что было, без сомнения, его самой ранней пьесой, «Бесплодные усилия любви», Бирон, я совершенно уверен, выражает собственное мнение Шекспира об особой силе женщин (А. IV. С. III.):

From women's eyes this doctrine I derive:

They sparkle still the right Promethean fire;

They are the books, the arts, the academes,

That show, contain, and nourish all the world.

Это было так же, безусловно, собственным мнением Шекспира о женщине, как то, что говорит Бирон (А. I. С. I.), было его собственным мнением об учебе:

Study is like the heaven's glorious sun,

That will not be deep-search'd with saucy looks;

Small have continual plodders ever won,

Save base authority from others' books.

These earthly godfathers of heaven's lights,

That give a name to every fixed star,

Have no more profit of their shining nights

Than those that walk and wot not what they are.

Too much to know is to know nought but fame;

And every godfather can give a name.

Шекспир должен был рано почувствовать свое превосходство в истинном образовании (живой игре всех способностей) над просто учеными людьми, с которыми он вступал в контакт, и должен был вскоре обнаружить, что он пил из источников, о которых они ничего не знали. Его собственная жизненная сила души была отзывчива к сущностной жизни людей и вещей; и именно через эту отзывчивость он достиг мудрости, недоступной простому обучению и интеллектуальному просвещению. Это была его мать, мне нравится думать, кто посвятил его в тайны духа.

Примечание 1, стр. 21.

См. Том I, стр. 229 и сл. «Мемуаров Ричарда Уэйтли, архиепископа Дублинского. С взглядом на его современников и времена. Уильяма Джона Фицпатрика, мирового судьи. В двух томах. Лондон: Ричард Бентли, 1864».

Примечание 2, стр. 47.

Эту нотацию стоп я использовал в своем «Букваре английского стиха», где a представляет ударный, а x — безударный слог.

Примечание 3, стр. 50.

Мы не можем не заметить, поскольку некоторые критики замечают иначе, что Чосер произносит такую же истинную музыку, какая когда-либо исходила от поэта или музыканта; что некоторые из самых сладких каденций во всем нашем английском языке существуют в его «swete upon his tongue», в полнейшей модуляции. Пусть «сила Денхэма и сладость Уоллера соединятся» в Io pæan более поздней эпохи, «eurekamen» Поупа и его поколения. Ни один из «людей королевы Анны», отмеряющих мелодичное дыхание на пальцах, как ленты для бантов, не знал искусства версификации так, как знал его старый грубый Чосер. Называйте его грубым ради живописности эпитета; но его стих имеет, по крайней мере, столько же регулярности в смысле истинного искусства, и более явно в пропорции к нашему растущему знакомству с его диалектом и произношением, сколько можно обнаружить или вообразить во французской школе. Критики, действительно, создали систему, основанную на раздавленных атомах первых принципов, утверждая, что бедный Чосер писал только по ударению! Уступите им, что он не считал стихи на пальцах; уступите, что он никогда не дисциплинировал свои высочайшие мысли ходить взад и вперед по загону — десять шагов и поворот; уступите, что его пение не по подобию их распева; но на этом закончите свои допущения. Это наше неизгладимое впечатление, на самом деле, что вся теория ударения и количества, рассматриваемая в отношении к древней и современной поэзии, стоит на заблуждении, шатается, а не стоит; и что, при рассмотрении в связи с такими старыми современниками, как наш Чосер, ошибочность особенно очевидна. Чосер писал по количеству, точно так же, как Гомер до него, точно так же, как Гёте после него, точно так же, как должны все поэты. Правила различаются, принципы идентичны. Всякий ритм предполагает количество. Органная труба или арфа, музыкант играет по времени. Греческий или английский, Чосер или Поуп, поэт поет по времени. Что это за ударение, как не удар, акцент, с последующей паузой, чтобы сделать время полным? И в чем разница между этим ударением и количеством, как не разница между нотой арфы и нотой органа? иначе говоря, количество, выраженное разными способами? Так же легко материи существовать вне пространства, как музыке вне времени. — Миссис Э. Б. Браунинг, «Книга поэтов».

Примечание 4, стр. 64.

Прежде чем исполнить свое произведение, художник задумывает его; он рождает внутри себя, чтобы заимствовать язык Боссюэ, «картину, статую, здание, которое в своей простоте является формой, оригиналом, нематериальной моделью того, что он исполнит на камне, на мраморе, на холсте, где он расположит все свои цвета». Эта нематериальная модель для художника, если хотите, идеал, который он предлагает себе реализовать в своем произведении: это образец, по которому он работает и который он стремится воспроизвести как можно точнее. Он вкладывает в это все свои заботы, все свое изучение, и он работает со страхом и трепетом; он боится обезобразить, изувечить святой образ, запечатленный в его уме; он боится, что его рука, неверный интерпретатор, плохо переведет его мысль; он боится, что копия будет лишь карикатурой на оригинал, и он стирает, он исправляет, он вычеркивает, он подправляет, он переделывает, у него есть колебания, сомнения, раскаяния; часто он падает духом, он готов бросить начатое произведение, он боится остаться ниже своего предмета; совершенство нематериальной модели приводит его в отчаяние, и это отчаяние происходит от иллюзии. Обычно эта модель кажется ему такой совершенной только потому, что она еще расплывчата, смутна, неопределенна. Мы охотно принимаем неопределенное за совершенство; индивидуализировать идею — значит придать ей особый способ исключения всех других, к которым она была способна, и это исключение стоит нам дорого, это своего рода жертва, которую навязывает наше воображение; оно сожалеет об этом, как скупой, тратя экю, чтобы доставить себе удовольствие, сожалеет обо всех других мыслимых удовольствиях, которые это экю могло бы ему доставить. Ибо не следует соглашаться со Шлейермахером, что произведение искусства существует уже целиком в уме художника, прежде чем он реализовал свою мысль в мраморе или на холсте. Эта мысль всегда более или менее окутана, более или менее смутна; она еще не освобождена от своего кокона, или, скорее, это неполный рудимент, неясный набросок, где видны лишь основные линии произведения; это эмбрион, органы которого еще не развиты. Работая над выполнением своего плана, художник приходит к пониманию этого плана ясным и отчетливым образом; проявляя свою мысль вовне, он делает ее явной для самого себя. Композиция и исполнение — это два периода деятельности художника, которые может различить только абстракция; на самом деле они не различаются вовсе, и художник сочиняет еще в последний мазок кисти, который он дает своему холсту. — Виктор Шербюлье: Философия Прекрасного. — Исследования системы эстетики М. Т. Фишера. Третья статья. (Revue Germanique, Том x, стр. 662.)

Примечание 5, стр. 83.

Мое внимание было обращено на эту главу много лет назад как на предоставляющую хорошие иллюстрации пренебрежения речью, г-ном Дж. У. Тавернером, одним из лучших учителей элокуции, которых я когда-либо знал. Его дочь, миссис Ф. Тавернер Грэм, воплотила многие из его инструкций в своем ценном учебнике под названием «Разумная элокуция», первоначально опубликованном А. С. Барнсом и Ко в 1874 году. Сейчас он публикуется American Book Company.

Примечание 6, стр. 99.

Джон Китс в своем стихотворении под названием «Сон и поэзия», после упоминания о величии своих любимых поэтов елизаветинского периода, продолжает:

Could all this be forgotten? Yes, a schism

Nurtured by foppery and barbarism,

Made great Apollo blush for this his land.

Men were thought wise who could not understand

His glories: with a puling infant's force

They sway'd about upon a rocking-horse,

And thought it Pegasus.

Он намекает, конечно, на движение «качающейся лошадки» рифмованного двустишия, как оно использовалось в период Поупа. В использовании Чосера это движение «качающейся лошадки» не так ощущается.

Примечание 7, стр. 101.

Легуве в своем «Искусстве чтения», гл. vii, «Свободные стихи», говорит: les vers libres ont un rhythme comme les vers alexandrins, comme les vers des strophes, seulement c'est un rhythme caché. Ils obéissent à une règle mystérieuse, mais réelle, que vous ne trouverez dans aucun traité de rhétorique, mais qui est écrite dans l'imagination de tous les poëtes de génie. Voilà pourquoi les vers libres du dix-septième siècle sont excellents, et ceux du dix-huitième, sauf quelques pièces de Voltaire, médiocres; les poëtes n'ont pas deviné le secret.

Примечание 8, стр. 114.

Сократ. Я не могу не чувствовать, Федр, что письмо, к сожалению, похоже на живопись; ибо творения художника имеют вид жизни, и все же, если вы зададите им вопрос, они хранят торжественное молчание. И то же самое можно сказать о речах. Вы бы вообразили, что они обладают интеллектом, но если вы хотите что-то узнать и задаете вопрос одной из них, говорящий всегда дает один неизменный ответ. И когда они однажды записаны, их швыряют куда угодно среди тех, кто может или не может их понять, и они не знают, кому должны отвечать, а кому нет; и если с ними плохо обращаются или их оскорбляют, у них нет родителя, чтобы защитить их; и они не могут защитить или отстоять себя. Федр. Это опять же самая истинная правда. Сократ. Разве нет другого вида слова или речи, гораздо лучшего, чем этот, и обладающего гораздо большей силой — сына той же семьи, но законнорожденного? Федр. Кого вы имеете в виду и каково его происхождение? Сократ. Я имею в виду разумное слово, высеченное в душе ученика, которое может защитить себя и знает, когда говорить, а когда молчать. Федр. Вы имеете в виду живое слово знания, которое имеет душу и образом которого, собственно, является написанное слово? Сократ. Да, конечно, это то, что я имею в виду. — Платон, Федр, 275 D, 276, перевод д-ра Джоуэтта.

Примечание 9, стр. 121.

Он ссылается, вероятно, на статьи в Punch, содержащиеся во 2-м томе за 1887 год, стр. 25, 37, 64 и др.

УКАЗАТЕЛЬ

Ames's, Rev. C. G., description of Emerson's voice, 103, 104.

Appreciation of subject-matter, not sufficient for interpretative reading, 10, 11.

Art, its function, 153–157.

Belshazzar's Feast (Daniel v.), as illustrating the slighting of speech, 83–95.

Books, children's, 150–165.

Brain slaughter in the schools, 40.

Браунинг, миссис Э. Б., цитируется о стихе Чосера, примечание 3.

Browning, Robert, quoted on processes of art work, 64;

on the function of art, 153–155.

Chaucer's verse must be voiced, 44, 45;

must be read in time, 50;

Миссис Браунинг цитируется по этому поводу, примечание 3.

Шербюлье, Виктор, цитируется о процессах художественного творчества, примечание 4.

Child, early education of the, 138 et seq.

Children's books, 150–165.

Christianity, a religion of the personal and the concrete, 147.

Co-education of the sexes, 167–174.

Coleridge's reading, 12.

Comparisons and similes, reading of, 80–82.

Culture, true, unconscious of the processes which induced it, 20.

De Imitatione Christi, quoted on 'the eternal word,' 147, 148.

De Quincey, Thomas, quoted on Coleridge's reading, 12.

Dogma, the arch-enemy of Christianity, 147.

Dowden, Prof. Edward, quoted on reading, 120, 121.

Education, the danger to which it will be more and more exposed, 38;

etymology of the word, 39, 40.

Elocutionary skill, 18.

Elwood, Thomas, quoted as to his reading Latin to Milton, 53.

Emerson, quoted on the human voice, 102, 103;

his own voice described, 103, 104.

Enjambement, absence of, in Pope's verse, 101.

Estimates of all things, relative, 27.

Eternal Word, The, not exclusive, 149, 150.

Examinations, literary, 55–60;

leading object of, 59.

Faith in womankind, a liberal education, 173.

Feeling must precede knowing, in a child, 70, 71.

Femineity vs. womanliness, 173, 174.

Garrison, William Lloyd, quoted on Mazzini's advocacy of the equality of the sexes, 177.

Gesture, mimetic, its absurdities, 128–131.

Greek verse must be read aloud, and in time, 46.

Grouping of speech, 28.

Home-life in this country, 139, 140.

Hume, David, quoted on criticism, 37.

Imitation of Christ, quoted on 'the eternal word,' 147, 148.

«Впечатления до письма», 40.

Inflections, or bends, of the voice, must be always significant, 77–79.

Interior life demanded in reading, 119.

Jesus, teachings of, clothed in circumstance and imagery, 157–160.

Китс, Джон, цитируется о периоде Поупа в английской поэзии, примечание 6.

Language, as addressed to the eye, must be largely supplemented by the voice, 29, 30.

Languages, modern, the study of, 51, 52.

Latin verse, must be read aloud, and in time, 46.

Legouvé, Ernest, quoted in regard to reading, in America, as an educational agency, 34;

цитируется о «свободных стихах», примечание 7.

Lewes, G. H., quoted on the stuffing of children with knowledge, 40, 41.

Linguistic studies, importance of vocalization in, 43.

Literary education, leading object of, 122.

Literary examinations, 55;

leading object of, 59.

Literary lecture, what it should be, 36, 37.

Manhood, a true, 167.

Mazzini, Giuseppe, quoted on woman, her power, her equality with man, and her rights, 174–177;

William Lloyd Garrison quoted on Mazzini, 177.

Melody in reading, 97–101.

Milton's Samson Agonistes, choruses of, must be read in time, 51.

Mimetic gesture, its absurdities, 128–131.

Monotony preferable to non-significant intervals, 79.

Moral influence of the speaking voice, 104–107.

Moral insight of man, 168, 169.

Moral teachers, the greatest, not explicit moralizers, 155.

Mothers, comparatively few, capable, 146;

indebtedness of great men to their, 178.

'Natural' reading, 13.

Nature, spiritual relationship with, 142–145.

Perspective of speech, an important element of interpretative reading, 27.

Phenomena not in themselves educative, 148.

Платон цитируется о написанном и произнесенном слове, примечание 8.

Poem, a, not a poem until it is voiced, 30;

a true, 62.

Poets cannot always vocalize their own verse, 14.

Pope's verse, its mechanical uniformity, 100, 101;

absence of enjambement in, 101.

'Prelude,' Wordsworth's, its great educative value, 145.

Printed, or written, language, deficiencies of, to be supplied by the reader, 29, 30.

Printing, art of, has caused language to be too much known through the eye alone, 114, 115.

Reading, can it be taught?, 9;

the main achievable result, 18;

extempore, its requirements, 26;

the best test of a student's knowledge of language as an organism, 28, 29;

must give life to the letter, 29;

the conditions for so doing, 30;

Shelley quoted thereupon, 31;

requirements in early life for its cultivation, 42;

art of, its correspondences with that of painting, 68, 69;

the requisite physical means of, 72;

technique of, 73 et seq.;

is not acting, 126.

Reading matter for the young, 160–164.

Reasoning faculties, the premature exercise of, 70, 152, 153.

Recitation, its evils, 127.

Reverential sentiments, cultivation of, 141.

Ruskin, John, quoted on the power of woman, 169, 170.

Scholarship must not become an end to itself, 124.

Schools do not fit their students for interpretative reading, 123.

Science, power of, 13;

Wordsworth quoted on, 137.

Shakespeare, reading of, to boys and girls, 35.

Shakespeare's estimate of the voice, 109–113;

his personal history and interior life, 178;

quoted on woman, 179;

on study, 180;

his mother, 178, 181.

Similes and comparisons, reading of, 80–82.

Skill, elocutionary, 18.

Slaughter of the innocents, in schools, 40;

G. H. Lewes quoted, 40, 41.

Slighting of speech illustrated, 83–95.

Speaking voice, importance of its cultivation as a moral agency, 102–109.

Speech, slighting of, illustrated, 83–95.

Spiritual education demanded for interpretative reading, 122;

means and conditions of, 133–166;

must be induced on the basis of the concrete and the personal, 146, 147.

Stories for the young, 153.

Taste, true, an expression of spiritual life, 129.

Taylor, Sir Henry, quoted on reading, 34–36;

quoted on Tennyson's reading, 76, 77.

Teacher, the ideal, 32, 33.

Tennyson's reading, 76, 77;

его «Воспоминания об Арабских ночах», 162.

'Thorough' study of a work of genius, 124.

Time, its importance in vocal expression, 79–82.

Unconscious might, in every work of genius, 65.

University of the future, what it must do for the spiritual man, 132.

Verse, accentual and quantitative, 46–49.

Vincent de Lérins, St., quoted on the universal and the eternal, 148, 149.

Vocal exercises, 60–62.

Voice, the speaking, importance of its cultivation as a moral agency, 102–109;

Shakespeare's estimate of, 109–113.

Whateley's, Archbishop, theory of 'natural' reading, 14;

his own oratorical delivery, 15;

his assumptions in regard to elocution, 19.

Woman, her power and rights, Mazzini quoted on, 174–177.

Womanhood, a true, 167, 170.

Womanliness vs. femineity, 173, 174.

Wordsworth quoted on hearing, 125;

on science, 137;

великая образовательная ценность его «Прелюдии», 145.

Written, or printed, language, deficiencies of, to be supplied by the reader, 29, 30.

Цели литературного изучения. ХАЙРАМ КОРСОН, LL.D. 18-я доль. Ткань, позолота. 75 центов.

«Книга, тесное общение с которой должен культивировать каждый литератор». — Boston Budget.

«Источник вдохновения». — Boston Beacon.

«Если бы экземпляр этой маленькой книги можно было дать каждому учителю английского языка в стране, у подрастающего поколения были бы причины быть благодарными. Никогда прежде, возможно, идея литературного образования не поднималась на столь высокий уровень и не переносилась столь успешно из сферы чисто интеллектуального в область духовного. Многие высказывания обладают точностью и блеском эпиграмм». — The Evangelist.

«Огромная куча информации в ореховой скорлупе». — Cleveland Gazette.

«Она написана в ясном, логичном стиле, а также на основе широких и всесторонних знаний. Истинный дух литературы и правильный способ оценки достоинств автора изложены восхитительно. Цели и идеалы изучения изложены превосходно, и, что более того, изложены в ясной, широкой и научной манере». — Amherst Student.

THE MACMILLAN COMPANY,

66 FIFTH AVENUE, NEW YORK.