«Философский словарь. Том 4»

Фарисеи среди малого народа евреев не принимали идею судьбы до многих веков спустя. Ибо сами эти фарисеи, которые были самым образованным классом среди евреев, были лишь недавнего происхождения. Они смешали в Александрии часть догматов стоиков со своими древними еврейскими идеями. Святой Иероним доходит до того, что утверждает, что их секта лишь немного предшествует нашей вульгарной эре.

Философам никогда не потребовалась бы помощь Гомера или фарисеев, чтобы убедиться, что все совершается согласно неизменным законам, что все предопределено, что все, по сути, необходимо. То, как они рассуждают, выглядит следующим образом:

Либо мир существует по своей собственной природе, по своим собственным физическим законам, либо Верховное Существо сформировало его согласно Своим высшим законам: в обоих случаях эти законы неподвижны; в обоих случаях все необходимо; тяжелые тела стремятся к центру земли, не имея никакой силы или тенденции покоиться в воздухе. Грушевые деревья не могут производить ананасы. Инстинкт спаниеля не может быть инстинктом страуса; все устроено, приспособлено и зафиксировано.

Человек может иметь только определенное количество зубов, волос и идей; и наступает период, когда он неизбежно теряет свои зубы, волосы и идеи.

Противоречиво говорить, что вчерашнего дня не должно было быть; или что сегодняшний день не существует; столь же противоречиво утверждать, что то, что должно прийти, неизбежно не будет.

Если бы вы могли нарушить судьбу одной мухи, не было бы никакой возможной причины, почему вы не должны контролировать судьбу всех других мух, всех других животных, всех людей, всей природы. Вы обнаружили бы, на самом деле, что вы могущественнее Бога.

Слабоумные люди говорят: «Мой врач благополучно вывел мою тетю из смертельной болезни; он добавил десять лет к жизни моей тети». Другие, более рассудительные, говорят, что благоразумный человек сам творит свою судьбу.

Nullum numen abest, si sit Prudentia, sed te Nos facimus, Fortuna, deam cœoque locamus. — ЮВЕНАЛ, Sat. x. v. 365.

Мы взываем к Фортуне и молим о ее помощи, в то время как Благоразумие — это богиня, которой нужно поклоняться.

Но часто благоразумный человек поддается своей судьбе, вместо того чтобы творить ее; именно судьба делает людей благоразумными. Глубокие политики уверяют нас, что если бы Кромвель, Ладлоу, Айртон и дюжина других парламентских лидеров были убиты за восемь дней до того, как Карлу I отрубили голову, этот король остался бы жив и умер бы в своей постели; они правы; и они могут добавить, что если бы вся Англия была поглощена морем, этот король не погиб бы на эшафоте перед Уайтхоллом. Но все было устроено так, что Карлу суждено было лишиться головы.

Кардинал д'Оссат был, несомненно, умнее идиота из petites maisons; но разве не очевидно, что органы мудрого д'Оссата были сформированы иначе, чем органы того идиота? — Точно так же, как органы лисы отличаются от органов журавля или жаворонка.

Ваш врач спас вашу тетю, но, делая это, он, конечно, не противоречил порядку природы, а следовал ему. Ясно, что ваша тетя не могла предотвратить свое рождение в определенном месте, что она не могла не быть подвержена определенной болезни в определенное время; что врач не мог находиться в ином месте, кроме того, где он был, что ваша тетя не могла не обратиться к нему, что он не мог не прописать лекарства, которые вылечили ее или считались вылечившими ее, в то время как природа была единственным врачом.

Крестьянин думает, что град на его поле выпал случайно; но философ знает, что никакой случайности не было и что было абсолютно невозможно, согласно устройству мира, чтобы град не выпал в то самое время и в том самом месте.

Есть некоторые, кто, будучи шокированы этой истиной, уступают лишь половину ее, как должники, которые предлагают одну часть своего имущества своим кредиторам и просят прощения за другую. Есть, говорят они, некоторые события, которые необходимы, а другие — нет. Было бы любопытно, если бы одна часть мира изменилась, а другая нет; чтобы одна часть того, что происходит, происходила неизбежно, а другая — случайно. Когда мы рассматриваем вопрос близко, мы видим, что доктрина, противопоставленная доктрине судьбы, абсурдна; но многим людям суждено быть плохими рассуждающими, другим — не рассуждать вовсе, а третьим — преследовать тех, кто рассуждает хорошо или плохо.

Некоторые предостерегают нас, говоря: «Не верьте в фатализм, ибо, если вы будете верить, все, что кажется вам неизбежным, заставит вас не прилагать никаких усилий; вы погрузитесь в безразличие; вы не будете обращать внимания ни на богатство, ни на почести, ни на похвалу; вы будете небрежны в приобретении чего-либо вообще; вы будете считать себя лишенным заслуг и бессильным; никакой талант не будет развиваться, и все будет поглощено апатией».

Не бойтесь, господа; у нас всегда будут страсти и предрассудки, поскольку наша судьба — быть подверженными предрассудкам и страстям. Мы будем очень хорошо знать, что от нас зависит не больше иметь большие заслуги или превосходные таланты, чем иметь прекрасные волосы или красивую руку; мы будем убеждены, что мы не должны гордиться ничем, и все же тщеславными мы всегда будем.

Я неизбежно питаю страсть к тому, чтобы писать так, как пишу сейчас; а что касается вас, то вы питаете страсть к тому, чтобы меня порицать; мы оба в равной степени глупцы, оба в равной степени — игрушки судьбы. Ваша натура — творить зло, моя — любить истину и провозглашать ее вопреки вам.

Сова, ужиная мышами в своей разрушенной башне, сказала соловью: «Перестань петь там, в своей прекрасной беседке, и прилетай в мое дупло, чтобы я могла тебя съесть». Соловей ответил: «Я рожден петь там, где нахожусь, и смеяться над тобой».

Вы спрашиваете меня, что будет со свободой: я вас не понимаю; я не знаю, что такое свобода, о которой вы говорите, на самом деле. Вы так долго спорили о ее природе, что сами перестали ее понимать. Если хотите, или, вернее, если можете спокойно рассмотреть вместе со мной, что это такое, обратитесь к букве L.

ДЕВОТ.

Слово «девот» (dévot) означает «преданный» (dévoué) и в строгом смысле этого термина может быть применимо только к монахам и женщинам, принадлежащим к какому-либо религиозному ордену и давшим обеты. Но поскольку в Евангелии нет упоминания об обетах или девотах, этот титул, по сути, не следует давать никому: весь мир должен быть одинаково справедлив. Человек, называющий себя девотом, подобен плебею, называющему себя маркизом; он присваивает себе качество, которое ему не принадлежит; он считает себя лучше своего ближнего. Мы прощаем эту глупость женщинам; их слабость и легкомыслие делают их извинительными; они, бедняжки, переходят от любовника к духовному наставнику с совершенной искренностью, но мы не можем простить мошенников, которые ими руководят, которые злоупотребляют их невежеством и воздвигают трон своей гордыни на легковерии этого пола. Они формируют уютный мистический гарем, состоящий из семи или восьми пожилых красавиц, подавленных бременем безделья, и почти все эти субъекты платят дань своему новому господину. Нет молодых женщин без любовников; нет пожилой девотки без наставника. О, насколько же восточные люди проницательнее нас! Паша никогда не скажет: «Мы ужинали вчера с агой янычар, который является любовником моей сестры, и с викарием мечети, который является наставником моей жены».

ЦИФЕРБЛАТ.

Циферблат Ахаза.

Хорошо известно, что в истории евреев все чудесно; чудо, совершенное в пользу царя Езекии на циферблате Ахаза, — одно из величайших, когда-либо случавшихся: очевидно, что вся земля должна была прийти в расстройство, ход звезд — измениться навсегда, а периоды солнечных и лунных затмений — настолько нарушиться, что это привело бы в замешательство все эфемериды. Это был второй случай, когда произошло подобное чудо. Иисус Навин остановил солнце в полдень над Гаваоном, а луну над Аскалоном, чтобы успеть перебить отряд аморреев, уже раздавленных градом камней с небес.

Солнце, вместо того чтобы остановиться для царя Езекии, пошло назад, что почти одно и то же, только описано иначе.

Прежде всего Исаия сказал Езекии, который был болен: «Так говорит Господь: сделай завещание для дома твоего, ибо умрешь ты и не выздоровеешь».

Езекия заплакал, и Бог смягчился; Он дал ему знать через Исаию, что тот проживет еще пятнадцать лет и что через три дня пойдет в храм; затем Исаия принес пласт смокв и приложил его к язвам царя, и тот исцелился — «et curatus est».

Езекия потребовал знамения, чтобы убедиться в своем исцелении. Исаия сказал ему: «Что вперед пройти тени на десять ступеней, или воротиться на десять ступеней?» И Езекия ответил: «Легко тени подвинуться вперед на десять ступеней; пусть тень воротится назад на десять ступеней». И пророк Исаия воззвал к Господу, и Он возвратил тень на десять ступеней назад с того места, до которого она опустилась на циферблате Ахаза.

Нам хотелось бы знать, что это был за циферблат Ахаза; было ли это творение часовщика по имени Ахаз, или это был подарок, сделанный царю с таким именем, — это предмет любопытства. Об этом циферблате было много споров; ученые доказали, что евреи до своего вавилонского пленения не знали ни часов, ни циферблатов — это было единственное время, говорят они, когда они узнали что-либо от халдеев, или когда большая часть народа начала читать или писать. Известно даже, что в их языке не было слов для обозначения часов, циферблата, геометрии или астрономии; и в Книге Царств циферблат Ахаза назван часом камня.

Но главный вопрос в том, как царь Езекия, владелец этих часов, или солнечного циферблата — этого часа камня, — мог сказать, что солнце легко подвинуть на десять ступеней вперед. Безусловно, так же трудно заставить его двигаться против его обычного движения, как и заставить его идти назад.

Предложение пророка кажется таким же удивительным, как и слова царя: «Что вперед пройти тени на десять ступеней, или воротиться на десять ступеней?» Это было бы уместно сказать в каком-нибудь городе Лапландии, где самый длинный день в году длится двадцать часов; но в Иерусалиме, где самый длинный день в году составляет около четырнадцати с половиной часов, это было абсурдно. Царь и пророк грубо обманули друг друга. Мы не отрицаем чуда, мы твердо верим в него; мы лишь отмечаем, что Езекия и Исаия не знали, что говорили. В какой бы час это ни происходило, было одинаково невозможно заставить тень циферблата продвинуться или отступить на десять часов. Если бы это было через два часа после полудня, пророк, несомненно, мог бы очень хорошо заставить тень циферблата вернуться к четырем часам утра; но в этом случае он не смог бы продвинуть ее на десять часов, так как тогда была бы полночь, а в это время не принято иметь тень от солнца в совершенстве.

Трудно установить, когда была написана эта странная история, но, возможно, это было ближе к тому времени, когда евреи лишь смутно знали о существовании часов и солнечных циферблатов. В таком случае верно, что они получили лишь весьма несовершенные знания об этих науках до того, как попали в Вавилон. Существует еще большая трудность, о которой не подумали комментаторы: евреи не считали время по часам, как мы.

То же самое чудо произошло в Греции в тот день, когда Атрей подал детям Фиеста их отца на ужин.

То же самое чудо было еще более ощутимо совершено во время интриги Юпитера с Алкменой. Потребовалась ночь двойной естественной продолжительности, чтобы зачать Геркулеса. Эти приключения обычны в древности, но очень редки в наши дни, когда все пришло в упадок.

СЛОВАРЬ.

Изобретение словарей, которое было неизвестно древности, обладает несомненной пользой; и «Энциклопедия», предложенная господами д'Аламбером и Дидро и столь успешно завершенная ими и их соратниками, несмотря на все ее недостатки, является тому решительным доказательством. То, что мы находим там в статье «Словарь», было бы достаточным примером; она сделана рукой мастера.

Я намерен говорить здесь только о новом виде исторических словарей, которые содержат серию лжи и сатир в алфавитном порядке; таков «Исторический, литературный и критический словарь», содержащий краткое изложение жизней знаменитых людей всякого рода, напечатанный в 1758 году в шести томах, октаво, без имени автора.

Составители этой работы начинают с заявления, что она была предпринята по совету автора «Церковной газеты», «грозного писателя», добавляют они, «чья стрела», которую уже сравнивали со стрелой Ионафана, «никогда не возвращалась назад и всегда была обагрена кровью убитых, жиром сильных». — «A sanguine interfectorum ab adipe fortium sagitta Jonathæ nunquam abiit retrorsum».

Несомненно, легко будет признать, что связь между Ионафаном, сыном Саула, погибшим в битве при Гелвуе, и парижским конвульсионером, который строчит церковные заметки на своем чердаке в 1758 году, удивительно поразительна.

Автор этого предисловия говорит в нем о великом Кольбере. Мы должны были бы подумать сначала, что речь идет о великом государственном деятеле, который принес такие огромные блага Франции; ничего подобного, это епископ Монпелье. Он жалуется, что ни один другой словарь не воздал должной хвалы знаменитому аббату д'Асфельду, прославленному Бурсье, знаменитому Жене, бессмертному Лаборду, и что бич инвективы, с другой стороны, не был в достаточной мере применен к Ланге, архиепископу Санскому, и некоему лицу по фамилии Филло, — все они, как он утверждает, люди, известные от Геркулесовых столпов до ледовитого океана. Он обязуется быть «одушевленным, энергичным и саркастичным из религиозных побуждений»; что он сделает свое лицо «более суровым, чем лицо его врагов, и лоб свой более твердым, чем их лбы, согласно словам Иезекииля» и т. д.

Он заявляет, что привлек к работе все журналы и все «ана»; и заключает надеждой, что небо ниспошлет благословение на его труды.

В словарях такого рода, которые являются лишь партийными работами, мы редко находим то, что ищем, и часто находим то, чего не ищем. Под словом «Адонис», например, мы узнаем, что Венера влюбилась в него; но ни слова о культе Адониса или Адоная у финикийцев — ничего об этих очень древних и знаменитых празднествах, тех плачах, сменяемых радостью, которые были явными аллегориями, подобно праздникам Цереры, Исиды и всем мистериям древности.

Но в качестве компенсации мы находим Адкихомию, девотку, которая перевела псалмы Давида в XVI веке; и Адкихомуса, по-видимому, ее родственника, который написал жизнь Иисуса Христа на нижненемецком языке.

Мы можем легко предположить, что все лица из фракции, нанявшей этого человека, осыпаны похвалами, а их враги — оскорблениями. Автор из числа авторов, составивших этот словарь мусора, говорит о Никола Буавене, генеральном прокуроре сокровищ Франции и члене Академии надписей и изящной словесности, что он был поэтом и атеистом.

Этот магистрат, однако, никогда не печатал никаких стихов и никогда не писал ничего о метафизике или религии.

Он добавляет, что Буавен будет поставлен потомством в один ряд с Ванини, Спинозой и Гоббсом. Он не знает, что Гоббс никогда не исповедовал атеизм — что он лишь подчинил религию верховной власти, которую он называет Левиафаном. Он не знает, что Ванини не был атеистом; что термин «атеист» не встречается даже в указе, который его осудил; и что его обвинили в нечестии за то, что он решительно выступал против философии Аристотеля и спорил с неблагоразумием и желчностью против советника парламента Тулузы по фамилии Франкон, или Франкони, который имел влияние добиться того, чтобы его сожгли; ибо последние сжигают кого хотят; свидетель тому — Орлеанская дева, Мигель Сервет, советник Дюбур, жена маршала д'Анкра, Урбен Грандье, Морен и книги янсенистов. См., кроме того, апологию Ванини, написанную ученым Лакрозом, и статью «Атеизм».

Словарь обращается с Буавеном как с нечестивцем; его родственники желали подать в суд и наказать автора, который сам так заслуживал того эпитета, который он столь позорно применил к человеку, бывшему не только магистратом, но также ученым и достойным уважения; но клеветник скрылся, как и большинство пасквилянтов, под вымышленным именем.

Сразу после применения столь постыдных выражений к человеку, достойному уважения по сравнению с ним самим, он считает его неопровержимым свидетелем, потому что Буавен — чей несчастный характер был хорошо известен — оставил плохо написанный и крайне неосмотрительный мемориал, в котором он обвиняет Ламотта — одного из достойнейших людей в мире, геометра и торговца скобяными изделиями — в том, что он написал позорные стихи, за которые был осужден Жан-Батист Руссо. Наконец, в списке работ Буавена он полностью опускает его превосходные диссертации, напечатанные в сборнике Академии надписей и изящной словесности, членом которой он был весьма выдающимся.

Статья о Фонтенеле — это не что иное, как сатира на этого остроумного и ученого академика, чьи знания и таланты почитаются всей литературной Европой. Автор имеет наглость заявить, что «его „История оракулов“ не делает чести его религии». Если бы Ван Дале, автор «Истории оракулов», и его сокращатель Фонтенель жили во времена греков и Римской республики, можно было бы с полным основанием сказать, что они были скорее хорошими философами, чем хорошими язычниками; но, говоря искренне, какой вред они наносят христианству, показывая, что языческие жрецы были кучкой мошенников? Разве не очевидно, что авторы пасквиля, ошибочно названного словарем, защищают свое собственное дело? «Jam proximus ardet Ucalegon». Но было бы ли оскорблением христианской религии доказать мошенничество конвульсионеров? Правительство сделало больше; оно наказало их, не будучи обвиненным в безрелигиозности.

Пасквилянт добавляет, что подозревает, будто Фонтенель никогда не исполнял обязанности христианина, кроме как из презрения к самому христианству. Это странный вид безумия со стороны этих фанатиков — постоянно провозглашать, что философ не может быть христианином. Их следует отлучить от церкви и наказать уже за одно это; ибо, безусловно, это подразумевает желание уничтожить христианство, утверждая, что человек не может быть хорошим мыслителем и в то же время верить в религию столь разумную и святую.

Дезивето, наставника Людовика XIV, обвиняют в том, что он жил и умер без религии. Кажется, будто у этих составителей ее нет вовсе; или, по крайней мере, будто, нарушая все предписания истинной религии, они повсюду ищут себе сообщников.

Весьма благовоспитанный автор этих статей с удивительным удовольствием демонстрирует все плохие стихи, которые были написаны о Французской академии, и различные анекдоты, столь же нелепые, сколь и ложные. Это также, по-видимому, из рвения к религии.

Я не должен упускать возможность опровергнуть абсурдную историю, которая широко распространилась и которая повторяется крайне некстати в статье об «аббате Жедуане», на которого автор набрасывается с большим удовлетворением, потому что в молодости тот был иезуитом; мимолетная слабость, в которой, как я знаю, он раскаивался всю свою жизнь.

Набожный и скандальный составитель словаря утверждает, что аббат Жедуан спал со знаменитой Нинон де Ланкло в ту самую ночь, когда ей исполнилось восемьдесят лет. Безусловно, священнику было не совсем подобающе рассказывать этот анекдот в претендующем на серьезность словаре знаменитых людей. Такая глупость, однако, на самом деле крайне маловероятна; и я могу взять на себя смелость утверждать, что ничего не может быть более ложного. Тот же анекдот ранее приписывали аббату Шатонефу, который не был очень разборчив в своих любовных делах и который, как говорили, получил благосклонность Нинон, когда ей было шестьдесят лет, или, скорее, удостоил ее своей собственной. В ранней молодости я много общался с аббатом Жедуаном, аббатом Шатонефом и мадемуазель де Ланкло; и могу правдиво заявить, что в возрасте восьмидесяти лет ее лицо несло самые отвратительные следы старости — что ее тело было поражено всеми немощами, присущими этому этапу жизни, и что ее ум находился под влиянием максим суровой философии.

В статье о «Дезульер» составитель делает вид, что эта дама была той самой, которая была обозначена термином «прециозница» (précieuse) в сатире Буало на женщин. Никогда ни одна женщина не была более свободна от такой слабости, чем мадам Дезульер; она всегда слыла женщиной из лучшего общества, обладала большой простотой и была весьма приятна в разговоре.

Статья о «Ламотте» изобилует ужасными оскорблениями в адрес этого академика, который был человеком весьма приятных манер и философствующим поэтом, создавшим превосходные произведения всякого рода. Наконец, автор, чтобы обеспечить продажу своей книги из шести томов, превратил ее в клеветнический пасквиль.

Его герой — Карре де Монжерон, который представил королю сборник чудес, совершенных конвульсионерами на кладбище Сен-Медар; который сошел с ума и умер в безумии.

Интересы республики литературы и разума требуют, чтобы эти пасквилянты были преданы общественному порицанию, дабы их пример, воздействуя на низменную любовь к наживе, не побудил других к подражанию; тем более что нет ничего проще, чем копировать книги в алфавитном порядке и добавлять к ним пресности, клевету и оскорбления.

Отрывок из размышлений академика о «Словаре Французской академии».

Желательно было бы указать естественную и неоспоримую этимологию каждого слова, сравнить применение, различные значения, объем слова с его употреблением; различные акцептации, силу или слабость соответствующих терминов в иностранных языках; и, наконец, процитировать лучших авторов, которые использовали это слово, чтобы показать большую или меньшую степень значения, которую они ему придавали, и отметить, более ли оно подходит для поэзии, чем для прозы.

Например, я заметил, что «непогода» (inclemency) в истории звучит нелепо, потому что этот термин берет свое начало в гневе небес, который, как предполагается, проявляется в невоздержанности, нерегулярности и суровости времен года, в силе холода, беспорядке атмосферы, в бурях, штормах и пагубных испарениях. Таким образом, «непогода», будучи метафорой, освящена для поэзии.

Я придал слову «бессилие» (impotence) все значения, которые оно получает. Я показал корректность историка, который говорит о бессилии короля Альфонса, не объясняя, имел ли он в виду бессилие сопротивляться своему брату или то, в котором его обвиняла жена.

Я попытался показать, что эпитеты «неотразимый» и «неизлечимый» требуют очень деликатного обращения. Тот, кто первым использовал выражение «неотразимый порыв гения», попал в точку; потому что, по сути, речь шла о великом гении, полагающемся на свои собственные силы вопреки всем трудностям. Те подражатели, которые использовали это выражение применительно к весьма посредственным людям, — плагиаторы, которые не знают, как распорядиться тем, что крадут.

Как только человек гениальный находит новое применение какому-либо слову в языке, не находится недостатка в копиистах, которые применяют его, весьма некстати, в двадцати местах, не отдавая изобретателю никакого должного.

Я не знаю, чтобы хоть одно из этих слов, названных Буало «найденышами» (des mots trouvés), хоть одно новое выражение гения, можно было найти у какого-либо трагического автора со времен Расина, вплоть до последних нескольких лет. Эти слова, как правило, вялые, неэффективные, заезженные и так плохо расставленные, что создают варварский стиль. К позору нации, эти вестготские и вандальские произведения некоторое время превозносились, восхвалялись и вызывали восхищение в журналах, особенно потому, что они выходили под покровительством некой знатной дамы, которая ничего не понимала в предмете. Мы оправились от всего этого теперь; и, за одним или двумя исключениями, весь род таких произведений вымер навсегда.

Я не собирался вначале делать все эти размышления, но хотел поставить читателя в ситуацию, чтобы он мог их сделать. Я показал на букве E, что наше «e» немое, в чем нас упрекает итальянец, — это как раз то, что создает восхитительную гармонию нашего языка: empire, couronne, diadème, épouvantable, sensible. Это «e» немое, которое мы делаем ощутимым, не артикулируя его, оставляет в ухе мелодичный звук, подобный звуку колокола, который все еще резонирует, хотя по нему уже не бьют. Это мы уже заявляли в отношении одного итальянца, литератора, который приехал в Париж преподавать свой собственный язык и который, находясь там, не должен был поносить наш.

Он не воспринимает красоту или необходимость наших женских рифм; это всего лишь «e» немые. Это переплетение мужских и женских рифм составляет прелесть наших стихов.

Подобные наблюдения над алфавитом и над словами в целом были бы не лишены пользы; но они сделали бы работу слишком длинной.

ДИОКЛЕТИАН.

После нескольких слабых или тиранических правлений Римская империя получила хорошего императора в лице Проба, которого легионы вырезали, избрав Кара, который был поражен молнией во время войны против персов. Его сын, Нумериан, был провозглашен солдатами. Историки серьезно рассказывают нам, что он потерял зрение, оплакивая смерть своего отца, и что его приходилось возить вместе с армией, запертым в закрытых носилках. Его тесть Апер убил его в постели, чтобы самому занять трон; но друид предсказал в Галлии Диоклетиану, одному из генералов армии, что он станет императором после того, как убьет вепря. Вепрь по-латыни — «aper». Диоклетиан собрал армию, убил Апера собственными руками в присутствии солдат и тем самым исполнил предсказание друида. Историки, которые рассказывают этот оракул, заслуживают того, чтобы их кормили плодами дерева, которое почитали друиды. Несомненно, что Диоклетиан убил тестя императора, что было его первым правом на трон. У Нумериана был брат по имени Карин, который также был императором, но, будучи противником возвышения Диоклетиана, он был убит одним из трибунов своей армии, что составило его вторую претензию на пурпур. Таковы были права Диоклетиана на трон, и долгое время у него не было других.

Он был родом из Далмации, из маленького городка Диоклея, от которого и взял свое имя. Если правда, что его отец был рабочим и что он сам в юности был рабом у сенатора по имени Анулин, то этот факт составляет его лучший панегирик. Он мог быть обязан своим возвышением только самому себе; и совершенно ясно, что он снискал уважение своей армии, раз они забыли о его происхождении, чтобы дать ему диадему. Лактанций, христианский авторитет, но довольно пристрастный, утверждает, что Диоклетиан был величайшим трусом империи. Маловероятно, чтобы римские солдаты выбрали труса управлять ими, или чтобы этот трус прошел все ступени военной службы. Рвение Лактанция против императора-язычника весьма похвально, но не рассудительно.

Диоклетиан оставался в течение двадцати лет хозяином тех свирепых легионов, которые свергали своих императоров с такой же легкостью, с какой их создавали; что является еще одним доказательством, вопреки Лактанцию, того, что он был столь же великим государем, сколь и храбрым солдатом. Империя при нем вскоре обрела свой былой блеск. Галлы, африканцы, египтяне и британцы, которые несколько раз восставали, были приведены к повиновению империи; даже персы были побеждены. Столько успехов вовне; еще более счастливое управление внутри; законы, столь же гуманные, сколь и мудрые, которые до сих пор существуют в кодексе Юстиниана; Рим, Милан, Отен, Никомедия, Карфаген, украшенные его щедростью; все это способствовало тому, чтобы снискать ему любовь и уважение как Востока, так и Запада; так что двести сорок лет спустя после его смерти продолжали вести отсчет и датировать с первого года его правления, как прежде датировали от основания Рима. Это то, что называется эрой Диоклетиана; ее также называли эрой мучеников; но это ошибка на восемнадцать лет, ибо достоверно, что он не преследовал ни одного христианина в течение восемнадцати лет. Более того, первое, что он сделал, став императором, — это дал роту преторианской гвардии христианину по имени Себастьян, который находится в списке святых.

Он не побоялся дать коллегу империи в лице солдата удачи, подобного ему самому; это был Максимиан Геркулий, его друг. Сходство их судеб породило их дружбу. Максимиан также родился от бедных и безвестных родителей и был возвышен, как и Диоклетиан, шаг за шагом, собственным мужеством. Люди не преминули упрекнуть этого Максимиана в том, что он взял прозвище Геркулий, а Диоклетиана — в том, что он принял прозвище Юпитер. Они не снисходят до того, чтобы заметить, что у нас каждый день есть священнослужители, которые называют себя Геркулесами, и крестьяне, именуемые Цезарями и Августами.

Диоклетиан создал двух Цезарей; первым был другой Максимиан, по прозвищу Галерий, который прежде был пастухом. Казалось, что Диоклетиан, самый гордый из людей и первый, кто ввел целование императорских ног, проявил свое величие в том, что возводил на трон Цезарей из людей, рожденных в самых жалких условиях. Раб и два крестьянина стояли во главе империи, и никогда она не была более процветающей.

Второй Цезарь, которого он создал, был знатного происхождения. Это был Констанций Хлор, внучатый племянник по материнской линии императора Клавдия II. Империей правили эти четыре принца; ассоциация, которая могла бы порождать по четыре гражданских войны в год, но Диоклетиан так хорошо умел быть хозяином своих коллег, что заставлял их всегда уважать себя и даже жить в единстве между собой. Эти принцы, носившие имя Цезарей, в действительности были не более чем его подданными. Видно, что он обращался с ними как абсолютный суверен; ибо когда Цезарь Галерий, будучи побежденным персами, отправился в Месопотамию, чтобы дать ему отчет о своем поражении, он заставил его идти пешком на протяжении мили рядом со своей колесницей и не принимал его в милость до тех пор, пока тот не исправил свою вину и несчастье.

Галерий исправил их год спустя, в 297 году, весьма примечательным образом. Он победил царя Персии лично.

Эти цари Персии не были излечены битвой при Арбелах от привычки брать своих жен, дочерей и евнухов вместе со своими армиями. Галерий, подобно Александру, взял жену своего врага и всю его семью и отнесся к ним с тем же уважением. Мир был столь же славным, как и победа. Побежденные уступили римлянам пять провинций, от песков Пальмиры до Армении.

Диоклетиан и Галерий отправились в Рим, чтобы ослепить жителей триумфом, до тех пор неслыханным. Это был первый раз, когда римский народ видел жену и детей царя Персии в цепях. Вся империя пребывала в изобилии и процветании. Диоклетиан проехал через все провинции, от Рима до Египта, Сирии и Малой Азии. Его обычным местопребыванием был не Рим, а Никомедия, близ Эвксинского моря, либо чтобы следить за персами и варварами, либо потому, что он был привязан к уединению, которое сам украсил. Именно в разгар этого процветания Галерий начал преследование христиан. Почему он оставлял их в покое до тех пор, и почему с ними стали так плохо обращаться? Евсевий говорит, что центурион Траянова легиона по имени Марцелл, служивший в Мавритании, присутствуя со своим отрядом на пиру, устроенном в честь победы Галерия, бросил свой военный пояс, оружие и виноградную лозу на землю и громко закричал, что он христианин и больше не будет служить язычникам — дезертирство, которое было наказано смертью военным советом. Это был первый известный пример знаменитого преследования Диоклетиана. Правда, в армиях империи было большое количество христиан, и интересы государства требовали, чтобы такое дезертирство не допускалось. Рвение Марцелла было благочестивым, но не разумным. Если на пиру, устроенном в Мавритании, ели яства, предложенные богам империи, закон не приказывал Марцеллу есть их, равно как и христианство не приказывало ему подавать пример мятежа. Нет в мире страны, в которой столь опрометчивый поступок не был бы наказан.

Однако после приключения Марцелла не похоже, чтобы о христианах вспоминали до 303 года. У них в Никомедии была великолепная церковь, рядом с дворцом, которую она превосходила по высоте. Историки не говорят нам о причинах, по которым Галерий потребовал от Диоклетиана немедленного разрушения этой церкви; но они говорят нам, что Диоклетиан долго не мог решиться на это и что он сопротивлялся почти год. Очень странно, что после этого его называют «гонителем». Наконец церковь была разрушена, и был вывешен эдикт, по которому христиане лишались всех почестей и достоинств. Поскольку они были тогда лишены их, очевидно, что они ими обладали. Один христианин публично разорвал императорский эдикт в клочья — это был не акт религии, это было подстрекательство к мятежу. Поэтому весьма вероятно, что неблагоразумное и неразумное рвение навлекло это роковое преследование. Некоторое время спустя дворец Галерия сгорел; он обвинил христиан, а они обвинили Галерия в том, что он сам поджег его, чтобы получить предлог для клеветы на них. Обвинение Галерия казалось весьма несправедливым; то, которое они выдвинули против него, было не менее таковым, ибо, поскольку эдикт был уже издан, какой новый предлог мог ему понадобиться? Если бы ему действительно понадобился новый аргумент, чтобы побудить Диоклетиана к преследованию, это лишь послужило бы новым доказательством нежелания Диоклетиана оставлять христиан, которых он всегда защищал; это явно показало бы, что ему нужны были новые дополнительные причины, чтобы решиться на такую суровость.

Представляется достоверным, что в империи было много мучимых христиан, но трудно согласовать с римскими законами предполагаемые описанные пытки, увечья, вырванные языки, разрезанные и поджаренные конечности и все оскорбления, нанесенные скромности и общественной порядочности. Достоверно, что ни один римский закон никогда не предписывал таких наказаний; отвращение народа к христианам могло привести их к ужасным эксцессам, но мы нигде не находим, чтобы эти эксцессы были предписаны императорами или сенатом.

Весьма вероятно, что страдания христиан распространялись в преувеличенных жалобах: «Acta Sincera» сообщают нам, что император, находясь в Антиохии, претор приговорил христианского ребенка по имени Роман к сожжению; что присутствовавшие при наказании евреи начали смеяться, говоря: «У нас были прежде трое детей, Седрах, Мисах и Авденаго, которые не сгорели в огненной печи, а эти горят». В тот же миг, чтобы посрамить евреев, сильный дождь погасил костер, и мальчик вышел целым и невредимым, спрашивая: «Где же огонь?» Рассказ продолжается тем, что император приказал отпустить его, но судья приказал вырезать ему язык. Едва ли возможно поверить, что судья вырезал бы язык мальчику, которого император помиловал.

То, что следует далее, еще более необычно. Делается вид, что старый христианский врач по имени Аристон, у которого был наготове нож, вырезал ребенку язык, чтобы угодить претору. Маленького Романа затем отвели обратно в тюрьму; тюремщик спросил его о новостях. Ребенок подробно рассказал, как старый хирург вырезал ему язык. Следует заметить, что до этой операции ребенок сильно заикался, но теперь он говорил с удивительной беглостью. Тюремщик не преминул рассказать об этом чуде императору. Они привели старого хирурга, который поклялся, что операция была выполнена по правилам его искусства, и показал язык ребенка, который он должным образом сохранил в коробочке как реликвию. «Приведите сюда другого человека», — сказал он, — «и я вырежу ему язык в присутствии вашего величества, и вы увидите, сможет ли он говорить». Предложение было принято; они взяли бедняка, которому хирург вырезал язык, как сделал это ребенку, и человек умер на месте.

Я готов верить, что «Деяния», которые рассказывают этот факт, столь же правдивы, как претендует их название, но они скорее просты, чем искренни, и очень странно, что Флёри в своей «Церковной истории» приводит такое огромное количество подобных инцидентов, которые скорее способствуют скандалу, чем назиданию.

Вы также заметите, что в этом 303 году, в котором, как утверждается, Диоклетиан присутствовал при этом прекрасном деле в Антиохии, он был в Риме и провел весь этот год в Италии. Говорят, что именно в Риме и в его присутствии св. Генезий, комедиант, был обращен на сцене во время игры в комедии против христиан. Эта пьеса ясно показывает, что вкус Плавта и Теренция больше не существовал; то, что сейчас называется комедией или итальянским фарсом, по-видимому, возникло в это время. Св. Генезий изображал больного; врач спросил его, что с ним. «Я слишком грузен», — сказал Генезий. «Хотите, чтобы мы изгнали из вас беса, чтобы сделать вас легче?» — сказал врач. «Нет», — ответил Генезий, — «я умру христианином, чтобы воскреснуть в более изящном облике». Затем актеры, одетые как священники и экзорцисты, пришли крестить его, в какой момент Генезий действительно стал христианином и, вместо того чтобы закончить свою роль, начал проповедовать императору и народу. «Acta Sincera» рассказывают и об этом чуде.

Достоверно, что было много истинных мучеников, но неправда, что провинции были залиты кровью, как это воображают. Упоминается около двухсот мучеников к последним дням Диоклетиана во всем пространстве Римской империи, и утверждается, даже в письмах Константина, что Диоклетиан принимал гораздо меньшее участие в преследовании, чем Галерий.

Диоклетиан заболел в этом году и, чувствуя себя ослабевшим, был первым, кто дал миру пример отречения от империи. Нелегко узнать, было ли это отречение вынужденным или нет; верно, однако, что, поправив здоровье, он прожил девять лет, одинаково почитаемый и мирный, в своем уединении в Салониках, в стране своего рождения. Он говорил, что начал жить только со дня своего ухода на покой, и когда его принуждали снова взойти на трон, он отвечал, что трон не стоит спокойствия его жизни и что он получает больше удовольствия от возделывания своего сада, чем получил бы от управления всей землей. Что можно заключить из этих фактов, кроме того, что при больших ошибках он правил как великий император и закончил свою жизнь как философ!

ДИОНИСИЙ, СВ. (АРЕОПАГИТ),

И ЗНАМЕНИТОЕ ЗАТМЕНИЕ. Автор статьи «Апокрифы» пренебрег упоминанием сотни работ, признанных таковыми, и которые, будучи полностью забытыми, кажется, не заслуживают чести быть в его списке. Мы сочли правильным не опустить св. Дионисия, прозванного Ареопагитом, который, как утверждается, был долгое время учеником св. Павла и некоего Иерофея, его неизвестного спутника. Он был, как говорят, рукоположен в епископа Афин самим св. Павлом. В его житии сказано, что он отправился в Иерусалим, чтобы нанести визит святой Деве, и что он нашел ее столь прекрасной и величественной, что был сильно искушаем поклониться ей.

После того как он долгое время управлял Церковью Афин, он отправился совещаться со св. Иоанном Евангелистом в Эфесе, а затем с папой Климентом в Риме; оттуда он отправился совершать свое апостольство во Францию; и зная, говорит историк, что Париж был богатым, густонаселенным и изобильным городом, как и другие столицы, он отправился туда, чтобы заложить цитадель, чтобы повергнуть ад и неверность в руины.

Он долгое время считался первым епископом Парижа. Ардуинус, один из его историков, добавляет, что в Париже он был брошен диким зверям, но, сделав на них знак креста, они припали к его ногам. Языческие парижане затем бросили его в горячую печь, из которой он вышел свежим и в полном здравии; он был распят и начал проповедовать с вершины креста.

Они заключили его в тюрьму вместе с его спутниками Рустиком и Елевферием. Там он служил мессу, св. Рустик исполнял роль диакона, а Елевферий — субдиакона. Наконец, их всех троих отвезли на Монмартр, где им отрубили головы, после чего они больше не служили мессу.

Но, согласно Ардуинусу, произошло еще большее чудо. Тело св. Дионисия взяло свою голову в руки и в сопровождении ангелов, поющих «Gloria tibi, Domine, alleluia!», донесло ее до места, где впоследствии построили ему церковь, которая является знаменитой церковью Сен-Дени.

Метафраст, Ардуинус и Гинкмар, епископ Реймский, говорят, что он был замучен в возрасте девяноста одного года, но кардинал Бароний доказывает, что ему было сто десять лет, в чем его поддерживает Рибаденейра, ученый автор «Цветника святых». Что касается нас, то у нас нет мнения на этот счет.

Ему приписывают семнадцать работ, шесть из которых мы, к сожалению, потеряли; одиннадцать, которые остались у нас, были переведены с греческого Дунсом Скотом, Гуго Сен-Викторским, Альбертом Великим и несколькими другими выдающимися учеными.

Правда, с тех пор как в мир была введена здоровая критика, было обнаружено, что все книги, приписываемые Дионисию, были написаны самозванцем в 362 году нашей эры, так что на этот счет больше не остается никаких трудностей.

О великом затмении, замеченном Дионисием.

Факт, рассказанный одним из неизвестных авторов жития Дионисия, прежде всего вызвал большие разногласия среди ученых. Утверждается, что этот первый епископ Парижа, будучи в Египте в городе Диосполис, или Но-Амон, в возрасте двадцати пяти лет, до того как стал христианином, был там вместе с одним из своих друзей свидетелем знаменитого солнечного затмения, которое произошло в полнолуние, при смерти Иисуса Христа, и что он воскликнул по-гречески: «Либо Бог страдает, либо сострадает страданиям преступника».

Эти слова по-разному передавались разными авторами, но во времена Евсевия Кесарийского утверждается, что два историка — один по имени Флегонт, а другой Таллос — упоминали об этом чудесном затмении. Евсевий Кесарийский цитирует Флегонта, но у нас сейчас не существует ни одной из его работ. Он говорил — по крайней мере, так утверждается, — что это затмение произошло в четвертый год двухсотой Олимпиады, что было бы восемнадцатым годом правления Тиберия. Существует несколько версий этого анекдота; мы не доверяем им всем, и тем более, если бы можно было узнать, считали ли они по Олимпиадам во времена Флегонта, что весьма сомнительно.

Этот важный расчет интересовал всех астрономов. Ходжсон, Уистон, Гейл, Морис и знаменитый Галлей доказали, что в этот первый год не было солнечного затмения, но что 24 ноября в год сто второй Олимпиады произошло затмение, которое затмило солнце на две минуты, в четверть второго, в Иерусалиме.

Это зашло еще дальше: иезуит по имени Греслон утверждал, что китайцы сохранили в своих анналах описание затмения, которое произошло около того времени, вопреки порядку природы. Они хотели, чтобы математики Европы произвели его расчет; было довольно забавно желать, чтобы астрономы рассчитали затмение, которое не было естественным. Наконец было обнаружено, что эти китайские анналы никоим образом не говорят об этом затмении.

Из истории св. Дионисия Ареопагита, отрывка из Флегонта и письма иезуита Греслона видно, что люди любят обманывать друг друга. Но это огромное множество лжи, далеко не вредя христианской религии, служит, напротив, лишь доказательством ее божественности, поскольку она подтверждается с каждым днем, несмотря на них.

ДИОДОР СИЦИЛИЙСКИЙ И ГЕРОДОТ.

Мы начнем с Геродота как с самого древнего. Когда Анри Этьен озаглавил свою комическую рапсодию «Апология Геродота», мы знаем, что его замысел не состоял в том, чтобы оправдать сказки этого отца истории; он лишь забавляется с нами и показывает, что нечестия его собственных времен были хуже, чем у египтян и персов. Он воспользовался свободой, которую протестанты приняли против церквей католической, апостольской и римской. Он резко упрекает их в их распутстве, их алчности, их преступлениях, искупаемых деньгами, их индульгенциях, публично продаваемых в тавернах, и фальшивых реликвиях, изготовленных их собственными монахами, называя их идолопоклонниками. Он осмеливается сказать, что если египтяне поклонялись кошкам и луку, то католики поклоняются костям мертвых. Он осмеливается называть их в своих предварительных рассуждениях «теофагами» и даже «теокесами». У нас есть четырнадцать изданий этой книги, ибо мы смакуем общие оскорбления точно так же, как возмущаемся теми, которые считаем частными и личными.

Анри Этьен использовал Геродота лишь для того, чтобы сделать нас ненавистными и смешными; у нас же цель совершенно иная. Мы намерены показать, что современные истории наших достойных авторов, начиная с Гвиччардини, в целом столь же разумны и правдивы, сколь глупы и сказочны истории Геродота и Диодора.

1. Что имеет в виду отец истории, говоря в начале своего труда: «Персидские историки рассказывают, что финикийцы были виновниками всех войн. Из Красного моря они вошли в наше» и т. д.? Можно подумать, что финикийцы, отплыв от Суэцкого перешейка, достигли Баб-эль-Мандебского пролива, проплыли вдоль Эфиопии, пересекли экватор, обогнули Мыс Бурь, ныне называемый Мысом Доброй Надежды, вернулись между Африкой и Америкой, снова пересекли экватор и вошли из океана в Средиземное море через Геркулесовы столпы — путешествие протяженностью более четырех тысяч наших длинных морских лиг в то время, когда навигация находилась в зачаточном состоянии.

2. Первым подвигом финикийцев было отправиться к Аргосу, чтобы похитить дочь царя Инаха, после чего греки, в свою очередь, похитили Европу, дочь тирского царя.

3. Сразу же после этого появляется Кандавл, царь Лидии, который, встретив одного из своих телохранителей по имени Гиг, сказал ему: «Ты должен увидеть мою жену совершенно нагой; это совершенно необходимо». Королева, узнав, что ее так выставили напоказ, сказала солдату: «Ты либо умрешь, либо убьешь моего мужа и будешь править вместе со мной». Он выбрал последнее, и убийство было совершено без труда.

4. Затем следует история Ариона, которого дельфин перенес через море от берегов Калабрии до мыса Матапан — необычайное путешествие длиной около ста лиг.

5. От сказки к сказке — а кто не любит сказки? — мы добираемся до непогрешимого дельфийского оракула, который каким-то образом предсказал, что Крез приготовит в медном котле ягненка и черепаху и что его свергнет кефаль.

6. Есть ли среди немыслимых нелепостей, которыми изобилует древняя история, что-либо подобное голоду, терзавшему лидийцев в течение двадцати восьми лет? Этот народ, который Геродот описывает как более богатый золотом, чем перуанцы, вместо того чтобы покупать продовольствие у чужеземцев, не нашел лучшего способа, как развлекаться через день с дамами, не принимая пищи в течение двадцати восьми лет подряд.

7. Есть ли что-нибудь более удивительное, чем история Кира? Его деду, мидянину Астиагу, носящему греческое имя, приснилось, что его дочь Мандана — тоже греческое имя — затопила всю Азию; в другой раз — что она породила виноградную лозу, плодами которой питалась вся Азия, и тогда добрый человек Астиаг приказал некоему Гарпагу, тоже греку, убить своего внука Кира — ибо какой дед не стал бы убивать своих потомков после снов такого рода?

8. Геродот, не менее хороший натуралист, чем точный историк, не преминул сообщить нам, что близ Вавилона земля давала триста колосьев пшеницы на одно зерно. Я знаю небольшую страну, которая дает три к одному. Я хотел бы оказаться в Диарбекире, когда турки были изгнаны оттуда Екатериной II. Там тоже есть прекрасное зерно, но оно не дает триста колосьев на одно.

9. Что всегда казалось мне приличным и назидательным у Геродота, так это прекрасный религиозный обычай, установленный в Вавилоне, о котором мы уже говорили, — обычай, согласно которому все замужние женщины должны были идти и предаваться проституции в храме Милитты за деньги с первым встречным чужеземцем. Мы насчитываем два миллиона жителей в этом городе; рвение должно было быть пылким. Этот закон весьма вероятен среди восточных народов, которые всегда запирали своих женщин и которые более чем за шесть веков до Геродота ввели евнухов, чтобы те отвечали за целомудрие их жен. Я больше не должен продолжать перечисление; мы очень скоро дошли бы до сотни.

Все, что говорит Диодор Сицилийский семь веков спустя после Геродота, имеет ту же ценность во всем, что касается древностей и физики. Аббат Террассон говорил: «Я перевожу текст Диодора во всей его грубости». Он иногда читал нам его части в доме де Лафая, и когда мы смеялись, он говорил: «Вы решили истолковать все превратно; с Дасье было совсем не так».

Самая прекрасная часть Диодора — это очаровательное описание острова Панхаия — «Panchaica Tellus», воспетого Вергилием: «Там были рощи благовонных деревьев, насколько хватало глаз, мирра и ладан, чтобы снабжать весь мир, не истощая их; фонтаны, образующие бесконечное множество каналов, окаймленных цветами, а также неведомые птицы, которые пели в вечной тени; мраморный храм длиной четыре тысячи футов, украшенный колоннами, колоссальными статуями» и т. д.

Это напоминает герцога де ла Ферте, который, чтобы польстить вкусу аббата Сервьена, сказал ему однажды: «Ах, если бы вы видели моего сына, который умер в пятнадцать лет! Какие глаза! Какая свежесть лица! Какое восхитительное телосложение! Бельведерский Антиной по сравнению с ним был лишь китайской обезьяной, а что касается мягкости манер, то более привлекательных я не встречал». Аббат Сервьен растрогался, герцог де ла Ферте, согретый собственными словами, тоже растрогался, оба начали плакать, после чего он признался, что у него никогда не было сына.

Некий аббат Базен, обладающий простым здравым смыслом, сомневается в другой сказке Диодора. Она касается египетского царя Сесостриса, который, вероятно, существовал не более, чем остров Панхаия. Отец Сесостриса, имя которого не называется, в день его рождения решил, что сделает его завоевателем всей земли, как только тот достигнет совершеннолетия. Это был примечательный проект. С этой целью он воспитывал вместе с ним всех мальчиков, родившихся в тот же день в Египте, и, чтобы сделать их завоевателями, не позволял им завтракать, пока они не пробегут сто восемьдесят стадиев, что составляет около восьми наших длинных лиг.

Когда Сесострис достиг совершеннолетия, он отправился со своими бегунами завоевывать мир. Их было тогда около тысячи семисот, и, вероятно, половина из них умерла согласно обычному ходу природы — и, прежде всего, природы Египта, который опустошался разрушительной чумой по меньшей мере раз в десять лет.

В Египте должно было родиться три тысячи четыреста мальчиков в один день с Сесострисом, а поскольку природа производит почти столько же девочек, сколько мальчиков, в тот день должно было родиться не менее шести тысяч человек. Но женщины рожали каждый день, и шесть тысяч рождений в день дают в конце года два миллиона сто девяносто тысяч детей. Если умножить на тридцать четыре, согласно правилу Керсебума, то в Египте получилось бы более семидесяти четырех миллионов жителей в стране, которая не больше Испании или Франции.

Все это показалось чудовищным аббату Базену, который немного повидал мир и судил только по тому, что видел.

Но некий Ларше, который никогда не выходил за пределы коллежа Мазарини, с большим воодушевлением встал на сторону Сесостриса и его бегунов. Он утверждает, что Геродот, говоря о греках, не считает стадиями Греции, и что герои Сесостриса пробегали всего четыре лиги до завтрака. Он осыпает бедного аббата Базена оскорбительными именами, каких ни один ученый в us или es никогда прежде не употреблял. Он не согласен с тысячью семьюстами мальчиками, но пытается доказать с помощью пророков, что жены, дочери и племянницы вавилонского царя, сатрапов и магов из чистого благочестия ходили спать за деньги в притворы вавилонского храма со всеми погонщиками верблюдов и мулов Азии. Он называет всех, кто защищает честь вавилонских дам, плохими христианами, осужденными душами и врагами государства.

Он также берет под защиту козла, столь милого сердцу молодых египтянок. Говорят, что его главным доводом было то, что он состоял в родстве по женской линии с родственником епископа Мо, Боссюэ, автора красноречивого рассуждения о «Всемирной истории»; но это не является исчерпывающим доводом.

Остерегайтесь необычайных историй любого рода. Диодор Сицилийский был величайшим составителем этих сказок. В этом сицилийце не было ни капли характера его соотечественника Архимеда, который искал и нашел так много математических истин.

Диодор всерьез исследует историю амазонок и их царицы Теаэстры; историю горгон, сражавшихся с амазонками; историю титанов и всех богов. Он копается в истории Приапа и Гермафродита. Никто не мог бы лучше рассказать о Геркулесе: этот герой странствовал по половине земли, иногда пешком и в одиночку, как паломник, а иногда как полководец во главе огромной армии, и все его подвиги добросовестно обсуждаются, но это ничто по сравнению с богами Крита.

Диодор оправдывает Юпитера от упрека, который другие серьезные историки возводили на него, в том, что он сверг и изувечил своего отца. Он показывает, как Юпитер сражался с гигантами, одних — на своем острове, других — во Фригии, а затем в Македонии и Италии; количество детей, которых он имел от своей сестры Юноны и своих фавориток, не упущено.

Он описывает, как тот впоследствии стал богом, причем верховным богом. Именно так были написаны все древние истории. Что еще более примечательно, они были священными; если бы они не были священными, их бы никогда не читали.

Ясно, что было бы очень полезно, если бы во всех странах они были разными, и от провинции к провинции, от острова к острову каждый имел бы свою историю богов, полубогов и героев, отличную от истории соседей. Но следует также заметить, что народы никогда не воевали из-за этой мифологии.

Достопочтенная история Фукидида, в которой есть несколько проблесков истины, начинается с Ксеркса, но сколько времени было потеряно до этой эпохи.

ДИРЕКТОР.

Я намерен говорить не о директоре финансов, не о директоре больниц и не о директоре королевских строений, а о директоре совести, ибо он направляет всех остальных: это наставник человеческого рода; он знает и учит всему, что следует делать или чего следует избегать во всех возможных случаях.

Ясно, что было бы очень полезно, если бы при всех дворах был один совестливый человек, с которым монарх тайно советовался бы по большинству поводов и который смело говорил бы: «Non licet». Людовик Справедливый тогда не начал бы свое пагубное и несчастное правление с убийства своего первого министра и заточения матери. Сколько войн, столь же несправедливых, сколь и роковых, могли бы предотвратить несколько хороших директоров! Сколько жестокостей они могли бы предотвратить!

Но часто, намереваясь посоветоваться с агнцем, мы советуемся с лисой. Тартюф был директором Оргона. Я хотел бы знать, кто был совестливым директором Варфоломеевской ночи.

Евангелие говорит о директорах не больше, чем об исповедниках. Среди народов, которых наша обычная вежливость называет язычниками, мы не видим, чтобы у Сципиона, Фабриция, Катона, Тита, Траяна или Антонинов были директора. Хорошо иметь щепетильного друга, который напомнит вам о вашем долге. Но ваша совесть должна быть главой вашего совета.

Один гугенот был очень удивлен, когда католическая дама сказала ему, что у нее есть исповедник, чтобы отпускать ей грехи, и директор, чтобы не давать ей их совершать. «Как же ваше судно может так часто сбиваться с пути, мадам, — сказал он, — имея двух таких хороших лоцманов?»

Ученые замечают, что не каждому дано иметь директора. Это как иметь шталмейстера; это подобает только знатным дамам. Аббат Гоблен, человек сутяжный и алчный, был директором только мадам де Ментенон. Директора в Париже часто обслуживают по четыре или пять набожных дам сразу; они ссорят их с мужьями, иногда с любовниками, а порой и сами занимают вакантные места.