«Путешественник по мелочам»

Подготовлено Эриком Элдредом, Джошуа Хатчинсоном, Чарльзом Фрэнксом

и командой Online Distributed Proofreading.

ПУТЕШЕСТВЕННИК ПО МЕЛОЧАМ

АВТОР: У. Г. ХАДСОН ПРИМЕЧАНИЕ

Из очерков, вошедших в этот сборник, четырнадцать были ранее опубликованы в следующих периодических изданиях: The New Statesman, The Saturday Review, The Nation и The Cornhill Magazine.

CONTENTS

I. КАК Я НАШЕЛ СВОЕ НАЗВАНИЕ II. ЗАБЛУЖДЕНИЕ СТАРИКА III. КАК ДЕРЕВО УПАДЕТ IV. КРОВЬ: ИСТОРИЯ ДВУХ БРАТЬЕВ V. ИСТОРИЯ ДАВНЕГО РОДА VI. ВТОРАЯ ИСТОРИЯ ДВУХ БРАТЬЕВ VII. ТРЕТЬЯ ИСТОРИЯ ДВУХ БРАТЬЕВ VIII. ДВА БЕЛЫХ ДОМА: ВОСПОМИНАНИЕ IX. ДЭНДИ: ИСТОРИЯ ОДНОЙ СОБАКИ X. СОБИРАТЕЛЬ МОРСКОГО УКРОПА XI. ДЕРЕВНЯ В СУРРЕЕ XII. ДЕРЕВНЯ В УИЛТШИРЕ XIII. ЕЕ СОБСТВЕННАЯ ДЕРЕВНЯ XIV. ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ И ПОТЕРЯННАЯ ДЕРЕВНЯ XV. ИСЧЕЗАЮЩИЙ РЕВЕРАНС XVI. МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ, КОТОРЫХ Я ВСТРЕЧАЛ XVII. МИЛЛИСЕНТА И ДРУГАЯ XVIII. ВЕСНУШКИ XIX. НА ПЛЯЖЕ В КРОМЕРЕ XX. ЯМОЧКИ XXI. ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ И МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ XXII. ПОТЕРЯННАЯ МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА XXIII. ВЕТОЧКА ПОЛЫНИ ЛЕЧЕБНОЙ XXIV. НА КЛАДБИЩЕ В ПОРТЧЕСТЕРЕ XXV. БЕЗДОМНЫЕ XXVI. ИСТОРИЯ ОДНОГО ЧЕРЕПА XXVII. ИСТОРИЯ ОДНОГО ГРЕЦКОГО ОРЕХА XXVIII. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ГАЛКИ XXIX. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОДНОЙ СКУМБРИИ XXX. ВСЕ ЕЩЕ НЕЗНАКОМЦЫ XXXI. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПЕНОЧКИ-ТЕНЬКОВКИ XXXII. ОСА ЗА СТОЛОМ XXXIII. ОСЫ И ЛЮДИ XXXIV. НА КЛАДБИЩЕ В ЧИТТЕРНЕ XXXV. ОБИТАТЕЛЬ КЛАДБИЩ XXXVI. МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ XXXVII. ИСТОРИЯ ТРЕХ СТИХОТВОРЕНИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК ПО МЕЛОЧАМ

I

КАК Я НАШЕЛ СВОЕ НАЗВАНИЕ Безусловно, редкий опыт для человека без определенных занятий, перешагнувшего порог зрелости, — впервые в жизни услышать, как его точно и метко описывает совершенно незнакомый человек! Это случилось со мной в Бристоле некоторое время назад, и вот как это было. Я остановился в отеле для коммивояжеров, и рано утром в большой пустой гостиной, пропахшей залежалым табаком, ко мне присоединился весьма почтенного вида старый джентльмен. Его волосы были серебристо-белыми, он носил очки в золотой оправе и тяжелую золотую цепочку для часов с множеством печаток; его белье было тончайшего полотна, а верхняя одежда, включая брюки, — из самого нового и черного сукна. Более лоснящегося и в то же время более почтенного «коммивояжера» я не встречал ни на западе страны, ни где-либо еще в трех королевствах. Он не мог бы выглядеть лучше, даже если бы направлялся на похороны миллионера. Но при всей своей представительности он был весьма любезен и говорил бегло и поучительно на самые разные темы, включая торговлю, политику и религию. Поняв, что он принял меня за того, кем я не являюсь — за одного из армии, в которой он служил, но более низкого ранга, — я слушал его с подобающим уважением. Наконец он перевел разговор на тему сельского хозяйства, а также состояния и перспектив фермерства в Англии. Здесь я понял, что он находится на совершенно незнакомой ему почве, и в ответ на ценную информацию, которую он дал мне по другим, более важным вопросам, я решил просветить его. Когда я закончил излагать свои факты и взгляды, он сказал: «Я вижу, что вы знаете об этом предмете гораздо больше, чем я, и сейчас я скажу вам, почему вы знаете больше. Вы — путешественник по мелочам, по чему-то очень маленькому, что приводит вас в деревни и деревушки, где вы встречаетесь и беседуете с мелкими фермерами, трактирщиками, рабочими и их женами, с другими людьми, живущими на земле. Таким образом, вы узнаете немало об арендной плате и стоимости жизни, а также о том, что люди могут, а чего не могут делать. А я далек от всего этого; я никогда не бываю в деревнях и не вижу фермеров. Я путешественник по чему-то очень большому. На юге и западе я посещаю такие города, как Солсбери, Эксетер, Бристоль, Саутгемптон; затем я отправляюсь в крупные города Мидлендса и Севера, в Глазго и Эдинбург; а после — в Белфаст и Дублин. Для меня было бы просто пустой тратой времени посещать город с населением менее пятидесяти или шестидесяти тысяч человек».

Затем он сообщил мне некоторые подробности о том «большом», чем он занимался; и когда я выразил весь интерес и восхищение, которых требовала эта тема, он снисходительно предложил мне рассказать что-нибудь о моем собственном «маленьком» деле.

Но это было неправильно с его стороны; это было явным нарушением неписаного закона среди «коммивояжеров», гласящего, что никого нельзя расспрашивать о характере его бизнеса. Большой человек и маленький человек, оказавшись в гостинице, которая является также и их клубом, равны. Я не стал напоминать об этом своему собеседнику — я просто улыбнулся и промолчал, и он, конечно, понял и оценил мою сдержанность. С приятным кивком и снисходительным жестом руки, словно говоря: «не будем больше об этом», — он перешел к другим делам.

Несмотря на то, что меня позабавила его ошибка, ярлык, который он мне приклеил, оказался полезным, и теперь я нахожу ему применение. И я думаю, что если он, мой «классификатор», случайно увидит этот очерк и узнает себя в нем, он скажет со своей приятной улыбкой и взмахом руки: «О, это его профиль! Да-да, я описал его достаточно точно, думая, что это галантерея, или цветочные тексты для спален в коттеджах, или что-то в этом роде; я и представить не мог, что он путешественник по чему-то настолько мелкому, как это».

II

ЗАБЛУЖДЕНИЕ СТАРИКА Мы знаем, что наши чувства подвержены угасанию, что с наступлением среднего возраста они постоянно ослабевают; но, к счастью, мы как будто не знаем и не верим в это. Процесс слишком постепенный, чтобы беспокоить нас; мы можем лишь сказать в пятьдесят, шестьдесят или семьдесят лет, что, несомненно, мы не видим так далеко или так хорошо, или не слышим или не чувствуем запахи так остро, как десятилетие назад, но мы не замечаем разницы. Недавно я встретил крайний случай: человека, которому было далеко за семьдесят, который, казалось, совсем не знал, что его чувства притупились. Он замечал, что мир стал не таким, каким был для него, например, когда он был мальчиком-пахарем — время жизни, которое он помнил наиболее ярко, — но это была не вина его чувств; с зеркалом все было в порядке, это мир стал тусклым. Я нашел его у ворот, куда имел обыкновение приходить по вечерам, чтобы наблюдать, как солнце садится за море желтой пшеницы и высокие зеленые вязы, отделяющие хлебные поля от зарослей Мейденхеда. Старый сельскохозяйственный рабочий, с серым лицом, седыми волосами и бородой на горле; он сильно сутулился и показался мне очень немощным, давно вышедшим из строя. Но он сказал мне, что все еще немного работает в поле. Старые фермеры, у которых он работал много лет, давали ему немного работы; у него также была пенсия по старости, а дети помогали ему жить в достатке. Он был вполне обеспечен, сказал он, по сравнению со многими. В нем чувствовалась приглушенная и мрачная бодрость, и когда я расспрашивал его о ранних годах, он говорил очень свободно, в своей медленной, старческой крестьянской манере. Он родился в деревне в долине Эйлсбери и начал работать мальчиком-пахарем на очень большой ферме. У него был хороший хозяин, и его хорошо кормили: бекон, овощи, домашний хлеб, а также пудинг из сала три раза в неделю. Но больше всего ему запомнился рисовый пудинг, который случайно попал ему в руки в первый год работы на ферме. После обеда семьи в блюде осталось немного пудинга, и фермер сказал жене: «Отдай его мальчику»; так он его получил и никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Как же он наслаждался этим пудингом! Он помнил его сейчас, как будто это было вчера, хотя прошло шестьдесят пять лет.

Затем он стал говорить о переменах, которые произошли в мире с того счастливого времени; но самая большая перемена заключалась в облике вещей. У него была тяжелая жизнь, и самое трудное время было, когда он был мальчиком-пахарем и должен был работать так тяжело, что к концу каждого дня был смертельно усталым; однако в четыре часа утра он был готов и рад встать и снова идти работать весь день, потому что все вокруг казалось таким ярким, и он был счастлив просто от того, что смотрел в небо и слушал птиц. В те дни были жаворонки. Количество жаворонков было удивительным; звук их пения наполнял весь воздух. Он не хотел большего счастья, чем слышать, как они поют над его головой. Несколько дней назад, не более чем в полумиле от того места, где мы стояли, он переходил поле, когда жаворонок поднялся, распевая рядом с ним, и полетел, распевая над его головой. Он остановился послушать и сказал себе: «Ну вот, это напоминает мне о старых временах!»

«Ведь вы знаете, — продолжал он, — сейчас редко услышишь жаворонка. Куда делись все птицы, которых я видел раньше, не знаю. Помню, в то время была очень красивая птица, называемая овсянкой — птица вся сияющая желтая, самая красивая из всех птиц». Он уверял меня, что сейчас никогда не видит и не слышит эту птицу.

Так говорил старик, а я не стал говорить ему, что овсянок можно видеть и слышать весь день напролет где угодно на пустоши за зеленой стеной вязов, и что жаворонок громко пел высоко над нашими головами, пока он говорил о жаворонках, которых слушал шестьдесят пять лет назад в долине Эйлсбери, и утверждал, что сейчас редко услышишь эту птицу.

III

КАК ДЕРЕВО УПАДЕТ В «Зеленом драконе», где я подкрепился в полдень хлебом, сыром и пивом, мне поразительно напомнили об одном простом и, полагаю, знакомом психологическом факте, о котором мы, однако, никогда не задумываемся, за исключением редких моментов, когда он случайно навязывается нам.

В этом мире придорожных гостиниц много «Зеленых драконов», так же как много «Белых оленей», «Красных львов», «Молчаливых женщин» и других невероятных вещей; но когда я добавлю, что мой трактир находится в деревне Уилтшира, штаб-квартире неких джентльменов, которые следуют форме спорта, давно практически вышедшей из употребления в этой стране, да и во всем цивилизованном мире, некоторые из моих читателей без труда узнают его.

После обеда у меня состоялся приятный часовой разговор с радушным хозяином и его дородной красивой женой; оба они были родом из деревни в Нью-Форесте и были рады поговорить о ней с тем, кто знал ее близко. Во время нашего разговора я случайно употребил слова — не помню по какому поводу — «Как дерево упадет, так оно и должно лежать». Хозяйка повернула на меня свои темные хэмпширские глаза с внезапным испуганным и болезненным выражением и воскликнула: «О, пожалуйста, не говорите этого!»

«Почему нет? — спросил я. — Это из Библии, и довольно распространенная поговорка».

«Я знаю, — ответила она, — но я не могу этого вынести — я ненавижу это слышать!»

Она больше ничего не сказала, но мое любопытство было возбуждено, и я принялся уговаривать ее рассказать мне. «А, да, — сказал я, — я могу догадаться почему. Это что-то из вашего прошлого — печальная история кого-то из вашей семьи — кого-то очень любимого, возможно, — кто попал в беду и которому отказали в помощи те, кто мог бы его спасти».

«Нет, — сказала она, — это все случилось до моего времени — задолго до. Я никогда ее не знала». И вскоре она рассказала мне эту историю.

Когда ее отец был молодым человеком, он жил и работал со своим отцом, фермером в Хэмпшире и вдовцом. У него было несколько братьев и сестер, и одна из сестер, по имени Юнис, была самой любимой всеми и была отцовской любимицей из-за своей красоты и кроткого нрава. К несчастью, она обручилась с молодым человеком, который не нравился отцу, и когда она отказалась разорвать помолвку, чтобы угодить ему, он был в ужасе и гневе и сказал ей, что если она пойдет против него и погубит себя с этим никчемным парнем, он запретит ей появляться в доме и никогда больше не увидит ее и не заговорит с ней.

Будучи ласковой по натуре и любя своего отца, она была глубоко огорчена тем, что ослушалась его, но любовь заставила ее, и вскоре она ушла и вышла замуж в соседней деревне, где жил ее возлюбленный. Это был не счастливый брак, и через несколько тревожных лет она заболела чахоткой, и когда она узнала, что близка к концу, она послала брата к старому отцу, чтобы тот пришел и увидел ее перед смертью. Она никогда не переставала любить его, и ее единственным настойчивым желанием было получить его прощение и благословение перед окончанием своей жизни. Его ответом было: «Как дерево упадет, так оно и будет лежать». Он не пошел к ней. Вскоре после этого несчастная молодая жена скончалась.

Хозяйка добавила, что брат, который передал сообщение, был ее отцом, что ему сейчас восемьдесят два года и он до сих пор говорит о своей давно умершей и горячо любимой сестре, и всегда говорит, что никогда не простил и никогда не простит своего отца, умершего полвека назад, за то, что тот отказался пойти к своей умирающей дочери и за то, что произнес эти жестокие слова.

IV

«КРОВЬ» ИСТОРИЯ ДВУХ БРАТЬЕВ Одна титулованная дама, важная особа в светском обществе, шла по деревенской улице между двумя местными дамами, и их разговор был о некоем человеке, известном им обеим, который повел себя благороднейшим образом в трудных обстоятельствах; разговор шел между ними, как дуэт, а важная дама в основном молчала и почти не обращала на него внимания. Наконец тема была исчерпана, и в качестве надлежащего завершения, чтобы подвести итог беседе, одна из них заметила: «Это то, что я всегда говорила, — нет ничего лучше крови!» На что важная особа ответила: «Я с вами не согласна: мне кажется, вы двое всегда восхваляете кровь, а я считаю это совершенно ужасным. Один вид кровяной колбасы, например, вызывает у меня тошноту и желание стать вегетарианцем».

Остальные улыбнулись и старательно объяснили, что они восхваляют кровь не как продукт питания, а употребили это слово в другом, отчасти метафорическом смысле. Они просто имели в виду, что, как правило, люди хорошей крови или старых семей имеют лучшие качества и более высокий стандарт поведения и действий, чем другие.

Другая слушала и молчала, ибо, хотя она сама была хорошей крови, она была демократкой до мозга костей, пылким радикалом, ярко горящим в лесах ночи темной старой Англии, и она считала, что все эти возвышенные представления о старых семьях и более высоких стандартах ограничены теми, кто мало или ничего не знает о жизни высших классов.

Она, аристократка, была неправа, а две деревенские дамы, представительницы среднего класса, были правы, хотя у них не было чувства юмора и они не знали, что их знатная подруга немного подшучивает над ними, когда говорит о кровяной колбасе.

Они были правы, и Герберту Спенсеру никогда не нужно было говорить нам, что мир прав, ожидая более благородных мотивов и идеалов, более высокого стандарта поведения, лучших, более приятных манер от тех, кто занимает высокое положение, чем от основной массы людей; и поскольку эта более высокая, лучшая жизнь, которая возможна только в праздных классах, коррелирует с «приятными аспектами», правильными чертами лица и личной красотой, вывод заключается в том, что красота и доброта или «внутреннее совершенство» коррелируют.

Все это общее, универсальное знание: для всех людей всех рас и во всех частях света шоком является известие о том, что человек с благородным лицом был виновен в низком поступке. Только уродливые (и плохие) люди лелеют заблуждение, что красота не имеет значения, что она лишь поверхностна и все такое.

Здесь возникает любопытный вопрос, тема этой небольшой статьи. Когда хорошая старая семья с хорошей репутацией переживает тяжелые времена и в конечном итоге погружается в низшие классы, мы знаем, что приятные аспекты, хорошие черты лица и выражение часто сохраняются в течение долгих поколений. Сейчас этот процесс погружения постоянно происходит по всей стране, и так было веками. Мы замечаем из года в год возвышение из рядов бесчисленных людей на самые высокие должности, которые являются нашими лидерами и законодателями, владельцами больших поместий, которые основывают великие семьи и получают титулы. Но мы не замечаем соответствующего упадка и окончательного исчезновения тех, кто занимал высокое положение, поскольку это более постепенный процесс и в нем нет ничего сенсационного. Тем не менее, оба процесса одинаково велики и далеко идущие по своим последствиям, и подобны тем двум процессам — Элаборации и Дегенерации, — которые вечно идут бок о бок в природе, в животном мире; и подобны тьме и свету, теплу и холоду в физическом мире.

На самом деле страна полна потомков семей, которые «вымерли». Как долго требуется, чтобы стереть или размыть более тонкие черты и выражение, мы не знаем, и время, вероятно, варьируется в зависимости от продолжительности периода, в течение которого семья существовала в своей высшей фазе. Вопрос, который встает перед нами, заключается в следующем: сохраняется ли также более высокая или лучшая природа, «внутреннее совершенство», которые коррелируют с приятными аспектами, или те, кто падает из своего класса, морально деградируют до уровня людей, с которыми они живут и с которыми составляют одно целое?

Это тонкий вопрос. В Сассексе, с мистером М. А. Лауэром, который писал об исчезнувших или погрузившихся семьях этого графства, в качестве моего гида по именам, я искал людей самого скромного положения, некоторых, кто был пастухами и сельскохозяйственными рабочими, и был удивлен хорошими лицами многих из них, тонкими, даже благородными чертами и выражением, а вместе с этим — исключительно прекрасным характером. Рабочие на землях, которыми когда-то владели их предки, и дети долгих поколений рабочих, но все еще демонстрирующие признаки своего аристократического происхождения, тонкие черты и выражение, а также прекрасные моральные качества, с которыми они коррелируют.

Теперь я приведу в качестве иллюстрации старый южноамериканский опыт, пример, который глубоко впечатлил меня в то время, резкого контраста между отдаленным потомком аристократов и ребенком народа в стране, где классовые различия давно перестали существовать.

Случилось так, что я поехал погостить на скотоводческое ранчо на два или три месяца одним летом, в часть страны, новую для меня, где я почти никого не знал. Это было хорошее место для моей цели, которой было изучение птиц, и это полностью занимало мой ум. Вскоре я услышал о двух братьях, в возрасте соответственно двадцати трех и двадцати четырех лет, которые жили по соседству на скотоводческом ранчо, унаследованном от отца, который умер молодым. У них не было родственников, и они были последними из своего рода в той части страны, а их пастбищные земли были лишь остатком поместья, каким оно было столетие назад. Имя братьев сначала привлекло мое внимание, ибо оно принадлежало старой, весьма выдающейся семье Испании, двое или трое из чьих предприимчивых сыновей отправились в Южную Америку в начале семнадцатого века, чтобы попытать счастья, и поселились там. Настоящее имя называть не нужно: я назову его де ла Роса, что подойдет не хуже другого. Зная кое-что о древней истории семьи, я стал любопытен встретить братьев, просто чтобы увидеть, что это за люди, у которых была голубая кровь и которые все же жили, как их предки поколениями, в грубой примитивной манере гаучо — скотоводов-всадников пампасов. Чуть позже я встретил младшего брата в доме в деревне в нескольких милях от ранчо, где я остановился. Его звали Сирил; старшего — Амброуз. Он, безусловно, был очень красивым парнем на вид, высоким и крепко сложенным, с ярким румянцем на открытом добродушном лице и улыбкой, всегда играющей в уголках его довольно большого чувственного рта и в его зеленовато-карих глазах; но от благородного происхождения не было ни малейшего следа. Его черты были чертами неисправимого крестьянина, каким его можно увидеть в любой европейской стране, и в этой стране, особенно в Ирландии, но у нас он не так распространен. По-видимому, в Англии больше примеси лучшей крови, или улучшения в чертах лица из-за улучшенных условий, физических и моральных, зашли дальше. Во всяком случае, можно посмотреть на толпу где угодно в Англии и увидеть лишь лицо здесь и там немодифицированного плебейского типа. В подавляющем большинстве лоб будет менее низким и узким, нос менее грубым с менее широко расставленными крыльями, впадина в переносице не такой глубокой, рот не таким большим, а челюсть не такой тяжелой. Эти признаки неразвитого взрослого присутствуют у всех младенцев при рождении. Маленький отпрыск леди Клары Вер де Вер в некотором смысле совсем не ее, а ребенок какой-то уродливой древней расы; палеолитической матери, скажем, которая жила до последнего ледникового периода и сама была не намного красивее орангутана. Только когда костный и хрящевой каркас, с мышечным покрытием лица, становится модифицированным, и морщинистое коричневое лицо древнего пигмея становится белым и гладким, его можно узнать как собственное потомство леди Клары. Младенец уродлив, и там, где младенческие черты сохраняются у взрослого, человек есть и должен быть уродливым тоже, если выражение лица не хорошее. Таким образом, мы можем знать множество людей, которые, безусловно, были бы уродливы, если бы не искупающее выражение; и это хорошее выражение, которое есть «черта в процессе становления», есть, как и хорошие черты, «внешний знак внутреннего совершенства».

Продолжая описание моего молодого джентльмена голубой крови и плебейской внешности, его выражение лица не только спасало его от уродства, но и делало его необычайно привлекательным, оно раскрывало добрую натуру, дружелюбие, любовь к ближним, искренность и другие приятные качества. После встречи и беседы с ним я не удивился, услышав, что он повсеместно любим, но, рассматривая его критически, я не мог сказать, что его манеры были идеальными. Он был слишком самовлюбленным, слишком стремился блистать, слишком тщеславным из-за своей внешности, своего остроумия, своего богатого платья, своего положения как де ла Роса и землевладельца. В нем была даже вульгарность, такую, какую ищешь в человеке, вышедшем из низших слоев, но не ожидаешь в потомке древней и когда-то блестящей семьи, как бы сильно она ни пришла в упадок и ни обеднела или погрузилась.

Вскоре после этого болтливый старый местный эстансьеро, который жил неподалеку, сидя на нашей кухне и попивая мате, начал свободно говорить о жизни и характерах своих соседей, и я сказал ему, что заинтересовался братьями де ла Роса; отчасти из-за большой привязанности, которую эти двое питали друг к другу, что было похоже на идеальную дружбу; а отчасти и из-за древней истории семьи, из которой они происходили. Я встречал одного из них, сказал я ему, — Сирила — очень приятного парня, но в некоторых отношениях он был не совсем похож на мое предвзятое представление о де ла Роса.

«Нет, и он не один из них!» — закричал старик с громким смехом; и, более чем довольный тем, что ему представили тему и что он захватил нового слушателя, он принялся рассказывать мне интимную историю братьев.

Отец, который был прекрасным и любящим человеком, женился рано, и его молодая жена умерла при рождении их единственного ребенка — Амброуза. Он больше не женился: он чрезвычайно любил своего ребенка, был ему и отцом, и матерью, и держал его при себе, пока мальчику не исполнилось около девяти лет, а затем решил отправить его в Буэнос-Айрес, чтобы дать ему год обучения. Его самого учили читать в детстве, а также писать письма, но он не считал себя способным учить мальчика, и поэтому на время им пришлось расстаться.

Тем временем мальчик сошелся с Сирилом, маленьким беспризорником в лохмотьях, незаконнорожденным ребенком женщины, которая ушла и оставила его в младенчестве на милость других. Он вырос в лачуге бедного гаучо на земле де ла Роса, но бедный сирота, хотя и был самым грязным, оборванным, самым озорным маленьким попрошайкой в округе, был привлекательным ребенком, умным, полным веселья и авантюрного духа. Половину своих дней он проводил в милях от дома, бродя по огромным тростниковым и камышовым болотам в окрестностях, охотясь за птичьими гнездами. Маленький Амброуз, не имея товарища по играм дома, где его жизнь была сделана слишком мягкой для него, был чрезвычайно счастлив со своим диким спутником, и они часто пропадали вместе на болотах целый день, к великому беспокойству отца. Но он не мог разлучить их, потому что не мог вынести вида страданий своего мальчика, когда их насильно держали порознь. Не мог он и запретить своему ребенку осыпать подарками в виде еды, одежды, игрушек или всего, что у него было, своего маленького товарища. Не прекратились неприятности и тогда, когда пришло время отправлять мальчика из дома учиться грамоте: его горе от перспективы разлуки с товарищем было слишком велико для отца, и в конце концов он отправил их вместе в город, где они провели год или два и вернулись такими же преданными друг другу, как и тогда, когда уезжали. С того времени Сирил жил с ними, и в конце концов де ла Роса усыновил его, и чтобы сделать своего сына счастливым, он оставил все, чем владел, чтобы после его смерти это было поровну разделено между ними. Он был в плохом здоровье и умер, когда Амброузу было пятнадцать, а Сирилу четырнадцать; с того времени они стали сами себе хозяевами и отказались от какого-либо раздела наследства, но продолжали жить вместе; и так продолжали жить более десяти лет.

Вскоре после того, как я услышал эту историю, я встретил братьев вместе в доме в деревне, и больший контраст между двумя людьми невозможно было себе представить. Они были похожи только тем, что оба были крупными, хорошо сложенными, красивыми и хорошо одетыми мужчинами, но в их лицах была печать широко разделенных классов, и они отличались так, как если бы принадлежали к разным видам. Сирил, с грубой, ярко окрашенной кожей и примитивными чертами, которые я описал; Амброуз, с бледной темной кожей шелковистой текстуры, овальным лицом и классическими чертами — лоб, нос, рот и подбородок, и его уши маленькие и прижатые к голове, не торчащие, как ручки, как у его брата; у него были черные волосы и серые глаза. Это было лицо аристократа, человека голубой крови, или хорошей крови, древней семьи; и в манерах он тоже был полным контрастом своему брату и другу. В нем не было ни следа вульгарности; он не был самовлюбленным, не стремился блистать; он был сама скромность, и в своей речи, манерах и внешности он был, говоря одним словом, джентльменом.

Видя их вместе, я был поражен больше, чем когда-либо, фактом их необычайной привязанности друг к другу, их идеальной дружбой, которая длилась столько лет без разрыва, которую ничто не могло разрушить, как говорили люди, кроме женщины.

Но женщина, которая могла бы разрушить или разбить ее, еще не появилась на горизонте, и я не знаю, появилась ли она когда-нибудь, поскольку после отъезда из этого района я больше ничего не слышал о братьях де ла Роса.

V

ИСТОРИЯ ДАВНЕГО РОДА До меня грубо дошло, что у медали есть и другая сторона. Я был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить своеобразный характер маленького отдаленного старосветского городка, в который я приехал во второй половине дня; следующий день был воскресеньем, и по пути в церковь на утреннюю службу мне показалось, что это один из самых старых на вид маленьких старых городов, на которые я натыкался в своих странствиях по этой древней земле. Там было широкое пустое пространство, где, несомненно, тысячи лет проходили собрания, и крутые узкие кривые средневековые улицы, и кое-где величественное здание, возвышающееся, как замок, над скромными коттеджами, теснящимися вокруг него, словно для защиты. Лучше всего была церковь с ее благородным шпилем, где перезвон больших колоколов только что заливал все место своим славным шумом.

Было еще лучше, когда внутри я поднялся с колен и огляделся, обнаружив, что нахожусь в идеальном интерьере, который я люблю больше всего; богатом металлом, стеклом и старым резным деревом, украшениями, которые добрый методист презрительно отнес бы к категории сена и соломы, но которые благодаря долгому использованию и ассоциациям приобрели для других символическое и духовное значение. Красота и богатство были тем свежее из-за полумрака, а свет был тусклым, потому что он просачивался сквозь старое окисленное витражное стекло той несравненной прелести цвета, которую может придать только время. Это было, за исключением необъятности, похоже на интерьер собора, и в некотором смысле лучше, чем даже лучшие из этих великих храмов, какими бы чудесными они ни были. Здесь, вспоминая их, можно было рискнуть покритиковать и назвать их различные недостатки: разделенный Уэллс, тяжеловесный Или, пустой и холодный Кентербери, слишком светлый и воздушный Солсбери и так далее, вплоть до Эксетера, высшего в красоте, испорченного чудовищным органом не на своем месте. Этот деревянно-металлический гигант, стоящий как каменный мост, чтобы насмехаться над попытками глаз проскользнуть мимо него и увидеть изысканный хор за ним, и восточное окно, через которое смиренный прихожанин в нефе мог надеяться, в какой-то редкий мистический момент, мельком увидеть далекую Небесную страну за ним.

Я также заметил, оглядываясь вокруг, что это был интерьер, богатый памятниками давно умершим — старые латунные таблички и каменные плиты на стенах, и несколько больших памятников. Случайно самая внушительная из гробниц была так близко к моему месту, что с небольшим трудом мне удалось прочитать и запомнить все содержание очень длинной надписи, высеченной глубокими буквами на твердом белом камне. Это была память о сэре Ранульфе Дамарелле, который умер в 1531 году и был главой семьи, давно обосновавшейся в тех краях, лордом поместья и многим другим. Не раз он собирал отряд из своих людей и командовал им сам, сражаясь за своего короля и страну как в Англии, так и за ее пределами. Он был, кроме того, другом короля и его советником, и повсеместно уважаемым за свои добродетели и доблесть; горячо любимым всеми своими людьми, особенно бедными и страждущими, из-за его щедрости и доброты сердца.

Очень славная запись, и вскоре я поверил каждому ее слову. Ибо после прочтения надписи я начал рассматривать мраморное изваяние самого человека, которое венчало гробницу. Он лежал вытянувшись во весь рост, шесть футов и пять дюймов, голова на низкой подушке, правая рука сжимала рукоять обнаженного меча. Чем больше я смотрел на него, как во время, так и после службы, тем больше убеждался, что это не просто условная фигура, сделанная каким-то камнерезом спустя долгое время после смерти субъекта, а работа вдохновенного художника, точный портрет человека, вплоть до его роста, и что ему удалось придать лицу само выражение живого сэра Ранульфа. И то, что оно выражало, было силой и властью, а вместе с ними — духовностью. Благородное лицо с прекрасным лбом и носом, нижняя часть лица покрыта бородой, и длинные волосы, спадающие на плечи.

Это вызвало чувство, подобное тому, которое я испытываю всякий раз, когда стою перед определенным портретом шестнадцатого века в Национальной галерее: ощущение или иллюзию присутствия живого человека, с которым я веду безмолвный разговор и который раскрывает мне свою самую сокровенную душу. И только работа гения может повлиять на вас таким образом.

Покидая церковь, я с удовлетворением вспомнил, что моя хозяйка в тихом, по-домашнему уютном семейном отеле, где я остановился, была образованной, умной женщиной (к тому же красивой), и что она, несомненно, сможет рассказать мне что-то из старой истории города и, в частности, о сэре Ранульфе. Ибо этот мраморный человек, этот рыцарь древних дней, завладел мной, и я не мог думать ни о чем другом.

За обедом мы встретились, как в частном доме, за нашим столом с нашей милой хозяйкой во главе, а рядом с ней три или четыре гостя, остановившиеся в доме; несколько дневных посетителей города зашли и присоединились к нам. Рядом со мной сидел молодой новозеландский офицер, чью историю я услышал с болезненным интересом накануне вечером. Как и многие новозеландцы, которых я встречал раньше, он был великолепным молодым парнем; но он был ужасно отравлен газом на фронте, и врачи сказали ему, что он не будет годен к возвращению, даже если война продлится еще год, а мы тогда были уже глубоко в третьем. То, как яд в его легких влиял на него, было любопытно. У него были плохие периоды, когда недели две он лежал в своей больнице, сильно страдая и будучи ужасно подавленным, и в такое время на его груди, шее и руках появлялись черные пятна, так что он был пятнистым, как леопард. Затем пятна исчезали, и он вставал, казалось бы, здоровым, и, будучи энергичным по натуре, ему разрешалось выполнять местную военную работу.

На другой стороне стола, напротив нас, сидели дама и джентльмен, которые пришли вместе на обед. Стройная дама лет тридцати, с хорошо очерченным, но бесцветным лицом и очень яркими умными глазами. Она была оживленным собеседником, но ее спутник, невысокий толстый человек с круглым яблочным лицом и щеками интенсивно красного цвета и черными усами, был сдержан, а когда к нему обращались напрямую, отвечал односложно. Он уделял все свое внимание тому, что было у него на тарелке.

Молодой офицер говорил со мной о своей стране, с энтузиазмом описывая свой собственный район, который, как он утверждал, содержал лучшие горные и лесные пейзажи в Новой Зеландии. Сидящая напротив дама начала слушать и вскоре вмешалась, чтобы сказать, что она хорошо все это знает, и согласилась со всем, что он сказал в похвалу пейзажа. Она провела недели восторга среди тех великих лесов и гор. Была ли она тогда его соотечественницей? — спросил он. О, нет, она англичанка, но много путешествовала и знала много о Новой Зеландии. И после исчерпания этой темы разговор, который стал общим, перешел на другие, и вскоре мы все сравнивали заметки о нашем опыте недавнего великого мороза. Здесь я высказал свое мнение о том, что произошло в деревне, в которой я останавливался. Затяжной мороз, сказал я, убил всех или большинство птиц в открытой местности вокруг нас, но в самой деревне произошло любопытное событие, спасшее птиц этого места. Это была перемена в чувствах людей, которые по своей природе или воспитанию являются великими преследователями птиц. Вид их, умирающих от голода, пробудил чувство сострадания, и все жители деревни, мужчины, женщины и дети, даже самые грубые мальчишки, начали кормить их, в результате чего птицы быстро стали ручными и проводили весь день, летая от дома к дому, посещая каждый двор и садясь на подоконники. Пока я говорил, джентльмен напротив положил нож и вилку и пристально посмотрел на меня с улыбкой на своем красно-яблочном лице, а когда я закончил, он разразился полуподавленным хихикающим смехом.

Это раздражало меня, и я довольно резко заметил, что не вижу, над чем можно смеяться в том, что я им рассказал. Тогда дама с готовностью такта вмешалась, чтобы сказать, что она была глубоко заинтересована моим опытом, и продолжила рассказывать, что она сделала, чтобы спасти птиц в своем собственном месте; и ее спутник, приняв это, возможно, как оскорбление в свой адрес от нее, взял нож и вилку и продолжил свой обед, и больше не открыл рта, чтобы сказать хоть слово. Или, во всяком случае, не до тех пор, пока он совсем не закончил свою еду.

Вскоре, когда я нашел возможность поговорить с нашей хозяйкой, я спросил ее, кто эта очаровательная дама, и она сказала мне, что она мисс Кто-то — я забыл имя — уроженка города, а также что она была большой любимицей там и была любима всеми, богатыми и бедными, и что она была очень трудолюбивой с тех пор, как началась война, и вдохновила всех женщин в этом месте работать.

«А кто, — спросил я, — был тот парень, который привел ее на обед — родственник или любовник?»

«О, нет, никакой не родственник и, конечно, не любовник. Сомневаюсь, что она бы приняла его, если бы он хотел ее, несмотря на его положение».

«Я не удивлен этому — совершенный клоун! И кто он?»

«О, разве вы не знали! Сэр Ранульф Дамарелл».

«Боже мой!» — ахнул я. — «Это ваш великий человек — лорд поместья и все такое! Он может носить имя, но я уверен, что он не потомок того сэра Ранульфа, чей памятник находится в вашей церкви».

«О, да, он потомок», — ответила она. — «Я полагаю, что с того дня не было ни одного разрыва в линии от отца к сыну. Все они были рыцарями в старые времена, но последние два столетия или около того были баронетами».

«Боже мой!» — воскликнул я снова. — «И, пожалуйста, скажите мне, что он такое... что он делает? В чем его отличие?»

«Его отличие для меня, — улыбаясь, ответила она, — в том, что он предпочитает мой дом, чтобы обедать после воскресной утренней службы. Он знает, где может получить хорошую кухню. И, как правило, он приглашает какого-нибудь друга в городе пообедать с ним, так что если за столом будет какой-то разговор, его гость может говорить за обоих и оставить его совершенно свободным наслаждаться своей едой».

«А какую роль он играет в политике и общественных делах — как он стоит среди ваших ведущих людей?»

Ее ответ был таков, что он никогда не принимал никакого участия в политике — никогда не был и не желал быть в Парламенте или в Совете графства, и даже не был мировым судьей, и не сделал ничего для своей страны во время войны. И он не был спортсменом. Он был просто сельским джентльменом, и каждое утро он совершал поездку или прогулку, главным образом, она полагала, чтобы дать себе лучший аппетит к обеду. И он был хорошим лендлордом для своих арендаторов, и его уважали все, и никто никогда не сказал ни слова против него.

Мне больше нечего было сказать, кроме «Боже мой!», поэтому я сказал это еще раз, и это было уже в третий раз.

VI

ВТОРАЯ ИСТОРИЯ ДВУХ БРАТЬЕВ Вскоре после написания истории двух братьев в предпоследней части мне напомнили о другой странной истории двух братьев в той же далекой стране, которую я слышал много лет назад и забыл. Теперь она вернулась ко мне в газете из Майами, из всех мест в мире, присланной мне корреспондентом в этом городе. Он — мистер Дж. Л. Роджер — некоторое время назад, читая мою автобиографическую книгу, сделал открытие, что мы были уроженцами одного и того же места в аргентинских пампасах — что дома, где мы соответственно впервые увидели свет, стояли всего в паре часов езды верхом друг от друга. Но мы родились не в один день и поэтому разминулись в юности; затем покинули свои дома, и он, после широких странствий, нашел земной рай во Флориде, чтобы жить в нем. Так что теперь, когда мы в некотором смысле встретились, у нас Атлантика между нами. Он присылал некоторые воспоминания о пампасах в газету Майами и рассказал эту историю двух братьев среди других странных событий. Я рассказываю ее по-своему, более кратко.

* * * * *

Она начинается в начале пятидесятых и заканчивается тридцать лет спустя, в начале восьмидесятых прошлого века. Затем она попала в газеты Буэнос-Айреса, и я слышал ее в то время, но совершенно забыл, пока эта флоридская газета не попала мне в руки.

В пятидесятых годах мистер Гилмор, шотландский поселенец, имел овечье и скотоводческое ранчо в пампасах далеко к югу от Буэнос-Айреса, недалеко от атлантического побережья. Он жил там со своей семьей, и один из детей, пяти лет, был ярким активным маленьким парнем и был предметом привязанности одного из наемных местных скотоводов, который научил ребенка ездить на пони и научил так хорошо, что даже в столь нежном возрасте мальчик мог следовать за своим учителем и проводником быстрым галопом по равнине. Однажды мистер Гилмор поссорился с этим человеком из-за какого-то невыполнения обязанностей и после нескольких горячих слов между ними уволил его тут же. Молодой человек сел на свою лошадь и ускакал, поклявшись отомстить, и в тот же день ребенок исчез. Пони, на котором он уехал кататься, вернулся домой, и так как предполагалось, что маленький мальчик был сброшен или упал, были проведены поиски по всему поместью, которые продолжались несколько дней безрезультатно. В конце концов, некоторая одежда ребенка была найдена на пляже, и было предположено, что молодой туземец отвел ребенка туда, утопил его и оставил одежду, чтобы дать знать Гилморам, что он отомстил. Но были сомнения, так как тело никогда не было найдено, и они в конце концов пришли к мысли, что одежда была оставлена там, чтобы обмануть их, и что, поскольку человек был так привязан к ребенку, он увез его. Это убеждение заставило их начать более широкие и долгие поиски; они призвали на помощь власти по всей провинции; о потере ребенка было объявлено, и было предложено большое вознаграждение за его возвращение, и были наняты агенты, чтобы искать его. В этих поисках, которые продолжались годами, мистер Гилмор потратил большую часть своего состояния, и в конце концов их пришлось прекратить; и из всей семьи одна миссис Гилмор все еще верила, что ее потерянный сын жив, и все еще мечтала и надеялась, что увидит его снова, прежде чем ее жизнь закончится.

Однажды Гилморы принимали путешественника, местного джентльмена, который, как было принято в мое время на тех великих пустых равнинах, где дома были далеко друг от друга, подъехал к воротам в полдень и попросил гостеприимства. Он был человеком образования, великим путешественником по стране, и за столом развлекал их рассказом о некоторых странных, отдаленных от мира местах, которые он посетил.

Вскоре один из сыновей дома, высокий стройный красивый молодой человек лет тридцати, вошел и, приветствуя незнакомца, занял свое место за столом. Их гость вздрогнул и, казалось, был поражен при виде его, и после того, как разговор возобновился, он продолжал время от времени смотреть с озадаченным вопросительным видом на молодого человека. Миссис Гилмор заметила это в нем и, с мыслью о своем потерянном сыне, постоянно находящейся в ее уме, она становилась все более и более взволнованной, пока, не в силах больше сдерживать свое волнение, она не выпалила: «О, сеньор, почему вы смотрите на моего сына таким образом? — скажите мне, если случайно вы не встречали кого-то в своих странствиях, кто был похож на него».

Да, ответил он, он встречал кого-то настолько похожего на молодого человека перед ним, что это почти вызвало иллюзию, будто это один и тот же человек; вот почему он так пристально смотрел на него.

Затем, отвечая на их нетерпеливые вопросы, он рассказал им, что это был давний случай, что он никогда не говорил ни слова с тем молодым человеком, которого видел, и что видел его всего один раз в течение нескольких минут. Причина, по которой он так хорошо его запомнил, заключалась в том, что его поразила его внешность, столь странно неуместная в тех обстоятельствах, и это заставило его очень внимательно присмотреться к нему. С тех пор прошло более двух лет, но это все еще было отчетливо в его памяти. Он приехал в небольшое пограничное поселение, военный форпост на крайнем северо-восточном рубеже Республики, и увидел, как гарнизон вышел из форта на учения. Он состоял из того класса людей, которых обычно видишь в этих пограничных фортах, людей самого низкого типа, по большей части метисов и мулатов, преступников из тюрем, приговоренных к службе в пограничной армии за свои преступления. И посреди этой низколобой, смуглолицей, разбойничьей компании появился высокий, статный молодой человек с белой кожей, голубыми глазами и светлыми волосами — поразительный контраст!

Это было все, что он мог им рассказать, но это была зацепка, первая за тридцать лет, и когда они рассказали историю о потерянном ребенке своему гостю, он убедился, что это их сына он видел — другого объяснения поразительному сходству между двумя молодыми людьми быть не могло. В то же время он предупредил их, что поиски будут трудными и, вероятно, разочаровывающими, так как эти пограничные гарнизоны часто менялись: также многие из людей дезертировали, как только представлялась возможность, а многие погибали — либо в стычках с индейцами, либо в драках между собой из-за карт, поскольку азартные игры были их единственным развлечением.

Но старая надежда, давно умершая во всех, кроме материнского сердца, снова ожила, и сын, чья внешность так сильно привлекла внимание их гостя, немедленно приготовился отправиться в этот долгий путь. Он поехал через Буэнос-Айрес, где получил паспорт в Военном министерстве и письмо к командиру части с приказом уволить голубоглазого солдата в случае, если он будет найден и доказано, что он брат человека, разыскивающего его. Но когда он добрался до конца своего пути на окраине этой огромной страны, проехав много недель верхом, он услышал лишь то, что люди, составлявшие гарнизон два года назад, давно были переведены в другую провинцию, куда их, вероятно, призвали для участия в революционном выступлении или его подавления, и никаких достоверных сведений о них получить было нельзя. Ему пришлось вернуться одному, но не прекращать поиски; это была лишь первая из трех великих попыток, которые он предпринял, и вторая была самой катастрофической, когда в отдаленной провинции и глухом районе он попал в серьезную аварию, которая на много месяцев приковала его к постели в какой-то жалкой лачуге, деньги были потрачены, и не было никакой возможности связаться со своими родными. В конце концов он вернулся; и, поправив здоровье, обеспечив себя средствами и получив новую помощь от Военного министерства, он отправился в свое третье путешествие; и через три года со дня своего первого отъезда ему удалось найти объект своих поисков, все еще служившего рядовым солдатом в армии. В том, что они братья, ни у кого из них не было сомнений, и вместе они отправились домой.

И теперь старые отец и мать вернули своего сына, и они рассказали ему историю тридцати лет, в течение которых оплакивали его потерю, и о том, как наконец им удалось его найти: что же он мог рассказать им в ответ? Это была разочаровывающая история. Ибо, во-первых, у него не было никаких воспоминаний о детской жизни дома — ни малейшего воспоминания о матери или отце, или о том дне, когда произошла внезапная насильственная перемена и его силой увезли. Его самое раннее воспоминание было о том, как его возил с собой кто-то — человек, которому он принадлежал, который всегда был на скотоводческих ранчо, где он работал, и как этот человек обращался с ним по-доброму, пока он не стал достаточно взрослым, чтобы его можно было поставить пасти овец и перегонять скот, и делать все, что мог делать мальчик в любом месте, где они жили, и что его владелец и хозяин тогда стал требовательным и тираничным, и обращался с ним так плохо, что он в конце концов убежал и больше никогда не видел этого человека. И с того времени он жил примерно такой же жизнью, как и у своего хозяина, постоянно переезжая с места на место, из провинции в провинцию, и наконец, по какой-то необъяснимой причине, был взят в армию.

Вот и все — история его тридцатилетней дикой жизни в седле, рассказанная в нескольких сухих фразах! Можно ли было ожидать большего? Мать ожидала большего и не переставала ожидать. Он был ее потерянным и вновь обретенным ребенком, плотью от плоти ее, который за время долгой разлуки приобрел вторую натуру; но это была лишь оболочка, одежда, которая будет становиться все тоньше и тоньше, и со временем обнажит старую, более глубокую, неискоренимую натуру под ней. Так она воображала и брала его с собой на прогулки, чтобы побыть с ним, чтобы он принадлежал только ей, ласкала его, и они гуляли, она — обняв его за шею или талию; а когда она отпускала его или когда он мог ускользнуть из дома, он уходил в помещения наемных скотоводов и беседовал с ними. Они были его людьми, и он был одним из них душой, несмотря на свои голубые глаза, и, как один из них, он мог набросить лассо или объездить лошадь, повалить быка и поставить на нем клеймо, зарезать корову и освежевать ее или зажарить в шкуре, если это было нужно; и он мог делать сотню других вещей, хотя не умел читать книги, и я полагаю, для него было настоящим мучением сидеть на стуле в компании тех, кто читал книги и говорил на языке, который был ему чужд — на том самом языке, на котором он сам говорил в детстве!

VII

ТРЕТЬЯ ИСТОРИЯ О ДВУХ БРАТЬЯХ Истории о двух братьях довольно распространены во всем мире — вероятно, даже больше, чем истории о молодых людях, влюбившихся в своих бабушек, и главная особенность большинства из них, как и в истории, которую я только что рассказал, заключается в поразительном сходстве двух братьев, ибо на этом все и держится. Точно так же обстоит дело и в той, которую я собираюсь рассказать, — той, с которой я столкнулся несколько лет назад; сколько именно, я не хочу говорить, как и то, где именно это произошло, за исключением того, что это было в западной части страны; а вместо настоящих имен людей и названий мест я подставил вымышленные. Ибо это тоже, как и предыдущая, правдивая история. Читатель, закончив ее, возможно, покраснеет при мысли, что это правда, но, помимо морального аспекта дела, она психологически чрезвычайно интересна.

Однажды летом я отправился на общественном транспорте в Полхэмптон, небольшой сельский рыночный городок, расположенный в нескольких милях от ближайшей железной дороги. Моим пунктом назначения был не сам город, а одинокий поросший вереском холм в пяти милях дальше, где я хотел найти кое-что, что росло и цвело на нем, и моей первой задачей по прибытии было найти верховую лошадь или лошадь с повозкой, чтобы добраться туда. Мне сразу сказали, что искать такое бесполезно, так как сегодня базарный день и все полностью заняты. О том, что сегодня базарный день, я и так прекрасно знал, поскольку две или три главные улицы и широкая рыночная площадь в центре города были полны овец, коров, свиней и бегающих людей, и стоял сильный шум от криков и лая собак. Однако странная цель странно выглядящего незнакомца, приехавшего в город, заинтересовала нескольких местных мальчишек, и они разбежались, чтобы рассказать об этом, и менее чем через пять минут рядом со мной оказался опрятный мужчина средних лет и сказал, что у него есть хорошая лошадь с повозкой и за семь шиллингов и шесть пенсов он отвезет меня на холм, поможет там найти то, что мне нужно, и привезет обратно как раз к отправлению транспорта. Соответственно, через несколько минут мы уже мчались из города, запряженные быстро рысящей лошадью. Быстрые рысаки, по-видимому, были обычным явлением в этих краях, и по мере того, как мы ехали по дороге, время от времени далеко впереди нас становилось видно небольшое облако пыли, и через две-три минуты появлялась фермерская повозка и проносилась мимо по пути на рынок, чтобы через две-три минуты исчезнуть позади нас, а на смену ей появлялась другая, а затем и другие. Вскоре мимо проехала повозка, управляемая двумя молодыми женщинами, одна держала вожжи, другая играла кнутом. Они были высокими, темноволосыми, с бледными лицами, лет тридцати, как я предположил. Когда они пролетели мимо, я заметил: «Я бы поставил фунт против шиллинга, что они близнецы». «Вы бы проиграли свои деньги — между ними два или три года разницы», — сказал мой возница. «Вы их знаете — вы не кивнули им, и они вам тоже?» — сказал я. «Я знаю их, — ответил он, — так же хорошо, как знаю свое собственное лицо, когда смотрюсь в зеркало». На что я заметил, что это очень удивительно. «Это лишь часть чуда, и не самая большая, — сказал он. — Вы видели, на кого они похожи и как они похожи, но если бы вы провели с ними день в доме, вы смогли бы отличить одну от другой; но если бы вы прожили год в одном доме с их двумя братьями, вы бы никогда не смогли отличить одного от другого и быть уверенным, что не ошиблись. Самое странное, что братья, у которых, как и у их сестер, два или три года разницы, ни капли не похожи на своих сестер; они голубоглазые и кажутся другой расой».

Это, сказал я, делает все еще более удивительным. Любопытно симметричная семья. Довольно неловко для их соседей и людей, которые имели с ними деловые отношения.

«Да, возможно, — сказал он, — но однажды им очень пригодилось быть такими похожими».

Я начал чувствовать, что здесь кроется какая-то драма, и попросил его рассказать мне все об этом.

Он сказал, что не против рассказать мне. Их фамилия была Прейдж — Энтони и Мартин Прейдж, с фермы Ред-Пит, которую они унаследовали от отца и вели вместе. Они были очень дружны. Однажды один из них, проезжая верхом в шести милях от дома, встретил девушку, идущую по дороге, и остановил лошадь, чтобы поговорить с ней. Она была бедной девушкой, работавшей на соседней молочной ферме и жившей со своей матерью, бедной старой вдовой, в коттедже в деревне. Она была хорошенькой, и молодой человек проникся к ней симпатией и убедил ее прийти снова, чтобы встретиться с ним в другой день в том же месте; и было еще много встреч, и они были привязаны друг к другу; но после того, как она сказала ему, что с ней кое-что случилось, он больше не приходил. Когда она навела справки, то обнаружила, что он назвал ей вымышленное имя и адрес, и так она потеряла его из виду. Затем родился ее ребенок, и она жила с матерью. И вы должны понимать, какой была ее жизнь — она, ее старая мать, ее ребенок и ничего, чтобы их содержать. И хотя она была застенчивой, необразованной девушкой, она решила искать его, пока не найдет, чтобы заставить его платить за ребенка. Она сказала, что он так часто приезжал к ней на своей лошади, что не мог быть слишком далеко, и каждое утро она отправлялась на его поиски, и она потратила недели и месяцы, бродя по округе, посещая все деревни в радиусе многих миль в поисках его. И однажды в маленькой деревне в шести милях от своего дома она увидела его, скачущего мимо на своей лошади, и, увидев женщину, стоявшую у коттеджа, подбежала к ней и спросила, кто этот молодой человек, который только что проехал мимо. Женщина сказала ей, что, по ее мнению, это мистер Энтони Прейдж с фермы Ред-Пит, примерно в двух милях от деревни. Затем девушка пришла домой, и ей посоветовали, что делать. Ей пришлось делать все самой, так как не было денег на адвоката, поэтому она подала на него в суд и рассказала свою историю, и судья был очень добр к ней и выяснил все подробности. Но у мистера Прейджа был адвокат, и когда девушка закончила свой рассказ, он встал и задал ей всего один вопрос. Сначала он попросил Энтони Прейджа встать в суде, затем сказал ей: «Вы клянетесь, что человек, стоящий перед вами, является отцом вашего ребенка?»

И как раз когда он задал этот вопрос, брат Энтони, Мартин, который сидел в задней части зала суда, встал и, выйдя вперед, встал рядом со своим братом. Девушка уставилась на них двоих, стоящих вместе, слишком удивленная, чтобы говорить в течение некоторого времени. Она посмотрела с одного на другого и наконец сказала: «Я клянусь, что это один из них». Это, сказал адвокат, было недостаточно. Если она не могла поклясться, что Энтони Прейдж, человек, которого она привела в суд, был виновным лицом, то дело разваливалось.

Мой собеседник закончил свой рассказ, и я спросил: «Это был конец — больше ничего не было сделано по этому поводу?» «Нет, ничего». «Разве судья не сказал, что это подлая грязная уловка, устроенная между братьями и адвокатом?» «Нет, не сказал — он отклонил иск, и это было все». «А разве Энтони Прейдж, или оба они, не вышли на свидетельскую трибуну и не поклялись, что они невиновны в обвинении?» «Нет, они никогда не открывали ртов в суде. Когда судья сказал молодой женщине, что она не смогла доказать свое дело, они вышли, улыбаясь, их друзья окружили их, и они ушли вместе». «И эти братья, я полагаю, все еще живут среди вас на своей ферме и считаются хорошими респектабельными молодыми людьми, и ходят в часовню по воскресеньям, и со временем, вероятно, женятся на хороших респектабельных методистских девушках, и друзья девушек будут поздравлять их с тем, что они сделали такие хорошие партии».

«О, без сомнения; один уже давно женат, и у его жены есть ребенок; другой скоро женится».

«А что вы обо всем этом думаете?»

«Я рассказал вам, что произошло, потому что факты всплыли в суде и известны всем. Что я об этом думаю — это то, что я думаю, и у меня нет нужды это рассказывать».

«О, очень хорошо!» — сказал я, раздраженный его уклончивой позицией. Затем я посмотрел на него, но его лицо ничего не выражало; он был просто человеком с тихими манерами и негромким голосом, который предложил мне свои услуги и обязался отвезти меня на пять миль к холму, помочь мне найти то, что я хотел, и привезти обратно как раз к отправлению транспорта в мой город, и все это за удивительно умеренную сумму в семь шиллингов и шесть пенсов. Но он рассказал мне историю о двух братьях; и, кроме того, несмотря на то, что наши лица — маски, если кто-то делает их таковыми, разум общается с разумом каким-то образом, который психологи еще не открыли, и я знал, что в глубине души он относился к этим двум респектабельным членам сообщества Полхэмптона так же, как и я.

VIII

ДВА БЕЛЫХ ДОМА: ВОСПОМИНАНИЕ Нет никакой связи — ни малейшей — между этой двойкой и другими двойками; тем не менее, именно рассказы историй о братьях вернули мне это давнее воспоминание о двух домах. И дома эти тоже никак не были связаны, кроме того, что оба они были белыми, расположенными на одной и той же дороге, на одной и той же ее стороне; также оба стояли немного поодаль от дороги на участках, прекрасно затененных старыми деревьями. Это была большая южная дорога, которая ведет из города Буэнос-Айрес, аргентинской столицы, к обширной равнинной скотоводческой стране пампасов, где я родился и вырос. Естественно, для детского ума было невероятно захватывающим приключением приехать из этих бескрайних открытых равнин, где жили в грубых условиях с полудикими гаучо в качестве единственных соседей, в большой цивилизованный город, полный людей и вещей, странных и прекрасных на вид. И на ощупь, и на вкус.

Так случилось, что когда я, будучи ребенком, вместе с братьями и сестрами приезжал в город, мы приходили во все большее возбуждение, приближаясь к нему в конце долгого пути, который обычно занимал у нас два дня, от всего, что мы видели — воловьи упряжки, кареты и люди верхом на широкой жаркой пыльной дороге, и дома, рощи и сады по обе стороны... Именно так мы познакомились с двумя белыми домами и были привлечены к ним, потому что в своей белизне и зеленой тени они казались нам прекрасными, прохладными и спокойными, и мы хотели бы жить в них.

Они находились далеко за пределами города, ближайший — примерно в двух милях от его старой южной стены и укреплений, другой — еще чуть более чем в двух милях дальше. Последний, будучи самым дальним, был первым, к которому мы подъезжали в наших поездках в город; это было несколько необычное на вид здание с верандой, поддерживаемой колоннами, выкрашенными в зеленый цвет, и у него была высокая башенка. А рядом была большая голубятня с облаком голубей, обычно летающих вокруг нее, и мы стали называть его Домом с голубятней. Второй дом был проще по форме, но не без своеобразного отличия в виде больших кованых ворот с белыми столбами по обе стороны, а перед каждым столбом в землю была вкопана большая пушка.

Это мы называли Пушечным домом, но кто жил в этих двух домах, никто не мог нам сказать.