«Альтруизм: его природа и разновидности»

(3) Является ли влюбленный в своей собственной оценке богатым или бедным? Невероятно богатым в том, что он получил, но по сравнению со своей дамой как он беден! Она неизмеримо выше его. Как она опустилась так низко — его ежедневное удивление. Но его собственная неполноценность не беспокоит его. «Любовь не завидует. Не превозносится». Напротив, он радуется тому, что опустошает себя и видит, как все, что есть ценного в нем, исходит от нее. И все же влюбленный — парадоксальный малый, полный противоречий и презирающий последовательность. Он ценит себя так, как никогда раньше, и ежедневно приобретает новую важность. Никогда, пока он не полюбил, он не был так внимателен к своей внешности, речи, одежде, манерам. То, что он приносит ей, должно быть лучшим, и он рад обнаружить в себе достоинства, доселе не подозреваемые, которые она вполне может принять. Теннисон хорошо рисует стремящегося влюбленного в «Мод»:

“So dark a mind within me dwells,

And I make myself such evil cheer

That if I be dear to some one else

Then some one else may have much to fear.

But if I be dear to some one else,

Then I should be to myself more dear.

Shall I not care for all that I think,

Yea, even for wretched meat and drink,

If I be dear, if I be dear, to some one else?”

(4) Установившись однажды, является ли любовь постоянной? Конечно, нет. Будучи личным делом, она не имеет рутинной неизменности, но должна постоянно создаваться заново. В ней есть усилие, намерение, готовность отложить временные причуды и практиковать лояльное терпение. Это правда, что у мудрых эти практики сами становятся привычными, и любовь, следовательно, становится делом счастливого течения. Никакое действие не является превосходным, если оно прекращается, когда не осознается сознательно. Из тишины уверенной любви старые влюбленные оглядываются на тревожные пылы ранних дней и признают их скудными и незрелыми. И все же они сохраняют решительную волю и остерегаются распада. Ибо точно так же, как моим читателям трудно удерживать мысль о сопряженном «я» в уме и они вынуждены сопротивляться его тенденции к распаду на отдельные «я», так и влюбленные тоже. Постепенно чувство взаимности может ослабевать, возникают независимые интересы, и тогда одна из низших альтруистических форм может занять место этой, высшей. Пара может чувствовать, что они отдаляются, и, находя все меньше общего, могут постепенно довольствоваться своего рода партнерством вместо любви. Или один, обеспокоенный нарушением привязанности, может попытаться исправить его актами щедрости. Он может быть либерален в предоставлении своей компании, своего дружеского участия слегка отдалившемуся любимому. Но это тоже соскальзывание вниз. Двое тогда больше не находятся в равенстве. Совершенная любовь не знает даяния. Что давать? Все мое — твое, все твое — мое. Вместе мы делим, а не даем. Но по мере того, как мы отделяемся мало-помалу, старое обособленное «я» возвращается, и мы передаем что-то через пропасть. Как печально, когда бурная любовь таким образом вырождается в намеренное даяние, изменяясь, «потому что находит изменение, и склоняясь с тем, кто уходит, чтобы уйти»! Но еще печальнее, когда на смену прежде обильной любви приходит охраняемый альтруизм манер и каждый удовлетворяется тем, что относится к другому с бдительной вежливостью. Это последняя остановка перед признанным банкротством.

(5) Но разве любовь не всегда открыта для исправления через долг? Будучи высшим воплощением морали, она, естественно, казалась бы особенно живой к долгу. Но в действительности все как раз наоборот. У нее, по сути, странное отвращение к долгу. Любое подозрение, что от нас ожидают любви к определенному человеку, отчуждает нас от него. Мы не можем заставить себя любить, даже когда видим, что это желательно; мы также не можем изгнать любовь, когда обнаруживаем, что она не возвращена или недостойна. Любовь настаивает на свободе, определенном отсутствии принуждения — от человека, от обстоятельств, от побочных преимуществ или даже от нашей собственной воли. Подобно даянию, она не признает никаких притязаний. «Любовь — это подарок могущественному королю», — говорит Герберт. Ее нельзя купить или продать. Но хотя она так мало подчиняется обязательствам, она крайне чувствительна к внушению и негромкому призыву. Действительно, она скоро погибает, когда свежее внушение удерживается. Косвенно, следовательно, и принимая время в союзники, мы можем контролировать любовь. Я неоднократно говорил о намерении, рациональном руководстве, находчивой заботе как о необходимости, если мы хотим иметь мудрую и длительную любовь. Те, кто жалуется на ее распад, обычно сами виноваты. Они вообразили ее созданной раз и навсегда и, хотя были бы рады, чтобы она продолжалась, приложили мало усилий для того свежего обновления, на которое поставлена ее жизнь. «Продолжай ухаживать», — сказала мудрая мать молодому жениху в день его свадьбы. И то, что здесь было сказано о супружеской любви, применимо также, с адаптациями, к любви к Богу и любви к нашим ближним. Нигде любовь не подчинится прямому приказу долга. Но косвенно, постепенно, через внушение и внимательные способы подхода, она вполне находится под нашим контролем. Золотое правило, призывающее нас любить Бога и нашего ближнего, не является психологической ошибкой.

(6) Чем дружба отличается от любви? Подобно любви, она отличается от партнерства тем, что имеет полностью личную основу. В своих пределах партнерство столь же подлинно взаимно, как и сама любовь, но его взаимность относится к целям вне личных жизней. Они остаются отстраненными и индивидуальными, просто сотрудничая некоторое время для достижения внешней цели. И в любви, и в дружбе личности сливаются. Их интересы становятся идентифицированными, так что одна из сторон без другой — лишь фрагментарное существо.

Но дружба отличается от любви степенью интенсивности эмоции и степенью охваченного участка жизни. В этих отношениях она больше напоминает симпатию. Мы все знаем, насколько слабым может быть дружеское чувство, даже если оно совершенно искреннее. Это из-за хорошо признанных пределов дружбы, пределов иногда узких, иногда широких. Я беру Джона в друзья из-за его остроумия, Джеймса — из-за его эрудиции, Генри — для обсуждения искусства, Чарльза — для теологии. Вне этих вопросов у нас мало общего. Если я попытаюсь познакомить этих друзей с другими сторонами меня, я знаю, что наша дружба будет напряженной. Любовь не знает таких пределов. В ней нет сдерживания. Там, чем больше мы даем, тем больше имеем. Не то чтобы в дружбе мы устанавливали такие пределы по своей собственной воле, как это делается в партнерстве. Пределы укоренены в людях, и за их пределами мы знаем, что давить бесполезно. Когда у двух натур есть определенные стороны, которые подходят друг другу, к выгоде каждого, возникает дружба. Но как неловко, когда какой-то друг, которого мы очень ценим, имеет ограничения, которые заставляют нас остановиться, а он, не замечая их, приписывает нашей неблагоприятной воле неудачу в полном взаимном согласии! Из-за своих узких границ и из-за того, что она ищется ради личной выгоды, дружба имеет гораздо более широкое хождение, чем любовь. Мы заводим и бросаем наших друзей с относительной легкостью, едва ли с самого начала ожидая, что они будут длительными. Но любовь, к которой мы предполагали конец, либо в объеме, либо в продолжительности, была бы уже закончена. Греки справедливо восхваляли дружбу как нашу лучшую безопасность в неопределенном мире. И, очевидно, неосмотрительно тот, кто не окружает себя защитным кругом друзей.

Позвольте мне, завершая этот раздел, обратить внимание на эти разновидности личного контакта, все из которых желательны. Нам всем нужно множество знакомых, мы, действительно, едва ли можем иметь их слишком много. Это люди, чьи лица и имена мы знаем, с чем-то из их занятий и истории. Хотя мы знаем их только снаружи, наши впечатления о них благоприятны, и их кивок, улыбка или мимолетное приветствие скрашивают момент и заставляют нас чувствовать себя едиными с нашим видом. Они не достигают ранга друзей, которым мы открываем части наших жизней, в чьих характерах мы видим восхитительные черты, которые менее развиты в нас самих, и на которых мы опираемся во времена сомнений, неприятностей и невежества. Такие надежные друзья не будут большой компанией и должны быть выбраны обдуманно, не через сопоставление, а на основаниях заслуг и адаптации к нашим нуждам. Ближе них, однако, должны быть наши интимные друзья, один или два, те, кому мы отдаем любовь от всего сердца. От такого интимного друга мы ничего не скрываем, даже наших ошибок. Ему мы выражаем наши полумысли, принимаем решения в компании с его, находим совершенство легким в его присутствии и все же, к нашему ежедневному удивлению, видим, что он получает от нас столько же, сколько мы от него. Его мы любим. Он — другое «я», и все, что наше, — его тоже.

Такова, следовательно, любовь и таковы ее разновидности и оттенки. Отделенный от взаимности, альтруизм имеет мало ценности. Только там, где есть любовь, где сопряженное «я» заняло место обособленного «я», альтруизм полностью реализован. В такой любви мораль достигает своей цели. Соответственно, в каждую эпоху те, кто наиболее страстно стремился к формированию характера, превозносили любовь как его центральный принцип. Первым, кто осознал ее важность и начал исследование ее лабиринтов, был Платон. Любви он посвятил три своих диалога. В первом из них, восхитительном маленьком произведении под названием «Лисид», он занимается противоречиями любви. Он не стремится установить позитивную доктрину. Никакого заключения не достигнуто, но загадочный характер любви выявлен с необычайной яркостью. Величайший из его диалогов о любви, и тот, который глубоко повлиял на все последующие эпохи, — это «Пир», прекрасно переведенный поэтом Шелли под названием «Банкет». Сократ и его друзья собираются однажды вечером, и предлагается, чтобы вместо общего разговора они поговорили на какую-то конкретную тему, и выбрана любовь. Один оратор за другим сообщает то, что он видел в любви — ее достоинство, ее небесные и земные типы, ее универсальность как основополагающего принципа физической природы, предполагаемое происхождение обособленного «я» и его последующее желание завершенности, любовь как организатор человеческой жизни. Затем Сократ указывает, как истинное значение любви заключается в ее страсти к совершенству и как она постоянно вытесняет свои низшие формы в интересах того, что больше. Самая затеняющая из этих низших форм, наименее внимательная к чему-либо вне себя, — это та инстинктивная страсть между полами, которая пытается монополизировать имя любви. Дружба более интеллектуальна. Единства еще более широкого и прочного рода раскрываются в социальных, художественных и научных импульсах. Все они побуждаются любовью и следуют возрастающим ступеням красоты. Религия, однако, одна раскрывает полное значение этих стремлений к сопряжению; ибо Бог — единственная полная целостность, и каждое усилие соединиться с другими вещами или лицами — лишь слепой поиск его. Любовь появляется еще раз в «Федре», где ее более глубокие следствия прослеживаются в связи с риторикой и общей философией.

Во времена Возрождения Марсилио Фичино перевел «Пир» Платона и распространил его влияние на все литературы Западной Европы. Эдмунд Спенсер отразил это влияние в своих двух великолепных гимнах «В честь любви» и «В честь красоты». Ярким современным изложением древнего учения является эссе Р. У. Эмерсона «О любви»; а забавное пренебрежение к любви как к тому, что мешает комфорту и удобствам обособленного «я», представлено в эссе Бэкона «О любви». Справедливо было замечено, что любой, кто воображает, будто пьесы Шекспира были написаны Бэконом, должен прочитать это эссе, а затем «Ромео и Джульетту». Конечно, все поэты кружат вокруг любви и провозглашают ее тем, что заставляет мир вращаться. Один из них, поэт середины викторианской эпохи Ковентри Патмор, сделал себя ее истолкователем и посвятил все свое творчество систематическому анализу каждой ее фазы. Возможно, чтобы усилить впечатление правдивости, он сделал стихи своих ранних сборников под названием «Ангел в доме» максимально приближенными к прозе, в то время как его более поздний сборник «Неведомый Эрос» рассматривает ту же тему в серии восторженных од. Восхищаясь ими обоими в эпоху, когда они вышли из моды, я берусь за «Ангела в доме», когда нахожусь в психологическом настроении, при котором меня не смущает абсурдность, и обращаюсь к «Неведомому Эросу», когда мой слух жаждет музыки и я приветствую платоническое безумие.

ГЛАВА VII СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Прежде чем двигаться дальше, возможно, стоит осмотреть уже пройденную запутанную местность; ибо во взаимности, третьем великом разделе альтруизма, я не смог применить тот простой подход, который был использован для манер и даров. Принцип здесь точен и единообразен. В рамках определенной сферы интересы двух или более лиц должны считаться идентичными, так что становится возможной двойная выгода: альтруизм превращается в эгоизм, а эгоизм — в альтруизм. Это общий принцип, который формирует любую форму взаимности. Но границы указанных сфер различаются настолько широко, что порождают формы весьма неравноценной моральной значимости, которые заслуживают отдельного рассмотрения.

В сфере партнерства, например, подразумевается, что союз не будет продолжаться бесконечно и что он был создан для достижения какой-то внешней цели. Партнерство, торг, добровольное объединение не возникли бы, если бы не перспектива взаимной выгоды. Если выигрывает только одна сторона, мы видим, что произошла несправедливость. И все же, поскольку в этих союзах взаимность ограничена небольшой группой и достижением внешних целей, они часто становятся двигателями эгоизма, более сильного, чем тот, который одобрили бы их отдельные участники. Популярная пословица лишь немного преувеличивает, говоря, что у корпораций нет души.

Но такие опасные ограничения необязательны. Взаимность может существовать и без них. Вместо того чтобы ссылаться на внешнюю цель, союзы могут быть сформированы для внутренней цели. Сами жизни и стремления двух людей могут быть объединены. В деловых отношениях это не требуется. Я могу лично не любить своего партнера, но считать разумным отождествлять свои коммерческие интересы с его. Делая покупку в магазине, я не интересуюсь характером продавца. Это меня не касается. Его жизнь — это его жизнь, моя — моя. Наши взаимные отношения касаются только стоимости купленного товара. И нечто подобное верно для наших добровольных ассоциаций. Я вступаю в свой политический клуб в надежде продвигать общественные интересы; но, по правде говоря, мне часто стыдно за своих соратников там. У нас общая цель, но лично я буду держаться от своих коллег как можно дальше. Ни при каких условиях, которые я назвал партнерством, жизни не сливаются. У этих союзов ради определенных целей иногда есть срок завершения, а иногда он предполагается как неопределенный.

Теперь, в случае любви, эти ограничения снимаются. Соответственно, весь принцип взаимности проявляется здесь с ясностью, силой и волнующим призывом, которых он никак не может иметь в краткосрочных планах торговли. Ибо, хотя любовь часто проходит, такого прекращения не предполагается. Вечные клятвы влюбленных всегда были предметом насмешек. Несомненно, предлагались ограниченные браки. Но я подозреваю, что если они когда-нибудь появятся, то, что мы называем любовью, будет исключено. Большинству из нас показалось бы абсурдным, если бы я попросил Мэри объединить наши жизни на один год, разделяя в это время наш дом, наши цели, наши сокровенные мысли, но всегда намереваясь по истечении этого срока разойтись, будучи не в силах сказать «мы». Внешние отношения могут быть сформированы, разорваны и возобновлены, при этом вовлеченные лица остаются незатронутыми. Это не относится к внутренним отношениям. Они формируют новую личность, к которой старые формы морали, даже старые формы языка, больше не применимы. Прежде чем перейти к объяснению в качестве моей последней темы особых модификаций взаимности, которые делают ее пригодной в качестве мирового принципа, позвольте мне подытожить все учение о любви в нескольких величественных строках, приписываемых Шекспиру. В 1601 году появилась любопытная книга под названием «Мученик любви» Честера, содержащая стихотворение, под которым стояло имя Шекспира. Этот единственный факт и маловероятность того, что кто-то другой обладал такой принудительной властью над словами, являются нашими единственными основаниями полагать, что Шекспир написал это произведение. Оно озаглавлено «Феникс и голубка» и аллегорически описывает похороны пары супругов-влюбленных, где мужчина обозначен голубкой, а женщина — фениксом. Я цитирую только погребальный гимн, опуская живописное вступление и торжественное окончание:

“Here the anthem doth commence;

Love and constancy is dead,

Phœnix and the turtle fled

In a mutual flame from thence.

So they loved as love in twain

Had the essence but in one.

Two distincts, division none,

Number there in love was slain.

Hearts remote, yet not asunder,

Distance, and no space was seen

’Twixt the turtle and his queen;

But in them it were a wonder.

So between them love did shine

That the turtle saw his right

Flaming in the phœnix’ sight;

Either was the other’s mine.

Property was thus appalled,

That the self was not the same.

Single nature’s double name

Neither two nor one was called.

Reason, in itself confounded,

Saw division grow together.

To themselves, yet either—neither,

Simple were so well compounded

That it cried how true a twain

Seemeth this concordant one!

Love hath reason, reason none,

If what parts can so remain.”

Какая смелость слова и точность мысли! С какой точностью сформулированы парадоксы любви! «Сами себе, но каждый — не каждый». В первой строфе вводится священное слово «взаимный». Где еще в нашем языке сопряженное «я» представлено так полно?

И все же мы не можем остановиться даже здесь. Чтобы сделать любовь принципом, способным к универсальному применению, ее нужно будет реконструировать и, сохраняя свою взаимность, очистить от различных ограничений.

Ибо любовь всегда избирательна. Она выбирает одного и оставляет другого. Она проявляется только по отношению к определенным лицам, небольшой группе, предпочтительно двум. Чем меньше число, тем теплее любовь. Но мы пытаемся выяснить, как альтруизм может проникнуть во всю жизнь, организуя общество и государство. Это был наш амбициозный идеал, а любовь недостаточно всеобъемлюща для него. Когда мы отдаем себя одному человеку или небольшой группе, способной принять нашу любовь, не возникнет ли та же опасность, что проявилась в обсуждении партнерства, — что остальной мир будет закрыт? Пара влюбленных, как известно, неприятна всем, кроме них самих. В этом их маленьком мирке они настолько поглощены совместным служением общей жизни, что то, что происходит в нуждающемся мире за его пределами, едва замечается. Любовь такого рода довольно далека от универсального альтруизма.

И эта опасность не ограничивается страстью мужчины к женщине. Более широкие типы любви демонстрируют такое же исключительное поглощение. Каждый член семьи может быть предан остальным и находить свою выгоду через преданность их интересам. Здесь любовь достигает удивительно красивой взаимности. Но она все еще ограничена. Семья становится самодостаточной. Другие семьи не в счет. Любовь была избирательной и, сосредоточив свой пыл на определенных лицах, отсекает остальных. Даже любовь Бога и его детей может сузиться до интереса только к тем, кто приближается к нему так же, как мы сами. Наша религиозная симпатия может не распространяться за пределы нашей секты. Подобные опасности подстерегают национальную любовь или патриотизм.

Несомненно, во всех этих случаях более узкая сфера может служить подготовкой для более широкой; но до тех пор, пока любовь избирательна и зависит от личного интереса, она будет находиться под сильным давлением обусловливающих случайностей. Справедливо Спенсер заявляет, что для союзов любви необходимо согласие звезд. Обстоятельства, соседство играют большую роль в начале любви. Тот, кто мог бы заинтересовать меня, может случайно не встретиться на моем пути; и я не могу любить того, кого не знаю. Получение таких знаний, к тому же, даже в отношении очень близкого человека, — дело ненадежное. Я вижу кого-то, кто вызывает во мне лучшее, и уверен, что объединение с ней принесет нам обоим славную жизнь. Но могу ли я быть уверен? Ошибка в оценке погубит не только меня, но и ее, которую я хотел бы почитать. Знание, важное условие любви, действительно трудно получить. И при подсчете препятствий для любви как универсального принципа мы не можем пройти мимо тайн темперамента. Мы знали многих людей, которые были достойны любви, но которых мы никогда не могли полюбить. Особенности наследственности, воспитания, привычек, инстинктивных чувств у двух людей, не умаляя их достоинства, могут сделать их приспособление друг к другу безнадежным.

Избирательная любовь, таким образом, стесненная потребностью в знакомстве, близости и знании, никогда не сможет стать универсальным принципом, связывающим человечество воедино. Однако она показывает, чего мы хотим. Нигде больше альтруистический пыл не достигает такой глубины. Но ей не хватает широты, и она возможна только в узких границах. Мы стремились расширить взаимность, двойную выгоду, упразднение как эгоизма, так и альтруизма, далеко за пределы этих границ и достичь метода, с помощью которого человечество в целом могло бы участвовать в совместном служении общей жизни. Такой идеал сохранил бы все характеристики любви, кроме ее ограничений. Но их устранение повлияет на нее настолько глубоко, что потребует нового названия. Я называю это Справедливостью.

Давайте рассмотрим случай, когда мутуалистическое поведение демонстрирует черты, выходящие за рамки избирательной любви. Я иду к сапожнику и прошу пару обуви. Он протягивает мне пару, я плачу его цену и несу их домой. Когда я начинаю их носить, я нахожу их восхитительно сделанными. Они доставляют мне больший комфорт, чем я когда-либо имел раньше, и носятся дольше. Кожа, по-видимому, была выбрана с осторожностью, и каждый гвоздь и стежок получили внимание. Я возвращаюсь к их мастеру и говорю: «Это была замечательная пара обуви. Вы сделали их специально для меня? Возможно, вы знали меня раньше, прониклись ко мне симпатией и поэтому были готовы взять на себя все эти хлопоты ради моего удобства. Так бывает с любовью. Она берет на себя бремя, чтобы облегчить жизнь другому». Как был бы удивлен торговец такими разговорами! Разве он не ответил бы: «Я не думал о вас, но я сделал обувь так хорошо, как мог. Это моя работа». «Но», — продолжаю я, — «если вы никогда не знаете, к кому попадет ваша обувь, зачем так стараться?» «Потому что я намерен быть верным своей работе и не уклоняться от своей роли в развитии мира. Если я буду делать плохую работу, кто-то, я не знаю кто, пострадает. Я намерен быть хорошим сапожником». Вот профессиональная ответственность. Человек справедливо относится к своей неизвестной публике.

И в такой профессиональной ответственности мы переходим от индивидуальной любви к той благородной общественной любви, которую я рискнул назвать Справедливостью. Любовь остается, но теперь это универсальная любовь, любовь, освобожденная от выбора и без тех ограничений знания, обстоятельств и темперамента, на которых основан выбор. Несомненно, в индивидуальной любви есть близость и богатство чувств, которых нет в этом случае. Но в ней также более выражен эгоизм. Хорошо зная Джона, я уверен, что, объединив свою жизнь с его, и только с его, мы оба обогатимся. Но сапожник несет свое благословение неизвестному и объединяет себя скорее с общественным благом. Он получает свою выгоду, давая выгоду тем, кого никогда не видел. Правда, сделку можно частично объяснить на уже отмеченных основаниях. Произошел обмен, от которого выиграли и покупатель, и продавец. Но в эти туфли вложено нечто большее, чем расчет прибыли. Они легко продались бы при вдвое меньшей заботе. Но этот человек уважал деловые стандарты, был чем-то большим, чем просто торговец, давал не эквивалентной мерой и был больше обеспокоен возможным вредом для своих клиентов, чем дополнительным трудом для себя. Это суть профессионализма. Откровенно стремясь к взаимной выгоде и отказываясь от чего-либо одностороннего, он оставляет всякую мысль о точном эквиваленте, сохраняя на переднем плане стандарты совершенства, одобренные его группой, и заботясь об общественном служении.

Или есть ли в профессионале нечто еще более глубокое, чем только что упомянутые характеристики, нечто, из чего они являются лишь следствием? Профессионал наслаждается своей работой и предпочел бы делать ее, чем не делать. Многие из нас, возможно, большинство, вынуждены работать из-за необходимости жить. Мы будем выполнять эту работу добросовестно и не разочаруем тех, кто зависит от нас. Но мы часто думаем о работе как о тяжелом труде, делаем ее как можно меньше и находим свое удовольствие совершенно вне ее. Дни свободы от этого труда с нетерпением ожидаются. Как отличается профессиональный дух! Он изначально взялся за свою работу не как за задачу, а как за шанс удовлетворить личный интерес. Его сердце было отдано следованию этому интересу через все его изгибы. На всем протяжении была страсть к совершенству, никогда не реализованная, никогда не оставленная. Каждый день продвигает достижение вперед и открывает более широкие горизонты, в которые могло бы распространиться мастерство. Трудности, отсутствие выгоды, отсутствие признания — вопросы незначительного значения. Сама работа — это ее собственная богатая награда.

Такова профессиональная ответственность в ее лучшем проявлении. Это ответственность не перед отдельным лицом, даже не столько перед широкой публикой, сколько перед выбранной профессией. Возможно, мы легче всего улавливаем этот дух среди художников и ученых, которые, как известно, проявляют мало внимания к финансовым результатам. Но даже там, где внимание к деньгам очевидно и необходимо, этот профессиональный дух часто также присутствует.

Я болен и вызываю врача. Он приходит к моей постели день за днем, изучает мой случай с тщательной заботой, отдает огромное количество драгоценного времени моим прихотям и никогда не позволяет своим настроениям вмешиваться, так что после выздоровления я не могу не сказать: «Какой вы сочувствующий человек! Я не понимаю, как вы можете сохранять интерес к стольким людям и чувствовать их страдания, как если бы они были вашими собственными». Такое замечание было бы столь же неадекватным, как если бы я сказал: «Вы полностью заработали свой гонорар». Оба были бы правдой, и оба указывали бы на мотивы, которые могли бы справедливо влиять на него. Но в этот сложный мотив вошел бы третий фактор, еще более влиятельный, если бы он был достойным врачом. Он заботится о целительном искусстве. Конечно, он не хочет, чтобы я, этот отдельный человек, страдал. Но не элемент «меня» и не денежный элемент заставили его взять на себя эти хлопоты. Он сделал бы то же самое для незнакомца. И это беспристрастное отношение, в целом, лучше. Личное сочувствие часто мешает. Пусть он хладнокровно осмотрит меня как случай брюшного тифа, и я получу его лучшее обслуживание. Через меня он облегчает страдания, получает для себя должный доход, приобретает большие знания о болезни и навыки в борьбе с ней; короче говоря, выполняет обязанности трудной и интересной профессии.

Можно задаться вопросом, почему я называю это безличное расширение любви Справедливостью. Потому что справедливость стремится принести пользу всем, но всем одинаково. Она не знает лиц, или, скорее, она знает каждого как личность и обеспечивает каждому его долю в общем благе. Весь альтруизм любви здесь, но без произвольного выбора и ограниченного интереса любви. Мы ошибаемся, думая о справедливости как о чем-то, что в основном касается наказаний. Они случайны, налагаются на тех, кто отказывается находить свою выгоду в выгоде других. Основная работа справедливости — это равное распределение преимуществ и ее настойчивое требование, чтобы каждый человек был верен тому, что он предпринимает на благо всех. Справедливость — это, следовательно, всесторонняя любовь, ее взаимность охраняется, рационализируется, лишается личной предвзятости и приближается к нам через пути нашей специальной работы.

Только мы не должны ограничивать профессии четырьмя обычно учитываемыми: преподаванием, проповедничеством, медициной и правом. Профессиональный дух может оживить работу любого рода. Вот бедный человек, которому доступно мало удовольствий, который утро за утром выходит, чтобы лопатой кидать гравий или заниматься другим столь же неинтересным трудом. Он зарабатывает свои два или три доллара в день, приносит их домой и отдает своей неряшливой жене. Когда-то его тянуло к ней романтической любовью. С ней он представлял себе настоящий союз, каждый постоянно счастлив при виде другого, и каждый день приносит обоим внутреннюю радость. Он не знал ее. У него не было ни возможности, ни способности изучить ее темперамент и узнать, приспосабливается ли он к его собственному. Оказалось, что нет. Появились дети, заботы увеличились, она запустила себя, свой дом, своего мужа. Между ними больше не было теплоты привязанности. Но все же он продолжает работать для нее безропотно. Она жена и мать, он муж и отец. Этим отношениям он будет верен. Разве его любовь не больше, чем та, что была во время ухаживания? Я не вижу, чтобы мы могли так сказать. Но это любовь другого рода и очень благородного рода. Мы назвали любовь совместным служением общей жизни. Хотя она больше не присоединяется к нему, он присоединяется к сообществу в поддержании семейных уз. Что заставляет его продолжать, так это его профессиональная ответственность. Быть хорошим мужем — это задача, возложенная на него в общем разделении труда. Он признает ее справедливость, сдерживает свой гнев и терпеливо переносит связанные с этим трудности. Я не вижу, как здесь меньше профессиональной ответственности, чем в случае сапожника или врача. Действительно, везде, где кто-то верен своей конкретной задаче, вкладывает в нее свое сердце, работает не только ради денег и не из интереса к отдельному человеку, но, не рассчитывая никакой эквивалентности между тем, что он дает и получает, изучает, как он может наиболее полно выполнить работу, к которой был призван, этот человек проявляет профессиональную ответственность, чтит любовь и возвеличивает справедливость так, что заслуживает глубокого почтения.

ГЛАВА VIII ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Любовь так часто провозглашается как социальная панацея, что я счел правильным подвергнуть ее тщательной критике и указать на ее недостатки, когда она рассматривается как полное воплощение альтруизма. Некоторые из этих недостатков случайны. Поскольку это дело человеческих существ, она не может не проявлять несовершенств, характерных для таких своенравных созданий. Редко даже брак, лучшая возможность любви, достигает той полной взаимности, которую я восхвалял. Самоутверждение вторгается рано. Интересы одной или другой стороны становятся преобладающими, и взаимность постепенно снижается. Когда простодушному человеку сказали, что в браке два человека становятся одним, он вполне естественно спросил: «Какой именно?». И все же, если полностью сопряженная жизнь редка, она драгоценна как идеал для направления поведения. Мы часто говорим о любви как о чем-то, во что мы впадаем. Скорее, это то, что нужно создать, развить, к чему нужно постоянно приближаться. Лучшие браки — это завершенные произведения искусства, приносящие большие награды на всех своих прогрессивных этапах. Но любовь всегда нестабильна. Без присмотра она соскальзывает к низшим формам альтруизма.

Эти недостатки любви, однако, лишь случайны и свойственны всем человеческим начинаниям. В любви нет ничего, что могло бы сделать ее невосприимчивой к человеческой немощи. Но в ней есть также определенные фундаментальные недостатки, которые мешают ей стать организующим мировым принципом. По крайней мере, прежде чем она сможет сварить индивидов в общества и государства, она должна претерпеть значительную трансформацию и предстать скорее как справедливость, чем как домашняя привязанность. Ибо любовь по своей природе избирательна и индивидуальна, выбирая одного и отвергая другого. Она не предлагает свою щедрость всем одинаково. Частный альтруизм, можно было бы назвать ее, так что всегда кажется неловким говорить о ней публично. Она касается только тех, кто непосредственно вовлечен, и только их самых интимных переживаний. От таких ограничений ее нужно освободить, прежде чем она сможет стать формирующей для общества. Все, что в ней есть сопряженного, должно быть сохранено, и должны быть удалены только ее исключения. Таким образом, общая справедливость дополнит индивидуальную любовь. Все разновидности взаимности одинаковы в соединении заботы о себе с заботой о других. Они различаются только степенью этой заботы о других.

В своей последней главе я начал обсуждение той сверхличной любви, которую назвал Справедливостью. Она касается функций, а не индивидов, и таким образом любовь распространяется на множество тех, кто все еще остается неизвестным. Чтобы поддерживать структуру общества устойчивой, требуется большое сотрудничество, каждый из членов которого становится ответственным за выполнение какой-то одной из многих его функций и связывает с ней свое собственное благополучие. Этой функции каждый должен посвятить себя, как влюбленный своей даме, и через нее он посылает свои благодеяния повсюду, где есть нужда. Таков идеал профессиональной ответственности; и будь то сапожник, врач или глава семьи, это нечто более широкого охвата и более щедрого импульса, чем частная любовь.

И все же даже в профессиональной ответственности остается элемент выбора. Изучив потребности сообщества, я выбираю, какую работу буду делать. Я фиксируюсь на какой-то одной потребности — потребности улаживать споры, и становлюсь юристом; потребности в обучении, и становлюсь учителем; потребностях завтрака, и становлюсь бакалейщиком. Во всех этих случаях мое служение отдается не человеку как человеку, а только части людей, тем, кто осознает определенную конкретную потребность. Однако возможно расширить справедливость и, не ограничивая внимание уже известными потребностями, стремиться расширить весь интеллектуальный горизонт наших ближних. Таким образом, любовь становится исключительно безличной и творческой.

Например, когда я становлюсь художником или ученым, я не знаю точно, что внесу в благо общества. Сама публика не испытывала нужды в товарах, которые я предоставлю. Посвящая себя высшей математике, я преследую то, для чего практическое применение может никогда не быть найдено. Но эта неопределенность не должна меня останавливать. Я знаю, что разум человека движется в этом направлении. Я последую и посмотрю, как далеко это можно продвинуть. Эти исследования, которые я провожу в астрономии, любопытны. Они удовлетворяют мою страсть к познанию. Веря, что они удовлетворят эту страсть и в других, я не прошу большего. Выходя за рамки непосредственного применения моих результатов, я просто стремлюсь развивать людей более полно как личностей, чтобы их способность к знанию могла быть увеличена. Точно так же художник пытается раскрыть аспекты красоты, доселе не замеченные. Когда он предоставляет то, что было сделано раньше, то, чем люди научились наслаждаться и теперь требуют, он является профессиональным работником и принадлежит к предыдущему классу. Но истинный художник исследует фазы непризнанной красоты. Сам увидев то, чего не видели другие, он берет на себя риск объявить об этом, уверенный, что если это будет понято, он откроет людям глаза на свежее наслаждение. Поэтому мы справедливо высоко чтим художников и ученых как расширителей человечества. Мы видим, что альтруизм, подобный их, требует риска и особого бескорыстия. Они — первооткрыватели, отправляющиеся в широкие земли, далеко не уверенные в том, что там будет найдено, но готовые пожертвовать собой ради возможного человеческого улучшения. Интеллектуальные солдаты, мы можем назвать их, принимающие риски сомнительной битвы. Их альтруизм высок, и не в последнюю очередь потому, что успех может принести им славу и состояние.

Возможно, я натягиваю слово «справедливость», применяя его к ним, но они, так же верно, как и профессионал, не выбирают индивидов в качестве получателей своих благ. Действительно, отсутствие партикулярности, так подчеркнутое в справедливости, доходит у них до такой степени, что их работа, кажется, исходит из духа науки или духа красоты, а не от конкретного лица. Они поражают нас тем, что превосходят свою эпоху, свои собственные особенности и воплощают сопряженное «я» человечества.

Еще одна форма справедливости, или любви, которая выходит за рамки индивида, — это служение институтам. Художники, ученые и профессионалы следуют своим собственным интересам, полагая, однако, что их работа в конечном итоге принесет пользу обществу. Но на службе институтам не только общество получает выгоду, оно также определяет, какой должна быть наша работа по ее достижению. Личный выбор, следовательно, полностью исчезает. Действие является сопряженным на всем протяжении. Но чтобы понять это темное изречение, мы должны ясно представить себе, что такое институт. Это широкий термин, который мы склонны позволять заполнять большой пробел в наших знаниях.

Я подразумеваю под институтами те довольно постоянные отношения между людьми, которые прошлый опыт установил для содействия человеческому благополучию и которые одобрили последующие поколения. С тех пор как началась цивилизация, люди экспериментировали, как жить вместе наиболее полезно. Результаты, проверенные индукцией веков, становятся унаследованными привычками индивидов и институтами общества. Поддерживаемые в течение проходящих лет, критикуемые, перенастраиваемые для более полного удовлетворения потребностей, которые они должны были выполнять, они предоставляют каждому из нас оборотный капитал, как только мы входим в мир. Мы не обязаны решать в детстве, иметь ли три приема пищи в день, должна ли одежда мужчины отличаться от женской, нужно ли предусматривать наше обучение, поклонение, урегулирование споров, безопасность на улице. Эти вопросы были рассмотрены до нашего рождения, и суждения о них составляют наше самое драгоценное наследство. Это настоящий банковский капитал опыта, из которого можно черпать для нашей поддержки. Мы принимаем все это как должное сначала, затем начинаем изучать, спрашивая, насколько эти конкретные институты экономят социальное трение, открывают пути для расширенной деятельности и насколько то, что когда-то служило этим целям, больше их не служит.

Такие институты предназначены для общего блага. Отождествляя себя с ними, мы и разделяем это благо, и проявляем беспристрастную любовь к человечеству. Ибо они имеют влияние на людей, не имеющее равных ни в каком другом агентстве. Они формируют нас в наши бессознательные годы и продвигают наши цели в годы рассудительности. Постичь их консолидированную мудрость и сообразоваться с ней будет нашим главным средством служения нашим ближним; пренебрегать ими или ослаблять их из-за индивидуального каприза — значит быть врагом общества. Только мы должны различать наши способы укрепления. Институт не доказывается хорошим голым фактом своего существования. Возможно, презумпция должна быть в его пользу, ибо он вряд ли мог бы утвердиться, если бы был вредным. Но его первоначальная адаптация к человеческим потребностям нестабильна, и укрепление его на самом деле будет означать более точное приспособление к нынешним обстоятельствам. Поддерживать его внешнюю форму, когда он больше не служит своей цели, — значит быть неверным ему. Конструктивная критика постоянно требуется, если институты должны оставаться свежими и здоровыми. Только следует помнить, что изменения в структуре общества могут лучше всего происходить медленно и только по желанию больших групп тех, кого это затрагивает. Самоуверен, действительно, тот, кто попытается стоять вне любого из наших фундаментальных институтов. Противопоставление своей индивидуальной воли общей воле доказывает, что он не истинный социалист. Он должен помнить, что, поскольку все мудрее любого, его первое дело — соответствовать институтам, в которые он рожден, затем тщательно изучить их значение и, наконец, убедить своих ближних присоединиться к их перенастройке с целью их более эффективной работы. Наша любовь к нашим ближним проявляется каждый день в нашем поддержании, критическом изучении и реформировании социальных институтов вокруг нас. Они выживают только благодаря нашему постоянному одобрению, слишком важны, чтобы ими пренебрегать или легко отбрасывать, и слишком подвержены распаду, чтобы оставлять их без критики.

Очевидно, однако, что институты имеют много степеней важности. Некоторые фундаментальны, как семья, собственность, демократия; другие локальны и индивидуальны, как Гарвардский университет, Бостон, Епископальная церковь, Демократическая партия. По мере того как они становятся уже, наше принятие их меняет свой характер, при этом привязанная лояльность играет большую роль, а послушное подчинение — меньшую. Член колледжа, например, начинает думать о нем почти как о человеке, символизируемом в Alma Mater, и отдает ему любящую преданность, которую он чувствовал бы к почитаемому другу. Члены таких индивидуальных институтов склонны воспринимать свое членство как нечто вроде личного доверия и гордиться верностью ему. Но поскольку такие институты имеют ограниченный охват и не применимы ко всему человечеству, неверность им обычно рассматривается не как моральный проступок, а как ошибка суждения.

Таковы некоторые аспекты справедливости, беспристрастной любви к нашим ближним. Когда нам приказывают любить ближнего своего, как самого себя, мы не можем оправдываться, говоря, что любовь не движется по приказу, а идет своим путем в соответствии с индивидуальным темпераментом. Даже в отношении более простых форм любви это верно лишь частично; мудрость, цель и терпение также являются необходимыми условиями постоянства даже в наших частных любовях. Но та общественная любовь, к которой мы призваны, — это не просто эмоция, возникающая слепо и проходящая с настроением. Это рациональное принятие нашего места в социальной организации, где все зависят от каждого. Хорошим синонимом того, что я назвал справедливостью, было бы общественное сознание.

И в этой расширенной и сверхличной любви альтруизм достигает своего наиболее полного и устойчивого выражения. Но так же и эгоизм. Тот абстрактный эгоизм, правда, который ищет свою выгоду независимо от выгоды других, погружается. Он всегда был фиктивным и быстро приводил того, кто его преследовал, к пустоте. Но то сопряженное «я», личность, созданная через отношения, находит в этой справедливой любви свою большую возможность. Подобным образом абстрактный и сентиментальный «другой», представленный как тот некритикуемый идол, которому индивидуальные интересы должны ежедневно приноситься в жертву, свергается и оказывается имеющим реальность только в той степени, в которой он способствует личной жизни. Социализм, который не способствует индивидуальности, индивидуальность, которая не стремится к все более полному социальному сознанию, одинаково иллюзорны. Каждый должен найти свое оправдание в служении, которое он способен оказать своему мнимому врагу. Чистые дары, индивидам или государству, справедливо являются объектами подозрения. Только когда они трансформированы взаимностью, они могут быть свободны от порчи.

Таково, по крайней мере, учение этой книги. В нем нет ничего нового. Смутно, колеблясь и лишь с половинным пониманием, я верю, оно всегда направляло лучшие усилия человечества. Я лишь надеялся вытащить его на более ясный свет с помощью нового вида подхода. Опасности этого способа подхода я легко вижу и хочу, чтобы мои читатели тоже их видели. Как педагог, я разорвал вещи, которые принадлежат друг другу, и отдельно продемонстрировал наши защитные, щедрые и отождествляющие импульсы как последовательно разные аспекты альтруистической жизни. Таким образом, мы, учителя, обязаны действовать, разбирая на части конкретное целое, даже когда наша цель — показать целостность. Но мои читатели не будут настолько просты, чтобы вообразить, что вещи происходят в опыте настолько разобщенно, как на моих страницах. Жизнь более тесно скомпонована, чем наши изложения. Высшие стадии и низшие движутся вперед вместе, помогая друг другу. Те пренебрежительные оценки, которые я даю низшим разновидностям альтруизма, они заслуживают лишь постольку, поскольку они оторваны от высших. В соединении высшие альтруизмы облагораживают низшие и сами обогащаются и диверсифицируются тем, что поглощают низшие стадии. Среди ингредиентов характера ни один нельзя безопасно выбросить. Мы изучаем этику лишь для того, чтобы найти место, где каждый может быть полезен всем.

Примечания транскрибатора

Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены; случаи непоследовательной расстановки дефисов не были изменены.