«Аменити литературы: Очерки и характеры английской литературы»

Эти потомки Водена, ибо даже мелкие вожди считали себя таковыми, чьим ремеслом была битва, а славой — грабеж, показали бездушным, что делают люди, умеющие побеждать, — немногие против многих. Они сбивали с толку сильных и уничтожали слабых. Бритты были благодарны. Саксы поселились на земле, пока не завладели ею. Первый сакс основал королевство Кент; двадцать лет спустя второй в Суссексе поднял королевство Южных Саксов; еще через двадцать лет появилось королевство Западных Саксов. Спустя столетие после самого раннего прибытия произошла великая эмиграция. Племя англов обезлюдело свою родную провинцию и устремилось на плодородный остров под предводительством того врага бриттов, которого барды описывают как «Несущего пламя» и «Разрушителя». Каждое качество, присущее саксам, было ненавистно бриттам; даже их светлый цвет лица. Талиесин называет Хенгиста «белобрюхой клячей», а его последователей описывает как людей «ненавистного цвета и ненавистного облика». Британский поэт любит рисовать «сакса, дрожащего и трясущегося, его белые волосы, омытые в крови»; и другой поет о том, как «близко к спинам бледнолицых были острия копий».

Уже само имя Британии исчезло среди захватчиков. Наш остров теперь называли «Саксонией за морем» или «землей Западных Саксов»; и когда экспатриированные саксы отделились от земли своих отцов, те, кто остался верен своим родным очагам, возможно, гордо называли себя «старыми саксами», ибо под этим именем они были известны саксам в Британии.

Восемь отдельных, но неопределенных королевств были подняты на почве Британии и представляют собой изменчивую поверхность братских войн и поверженных соперников. Одно королевство долго оставалось без короля, ибо «Никто не осмеливался, как бы ни был амбициозен, поднять скипетр, который многие находили столь горячим; единственное эффективное лекарство от амбиций, о котором я читал» — это слова Мильтона. Наконец, говоря причудливой фразой канцлера Уайтлока, «Октархия была сведена в одно». В конце пяти столетий саксы пали ниц перед более сильной расой.

Но из всех случайностей и судеб саксонской династии не менее удивительно то, что малоизвестный город в герцогстве Шлезвиг, Англен, увековечен переносом своего имени на одну из великих европейских наций. Англы, или Энглы, дали свое название земле Британии — Engle-land это England, а Энглы — это English.

Как случилось, что само имя Британии было упразднено и почему английское было выбрано в предпочтение более выдающейся расе, может предложить философскую иллюстрацию случайной природы МЕСТНЫХ НАЗВАНИЙ.

Существует знакомая нам с юности сказка о том, что Эгберт, более могущественный король Западных Саксов, был коронован первым монархом Англии и издал указ, чтобы это королевство Британия называлось Англией; однако событие, столь странное, что оно вызвало изменение названия всей страны, остается не подтвержденным ни одним из первоначальных авторов наших летописей. Никакая запись не свидетельствует о том, что Эгберт на торжественной коронации принял титул «Короля Англии». Его сын и преемник никогда не претендовал на такой законный титул; и даже наш прославленный Альфред впоследствии называл себя только «Королем Западных Саксов».

История, однако, имеет древнее происхождение; ибо Матвей Вестминстерский намекает на подобный, если не тот же самый инцидент, а именно, что «общим указом всех саксонских королей было постановлено, чтобы титул острова больше не был Британией, от Брута, но отныне назывался от англичан — Англией». Стоу приводит положительное обстоятельство в этой неясной сделке: «Эгберт приказал сбросить медное изображение Кадвалина, короля бриттов». Указ, отмеченный Матвеем Вестминстерским, в сочетании с фактом сноса статуи популярного британского монарха, выдает истинный мотив этой необычной национальной перемены: было ли это предложением Эгберта или единогласным согласием собравшихся монархов, которые были его данниками, это был ход глубокой политической мудрости; он связал членов в одно общее тело под одним именем, упразднив законодательными мерами саму память о Британии с этой земли. Хотя, следовательно, не было представлено никаких положительных доказательств, государственная политика несет в себе внутреннее доказательство, которое дает некоторую санкцию неясной традиции.

Более тонкая трудность заключается в объяснении выбора английского имени. Возможно, ему отдали предпочтение, чтобы отличить саксов Британии от саксов Континента; или имя было принято как имя гораздо более многочисленной расы среди этих людей. Четырьмя королевствами октархии владели англы. Таким образом, сомнительным и неясным остается истинное происхождение нашего национального имени, которое до сих пор зависело от подозрительного факта.

Случайное обстоятельство, что Энглы оставили свое имя этой земле, даровало нашей стране иностранное обозначение; и — поскольку эта случайность почти произошла — если бы королевство Нортумбрия сохранило свое превосходство в октархии, место господства было бы изменено. В этом случае низменности Шотландии образовали бы часть Англии; Йорк выступил бы как метрополия Британии, а Лондон был бы лишь отдаленным рынком для своего порта и торговли. Другой идиом, возможно, также другие нравы изменили бы весь облик страны. Мы были бы северянами, а не южанами; наше соседство не оказалось бы столь хлопотным для Франции. Но королевство Уэссекс преобладало и стало единственной монархией Англии. Такие местные случайности определили характер целого народа.

История МЕСТНЫХ НАЗВАНИЙ — одна из самых капризных и случайных в истории человечества; этимологу нельзя доверять безоговорочно, ибо необходимо быть знакомым с историей народа так же, как и с историей языков, чтобы быть уверенным в местных производных. Недавно нас предостерег путешественник по самым древним королевствам, чтобы мы не слишком уверенно полагались на этимологию или слишком категорично приписывали какую-либо причину происхождения МЕСТНЫХ НАЗВАНИЙ. Ни один этимолог не смог бы объяснить название нашей нации, если бы не прибегнул к нашим летописям. Сэр Уолтер Рэли, основываясь на своих наблюдениях в Новом Свете, подтвердил это наблюдение обстоятельствами, которые, вероятно, остаются неизвестными нынешним жителям. Фактические названия, данные тем местам в Америке, которые они до сих пор сохраняют, — не что иное, как ошибки первых европейцев, требовавших знаками и хватавшихся за слова, с помощью которых ни одна из сторон не была понятна другой.

1 «Британия после римлян», 62, 4to.

2 Примечательно, что наши соседи сохранили название нашей страны более точно, чем мы с нашим искаженным термином England, ибо они пишут его с антикварной точностью, Angleterre — земля англов. Наши графства несут следы этих саксов, изгоняющих или истребляющих коренных бриттов, как восклицает наш благочестивый Кемден, «по чудесному провидению Божьему».

3 Усердный исследователь истории наших англосаксов приходит к выводу, что эта неавторизованная сказка о коронации и указе Эгберта не заслуживает доверия.

Кемден в своем первом издании установил дату изменения названия как 810 год; во втором издании он исправил ее на 800. Холиншед говорит «около» 800. Спид дает гораздо более позднюю дату, 819. Очевидно, что эти расходящиеся даты — все рискованные предположения.

4 Митфорд, «Гармония языка», 429. Я мог бы поместить это возможное обстоятельство в статью «История событий, которые не произошли» в «Курьезах литературы».

5 Сэр Гарднер Уилкинсон в любопытном томе своих глубоких открытий в стране Пирамид.

6 «История мира», 167, fol. 1666. У нас также есть любопытный отчет о древнем способе именования людей и мест среди нашего собственного народа в почтенных «Перамбуляциях Кента» Ламбарда, 349, 453.

АНГЛОСАКСЫ.

История и литература Англии связаны с деяниями народа, который, живя в столь отдаленные времена на пике своего могущества, никогда не продвигался дальше полуцивилизации. Но политическая свобода была выносливым и ревнивым отпрыском, вскормленным в лесах Германии; там впервые было услышано провозглашение равных законов, и там народ впервые принял имя франков, или свободных людей. Наш язык, наши законы и наши обычаи происходят от наших тевтонских предков; среди них мы должны искать ствол, если не ветви, наших национальных установлений. В грубых древностях англосаксонской церкви наши теоретические исследователи церковной истории прослеживают более чистые доктрины и более примитивную дисциплину; а в призрачном Витенагемоте — подвижные элементы британской конституции: язык и литература Англии до сих пор находятся под их влиянием, ибо этот народ повсюду оставил отпечаток сильной руки.

История англосаксов как народа не имеет аналогов в летописях нации. Их история в течение пяти столетий господства на этой земле, можно сказать, была неизвестна поколениям англичан; памятники их истории, подлинные записи их обычаев и нравов, их государственное устройство, их законы, их институты, их литература, все, что раскрывает гений народа, лежат погребенными в их собственных современных рукописях и в другом источнике, которым мы долго пренебрегали, — в тех древних томах их северных братьев, которые не были праздными наблюдателями за делами Англии, которая, по-видимому, часто была для них «землей обетованной». Англосаксонские рукописи, эти подлинные свидетельства существования нации, долгое время были рассеяны, заброшены, даже непонятны, обезображены странными знаками и скрыты запутанными формами дикции. Язык, как и письмо, ушел в прошлое; все пришло в запустение; и никто не подозревал, что история целого народа, столь совершенно преданного забвению, когда-либо может быть написана.

Но утраченный язык и забытые знаки древности и религии, казалось, были освящены в глазах ученого архиепископа Мэтью Паркера, который первым попытался их восстановить с помощью невинной хитрости. К своему изданию «Истории» Томаса Уолсингема в 1574 году его светлость добавил «Жизнь Альфреда», написанную секретарем этого короля Ассером, напечатанную саксонским шрифтом; нам говорят, как «приглашение английским читателям невольно приобщиться к почерку своих предков». «Приглашение» было несколько пугающим, и были ли гости восхищены или встревожены, пусть расскажет какой-нибудь саксонист! Спелман, великий юридический археолог, был одним из первых, кто осмелился искать среди англосаксонской тьмы в то время, когда он не знал никого, кто мог бы даже интерпретировать письмо. Этот великий юрист был озадачен многими варварскими именами и терминами, которые стали устаревшими; они были саксонскими. Он был вынужден заняться изучением; и его «Глоссарий» — слишком скромное название для того сокровища права и древности, истории и дискуссий, которое поразило ученый мир дома и за рубежом — в то время как непроданные экземпляры при жизни автора сдерживали продолжение; так мало было число студентов, и мало их должно оставаться; однако преданность его последователя была не меньше, ибо он подготовил фундамент для саксонской профессуры. Спелман был отцом; но тот, кто расширил наследие этих англосаксонских исследований, появился в лице ученого Сомнера; и хотя он жил в смутные времена, которые не любили древность, келья антиквария была освящена восстановленной ученостью. Хикес в своем подробном «Тезаурусе» продемонстрировал литературу, которую никогда не читали и которую он сам еще не научился читать. Это были гиганты; их преемники были карликами, которые не могли добавить к их запасам и мало заботились об их владениях. Редко кому удавалось читать по-саксонски; и в те дни, около 1700 года, ни один печатник не мог отлить шрифты, которые считались варварскими или, как выражается антикварий Роу Морс, «неприглядными для более вежливых глаз». Леди — и она не единственная, кто нашел удовольствие в изучении этого древнего языка нашей страны, — миссис Элстоб, племянница Хикеса, покровительствуемая знаменитой герцогиней Портлендской, предоставила несколько версий; но саксонские гомилии, которые она начала печатать, по какой-то неизвестной причине были приостановлены: неопубликованные, но напечатанные листы хранятся в нашей Национальной библиотеке. Эти занятия, долгое время находившиеся в упадке, казалось, полностью исчезли из нашей литературы.

Ни один из наших историков от Мильтона до Юма никогда не ссылался на подлинный саксонский авторитет. Они брали свои представления из сочинений монахов; но истинная история англосаксов не была написана на латыни. Не от монашеских писцов, которые записывали общественные события, на которые саксы не имели влияния, можно было почерпнуть внутреннюю историю расы, лишенной всякой власти, и тем более они не стали бы записывать государственное устройство, которое когда-то составляло их утраченную независимость. Летописец монастыря, процветавший при другой династии, помещенный в другие времена и среди других нравов, был отчужден от всякой общности чувств с народом, который тогда опустился до положения илотов Англии. Мильтон в своей истории Британии воображал, что деяния англосаксонской гептархии или октархии будут столь же бесполезны «для хроники, как войны коршунов или ворон, слетающихся и сражающихся в воздухе». Таким образом, поэт-историк может скрыть блестящей метафорой отсутствие того знания, которое он презирает, прежде чем приобрел его — это было менее простительно философу; и когда Юм заметил, возможно, глазами Мильтона, что «он поспешит через темный и неинтересный период саксонских летописей», как бы ни радовало его читателя спокойствие его лени, философ, по правде говоря, совершенно не осознавал, что эти «темные и неинтересные летописи англосаксов» сами по себе составляли полную историю, предлагая новые результаты для его глубоких и светлых размышлений о политическом состоянии человека. Гений часто бывает подобострастен к своим предшественникам, и мы следим за Берком по пути Юма; и еще в 1794 году мы находим нашего элегантного антиквария, епископа Перси, сетующего на скудные и дефектные летописи англосаксов; голые эпитомы, лишенные малейших указаний на самих людей. История жителей нашей земли до сих пор не давала никаких следов обычаев и внутренней экономики нации; все, кроме некоторых общественных событий, оставалось во тьме и догадках.

Мы находим Эллиса и Ритсона все еще блуждающими по бездорожью. Вся эта национальная древность была совершенно не подозреваема этими ревностными исследователями. В таком неопределенном состоянии находилась история англосаксов, когда новый свет взошел на небосводе и открыл английской публике целую древность стольких столетий. В 1805 году впервые история и литература англосаксов были представлены стране. Это был наш прилежный исследователь Шэрон Тёрнер, который первым открыл эти неизведанные пути в наших национальных древностях.

Англосаксонские исследования были недавно обновлены, но возникли неожиданные трудности. Язык, синтаксис которого не был урегулирован, диалекты которого никогда не могут быть разграничены, а орфография и орфоэпия кажутся невосстановимыми, дает неверные тексты при сопоставлении; и коварной должна быть версия, если конструкция слишком буквальна или слишком свободна, или, что иногда случается, двусмысленна. Разные англицизаторы предлагают более одной конструкции.

Теперь установлено, что англосаксонские рукописи находятся в самом испорченном состоянии. Эта фатальность была вызвана невнимательностью или неискусностью каллиграфа, чья задача должна была требовать ученого пера. Англосаксонский стих регулировался пубертатной системой аллитерации, а ритм зависел от акцентуации. Всякий раз, когда штрихи или точки, отмечающие ударение или паузы, опущены или перепутаны, целые предложения приходят в замешательство; сложные слова разъединены, а отдельные слова свалены в кучу. «Существительные были приняты за глаголы, а частицы за существительные».

Эти трудности, возникающие из-за неискусных переписчиков, бесконечно возрастают из-за гения самих англосаксонских поэтов. Извилистая инверсия их композиции часто оставляет двусмысленный смысл: их постоянный перифраз; их резкие переходы; их напыщенные надутости и их эллиптический стиль; и не в меньшей степени их зловещая метафорическая номенклатура, где один объект должен быть распознан по двадцати наименованиям, не всегда уместным и слишком часто затуманенным самыми отдаленными и темными аналогиями — все это озадачило самых искусных судей, которые не только неверно истолковали отрывки, но даже не смогли понять сам предмет их оригинала. Это последнее обстоятельство было замечательно показано в судьбе героического сказания о Беовульфе. Когда впервые выпала тяжелая доля Уэнли, библиотекарю графа Оксфордского, описать «Подвиги Беовульфа», он вообразил или предположил, что оно содержит «войны, которые этот датчанин вел против регулов, или мелких королей Швеции». Он, вероятно, решил вопрос о предмете, ограничив свой взгляд первой страницей, где герой сходит со своего корабля — но совсем для другой цели, чем военная экспедиция. К счастью, Уэнли восхвалял рукопись как «tractatus nobilissimus» и «egregium exemplum» англосаксонской поэзии. Вероятно, эта рукопись оставалась нераскрытой в течение столетия, когда Шэрон Тёрнер обнаружил ошибку Уэнли, но он сам неверно понял замысел этих романтических «Подвигов». Тем не менее этот прилежный историк внимательно прочитал и проанализировал это героическое сказание. Конибер, который впал в ту же ошибочную концепцию, наконец уловил ключ в этом лабиринте; и, наконец, даже более безопасный выход был найден, хотя, возможно, не без некоторых отчаянных усилий, версией г-на Кембла.

Даже ученые в саксонском языке не всегда были способны отличить этот стих от прозы; стих, не отмеченный рифмой, пишется непрерывно как проза. Дикция напыщенная и неясная была очевидна; но в чем состояло искусство поэта или метрическая система, долгое время сбивало с толку самые изобретательные догадки. Ритсон в своем замешательстве описал эту поэзию или метр как «нерифмованный вид поэзии, своего рода напыщенную или безумную прозу, от которой очень трудно отличить». Тируит и Эллис оставались в полном недоумении, пытаясь понять структуру англосаксонской поэзии. Хикес, в очаровании учености, решил, что она основана на метрической системе слоговых количеств, и преодолел все трудности, подчинив ритмические каденции готической поэзии просодии классической древности. Это была литературная галлюцинация и замечательное свидетельство излюбленной позиции, поддерживаемой лишь силой предубеждения.

К какой причине мы должны отнести сложную конструкцию дикции и умноженные сложности метров поэзии северян? Епископ Перси заметил, что историк рунической поэзии насчитал среди древних исландских поэтов сто тридцать шесть различных метров. Исландский и англосаксонский — родственные языки, будучи оба диалектами древнего готического или тевтонского. Гений датских скальдов часто проявляет в своих Эддах возвышенную творческую силу, далеко выходящую за пределы ползающей и узкой способности саксов, однако один и тот же механизм регулировал и то, и другое; фиксированное повторение определенных букв или слогов, которое составляет ту постоянную аллитерацию, которая чаще, чем рифма, услаждала слух варварской поэзии, и метафорическая фразеология или поэтический словарь, присвоенный бардами, снабжающий адепта фразами, когда у него не всегда были готовы какие-либо новые концепции. Должны ли мы считать такие произвольные формы и такие искусственные приспособления простой детскостью вкусов, изобретенными в зимние годы этих климатов, чтобы развлечь себя в своих суровых одиночествах; или, скорее, не можем ли мы рассматривать их как тайну Ремесла, посвящение Ордена? ибо этой ученой дисциплиной в умножении трудностей поздние барды отделяли себя от тех более скромных менестрелей, которые были предоставлены своим собственным неискусственным эмоциям.

Такие предписанные формулы и такой механизм стиха должны были привязать воображение к вечному кругу; это было искусство, которое нарушало свободный ход природы. В этом состоянии мы часто находим даже поэзию скандинавов. Знаменитая песня смерти Регнера Лодброка кажется немногим более чем повторением одних и тех же идей. Англосаксонская поэма имеет вид коллекции коротких намеков, а не поэтических концепций, кратких и восклицательных: скудость объектов дает лишь скудость эмоций, слишком расплывчатых для деталей, слишком резких для глубокой страсти, слишком бедных фантазией, чтобы разбросать образы поэзии. Англосаксонский язык выдает свой ограниченный и монотонный гений: мы находимся в первом веке искусства, когда картины — лишь монохромы одного цвета. Отсюда на всей карте англосаксонской поэзии трудно отличить одного писателя от другого.

Их проза приняла более естественный характер, чем их стихи. Сочинения Альфреда являются моделью англосаксонского стиля в его чистейшем состоянии; они никогда не были собраны, но говорят, что они составили бы три тома в восьмую долю листа; они состоят главным образом из переводов.

Недавние версии в буквальной прозе двух эрудированных саксонистов двух самых замечательных англосаксонских поэм позволят английскому читателю составить сносное представление о гении этой литературы. Поэтические версии Конибера оставались непревзойденными. Но если буквальная версия примитивной поэзии вскоре перестает быть поэзией, так же, если грубые контуры должны быть подправлены и блестящая раскраска должна быть заимствована, мы получаем англосаксонскую поэзию в каденциях Мильтона и «восточных оттенках» Грея.

1 Библиотека англ. лит. еп. Николсона.

2 Приятно записать благородный пример энтузиазма ученых исследований. «Часы досуга шестнадцати лет» предоставили всеобъемлющую историю, из которой «две трети еще не появились». — Предисловие г-на Тёрнера.

3 Страдалец, более того, полностью уверяет нас, что некоторые остаются, которые «должны сбить с толку все догадки»; и другой критик судебным порядком постановил, что в каждом переводе с англосаксонского, который попадался ему на глаза, «есть достаточно ошибок, чтобы удовлетворить самого недружелюбного критика». «Песнь путешественника» в «Эксетерской книге» была переведена Конибером; более точная транскрипция была дана г-ном Кемблом в его издании «Беовульфа»; а теперь г-н Гест предоставил третью, варьирующуюся от обеих. Мы не можем быть уверены, что четвертая не исправит три.

4 «Без исключения!» — энергичный крик переводчика «Беовульфа».

5 Первая строка содержит два слова, начинающиеся с одной и той же буквы, и вторая строка имеет свое первое слово, также начинающееся с этой буквы. Эта трудность кажется непреодолимой для современного читателя, ибо наш авторитет признается, что «В саксонской поэзии, как она сохранена в рукописях, первая строка часто содержит только одно аллитерирующее слово, и из-за небрежности писцов аллитерация во многих случаях полностью утрачена». — Диссертация об англосаксонской поэзии, Fraser’s Magazine, xii. 81.

6 Яркий пример того, как долго может длиться всеобщая ошибка, возникающая из одного из этих неясных самомнений, отмечен г-ном Гренвиллем Пиготтом в его «Руководстве по скандинавской мифологии».

Этих воинственных варваров долго упрекали в том, что даже их религия разжигала непримиримую ненависть к их врагам; ибо в будущем состоянии их райской Вальхаллы их умершие герои радовались своим небесным пиршествам, чтобы пить из черепов своих врагов.

Отрывок из песни смерти Регнера Лодброка, буквально переведенный, гласит: «Скоро мы будем пить из изогнутых деревьев головы»; что епископ Перси переводит: «Скоро, в великолепном зале Одина, мы будем пить пиво из черепов наших врагов». И так же поступали сами датчане, немцы и французы.

Первоначальная и необычайная ошибка лежит на Олаусе Вормиусе, великом датском антикварии, авторитету которого поэты и историки кланялись, не глядя дальше. Наш серьезный Олаус был сбит с толку этим чудовищным стилем скальдов и перевел этот попойку в Вальхалле согласно своей собственной фантазии — «Ex concavis crateribus craniorum»; — таким образом превращая «деревья головы» в «череп», а череп в полую чашку. Скальд, однако, был невиновен в этом варварском изобретении; и в своих бурных фигурах и беспорядочной фантазии лишь намекал на ветвящиеся рога, растущие как деревья из голов животных — то есть изогнутые рога, которые образовывали их чаши для питья. Если Олаус здесь, подобно Гомеру, дремал, что-то можно было бы привести в его защиту; ибо кто обязан понимать такие отдаленные, если не абсурдные самомнения? но я не знаю, могли бы мы так же справедливо оправдать его собственную интерполирующую фантазию о «питье из черепов своих врагов».

Эта серьезная ошибка стала всеобщей, и прошло столетие, прежде чем она была обнаружена. Она была настолько знакома, что Питер Пиндар однажды сказал, что книготорговцы, подобно героям Вальхаллы, пили свое вино из черепов авторов.

7 Хикес и Уэнли приняли «Ормулум», парафраз евангельской истории, за простую прозу; когда на самом деле он составлен из длинных строк по пятнадцать слогов без рифмы.

8 См. «Руководство по скандинавской мифологии» г-на Гренвилля Пиготта. 1839. «Северная мифология» будет найдена здесь не только искусно упорядоченной, но и ее чудесные мифы и басни разъяснены современными антиквариями. Она далее проиллюстрирована переводом поэмы Эленшлегера о «Богах Севера»; чей гений был перелит в нервную простоту настоящего перевода.

9 Таково критическое решение Конибера, славного энтузиаста. «Иллюстрации англосаксонской поэзии» Джона Джозайи Конибера. 1826.

Покойный г-н Прайс, редактор «Истории» Уортона, анонсировал подробную работу об англосаксонской поэзии. Стих Конибера и дискуссии Прайса завершили бы этот цикл нашей древней поэзии. Но роковое совпадение отметило судьбу этих выдающихся последователей нашей поэтической древности — оба преждевременно перестали существовать, будучи занятыми своими работами. Конибер выжил в своем брате, чьи родственные вкусы собрали его останки; Прайс, который долго жил за границей и там молча накопил все богатство северной литературы, по возвращении домой оставался малоизвестным, пока его ценное издание Уортона не объявило литературному миру о приобретениях, которые они собирались получить. Он оставил после себя имя, но не работу, ибо у Прайса не было братского друга.

С тех пор как была написана эта глава, г-н Томас Райт опубликовал «Эссе о состоянии литературы и образования при англосаксах». Оно демонстрирует всесторонний взгляд, принятый тем, чьим ревностным трудам любители нашей древней литературы так глубоко обязаны.

КЭДМОН И МИЛЬТОН.

Кэдмона саксонисты приветствуют как «Отца английской песни!»

Личная история этого барда дана во вкусе эпохи. Кэдмон был пастухом, который никогда не читал ни одного стихотворения. Сидя в своей «пивной», всякий раз, когда кружащаяся арфа, это «Дерево Радости», как называли его саксонские певцы, предлагалась его руке, крестьянин, уязвленный стыдом, спешил домой, будучи совершенно неискусным. Уже перешагнув середину жизни, крестьянин никогда не мечтал, что он был возвышенным поэтом, или, по крайней мере, поэтом, сочиняющим на возвышенные темы, неспособный даже читать по-саксонски.

Как-то раз, когда он дремал в стойле, видение странного человека так фамильярно приветствовало его: — «Кэдмон, спой мне какую-нибудь песню!» Пастух скромно настаивал, что он нем и немузыкален: — «Тем не менее ты будешь петь!» — возразило доброжелательное видение. — «Что мне петь?» — ответил менестрель, который никогда не пел. — «Спой о происхождении вещей!» Крестьянин, пораженный, почувствовал, что его язык развязался, и прислушался к собственному голосу; голосу, который должен был достичь потомства!

Утром он полетел к городскому старосте, чтобы объявить о чуде, что он стал поэтом в течение одной ночи. Он прочитал стихотворение, которое, однако — ибо мы обладаем им — лишь доказывает, что между сном и бодрствованием восемнадцать строк мечтательного перифраза могут выразить одну идею. Почтенный Беда считал это излияние чистым вдохновением: современный историк англосаксов снисходительно обнаруживает три идеи: Конибер, более критичный, признает, что «восемнадцать строк расширяют простое предложение «Давайте восхвалим Бога, творца неба и земли»». Но это была лишь первая попытка великого предприятия — это была вещь, которую нужно было возвеличить для соседнего монастыря Уитби, который с радостью принял такого нового брата.

Для поэта, который никогда не писал стихов, было необходимо только открыть свою жилу: поэту, который не умел читать, требовалось только, чтобы ему читали. Все монашество пришло с каноническими книгами; они информировали его обо всем, от «Бытия» до «учения апостолов». «Добрый человек слушал», как говорит почтенный Беда, «как чистое животное, пережевывающее жвачку; и его песня и его стих были так приятны на слух, что его учителя записывали их и учились из его уст». Эти учителя не могли узнать больше, чем они сами преподали. Мы можем вычерпать из цистерны только ту воду, которую мы в нее налили. Каждый последующий день, однако, раздувал Кэдмоновскую поэму; несомненно, им не требовалось ни рвения, ни рук — ради славы монастыря Уитби!

Такова литературная анекдота седьмого века, дошедшая до нас благодаря древнему Беде. Сон о вдохновении, ниспосланном этому неграмотному монаху, был еще одним чудом среди многих, прославлявших монастырь; и рассказывать его следовало привычным образом, ибо в святом братстве еще не находилось ни одного отступника.

Даже по сей день нам самим снятся гротескные приключения; но во времена монашества видения были не просто ярким и затянувшимся сном, легким бредом, ибо они обычно предвещали нечто важное. Сон был прогностическим знаком или прелюдией. Болтливые летописцы и сам святой Беда, этот первобытный сплетник, предоставляют обильные свидетельства подобных тайных откровений. Всякий раз, когда задумывалось какое-то великое деяние или предстояло раскрыть страшную тайну, сон возвещал об этом миру. Если королю предстояло обратиться в христианство, народ просвещался через видение, которое открывал ему государь; если дева должна была принять обет девственности или предстояло построить монастырь, являлось ангельское видение, иногда указывавшее самое место. Если преступление, связанное с пролитием крови, должно было быть раскрыто благодаря кающемуся соучастнику, кому-то снился сон, и преступник оказывался изобличен у могилы, которая отдавала рокового свидетеля в лице его жертвы. В те века простоты и благочестивых обманов сон был восхитительным средством, с помощью которого совершались важные события, а мистификация удовлетворительно объясняла непостижимое.

Удивительный случай, вокруг которого вращается история Кэдмона, возможно, лишь скрывает факт, не имеющий в себе ничего необычного, если очистить его от вымысла, который его маскирует. Подобные легенды часто заимствовались одним монастырем у другого, и точный аналог сна и истории нашего саксонского барда, с похожим персонажем и схожим результатом, был отмечен как имевший место в Галлии. Поскольку требовалась национальная версия Священного Писания, она была предоставлена крестьянином, совершенно не знавшим поэтического искусства, пока он не был обучен во СНЕ.

Библейские темы были обычны для монастырских поэтов. Нынешнее предприятие, судя по разнообразию его фрагментов из обоих Заветов и апокрифов, в своем завершенном виде сформировало бы хронологическую поэму об основных событиях Писания на народном саксонском языке. Это было бремя такой величины, которое ни одно плечо не могло бы нести твердо, и, вероятно, оно поддерживалось несколькими людьми, помимо «Сновидца». Критические саксонисты, действительно, обнаружили различия в стиле и большие неровности в работе; такие несоответствия указывают на то, что парафраз время от времени возобновлялся каким-либо преемником, подобно тому как праздные монахи в более поздний период часто были продолжателями объемных романов. Я бы отнес кэдмоновскую поэму к числу многих попыток монашеского гения приблизить народ к чудесным и религиозным повествованиям Писания посредством парафраза на народном языке. Поэму можно считать столь же двусмысленной, как и самого поэта; текст подвергался сомнению; ученые знатоки саксонской словесности признают наличие вставок и пропусков. Говорят, что поэма была написана в седьмом веке, а самая ранняя рукопись, которой мы располагаем, относится к десятому, претерпев за это время все искажения или изменения переписчиков, в то время как более грубый северный диалект был изменен на более отшлифованный южный. Если мы можем довериться ученому предположению, может оказаться, что Кэдмон — это вовсе не имя, а просто слово или фраза; и таким образом сущность Сновидца из монастыря Уитби может развеяться по ветру двух халдейских слогов! Как бы то ни было, для нас поэма является сущностью, что бы ни стало с мнимым Сновидцем.

Стало предметом серьезного исследования, не черпал ли Милтон многое из неясности этого монашеского Энния? «Читая Кэдмона, — говорит Шэрон Тёрнер, — мы вспоминаем Милтона — «Потерянный рай» в грубой миниатюре». Конибер отмечает: «гордыня, восстание и наказания Сатаны и его князей имеют сходство с Милтоном настолько примечательное, что значительная часть этой части могла бы быть почти буквально переведена центоном строк из великого поэта».

Как древний, так и современный из этих библейских поэтов принял повествование, которого нет в Писании. Восстание Сатаны до сотворения человека и его низвержение вместе с падшими ангелами в бездну пламени, льда и тьмы, хотя и является событием, знакомым нам как евангельский текст, остается не более чем легендой, не освященной священным писанием.

Где же тогда искать истоки понятия, универсального для всего христианского мира? Я долго полагал, что этот мятеж на небесах был одним из преданий, выкованных в старой раввинской кузнице; и в талмудической мудрости есть рассказы о падших ангелах; но меня заверил ученый профессор, занимающийся этими исследованиями, что Талмуд не содержит повествования о «восстании Сатаны». Евреи во время своего пребывания в Вавилоне впитали многие халдейские басни и некоторые причудливые вымыслы. В этот темный период проник ли этот необычный эпизод священной истории в их народное вероучение? Произошел ли он из той страшной колыбели чудовищных представлений, демонов, духов и ужасающих божеств — Персии и Индии? В брахманистских шастрах мы находим восстание ангелов до сотворения и их низвержение из света во тьму; их восстановление милосердием Творца, однако, происходит после их испытательного состояния, длившегося миллионы лет в их метаморфозах на земле. Но это кажется лишь завесой аллегории, призванной объяснить их мрачное учение о метемпсихозе. Восстание ангелов, как нас учили, связано с их вечными цепями и вечным огнем; как эта легенда стала повсеместно принятой, может поставить в тупик любое исследование.

Но совпадение кэдмоновской поэмы с милтоновской в принятии одной и той же своеобразной темы восстания Сатаны и изгнания ангелов — не самое примечательное в этих двух произведениях. То же самое страшное повествование продолжается, и мы поражаемся при открытии Пандемониума, обнаруживая ту же сцену и тех же действующих лиц. Когда мы вглядываемся в более мелкие детали, нас иногда поражают некоторые необычайные сходства.

Кэдмон, чтобы передать представление об изгнании с небес в ад, говорит, что «Враг со всеми своими товарищами пал с небес, в течение трех ночей и дней». Милтон ужасающе описывает Сатану, «сбитого с толку, хотя и бессмертного», катящегося в огненной бездне —

Девять раз то время, что измеряет день и ночь

Для смертных людей.

Кэдмон описывает, как Божество низвергло злого ангела в этот «Дом погибели, вниз на это новое ложе; после чего дало ему имя, чтобы высочайший (из дьяволов, которыми они теперь стали) отныне назывался Сатаной». Милтон сохранил то же самое упоминание о происхождении имени, вот так —

Которому Архивраг,

И оттого на небесах названный Сатаной —

Сатана на иврите означает «Враг» или «Противник».

Речь Сатаны к своим легионам у саксонского монаха не может не напомнить нам первую грандиозную сцену в «Потерянном рае», как бы ни различались эти творения двух поэтов. «Черный ад — земля, лишенная света и полная пламени», похож на милтоновский —

——но из этого пламени

Не свет, а скорее тьма видимая.

Местность не так уж отличается: «Там у них вечером, невыразимо долго, у каждого из всех демонов обновление огня, заряженного серой; но до рассвета приходит восточный ветер, мороз, горький холод, вечно огонь или стрела». Эту муку мы находим в аду Милтона —

Горькая перемена

Свирепых крайностей, крайностей, более свирепых от перемены,

С лож из яростного огня томиться во льду.

Обжигающий воздух

Жжет морозом, и холод производит эффект огня.

«Инферно» Данте также имеет «свою вечную тьму для обитателей в свирепом жаре и во льду». Очевидно, что саксонец, итальянец и британец черпали из одного источника. Сатана Кэдмона в «доме пыток» представлен как в «темнице погибели». Он лежит в цепях, его ноги связаны, руки в кандалах, шея скована железными оковами; монах низвел Сатану и его команду до уровня саксонских каторжников. У Милтона, действительно, есть

Адамантовые цепи и карающий огонь,

и

Темница ужасная со всех сторон.

Но поскольку Сатана должен был стать главным действующим лицом, Милтон вскоре был вынужден найти оправдание для освобождения злого духа от цепей, которые выковало Небо, и он делает это —

Прикованный к горящему озеру, и никогда оттуда

Не поднялся бы и не приподнял головы, если бы воля

И высокое позволение всевластного Неба

Не оставили его на свободе для его собственных темных замыслов,

Чтобы повторяющимися преступлениями он мог

Навлечь на себя проклятие, пока он искал

Зло для других.

У саксонского монаха не хватило ловкости избежать трудного положения, в котором архидемон был зафиксирован навсегда; он был неразрывно закован в цепи, и все же многое требовалось сделать. Поэтому не сам Сатана отправляется с коварным замыслом отомстить невинной паре в Раю; для этого он посылает одного из своих сообщников, который описан так: «Быстрый в оружии, он имел хитрую душу; этот вождь надел шлем на голову; он знал много речей, полных коварных слов: развернувшись оттуда, он отправился через врата ада».

Адские врата, которые на своих петлях скрежещут

Резким громом.

Эмиссар Сатаны у Кэдмона имел «сильный ум, львиный вид, во враждебном настроении он отбросил огонь с силой демона».

Тотчас он выпрямляется, поднимаясь из омута

Свой могучий рост; с каждой стороны пламя

Отброшенное назад, наклоняет свои острые пики и катится

Волнами, оставляя посредине ужасную долину.

Кэдмон так представляет Сатану: — «Тогда заговорил надменный король, который из ангелов прежде был ярчайшим, прекраснейшим на небесах — любимцем своего господина — столь прекрасна была его форма, он был подобен светлым звездам».

Представление Милтона о форме Сатаны такое же.

Его форма еще не утратила

Всей своей первоначальной яркости, и не казался

Меньше, чем падший архангел.

И,

Его лик, как утренняя звезда, что ведет

Звездное стадо, манил их.

Литературное любопытство может быть справедливо возбуждено, чтобы объяснить эти очевидные сходства и узнать, обязательно ли сходство и совпадение доказывают тождество и подражание; и, наконец, был ли Кэдмон когда-либо известен Милтону.

Кэдмоновская рукопись столь же своеобразна по своей истории, как и по своему предмету. Эта поэма, которая, как нам говорят, приковывала внимание наших предков «с шестого по двенадцатый век» и гений автора которой был «глубоко и надолго запечатлен в литературе нашей страны», полностью исчезла из какого-либо видимого существования. Она была случайно обнаружена лишь в единственной рукописи, подаренной архиепископом Ашером ученому Фрэнсису Юниусу. В течение тридцати лет пребывания этого выдающегося ученого в Англии, включая его эпизодические визиты в Голландию и Фрисландию с целью восстановления вымершего англосаксонского языка через изучение живого фризского диалекта, он посвятил свою долгую жизнь исследованию происхождения готических диалектов. Саксонская поэма, значительная по своему объему и теме, в подлинной рукописи была для нашего северного студента драгоценнейшим приобретением; и чтобы эта единственная рукопись не подверглась случайностям, Юниус напечатал оригинал в Амстердаме в 1655 году, без какого-либо перевода или примечаний.

Теперь мы должны прибегнуть к нескольким датам.

Милтон ослеп в 1654 году. Поэт начал «Потерянный рай» около 1658 года; сочинение заняло три года, но публикация была отложена до 1667 года.

Если бы Милтон имел хоть какое-то знание о Кэдмоне, это могло быть только через единственную и бережно хранимую рукопись Юниуса. Чтобы предоставить даже во временное пользование единственный оригинал, которым обладал мир, мы можем предположить, что Юниус не спал бы все ночи его отсутствия. И если саксонская рукопись когда-либо была в руках Милтона, мог ли наш поэт прочитать ее?

У нас есть все основания полагать, что Милтон не читал по-саксонски. В те дни кто читал? Не было «десяти мужей, чтобы спасти город». В «Истории Англии» Милтона, вероятно, под рукой оказалась свободная и единственная ссылка на Саксонскую хронику, тогда еще не переведенную; ибо все его саксонские анналы взяты из латинских монашеских авторитетов: и в том удивительном списке из ста драматических сюжетов, которые поэт наметил для будущих тем своей музы, есть много саксонских историй; но все ссылки сделаны на Спида и Холиншеда. Племянник поэта перечислил все языки, которыми владел Милтон — «еврейский (и, думаю, сирийский), греческий, латинский, итальянский, испанский и французский». Мы не находим упоминания ни об одном из северных языков, которые этот приверженец классической древности и авзонийской мелодии и фантазии счел бы — можем ли мы сомневаться в этом? — диссонирующими и варварскими. Северные скальды были еще так же мало известны, как и наши собственные саксы. Недавнее открытие, что Милтон однажды желал читать по-голландски, возможно, может быть приведено саксонистами как приближение к изучению саксонского языка; но в то время Милтон занимал должность «секретаря по иностранным языкам» и находился в оживленных сношениях с голландцами.

«Секретарь Милтон» в тот момент, вероятно, стремился изучить фразы голландского государственного документа, чтобы вникнуть в характер их стиля. Если бы Милтон когда-либо овладел голландским идиомом для литературных целей, чтобы изучать Вондела, батавского Шекспира, из которого некоторые иностранцы воображают, что наш поэт мог почерпнуть своего «Люцифера», это не могло бы ускользнуть от племянника при перечислении филологических познаний его дяди. Но даже читать по-голландски — это не то же самое, что читать саксонскую рукопись, чьи странные символы, грубые сокращения и сложные конструкции осваиваются только долгой практикой. Чтобы узнать что-либо об одиноком Кэдмоне, поэт должен был быть полностью обязан дружеским услугам его хранителя; личной близости, которой не наблюдается. Невероятность того, что этот ученый переводил рукопись фраза за фразой, почти так же велика, как предположение, что поэт мог сохранить идеи и выражения, чтобы воспроизвести их в той эпической поэме, которая была начата лишь несколько лет спустя.

Личные привычки Юниуса были несколько своеобразны; до последних дней он неустанно занимался филологическими изысканиями, памятники гигантского трудолюбия которых он оставил Бодлианской библиотеке. Юниус был настолько строгим экономом времени, что каждый час был отведен для своей отдельной работы; каждый день был повторением предыдущего, и по системе он избегал всех посетителей. Такой человек не мог смириться с безрассудной потерей многих золотых дней, вдалбливая неясный смысл саксонского монаха, который, как обнаруживают критики по его собственному печатному тексту, он не всегда мог освоить; также не более вероятно, что сам Милтон мог поддерживать свое поэтическое возбуждение в течение утомительного процесса словесного или беглого парафраза библейской истории этим готическим бардом. В те дни даже Юниус не мог обнаружить те «эластичные ритмы», которые привлекают слух более современного саксонского ученого в его исследованиях Кэдмона, но которыми мы полностью обязаны мастерству, пунктуации и акцентуации недавнего редактора, мистера Торпа.

Заметим также, что Милтон опубликовал свой «Потерянный рай» при жизни Юниуса, единственного судьи, который мог бы изобличить барда, дерзко предложившего

————преследовать

Вещи, еще не испробованные ни в прозе, ни в рифме —

в сокрытии того, что он молча присвоил.

Существует так много вероятностей против единственной возможности того, что Милтон имел хоть какое-то знание о Кэдмоне, что мы должны решать по численной силе наших собственных предположений.

Поразительные сходства, которые увели в сторону критические суждения, если их спокойно изучить, могут оказаться теми очевидными сходствами или совпадениями, к которым пришли бы поэты, черпающие из одного источника. Существует французская мистерия «Зачатие», где сцена — ад; Люцифер обращается к его обитателям с длинной речью. Этот Сатана из «Зачатия» поразительно напоминает Князя Тьмы Милтона и, действительно, имеет много творческих штрихов; и если бы она была написана после работы Милтона, она могла бы показаться пародией.

Сходство и совпадение не обязательно доказывают тождество и подражание. Также и необычная тема «восстания ангелов» не является исключительной для какого-либо из поэтов, поскольку те, кто никогда не слышал о саксонском монахе, создали целые поэмы и драмы о небесном мятеже.

Нас может мало интересовать, среди всех сомнительных исследований «происхождения «Потерянного рая»», была ли огромная поэма, самая сложная в своих частях и самая совершенная в своем завершении — работа, по словам великого художника —

——кто знает, как долго

До этого замышлял?—П. Р., IX. 138.

была или могла быть заимствована из какого-либо неясного источника. Интервал между совершенством и посредственностью устраняет всякую связь; это интервал между неизлечимым бессилием и гениальным творением. Великий поэт никогда не может быть существенно обязан даже своему прототипу.

Если нам все еще интересно наблюдать первобытную энергию самоучки в сравнении с интеллектуальным идеалом поэтического характера, мы не должны позволять себе, как это можно было бы показать на примере одного из критиков саксонской школы, принимать природу в ее первой бедности, обнаженную, скудную, убогую, за изваянную наготу Граций. Природа Энния была не более природой Вергилия, чем природа Кэдмона — природой Милтона, ибо то, что очевидно и привычно, есть противоположность прекрасного и возвышенного. Мы видели идеальное существо,

Чей рост достигал неба, и на его гребне

Восседал Ужас, оперённый —

у саксонского монаха опустившееся до саксонского каторжника, «скованного за шею, руки в кандалах, а ноги связаны».

Кэдмон представляет Еву, которая, сорвав плод, спешит к Адаму с яблоками —

Некоторые она несла в руках,

Некоторые лежали у нее на груди,

Неблагословенного плода.

Как бы ни была естественна или прямолинейна эта спецификация, это то, что не могло произойти с «грудью» нашей нагой праматери человечества, и художественная концепция избежала трудности переноски этих яблок —

————возвращаясь от дерева, в руке

Ветвь прекраснейшего плода.—IX. 850.

У Кэдмона Еве требуется целый день, чтобы убедить упрямого Адама, честного саксонца, на «темное дело»; и ее благоразумный довод, что «лучше повиноваться мнимому посланнику Господа, чем рисковать его неприязнью», как бы ни был естествен, очень хитер для столь юной грешницы. У Милтона мы находим Идеал, и прежде чем Ева заговорит, можно быть уверенным в падении Адама — ибо

————на ее лице оправдание

Пришло прологом и извинением слишком поспешным,

Которым с мягкими словами по желанию она так обратилась.

Описание слишком метафизическое для скудного вымысла старого саксонского монаха!

Мы не смеем ставить «Милтона наших предков» рядом с единственным Милтоном, которого признает мир. Мы не стали бы сравнивать нашу саксонскую поэзию с саксонским искусством, ибо оно было слишком плачевным; но, чтобы поставить Кэдмона в параллель с Милтоном, что мог бы сделать Плутарх, ибо он не был очень разборчив в своих сходствах, мы могли бы с таким же успехом сравнить бесформенные формы и детские вымыслы грубого саксонского художника, обильно представленные в рисунках оригинальной рукописи Кэдмона, с благородными концепциями и бессмертными замыслами Сикстинской капеллы.

1 «Диссертация о Кэдмоне» сэра Фрэнсиса Пэлгрейва в «Археологии».

В другой работе этот эрудированный антикварий объясняет чудесную часть истории Кэдмона «естественными причинами»; и такой принцип исследования поистине философский; но мы не должны упускать из виду самозванство в поисках «естественных причин». «Неспособность Кэдмона выполнить свою задачу, — отмечает наш ученый толкователь, — по-видимому, проистекала скорее из отсутствия музыкальных знаний, чем из его тупости, и поэтому вполне возможно, что, делая скидку на некоторое преувеличение, его поэтические таланты могли внезапно развиться описанным образом». — «История Англии», I. 162. Таким образом, саксонский Милтон восстал в одну памятную ночь после целой жизни, прожитой без того, чтобы поэт хоть раз заподозрил себя в поэтичности; и таким образом, ибо мы не соглашаемся уступить ни единого пункта в повествовании о «Сне», появилось покровительственное видение и воодушевляющий диалог. Затянувшийся любитель средневекового гения не может увидеть ничего большего в обстоятельной легенде, чем «небольшое преувеличение». Мне кажется, я слышу пронзительные, слабые тона Ритсона, в его обычной идиоматической манере выкрикивающего: «Это ложь и самозванство вонючих монахов!»

Виконт де Шатобриан бесконечно более забавен, чем труженики на «утомительных путях древности». Мистическая сказка о саксонском монахе разбивается в сверкающую пену загадочной краткости. «Cædmon rêvait en vers et composait des poèmes en dormant; Poésie est Songe». И таким образом сны могут быть истолкованы снами! — «Очерк об английской литературе», I. 55.

2 «Шесть дней творения» предложили тему для героической поэмы Драконтию, испанскому монаху пятого века, который был осужден за то, что пренебрег почтением седьмого дня описанием субботы Божественного покоя. Она сохранилась в «Bib. Patrum», том VIII, и была опубликована с примечаниями. Бытие и Исход — падение Адама — Потоп — и переход через Красное море были темами, которые приглашали священные излияния Авита, архиепископа Вьеннского, процветавшего в шестом веке. Его сочинения были собраны отцом Сирмондом. Этот архиепископ нападал на ариан, но у нас есть только фрагменты этих полемических памфлетов; поскольку они были в высшей степени ортодоксальными, то, что утрачено, вызывало сожаления в прежние времена. Записаны и другие истории в латинских стихах, взятые из Ветхого Завета.

3 Среди наших предков все собственные имена были значимыми; и когда они таковыми не являются, у нас есть самые сильные предположительные основания подозревать, что имя было заимствовано из какого-то другого языка. Благочестие многих монахов во время их паломничеств на Святую Землю побуждало их приобрести некоторые знания иврита или даже халдейского языка — Беда читал на иврите. Ученый, который справедливо заметил это, несколько каббалистически обнаружил, что «начальное слово Бытия на халдейском языке», напечатанное еврейскими символами בהדסין, представляет предполагаемое имя саксонского монаха.

4 Этот вид центона, по-видимому, был любимой причудой этого мастерского стихотворца; ибо о другом англосаксонском барде, который сочинял на военные темы, этот критик говорит: «Если бы имена Патрокла и Менелая были заменены на Биртнота и Годрика, некоторые сцены могли бы быть почти буквально переведены в центон строк из Гомера». Претензия Гомера на оригинальность, однако, защищена от любого критического сопоставления со старым саксонским монахом.

5 Несмотря на информацию, которой меня любезно снабдили, я не могу отделаться от мысли, что «восстание ангелов» должно быть более явно описано среди еврейских преданий, чем это кажется сейчас; потому что мы находим намеки на него в двух апостольских писаниях. В послании Иуды, ст. 6: «И ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, Он соблюдает в вечных узах под мраком, на суд великого дня». И у Петра, II. 4: «Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского мрака, предал блюсти на суд для наказания». Эти тексты допускали некоторые споры; но кажется, однако, вероятным, что апостолы, только что освободившиеся от своего еврейского рабства, еще не освободились от принятых еврейских доктрин.

6 Потерянный рай, II. 594.

7 Инферно, Песнь III. 5.

8 Кэдмон, стр. 29.

9 Потерянный рай, I. 221.

10 Потерянный рай, I. 592.

11 Потерянный рай, V. 798.

12 «История английских ритмов» Геста, II. 23.

13 Эта любопытная литературная информация была раскрыта Роджером Уильямсом, основателем штата Род-Айленд, который был отправлен в Англию в 1651 году, чтобы добиться отмены хартии, предоставленной мистеру Коддингтону. Я привожу этот примечательный отрывок словами этого англо-американца: — «Господу было угодно призвать меня на некоторое время и с некоторыми лицами практиковать иврит, греческий, латинский, французский и голландский. Секретарь совета, мистер Милтон, для моего голландского читал мне, я читал ему многие другие языки. Грамматические правила начинают считаться тиранией. Я учил двух молодых джентльменов, сыновей члена парламента, как мы учим наших детей английскому — словами, фразами и постоянным разговором и т. д.». Это расплывчатое «и т. д.» стоит так в оригинале и оставляет его «чудесную сказку наполовину рассказанной». — «Мемуары Роджера Уильямса, основателя штата Род-Айленд, Джеймса Д. Ноулза, профессора пастырских обязанностей в Ньютонском теологическом институте», 1834, стр. 264.

Я обязан этим любопытным замечанием любезности моего самого превосходного друга Роберта Саути; имя, давно дорогое публике, как оно будет дорого потомству; автор, точность знаний которого не уступает их широте.

14 Мистер Саути отмечает в письме, которое сейчас передо мной, что «Люцифер» Вондела был опубликован в 1654 году. Его «Самсон», та же тема, что и «Агонист», 1661. Его «Адам», 1664. Кэдмон, Андреини и Вондел, каждый или все они, могли побудить Милтона рассмотреть тему его «Потерянного рая». Но Вондел — тот, кто вероятнее всего произвел на него впечатление. Ни голландцы, ни язык не рассматривались с неуважением в те дни. Вондел был величайшим писателем этого языка, и «Люцифер» считается лучшей из его трагедий. За исключением одного Милтона, он был, вероятно, величайшим поэтом из ныне живущих».

Эта критическая заметка содержит любопытные даты. Милтон был слеп, когда был опубликован «Люцифер»; и в его «Самсоне-борце» так много личных чувств и состояния самого поэта, что вероятно, что в голландце можно было проследить мало или вовсе не проследить сходства. «Адам» Милтона и весь «Рай» были завершены в 1661 году. Что касается Кэдмона, я представляю настоящую главу на решение мистера Саути.