СНОСКИ:
[U] Мистер Эндрю Лэнг говорит: «Множество других слов образованы по той же аналогии: греки в глаголе «медизировать» подали пример. Но нам, так уж вышло, нет нужды в «scientist»». Не совсем ясно, использует ли мистер Лэнг «have no use» в американском смысле, выражая полное неприятие, или в буквальном английском смысле. В последнем случае я могу лишь сказать, что ему повезло никогда не сталкиваться с конъюнктурами, в которых «man of science» звучало бы неловко и неэлегантно.
IV
Позвольте мне отметить несколько американизмов, хороших, плохих и безразличных, которые особенно поразили меня, будь то в разговоре или в книгах, во время моего недавнего визита в Соединенные Штаты. Я называю их американизмами, не вникая в их историю. Некоторые из них могут быть английского происхождения; но для практических целей американизм можно понимать как выражение, обычно используемое в Америке и не обычно используемое в Англии.
Не прошло и трех часов, как я ступил на американскую землю, как услышал, что очаровательная молодая леди заметила: «Oh, it was bully!» (О, это было здорово!). Я понял, что это выражение считается допустимым в разговоре взрослых людей только в Нью-Йорке и его окрестностях. Я часто слышал его там и никогда больше нигде. Очень выдающегося офицера, служившего добровольцем на Кубе, попросили высказать свои впечатления о войне. «Война, — сказал он, — это ужасная вещь. Невозможно преувеличить ее ужасы. Когда ты сидишь в своей палатке накануне битвы и думаешь о доме, о жене и детях, тебе становится довольно тошно и уныло. Но, — добавил он, — на следующий день, когда ты в самой гуще, о, это здорово!»
Общее использование живописных метафор, конечно, является поразительной чертой американского разговора. Многие из этих выражений прочно укоренились в Англии, такие как «to have no use for» (не иметь нужды в) человека или «to take no stock in» (не придавать значения) теории. Но свежие изобретения появляются в Америке на каждом шагу. Например, там, где английский театральный менеджер сказал бы: «Мы должны сделать так, чтобы об этой пьесе заранее много говорили и писали», американский менеджер выражает все это гораздо короче и убедительнее фразой: «We don't want this piece to come in on rubbers» (Мы не хотим, чтобы эта пьеса пришла на резиновых подошвах). Если отвлечься от метафор, многие американцы обладают даром фантастической экстравагантности фраз, которая часто производит неотразимый эффект. Джентльмену на высоком политическом посту пришлось однажды принимать делегацию, с целями которой он не симпатизировал. Он некоторое время слушал представителя партии, а затем, сделав паузу, прервал его замечанием: «Джентльмены, вы можете не продолжать. Я не совсем растрепанный осел!». Можно было бы многое отдать за моментальную фотографию лиц этой делегации.
Небольшие различия в выражении (помимо тех, с которыми все знакомы — таких как «elevator», «baggage», «depot» и т. д.) — поражают в повседневной жизни. Американский вариант «To let» (Сдается) — это «For rent»; «вещь, которую хотелось бы выразить иначе» — это, короче, «a bad break»; вместо «He married money» (Он женился на деньгах) американец скажет «He married rich» (Он женился на богатой); но это, я полагаю, вульгаризм — как, впрочем, и английское выражение. Я обнаружил, что в современном американском романе, излагающем высказывания и дела более или менее образованных людей, обычно встречается около полудюжины слов и фраз, о которые английский читатель на мгновение спотыкается. Мистера Хоуэллса, мастера английского языка, можно считать верным репортером разговорной речи Бостона и Нью-Йорка. В одной из своих комедий он заставляет Уиллиса Кэмпбелла сказать: «Let me turn out my sister's cup» (налить ей чашку чая). Миссис Робертс в другой из этих восхитительных маленьких пьесок говорит: «I'll smash off a note» (я набросаю записку), где английская миссис Робертс сказала бы «dash off»; и там, где английская миссис Робертс позвонила бы в колокольчик, ее американская тезка «touches the annunciator» (нажимает на кнопку вызова). В Англии принято считать, что в Америке нет такого понятия, как «слуга», а есть только «наемные девушки» и «помощники». В Нью-Йорке это определенно не так. Я однажды «позвонил» в дом друга по телефону и, спросив, кто со мной говорит, получил ответ женским голосом: «Я одна из слуг мистера такого-то».
Героиня «Истории пьесы» говорит своему мужу: «Ты все еще думаешь о нашей ссоре сегодня утром?». «Scrap» в значении «ссора» — одно из немногих чрезвычайно распространенных американских выражений, которые пока еще мало прижились в Англии. Адмиралом Дьюи, например, восхищаются как «scrapper», или, как мы бы выразились, сражающимся адмиралом. Мистер Генри Фуллер из Чикаго в своем мощном романе «Жители скал» использует еще менее элегантный синоним для «scrap» — он говорит о «супружеской перепалке». В той же книге я отмечаю фразы: «He teetered back and forth on his toes» (Он покачивался взад-вперед на носках), «He was a stocky young man» (Он был коренастым молодым человеком), «One of his brief noonings» (Один из его коротких полуденных перерывов), «That's right, Claudia—score the profession» (Верно, Клаудия — раскритикуй профессию). «Score», как оно используется в Америке, не означает «свести счеты», а скорее, я полагаю, «атаковать и оставить свой след». В этом значении оно очень распространено. Например, я отмечаю среди заголовков нью-йоркской газеты: «Мистер такой-то критикует желтую журналистику». Кстати, говоря о желтой журналистике, выражения «a beat» и «a scoop» для того, что мы в Англии называем «эксклюзивной» новостью, были мне неизвестны, пока я не поехал в Америку. Я был немного сбит с толку, когда мне рассказали о семье, которая «жила на консервах». Их рацион состоял из консервированных (или, как мы бы сказали, жестяных) продуктов.
Самое популярное сленговое выражение дня — «to rubberneck» или, более кратко, «to rubber». Его основное значение — вытягивать шею от любопытства, заглядывать за угол, так сказать. Но оно имеет многочисленные и удивительные расширения значения. Похоже, один из законов сленга гласит, что когда фраза поражает народное воображение, она используется по любому возможному или невозможному поводу. Еще одно любимое выражение — «That cuts no ice with me» (Это на меня не действует). Я не смог установить ни его происхождение, ни его точное значение. С другой стороны, сленг, который удовлетворяет «ощутимую потребность» и, я верю, однажды перейдет в литературный язык, — это «the limit» в значении «le comble» (предел). Театральная афиша, широко расклеенная в Нью-Йорке, пока я был там, содержала эту заманчивую надпись:
ПРЕДЕЛ НАКОНЕЦ! «МОРМОНСКИЙ СЕНАТОР И РУСАЛКА»
ПОРЦИИ РАДОСТИ ДЛЯ УСТАВШИХ ДЖОННИ.
«Jag», да будет известно, означает прежде всего груз, во вторую очередь — «груз» или «пакет» алкоголя.
Коллекционеры сленга найдут много бесценных жемчужин в двух недавних книгах, которые я рекомендую их вниманию: «Чимми Фэдден» мистера Э.У. Таунсенда и «Арти» мистера Джорджа Эйда. «Чимми Фэдден» дает нам диалект нью-йоркского парня из Бауэри, или «крутого», в котором наиболее заметной чертой является замена «th» на «d» или «t». Интересно, это спонтанное искажение или оно вызвано немецким и идишским влиянием? Когда Чимми хочет выразить свое восхищение молодой леди, он говорит: «Ну, скажи, она чистокровная, и это так». Когда отец молодой леди приходит поблагодарить его за то, что он заступился за нее, вот как Чимми описывает визит: «Затем он завел со мной песню и танец о том, что я храбрый молодой человек, потому что намял бока тому типу, который оскорбил его дочь». «Mug», термин Бауэри для «парень» или «человек», в Чикаго находит эквивалент в «guy». «Арти» мистера Эйда — это чикагский клерк, и его диалект восхитителен. По сравнению с ним мистер Дули — источник чистого английского языка. Здесь мы снова находим следы влияния многоязычной иммиграции. «Kopecks» (копейки) для «денег», очевидно, пришло от русского еврея; «girlerino» как термин нежности — от «Dago» (итальянца) с солнечного юга; и «spiel», означающее практически все, что угодно, — из Фатерлянда. Когда Арти идет на свадьбу, он записывает, что «была длинная речь высокого парня на кафедре». Описав неловкость деревенского кузена в городе, Арти продолжает: «На ферме он был умником, а я — простаком». «Mark» в значении «мишень» или «простак» — одно из самых распространенных сленговых слов. Когда Арти вытеснил всех соперников в расположении своей Мэйми, он выразил это так: «Там нет никого другого в первой сотне. Они даже не в числе «также бегущих»». Когда у них происходит любовная ссора, он замечает: «Ну, полагаю, другой парень заполняет все мои свидания». Когда его спрашивают, катается ли Мэйми на велосипеде, он отвечает: «Она? Она — гонщица!». Когда он не одобряет другого молодого джентльмена, вот как он «ставит его в известность» о факте, как он сам бы сказал —
«Ты не более чем двойка. Ты самая мелкая вещь в колоде... Замолчи! Ты не можешь делать со мной ничего подобного, а потом приходить и подшучивать надо мной. Ни за миллион! Я говорю тебе, ты двойка, и если ты придешь в ту же часть города, что и я, я изменю твое лицо. Есть только один способ отыграться на вас, людях... Если он не будет держаться подальше от моего маршрута, однажды люди будут медленно идти за ним... Но у этой самой двойки есть сестра, которая может занять мое место в вагоне в любое время, когда она войдет».
Я признаю свою вину в нечестивом наслаждении хлесткими метафорами Чимми и Арти из мюзик-холла, покерного стола и «вагона с захватом». Но следует отметить, что оба этих глубоких исследователя сленга, мистер Таунсенд и мистер Эйд, подобно создателю восхитительного Дули, выражают себя на чистом и превосходном английском языке, как только сбрасывают маску своего персонажа. Это очень характерно. Многие образованные американцы получают огромное удовольствие и даже гордятся тем, что идут в ногу с ежедневными изменениями сленга и болтовни; но это изучение ничуть не умаляет их чувства или владения хорошим английским языком. Идея о том, что английский язык деградирует в Америке, — абсолютно беспочвенная иллюзия. В целом, газеты ведущих американских городов, по крайней мере в их редакционных колонках, написаны не хуже, чем газеты Лондона; а в журналах и книгах средний уровень литературного мастерства, безусловно, очень высок. По обе стороны Атлантики есть плохие и вульгарные писатели; но пока бревна не вынуты из наших собственных глаз, мы можем смело доверить американцам заботу о соринках в их глазах.
ПОСТСКРИПТУМ. — Когда эта статья первоначально появилась, она послужила текстом для редакционной статьи в «Дейли Ньюс», в которой нельзя было не узнать почерк мистера Эндрю Лэнга. Мистер Лэнг очень изящно подвел мою несколько беглую дискуссию к сути. Он признал, что мы обычно используем «американизм» как термин упрека; «но, — спросил он, — кого упрекают? Не американца (который может делать, что ему угодно), а английского писателя, который в серьезной работе без необходимости вводит американскую фразу в нашу литературу. Мы говорим «без необходимости», когда наш язык уже обладает освященным эквивалентом для этого слова или идиомы».
Прежде всего, нужно заметить, что многие английские критики далеки от принятия принципа мистера Лэнга, что «американец, конечно, может делать, что ему угодно». Сам мистер Лэнг едва ли следует ему в этой самой статье. И, со своей стороны, я считаю этот принцип ложным. Я думаю, что английский язык был доверен заботе всех нас, англичан не меньше, чем американцев, американцев не меньше, чем англичан; и если я обнаруживаю, что американский писатель портит его в существенном пункте, в отличие от пункта простой местной привязанности, я утверждаю свое право возразить ему, точно так же, как я признаю его право при схожих обстоятельствах возразить мне.
Однако не здесь я расхожусь с мистером Лэнгом: это его теория о том, что английский писатель обязательно поступает неправильно, если без необходимости использует американизм. Это вопрос большого практического значения, и я рад, что мистер Лэнг сформулировал его в этой определенной форме. Моя точка зрения, возможно, достаточно обозначена выше, но я пользуюсь возможностью подтвердить ее со всей обдуманностью. Я верю, что как с точки зрения литературной, так и социальной политики, мы должны поощрять свободное проникновение графичных и хлестких американизмов в наше просторечие, а энергичных и полезных американизмов (даже если они не абсолютно необходимы) — в наш литературный язык. В чем вред дублирования терминов, если только дубликаты сами по себе являются хорошими терминами? Например, возьмем слово «fall» (осень). Мистер Брандер Мэтьюз пишет: «Американец с чувством поэтического не может не предпочесть заимствованному слову «autumn» родное и более логичное слово «fall», которое британцы странным образом позволили выйти из употребления». Ну, «autumn» было достаточно ранним заимствованием. «Наши предки, — писал Лоуэлл (цитируемый мистером Мэтьюзом в той же статье), — к несчастью, не могли привезти с собой английского языка лучше, чем у Шекспира»; и на английском Шекспира (и Чосера) они привезли «autumn». Это слово обладает внутренней красотой, а также великолепными поэтическими ассоциациями. Я сомневаюсь, что даже Шекспир мог бы создать из «fall» такую красивую строку, как
"The teeming autumn, big with rich increase."
Я сомневаюсь, что Китс, если бы он написал «Оду осени» (Ode to the Fall), создал бы столь же чудесное стихотворение, как то, которое начинается
"Season of mists and mellow fruitfulness."
Тем не менее, мистер Мэтьюз совершенно прав, говоря, что «fall» имеет поэтическую ценность, внушение, атмосферу, присущую только ему. Я удивляюсь вместе с ним, почему мы его отбросили, и не вижу ни малейшей причины, почему бы нам его не вернуть. Британский литературный патриотизм, который считает делом чести никогда не говорить «fall», кажется мне таким же ошибочным, как и американский литературный патриотизм (если таковой существует), который ставит себе в заслугу никогда не говорить «autumn». Настаивая на таких локализмах (ибо исключительное предпочтение любому из терминов — не более чем это), мы могли бы со временем привести к серьезному расколу в языке. Конечно, нет причин, по которым мистер Лэнг должен заставлять себя использовать слово, которое ему не близко; но если «fall» близко мне, я думаю, мне должно быть позволено использовать его «без страха и упрека».
Возьмем теперь разговорное выражение. Насколько формальна и бесцветна английская фраза «I have enjoyed myself!» (Я хорошо провел время!) по сравнению с американской «I have had a good time!». У каждой, несомненно, есть свое применение. Я далек от того, чтобы предлагать, чтобы одно вытеснило другое. Именно в этом преимущество нашего лингвистического положения, что оно так колоссально расширяет запас полусинонимов в нашем распоряжении. Отвергать хлесткий американизм только потому, что мы могли бы, в крайнем случае, обойтись без него, — это, мистер Лэнг поймет этот хлесткий шотландизм, — «грешить против своих милостей».
Мистер Лэнг находится под некоторым заблуждением, я думаю, в своей вере, что, ожесточив наши сердца против американизмов, мы не воздвигнем барьера между собой и классическими авторами Америки. Он говорит: «Заметим, что они [американизмы] не встречаются у Готорна, По, Лоуэлла, Лонгфелло, Прескотта и Эмерсона, за исключением случаев, когда эти писатели сознательно воспроизводят разговоры на диалекте». Он сделал то же замечание по другому поводу; когда его оппонент (см. «Academy», 30 марта 1895 г.) открыл том Готорна и том Эмерсона и через пять минут нашел у Готорна: «He had named his two children, one for Her Majesty and one for Prince Albert» (Он назвал своих двоих детей: одного в честь Ее Величества, а другого в честь принца Альберта), а у Эмерсона: «Nature tells every secret once. Yes; but in man she tells it all the time» (Природа рассказывает каждый секрет однажды. Да; но в человеке она рассказывает его все время). Последняя фраза — та, которую мистер Лэнг явно подвергает своему запрету. Он остроумный и замечательный переводчик: я хотел бы, чтобы он перевел предложение Эмерсона с американского на английский без потери краткости, прямоты и простой саксонской силы. Со своей стороны, я не могу придумать ничего лучше, чем «In man she is always telling it» (В человеке она всегда рассказывает его), что кажется мне слабым суррогатом. «All the time», я полагаю, — это именно одна из тех фраз, которые мы должны принять с благодарностью — если, конечно, она уже не натурализована.
Мистер Лэнг особенно неудачлив, призывая Оливера Уэнделла Холмса в свидетели против своего особого и любимого отвращения «I belong here» или «That does not belong there». Пиша о «ненужных американизмах», он говорит: «Использование «belong» как нового вспомогательного глагола [странная классификация, кстати] — пример того, что мы имеем в виду. Доктор Оливер Уэнделл Холмс был суровым противником таких неологизмов». Я обращаюсь к Оксфордскому словарю, и единственная цитата, которую я нахожу под «belong» в этом значении, такова: «You belong with the last set, and got accidentally shuffled with the others» (Ты принадлежишь к последнему набору и случайно перемешался с другими). — О.У. Холмс, «Элси Веннер»». Но это, может сказать мистер Лэнг, в диалоге. Да, но не на диалекте. Я сильно ошибаюсь, если этот оборот не встречается в других местах у Холмса. Если бы мистер Лэнг в свободный час предпринял поиск, он мог бы попутно найти повод изменить свой взгляд на суровость антиамериканизма Автократа.
Пусть не подумают, что я недооцениваю услуги, которые здравым наставлением и бесценным примером мистер Лэнг оказал всем нам, кто пользуется английским языком. Консерватизм и либерализм так же неизбежны, нет, необходимы, в мире слов, как и в мире дел; и я надеюсь, мистер Лэнг не запишет мой либерализм в анархизм. Он и я в этой небольшой дискуссии просто играем свои отведенные роли. Я верю (и мистер Лэнг, вероятно, признал бы это, пожав плечами), что силы будущего на моей стороне. Могу ли я напомнить ему тот очаровательный анекдот о Теккерее и виконте Монке, когда они были соперниками-кандидатами на представительство Оксфорда в парламенте? Однажды они встретились на улице и обменялись несколькими словами. Расставаясь, Теккерей пожал руку своему оппоненту и сказал: «Прощайте; и пусть победит сильнейший!». «Надеюсь, что нет», — ответил виконт Монк с поклоном. Сто лет спустя, если какой-нибудь англоговорящий будущего случайно выкопает эту книгу из недр Британского музея или Библиотеки Конгресса и прочитает эти заключительные абзацы, я не сомневаюсь, он скажет — ибо бессмертную душу языка даже анархизм не может затронуть — «не всегда гонка достается быстрым, и не всегда битва — сильным».
СНОСКИ:
[V] Мистер Уокли сообщает, что слышал, как лондонский полицейский, говоря об уличной драке, сказал: «There's been a little scrappin'» (Тут была небольшая драка).
[W] «About a dozen ringers followed us into the church and stood around rubberin'» (Около дюжины зевак последовали за нами в церковь и стояли вокруг, глазея). «Gettin' next to the new kinds o' saddles and rubber-neckin' to read the names on the tyres» (Присматриваясь к новым видам седел и вытягивая шеи, чтобы прочитать названия на шинах). — «Арти». Автор в «Нью-Йорк Сан» говорит: «Я впервые услышал термин «rubbernecks» в Аризоне, около четырех лет назад, применительно к толпам зевак в игорных домах, которые стремились лучше рассмотреть игры, происходящие в процессе, вытягивая или сгибая свои шеи».
[X] «We didn't break into sassiety notes, but that cuts no ice in our set» (Мы не попали в светские хроники, но это не имеет значения в нашем кругу). — «Арти».
[Y] Выдержка из письма в «Чикаго Ивнинг Пост»: «Я вовсе не подписываюсь под насмешливым замечанием талантливого автора моего знакомства о том, что в Чикаго недостаточно культурных людей, чтобы заполнить вагон с захватом. Я спросил его, имеет ли он в виду вагон с захватом и прицеп, и он сказал: «Нет, просто один вагон». И я сказал ему прямо там, что не могу с ним согласиться».
КОНЕЦ