«Анархия и анархисты: История красного террора и социальной революции»

Использованная бомба была, несомненно, похожа на партию, обнаруженную несколькими днями ранее. Но как она отделилась и каким образом она была спрятана и контрабандно ввезена в руки Лингга после того, как он был помещен в новую камеру и поставлен под строгий надзор, — это вопросы догадок. Моя собственная теория заключается в том, что у Лингга был доверенный друг среди преступников низшего класса. Такому другу эта бомба была доверена для безопасного хранения в случае обнаружения бомб в его собственной камере, и когда они были найдены, он полагался на этого доверенного друга, чтобы помочь ему избежать виселицы. Никаким другим способом эта бомба не могла попасть в распоряжение Лингга, так как заключенный был обыскан несколько раз, и ничего не было найдено при нем. Сообщник должен был тщательно хранить бомбу и контрабандно передать ее ему в последний момент. Все указывало на то, что бомба была частью обнаруженных взрывчатых веществ, и ее использование полностью подтвердило мнение, которое я высказал шерифу Мэтсону и тюремщику Фольцу во время находки, что бомбы предназначались только для суицидальных целей и были принесены в тюрьму без какой-либо другой цели. В то время, когда это мнение было высказано, я подвергся суровой критике со стороны начальника Эберсольда и других — особенно газет — за выдвижение такой теории. Они утверждали, что бомбы были принесены, чтобы быть брошенными во время казни, чтобы не только убить всех, кто мог стать зрителем, но и позволить анархистам избежать повешения через смерть в общем разрушении вокруг них. Несколько газет даже зашли так далеко, что приписали это мнение «глупости Шаака».

За обреченными анархистами установили пристальное наблюдение, когда стало совершенно очевидно, что у них нет шансов избежать виселицы ни через вмешательство судов, ни путем помилования исполнительной властью. Однако до этого им предоставлялась некоторая свобода. Разумеется, за ними следили, но столь строгий надзор, который был введен впоследствии, тогда еще не практиковался. Посетителей допускали, и, хотя отдельные беседы не разрешались, заключенные и их друзья могли находиться в непосредственной близости друг от друга. Тем не менее, никаких запрещенных предметов замечено не было, поскольку среди тюремного начальства бытовало общее мнение, что, учитывая надежды заключенных на благоприятный исход усилий их адвокатов, никто из них не помышлял о самоубийстве.

Первым, что вызвало подозрения тюремщика Фольца, стали действия Энгеля примерно 1 ноября. По-видимому, в то время Энгель был очень нервным и беспокойным и достал немного морфия, чтобы успокоить нервы. Он принял чрезмерную дозу, и когда его обвинили в том, что он сделал это намеренно с целью самоубийства, он твердо настаивал на том, что принял слишком много по ошибке. Фольц посчитал, что никто не мог принять такую дозу иначе как с целью самоубийства, и решил впредь держать Энгеля под строгим надзором и не давать ему никаких лекарств, кроме тех, что назначены врачом. После этого случая за остальными также стали следить более пристально. Как я уже упоминал, всех их обыскивали через установленные промежутки времени.

Однажды, когда обыскивали Парсонса, Отто Фольц, сын тюремщика, протянул ему обычную белую рубашку. Парсонс на мгновение посмотрел на нее, а затем воскликнул:

«Боже мой! Вы что, собираетесь надеть саван на живого человека?»

После обнаружения бомбы обреченных анархистов перевели из их старых камер на нижний этаж, в ряд, где находилась камера Лингга. Парсонса поместили в камеру № 7, Фишера — в № 8, а Энгеля — в № 9. Когда Лингга перевели в ванную комнату, его товарищей снова подвергли обыску, а всю их одежду сменили в кабинете тюремщика. Пока проводилась эта процедура, Парсонс сильно разволновался и заметил:

«Если бы у меня была хоть одна из тех бомб, что были в камере у Лингга, я бы очень быстро со всем этим покончил».

Фишер также сделал подобное замечание. Он сказал, что готов умереть в любой момент и ему все равно, как он умрет. Он держался очень вызывающе и показывал, что говорит серьезно.

Поздно вечером 10 ноября губернатор Оглсби вынес решение по различным прошениям о помиловании. Оно гласит:

Штат Иллинойс, Исполнительная канцелярия, Спрингфилд, 10 ноября.

20 августа 1886 года в Уголовном суде округа Кук Август Спайс, Альберт Р. Парсонс, Сэмюэл Филден, Майкл Шваб, Адольф Фишер, Джордж Энгель и Луис Лингг были признаны виновными вердиктом присяжных и впоследствии приговорены к повешению за убийство Матиаса Дж. Дегана.

На этот вердикт и приговор была подана апелляция в Верховный суд штата. Этот суд после окончательного слушания и зрелого размышления единогласно оставил в силе решение нижестоящего суда.

Дело теперь поступает ко мне по ходатайству подсудимых для рассмотрения в качестве губернатора штата, если письма Альберта Р. Парсонса, Адольфа Фишера, Джорджа Энгеля и Луиса Лингга с требованием «безусловного освобождения» или, как они выражаются, «свободы или смерти», и протестующие в самых решительных выражениях против помилования или смягчения вынесенного им приговора, могут считаться прошениями.

Помилование, если бы оно было даровано, что могло бы подразумевать какую-либо вину со стороны любого из них, не было бы тем оправданием, которого они требуют. Вмешательство исполнительной власти на основаниях, на которых настаивают четверо вышеупомянутых лиц, ни в каком надлежащем смысле не может считаться осуществлением конституционного права на предоставление отсрочек, смягчение наказания и помилование, если оно не основано на моей уверенности в их полной невиновности в преступлении, в котором они признаны виновными.

Тщательное рассмотрение доказательств, содержащихся в материалах дела по суду над этими лицами, а также всего того, что утверждалось и требовалось в их пользу вне рамок протокола, не произвело на меня впечатления, которое могло бы поколебать вердикт присяжных или решение суда первой инстанции или Верховного суда, подтвердившего виновность всех этих лиц.

Поэтому, будучи убежденным в их виновности, я лишен возможности рассматривать вопрос о смягчении приговоров Альберту Р. Парсонсу, Адольфу Фишеру, Джорджу Энгелю и Луису Линггу до тюремного заключения в исправительном учреждении, поскольку они категорически заявляют, что не примут такого смягчения. Сэмюэл Филден, Майкл Шваб и Август Спайс объединились в прошении об «исполнительном помиловании». Филден и Шваб, кроме того, представили отдельные и дополнительные прошения о смягчении их приговоров. Хотя, как сказано выше, я убежден в виновности всех лиц, как это было установлено вердиктом присяжных, который был поддержан решениями судов, самое тщательное рассмотрение всего вопроса приводит меня к выводу, что приговор суда в отношении Сэмюэла Филдена и Майкла Шваба может быть изменен для каждого из них в интересах гуманности и без ущерба для общественного правосудия.

В отношении вышеупомянутых Сэмюэла Филдена и Майкла Шваба приговор заменяется пожизненным тюремным заключением в исправительном учреждении.

Что касается всех остальных вышеупомянутых подсудимых, я не чувствую себя вправе вмешиваться в приговор суда. Хотя я был бы рад прийти к иному выводу в отношении приговора подсудимым Августу Спайсу, Адольфу Фишеру, Джорджу Энгелю, Альберту Р. Парсонсу и Луису Линггу, я с сожалением должен сказать, что, осознавая всю торжественность обязательств моей должности, я не смог этого сделать.

Ричард Дж. Оглсби, губернатор.

Это развеяло последнюю надежду анархистов. Спайс сказал, что был готов к худшему и что подписал прошение Филдена и Шваба о помиловании только по настоянию мисс Ван Зандт.

На следующее утро после решения губернатора Филдена и Шваба перевели в тюрьму в Джолиете.

ГЛАВА XXXVI.

Последние часы обреченных — Планирование спасения — Настроения в Чикаго — Меры предосторожности полиции — Поиск утечки — Купорос для детектива — Охрана тюрьмы — Страх перед динамитом — Как анархисты провели свою последнюю ночь — Последние прощания — Парсонс поет «Энни Лори» — Установка виселицы — Сцены за пределами тюрьмы — Кордон офицеров — Миссис Парсонс устраивает сцену — Смертные приговоры — Мужество осужденных — В кандалах и саванах для могилы — Марш к эшафоту — Под свисающими веревками — Последние слова — «Hoch die Anarchie!» — «Мое молчание будет страшнее слов» — «Пусть будет услышан голос народа» — Путь к смерти — Подготовка к похоронам — Сцены в домах погибших анархистов — Путь к Вальдхайму — Хауэлл Трогден несет американский флаг — Надгробная речь капитана Блэка — Похороны — Речи Гротткау и Куррлина — Был ли Энгель искренен? — Его совет дочери — Любопытный эпизод — Адольф Фишер и его стража у смертного одра.

Анархисты Чикаго теперь пришли в отчаяние. Многие из них уже давно рассчитывали на худшее и объединились в небольшие группы, чтобы иметь возможность лучше планировать действия в пользу своих заключенных друзей с минимальным риском обнаружения полицией. Собираясь большими группами, они обнаружили, что многие их секреты стали мне известны, и после решения Верховного суда Иллинойса они поняли, что для успеха любого движения, которое они могут предпринять, необходимо сохранять все сведения о нем в кругу верных и доверенных лиц. Ведущие деятели организации, соответственно, перебрались в частные дома, как я уже упоминал.

Иногда к их собраниям общего характера присоединялись те, кто ранее был противником анархистов, но после решения суда Иллинойса тайно выражал сочувствие осужденным. Ободренные тем, что они считали растущими настроениями в пользу заключенных, эти тайные пособники в конце концов сбросили маски и, открыто выражая свои взгляды, многие из них быстро потеряли уважение и дружбу соседей, которыми ранее высоко ценились. С целью содействия общему изменению общественных настроений некоторые из этих сочувствующих даже открыли свои двери для анархистов, как я указывал в предыдущей главе. Но всякий раз, когда задумывался какой-либо рискованный проект, небольшие группы заговорщиков следили за тем, чтобы присутствовали только признанные и проверенные сторонники красного флага.

Именно в это время полиция раскрыла заговор с целью освобождения обреченных людей, и однажды детектив Шюттлер узнал о месте, где время от времени проводились многочисленные тайные совещания. Он находился под командованием мистера Эберсолда, который забрал его со станции на Чикаго-авеню с целью ослабить мой отряд, но, тем не менее, детектив нашел способ, даже будучи занятым в других направлениях, не спускать глаз с тайных революционных движений. Он слишком долго прослужил, чтобы потерять интерес к анархистским делам, и решил докопаться до сути слухов о тайных собраниях.

Узнав, что тайные заседания проводятся в комнате старого коммуниста по имени Теодор Аппель, по адресу: Западная Дивижн-стрит, 234, Шюттлер сразу же снял соседнюю комнату. В этой квартире был чулан, и, осмотрев помещение при удобном случае, он обнаружил, что, проделав отверстие в стене чулана, он может получить хороший обзор тех, кто может присутствовать на будущих собраниях. Соответственно, было проделано отверстие. Это дало ему прекрасную возможность как видеть, так и слышать. Некоторое время все шло хорошо, но в конце концов заговорщики стали подозрительными, обнаружив, что их секреты выходят за пределы их собственного круга, и, убедившись, что утечка произошла не из-за членов их собственной группы, они начали поиски. В результате был обнаружен наблюдательный пункт офицера. Это положило конец их совещаниям в том месте, но они решили отомстить человеку, который так навязчиво проявлял к ним интерес. С этой целью они решили провести имитационное собрание в старом помещении и там же, когда они убедились, что скрытый человек прильнул глазом к отверстию, выпустить струю из шприца, наполненного купоросом. Это должно было лишить зрения, а также обезобразить на всю жизнь лицо человека, который осмелился вторгнуться в их тайну. Однако я узнал об этом плане и предупредил офицера. Шюттлер больше никогда не приближался к этому чулану. Но он уже собрал всю необходимую информацию.

Заговорщики покинули это место, как молодые птицы покидают старое гнездо, с шумом и суетой, чтобы никогда не вернуться; но мы узнали, что они планировали освобождение своих друзей из тюрьмы.

Эта информация заставила власти быть начеку, и вполне возможно, что это своевременное обнаружение предотвратило побег из тюрьмы.

Но анархисты не теряли надежды. Когда они узнали, что Верховный суд Соединенных Штатов отказался вмешиваться в исполнение приговора, они стали еще более отчаянными, чем когда-либо. Если раньше они были мстительны, то теперь они были неистовы, и их планы теперь включали более радикальные и разрушительные меры. Они рассматривали предложения о подрыве здания тюрьмы с помощью динамита, и в суматохе и неразберихе, возникшей в результате разрушения части здания и гибели людей внутри, они планировали прорыв к нетронутой части, где содержались их товарищи, которых они таким образом спасли бы из рук правосудия. Этот дьявольский заговор серьезно обсуждался, и примерно в то время, когда «красные» убедились, что губернатор не встанет между их осужденными лидерами и виселицей, они даже зашли так далеко, что стали выступать за взрыв, который не только лишил бы виселицу ее жертв, но и убил бы тех, кого любопытство могло собрать вокруг тюрьмы незадолго до ожидаемого события. Если их товарищи должны умереть, они не должны умирать в одиночестве. Позор казни должен быть предотвращен, а врагам анархии преподан страшный урок.

Но тюремное начальство присоединилось ко мне в принятии самых жестких мер для предотвращения осуществления каждого из этих планов, и офицеры и детективы были расставлены в большом количестве вокруг здания, днем и ночью, чтобы следить за передвижениями подозрительных лиц. Когда решение губернатора было наконец объявлено, эта бдительность была удвоена, и мы убедились, что под тротуарами, окружающими здание, или поперек под переулком на западной стороне тюремного сооружения не было заложено никаких тайных мин.

ЧИКАГСКИЙ ВОДОПРОВОД. С фотографии.

Не только освобождение заключенных анархистов было целью многочисленных заговоров, о которых нам стало известно в это время. Один заговор, о котором мне сообщили, включал в себя бессмысленный план поджога и грабежа, и для облегчения этого предлагалось перерезать водоснабжение города путем разрушения стояка в башне водопровода. Каким-то образом заговорщики узнали точное место в башне, где заряд динамита произвел бы наиболее эффективное разрушение, и отчеты, представленные мне, показали, что этот проект обсуждался самым детальным образом. Поэтому в течение двух месяцев мы были обязаны держать дополнительную охрану у источника водоснабжения Чикаго, и задуманная атака «красных» не была предпринята.

В то время как заговоры снаружи тюрьмы встречали такую бдительность, обреченные заговорщики внутри казались спокойными и покорными. Они восприняли решение губернатора с необычайным хладнокровием и, чувствуя весь день, что завтра им предстоит встретиться с неизбежным, занимались своими земными делами, писали письма друзьям и родственникам и давали указания относительно распоряжения личными делами и публикации своих автобиографий и других рукописей. Рано вечером они приняли своих ближайших друзей и родственников, чтобы попрощаться с ними, и на протяжении всего этого тяжелого испытания оставались невозмутимыми. Слезы текли по бледным лицам жен, сестер и дочерей, когда произносились последние слова любви, но никакие эмоции отчаяния или горя, казалось, не волновали мужчин. Они были торжественны и стоически спокойны в своем поведении, и их усилия были в основном направлены на то, чтобы произнести слова ободрения и утешения. Когда окончательное прощание состоялось, они вернулись в свои камеры, и их последняя ночь на земле прошла за написанием писем и беседами со стражей у смертного одра. Никто из них не лег спать рано. Парсонс не искал своего ложа до полуночи, и даже тогда прошло некоторое время, прежде чем быстрые мысли, проносящиеся в его мозгу, позволили ему уснуть. Перед рассветом он нарушил тишину, напевая любимую песню своих ранних лет — «Энни Лори». Чистые тона, эхом разносившиеся по коридору, встревожили всех, кто не спал, и заключенные, и стража у смертного одра с готовностью склонили головы, чтобы уловить каждое слово и ноту. Когда Парсонс подошел к заключительной строфе, его голос дрогнул и запнулся, недвусмысленно показывая, что его чувства уступают место воспоминаниям о прежних временах.

Спайс лег отдохнуть поздно, но его мысли, когда он беседовал со своей стражей, казались занятыми событиями, которые привели его к участи убийцы. Он осудил вердикт как несправедливый и заявил, что люди вскоре увидят ошибку в том, что вешают людей за стремление к благополучию рабочего класса.

Фишер был самым тихим и самообладающим из всех, и он очень мало говорил даже со своей стражей. Он вскоре, по-видимому, погрузился в сон и, казалось, отдыхал спокойно.

Энгель также был удивительно самообладанным, и он последним лег на свое ложе — не потому, что его мысли занимало завтрашнее утро, а по другой причине, как станет ясно далее.

Во второй половине ночи, если бы кто-нибудь из них не спал, можно было бы отчетливо услышать ужасные приготовления к казни. За углом, в коридоре к северу от того, в котором находились их камеры, устанавливали виселицу, и, хотя звуки молотка были приглушены, эхо ясно говорило о характере работы, которой занимались плотники. Это был тот же эшафот, на котором три года назад итальянцы искупили смерть убитого соотечественника и на котором убийца Мулковски также понес наказание за свое гнусное преступление. Это было большое сооружение — достаточно большое, чтобы сбросить семерых человек, если бы первоначальный приговор суда был приведен в полное исполнение. К концу каждой веревки были прикреплены стовосьмидесятифунтовые грузы, чтобы обеспечить более тяжелое падение, и, таким образом, к рассвету ловушка смерти была готова для своих жертв.

Когда наступило утро, четверо анархистов встали рано, но каждый из них, казалось, хорошо отдохнул за ночь. Их поведение заметно не отличалось от других утр. После умывания они просмотрели утренние газеты, а затем позавтракали, принесенным из соседнего ресторана. Они ели довольно сытно, а затем каждый снова занялся написанием писем. Их послания были в основном адресованы их семьям и друзьям в городе, а некоторые — анархистам в других частях страны, и почти последние строки, которые они написали, были адресованы шерифу и коронеру и касались распоряжения их телами и личными вещами после смерти.

КАНУТ Р. МАТСОН. С фотографии.

В течение быстротечных утренних часов анархистов посетил преподобный мистер Болтон из Первой методистской епископальной церкви Чикаго, который пришел помочь в их духовной подготовке к смерти, но, хотя каждый принял его вежливо, все они отказались от его любезно предложенных услуг. У них не было веры в Евангелие, и они откровенно сказали священнику, что не нуждаются в его услугах. Они хотели умереть так же, как жили, не имея веры в Бога или человека как существа, возвышающегося над человечеством в целом. Некоторые из них даже вступили в дискуссию со священником, решительно опровергая каждый его довод, чтобы достучаться до их сердец; но разговор всегда заканчивался так же, как и начинался — категорическим отказом принять какое-либо духовное руководство или совет. Преподобный мистер Болтон был вынужден удалиться, не произведя никакого впечатления, и впоследствии мужчины относились ко всему этому самым безразличным и легкомысленным образом.

В то время как несчастные внутри, по-видимому, оставались невозмутимыми перед лицом своей неминуемой участи, снаружи тюрьмы царили волнение и возбуждение. Рано утром отряд полиции численностью в триста человек был направлен для поддержания порядка и недопущения в непосредственную близость к зданию всех лиц, не имеющих надлежащих документов или не имеющих должного поручительства. Через Мичиган-стрит и Иллинойс-стрит, на восточной стороне Кларк-стрит и на Дирборн-авеню на пересечении с двумя первыми улицами были натянуты прочные веревки, и внутри образовавшегося таким образом ограждения и у барьеров расхаживали отряды полицейских с блестящими штыками и винтовками Винчестера. Полицейские также находились в здании Уголовного суда и тюрьмы и на крыше, контролируя улицы внизу во всех направлениях. Таким образом, была создана самая полная система для отражения любой неожиданной атаки или любой насильственной враждебной демонстрации.

По мере приближения часа казни улицы за веревками заполнились людьми всех сословий и описаний, движимыми любопытством; но всех их заставляли двигаться полицейские, рассредоточенные вдоль дорог среди них, чтобы никакие группы не могли собраться и под влиянием момента спровоцировать ссору или бунт. Около десяти часов миссис Парсонс, одетая в траур и в сопровождении двух своих детей, подошла к веревкам и потребовала допуска, чтобы увидеть, как ее мужа «убивают по закону». Ей, конечно, деликатно отказали, и тогда она попыталась устроить сцену, но полиция оперативно вызвала патрульный фургон и отправила ее на станцию на Чикаго-авеню, где ее задержали до окончания казни. В течение первой половины дня тысячи людей проходили вблизи здания, но единственным удовлетворением, которое они получили за свои старания, был вид мрачных стен тюрьмы издалека. В целом толпа была удивительно организованной, хотя среди анархистов, которые искали близости к месту только для того, чтобы получить приказ «двигаться дальше», слышалось более или менее приглушенное ворчание. Они обычно искали утешения своим уязвленным чувствам в соседних салунах, где изрыгали страшные проклятия в адрес полиции, обещая отомстить со временем.

Внутри тюрьмы все было тихо, и, за исключением присутствия тех, кто пришел засвидетельствовать казнь, не было никаких особых признаков трагедии, которая должна была произойти. Чиновники тихо передвигались, делая предварительные приготовления, а несчастные анархисты курили, писали поспешные записки и время от времени болтали со своими сопровождающими.

В 11:30 шериф Мэтсон в сопровождении заместителей Хартке, Кливленда, Спирса и Питерса, тюремного врача Мойера и тюремщика Фольца вышел из тюремного управления и направился к камере, которую занимал Спайс. Железная решетчатая дверь была открыта, и Спайс вышел навстречу шерифу. Мистер Мэтсон сразу же приступил к чтению смертного приговора. Спайс слушал со скрещенными на груди руками, и не было никаких признаков нервозности или следов эмоций. Его чувства нельзя было угадать по его поведению. Лицевые мышцы оставались неподвижными, и никакой румянец не заливал обычную бледность щек, и бледность его лица не усилилась, когда были прочитаны последние страшные слова приговора. Шериф был заметно взволнован, и его голос временами дрожал. По окончании чтения Спайс лишь слегка склонил голову, а затем вышел в коридор в ответ на просьбу заместителей. Вокруг его груди был надет кожаный ремень шириной около полутора дюймов, чтобы привязать руки чуть выше локтей, а руки были скованы наручниками за спиной. Затем на него набросили белый муслиновый саван и слегка закрепили на шее и талии.

КАЗНЬ.

Пока эти детали выполнялись, шериф находился в камере Фишера, и была проведена та же программа подготовки. Анархист был закован в кандалы, связан и облачен в саван, и он наблюдал за каждой операцией с любопытным интересом, но без признаков смущения или слабости. Время от времени он слабо улыбался, и, казалось, его больше беспокоила трепетность заместителей, чем его собственная ситуация.

Тем временем смертный приговор был зачитан Энгелю, который вскоре был облачен в одеяния смерти. Он перенес все это стойко и казался даже менее обеспокоенным, чем его товарищи. Также полностью отсутствовало показное безразличие.

Парсонс последним вышел из своей камеры, и, стоя, принимая жуткую атрибутику, он старался не выказывать признаков страха. Он держался хорошо, хотя, очевидно, боролся со своими внутренними чувствами.

Торжественный марш к эшафоту начался с шерифа во главе. В восточном углу северного коридора стоял эшафот. Внизу и перед ним были скамьи для двухсот зрителей. Смертельная процессия двигалась медленно и размеренным шагом. По мере приближения к углу шаги стали отчетливо слышны собравшимся. Когда послышалось шарканье ног по железной лестнице, ведущей к первой галерее, которая была на одном уровне с виселицей, гул разговоров стих, и все взгляды были устремлены на место, откуда впервые должны были показаться анархисты. Прошло лишь мгновение, и затем Спайс, Фишер, Энгель и Парсонс, один за другим, появились в поле зрения, каждый с заместителем рядом. Достигнув своих мест на люке, они повернулись к зрителям. Спайс, как только увидел аудиторию, бросил на нее презрительный взгляд, и после этого его глаза, казалось, были устремлены на какой-то невидимый объект в коридоре над головами зрителей. Фишер лишь на мгновение посмотрел вниз на непокрытые головы, а затем его глаза блуждали в разных направлениях. Энгель казался самым безразличным из всех и обвел аудиторию холодным взглядом, как будто она состояла из друзей. Парсонс был превосходно напряжен, и его взгляд, после короткого взгляда на тех, кто был внизу, твердо устремился в сторону ярусов камер.

Как только те, кто был на платформе, заняли отведенные им позиции, нижние конечности четырех анархистов были связаны. Это было сделано очень быстро. Петли, свисающие над головой, были затем сняты с крюков, и Спайс первым получил веревку на шею. Петля была затянута немного туго, и, заметив беспокойство, которое она ему доставила, заместитель мгновенно немного ослабил ее. Спайс слабо улыбнулся в знак признательности за доброту и снова, казалось, был спокоен. Никакой дрожи не было заметно во время регулировки веревки. Другой заместитель затем поместил веревку на шею Фишера, который, чтобы облегчить ее правильную регулировку, слегка согнул свою высокую фигуру и принял ее с наклоненной головой, пока узел не оказался на своем месте под левым ухом. Энгель принял петлю так, как если бы это было украшение, которое дружеские руки собирались возложить ему на плечи, и несколько раз он поворачивал голову, чтобы обменяться словом или двумя с заместителем, сопровождая свои шепотом произнесенные слова улыбкой. Парсонс стоял невозмутимо, когда подошла его очередь, и казался совершенно безразличным к операции. Теперь были принесены свободные белые колпаки, и, как только они появились в поле зрения, Фишер и Энгель слегка повернули головы влево и на секунду заговорили со своими заместителями. Спайс первым, Фишер вторым, затем Энгель и Парсонс последним — таков был порядок, в котором надевались колпаки, и головы были едва закрыты, навсегда перекрыв дневной свет, как все поняли, что настал роковой момент. Во время всех предварительных приготовлений не было замечено ни расслабления нервов, ни выражения муки или отчаяния. Теперь напряжение тишины было болезненным. Но внезапно из уст Спайса вырвалось восклицание, которое поразило слушателей, как ударом.

«Вы можете задушить этот голос, — сказал он ясным, но приглушенным тоном, — но мое молчание будет страшнее слов».

Спайс едва успел произнести свои последние слова, когда Фишер закричал:

«Это самый счастливый момент в моей жизни. Hoch die Anarchie!»

Энгель немедленно подхватил это чувство и сильным голосом, с ярко выраженным немецким акцентом, закричал:

«Да здравствует анархия!»

Парсонс затем возвысил голос и твердым, размеренным тоном воскликнул: «О люди Америки!»

Затем, понизив голос до умоляющего тона:

«Мистер шериф, позвольте мне сказать несколько слов?»

Снова повысив голос, не дожидаясь ответа, и продолжая на одном дыхании, он сказал:

«О люди Америки, пусть будет услышан голос народа».

Последнее слово едва сорвалось с его губ, когда был дан сигнал неизвестному и скрытому человеку в караульной будке за платформой, веревка, удерживающая люк, была перерезана, и четыре тела устремились вниз в пространство. Интервалы между надеванием колпаков, высказываниями и падением были всего несколько мгновений, но это были мгновения, которые казались часами. В первое мгновение после падения все тела казались неподвижными, но сразу же одно за другим начали совершать резкие конвульсии, конечности сокращались, грудь вздымалась от спазмов, а руки судорожно тряслись. Прошло целых восемь минут, прежде чем последний стал обмякшим и безжизненным. Тела, однако, оставались висеть в течение двадцати шести минут, а затем их поместили в простые гробы, готовые к передаче родственникам. Жюри, выбранное шерифом для засвидетельствования смерти, как того требует закон, затем осмотрело останки и подписало обычные юридические свидетельства. В состав жюри входили доктор Фердинанд Хенротин, доктор Денслоу Льюис, доктор Г. А. Холл, доктор Гарри Браун, доктор Дж. Б. Эндрюс, доктор М. У. Томпсон, Джон Н. Хиллс, Уильям Б. Кип, экс-шериф Джон Хоффман, Эдвин Уинн, Джордж Ланц, Джордж М. Моултон, Джон Л. Вудворд и Х. Л. Андерсон.

Впоследствии было установлено, что ни у одного из анархистов не были сломаны шеи и что смерть в каждом случае наступила в результате удушения.

В течение полутора часов гробы были вывезены, тела Спайса, Парсонса и Фишера были приняты комитетом Центрального профсоюза, а тела Энгеля и Лингга — другом миссис Энгель. Тело Лингга покоилось в женском отделении тюрьмы. Незадолго до своей смерти изготовитель бомб выразил желание, чтобы его тело покоилось рядом с телом Энгеля и чтобы оно было передано на попечение семьи Энгеля, так как у него самого не было родственников в Америке.

ДЖОН А. РОШ. С фотографии.

Останки Спайса, Фишера и Парсонса были доставлены в похоронное бюро по адресу: Милуоки-авеню, 596, а останки Энгеля и Лингга — в аналогичное заведение по адресу: Милуоки-авеню, 186, и там после того, как тела были предварительно забальзамированы, были предоставлены дорогие и декоративные гробы. Впоследствии они были перевезены в дома их соответствующих родственников, и сразу же были начаты приготовления к грандиозной демонстрации на похоронах в следующее воскресенье.

Как только каждый гроб был доставлен родственникам, сотни анархистов стекались, чтобы увидеть останки. Другие тоже — мужчины, женщины и дети, движимые болезненным любопытством, — толпились, чтобы посмотреть на мертвых. Семьи почти постоянно плакали, и глубоки были стенания о судьбе их близких. Миссис Парсонс была в припадках горя, и ее пришлось почти насильно увести от гроба мужа. Ее проклятия в адрес полиции были громкими, и она решительно отказывалась от всякого утешения. В доме Спайса было много слез, и никто не был более глубоко тронут, чем мисс Ван Зандт. Скорбь миссис Энгель и ее дочери была более сдержанной, но, тем не менее, острой и мучительной. То же самое было и в доме Фишера.

Тем временем приготовления к похоронам продолжались, и комитет, отвечавший за них, решил, что они должны быть проведены с величайшей пышностью, церемониями и демонстрацией. Они хотели, чтобы по этому случаю красный флаг снова был развернут и развевался над телами тех, кого они считали мучениками. Полиция узнала об этом, и когда комитет обратился к мэру Рошу за получением необходимого разрешения на процессию, он твердо выступил против красного флага.

«Американский флаг, — сказал он, — достаточно хорош для нас, и он достаточно хорош для вас. Если этот флаг вас не устраивает, мне жаль. Никакой красный флаг никогда не займет его место, пока я являюсь мэром Чикаго».

Наступило воскресенье, 13 ноября, и каждая анархистская организация в городе вышла на похороны. Процессия, которая началась рано утром, сначала заехала к дому Спайса, Брайсон-стрит, 154, за гробом редактора, а затем направилась к дому миссис Парсонс на Милуоки-авеню, 785. После того как гроб Парсонса был помещен в катафалк, процессия достигла дома Фишера, а затем дома Энгеля, и когда все катафалки выстроились в ряд, вся похоронная процессия проследовала по Милуоки-авеню, затем к Лейк-стрит, а оттуда по Пятой авеню к депо Висконсинской центральной железной дороги. У каждого из домов казненных анархистов к кортежу присоединялись друзья и различные общества, членами которых были погибшие, и с этими пополнениями процессия, когда она наконец двинулась к месту назначения, насчитывала не менее шести тысяч человек. Катафалки были нагружены цветами, венками и другими цветочными дарами, и за каждым следовали экипажи с плакальщиками. Сразу за катафалком Спайса ехал экипаж с миссис и мисс Ван Зандт, матерью и дочерью, а также миссис Спайс, матерью, и мисс Гретхен, сестрой покойного. Вдоль всего маршрута тротуары были переполнены, и должно быть, более пятидесяти тысяч человек наблюдали за процессией, когда она проходила. Сотни людей собрались у домов до начала процессии, и когда они присоединились к толпам, уже находившимся на Милуоки-авеню, улицы стали почти непроходимыми. Полицейские были расставлены на различных углах улиц, и они давали участникам процессии достаточно места для беспрепятственного движения. Процессии не хватало музыки, было нанято несколько оркестров, и «Марсельеза» и «Энни Лори» были мелодиями, которые слышались чаще всего.

Отсутствие красного знамени на улице было замечено, но, казалось бы, вопреки приказам мэра, два красных флага украшали гробы Энгеля и Лингга. Что было еще более значимым, так это тот факт, что ни одного флага Союза не несли в процессии. Только когда анархисты достигли Лейк-стрит, красно-бело-синий флаг был развернут на ветру, и это было сделано не анархистом, а Хауэллом Трогденом, ветераном гражданской войны. Это была эмблема небольшого размера и из дешевого материала, но он держал ее высоко над головой и гордо нес перед кортежем, вплоть до самого депо, к большому смущению и огорчению «красных». Когда кто-то из толпы, собравшейся вокруг него и подбадривавшей его в пути, выразил протест, он вызывающе воскликнул на простом, хотя, возможно, и не элегантном языке:

«Что, свернуть знамя нации, за которую я сражался? Ни за что! Можете быть уверены, я буду нести этот флаг, и я убью первого, кто попытается вырвать его у меня. Я пролью свою кровь, чтобы удержать его там».

И флаг остался там.

Прибыв в депо, различные организации сели в ожидавшие поезда, и вскоре после часа дня все отправились на кладбище Вальдхайм, расположенное примерно в девяти милях к западу от Чикаго. Был пасмурный, холодный день, но, тем не менее, огромное стечение людей последовало за останками к склепу, в котором они были временно помещены. Те, кто непосредственно руководил организацией похорон, были Фрэнк А. Стаубер, Х. Линнемейер, Джордж Шиллинг, Р. М. Берк, Джулиус Леон, Эдвин Геттге, Чарльз Ф. Сейб, Эрнст Лицман, Х. Ульхарн, Ф. Г. Билефельд, Уильям Урбан, доктор Эрнст Шмидт и Т. Дж. Морган, все члены Комитета обороны и Ассоциации амнистии.

После того как гробы были помещены в склеп, капитан У. П. Блэк занял позицию у входа и произнес надгробную речь. Завершая свое обращение, он сказал, говоря о дне, «когда воцарится праведность»:

«Мы с нетерпением ждем этого дня. Мы надеемся на него. Мы ждем его, и с такой надеждой в наших сердцах разве не можем мы применить суждение милосердия к любым ошибкам в политике или действиях, которые могли быть допущены кем-либо из тех, кто, признавая возвышенную и славную надежду в своих сердцах, устремился навстречу ей? Мы здесь сегодня днем не для того, чтобы плакать. Мы здесь не для того, чтобы скорбеть о наших мертвых. Мы здесь, чтобы отдать своим присутствием и своими словами дань нашей признательности и свидетельство нашей любви. Я любил этих людей. Я не знал их, пока не узнал их во время их тяжких страданий и мук. По мере того как проходили месяцы и я находил в жизнях тех, с кем беседовал, свидетельство их любви к людям, их терпения, кротости и мужества, мое сердце было пленено их делом. За это у меня нет оправданий. Если кто-то из вас чувствует, что подступают слезы, послушайте последние слова, сказанные одним из них, наших мертвых.

«Не приходите к моей могиле с вашим трауром, с вашими стенаниями и слезами, с вашими предчувствиями и страхами. Когда мои губы онемеют, не приходите так. Не приносите длинную вереницу экипажей; не приносите катафалк с развевающимися перьями, освещенный призрачной славой смерти; но с руками на моем сердце позвольте мне отдохнуть. Вы, кто остался на этом пустынном берегу, чтобы страдать в одиночестве, я глубоко сочувствую вам. Для меня больше нет трудностей, горечи, сердечной боли и раздоров, печали и скорби жизни, но слава божественного, которая принадлежит мне. Бедные создания, боящиеся тьмы, которые стонут при виде мук в нашей безмолвной ночи, идите к моей гробнице. Не звоните в торжественный колокол — мне хорошо».

«Говорили, что эти люди не знали религии. Я отвергаю это обвинение. Я знаю только одну религию — религию, которая стремится проявить себя через служение Богу — или высшему благу — через служение человечеству в его муках и часах отчаяния. И один из них, наших мертвых, находясь в самой тьме приближающейся смерти, сказал такими словами: «Моя религия такова: Жить правильно. Поступать правильно — значит жить правильно, а служение человечеству — это мое поклонение Богу».

«Я помню, что столетия назад было написано словами, которые никогда не исчезнут: «Делающий праведность праведен, подобно как Он праведен». Для человечества невозможно иное представление о том, что мы называем Богом, кроме представления, которое зажигает нашу жизнь в служении нашим ближним. Но я не должен задерживать вас. Нет необходимости умножать слова в таком присутствии, как это. Бывают времена, когда молчание страшнее слов; когда люди, движущиеся к высшему исходу жизни, могут сказать, стоя ногами на земле и протягивая руки в неизвестность, в возвышенном порыве энтузиазма: «Это самый счастливый момент в моей жизни» (последние слова Фишера), а затем в этот час могут радоваться за дело, которому они отдали свои жизни (как это сделал Энгель), и люди в этот час, забывая о себе, могут говорить о голосе народа (последние слова Парсонса), пока речь не умолкнет навсегда, какая нужда стоять рядом с такими людьми и умножать слова?

«Я говорю, что ошибка может быть вполне забыта в славе цели, которую мы осуждаем — возможно, из-за чрезмерной поспешности. Я говорю, что какой бы ни была их вина, эти люди, которых они любили и в чьем деле они умерли, могут вполне закрыть том, запечатать запись и отдать наши губы восхвалению их героических дел и их возвышенного самопожертвования».

Несколько недель спустя были приняты меры для окончательного погребения тел. Подходящий участок был куплен на деньги, собранные «Комитетом обороны», и, соответственно, в воскресенье, 18 декабря 1887 года, анархисты были приглашены в Вальдхайм, чтобы стать свидетелями последнего обряда над погибшими заговорщиками. Был холодный, пронизывающий день, и присутствовало всего около тысячи человек. Останки пяти анархистов были извлечены из склепа, гробы открыты, и тела осмотрены всеми желающими. Затем их поместили в одну могилу, и тяжелая надгробная плита была опущена и прочно сцементирована для их защиты. Ораторами по этому случаю были мистер Бьюкенен из Чикаго, Пол Гротткау из Милуоки и Альберт Куррлин из Сент-Луиса. О направленности речи Гротткау можно судить по следующему отрывку:

«Эти холодные комья глины были первыми подношениями, потребованными от нас, но они не будут последними. Наши господа верили, что с их помощью они смогут уничтожить идею и идеалы, которые они представляют. Они воображали, что пятикратная виселица навсегда задушит свободу. Как они преуспели, покажет будущее. Пусть они воздвигают свои виселицы, ставят их миллионами, и они никогда не уничтожат славные принципы. Ни все их револьверы, их арсеналы штыков и пулеметов Гатлинга, ни все их ощетинившиеся ряды пушек не могут победить нас. («Браво!» «Браво!») С этой земли слава наших мучеников и наших принципов разойдется по всему миру. Наши задушенные поставлены во главе колонны. Их имена навсегда будут самыми яркими на страницах истории. Партийная ненависть или междоусобная борьба не могут омрачить их лавры. Они были поборниками униженного и ограбленного человечества. Они долго и мужественно сражались за нас; они умерли, чтобы служить нам; и больше этого человек сделать не может. Нам остается только выполнить свой долг, как они выполнили свой. Нас должен двигать их дух. Все низменные личные желания должны покинуть нас. Мы должны продолжать нашу организацию. Мы должны быть непоколебимо верны принципам, которым они нас научили — великим принципам, которые освободят обездоленных и порабощенных пролетариев и изгонят всякую несправедливость с лица земли. Братья, они (указывая на пять гробов) выполнили свой долг; давайте выполним наш».

Куррлин завершил свое обращение следующим образом:

«Нас постоянно покупали, продавали и предавали у избирательных урн (Аплодисменты.) Эти герои и истинные люди хорошо обдумали глупость полагаться на избирательный бюллетень и с твердыми сердцами и звучными голосами указали путь мыслящим и храбрым.

«Их больше нет. Будет ли жертва этих благородных жизней плодотворной или нет? Будет, должна быть. Пусть этот страшный акт сплотит нас. Давайте будем более возвышенными, более твердыми, чем когда-либо. У вас есть ваша Голгофа. Позаботьтесь о том, чтобы у вас была ваша Пасха, и пусть она наступит скоро. Вы обязаны перед собой и своими семьями всегда чтить этих мертвых. Если в какое-то время вы почувствуете усталость души или разочарование, совершите паломничество к этому священному месту и получите новые силы для борьбы. Пусть тюрьма, даже виселица, будут бессильны опрокинуть вашу цель. Давайте бороться за правду, за справедливость, свободу и истинное братство, пока народы земли не станут нами и с нами, пока народы не возродятся, и чистые руки и чистые сердца не получат власть править». (Аплодисменты.)

После окончательного погребения мертвых, возможно, стоит поинтересоваться, продолжал ли кто-либо из них верить в анархию, когда увидел, что от своей участи не уйти. Тот, в чьей вере больше всего сомнений, — это Энгель.

Нередко бывает так, что люди, приговоренные к смерти — будь то через повешение или иным способом, — прилагают огромные усилия, чтобы умереть достойно, и, каковы бы ни были их истинные чувства, правда умирает вместе с ними. Редко кто раскрывает свои подлинные мысли от всего сердца. В данном случае Энгель был человеком, известным своей трезвостью и искренностью, который верил, что все сказанное им — правда и истина, и который свободно выражал свои взгляды перед всеми своими сторонниками. Он исповедовал те же взгляды перед публикой вплоть до момента своей смерти, и его последними словами были: «Да здравствует анархия!». И все же он чувствовал иначе. Общеизвестный факт, что люди, приговоренные к смерти, до последней секунды придерживаются позиции, что они правы в своих мнениях или доктринах, либо симулируют невиновность. Что касается Энгеля, то улики показали, что он часто посещал различные места по ночам, чтобы присутствовать на собраниях анархистов, и на многих из них выступал с речами. В некоторых случаях его сопровождала единственная дочь, смышленая девушка лет пятнадцати-шестнадцати, и она часто слышала от него то, чего не должна была слышать. Но девушка ничего не могла с этим поделать. Она была там и вынуждена была слушать. После этих собраний они вместе возвращались домой, и общество дочери всегда доставляло Энгелю огромное удовольствие. Она также была очень привязана к отцу и, естественно, все, что она слышала от него, считала истиной, питая к нему самое полное доверие. Энгель знал обо всем этом, и во многие ненастные ночи она отважно преодолевала непогоду, чтобы быть рядом с ним на собраниях, которые он считал своим долгом посещать. Она цеплялась за его руку, и сквозь снег и бурю они противостояли стихии. Когда наступила последняя ночь Энгеля на земле, он попросил шерифа и тюремщика позволить его любимой дочери остаться с ним на ночь, и, поскольку чиновники убедились, что в этом нет никакого злого умысла, просьба была удовлетворена. Это была ночь 10 ноября, и юная Мэри скрашивала отцу долгие часы. Казалось, Энгеля что-то тяготило, но он воздерживался от разговоров до самого момента ее ухода. Было очевидно, что Энгель глубоко заботился о ее благополучии, несмотря на свою показную невозмутимость. В теории он всегда выражал величайшее восхищение Луизой Мишель и при каждом удобном случае превозносил эту француженку за ее мужество в перенесении тюремного заключения и готовность пожертвовать жизнью ради анархии. Но он считал теорию и практику вещами отдельными и различными, и перед лицом смерти его мысли были заняты будущим его дорогого ребенка. Должна ли она принять анархию и пойти по его стопам, продолжая его дело там, где он остановился? Это волновало Энгеля, и он вскоре решил этот вопрос. Серьезным и искренним тоном, очень сильным голосом он сказал по-немецки:

«Mein liebes Kind, kümmere dich nicht um Anarchie. Du siehest wie es mir geht. Und vergesse diese Worte nicht so lange du lebst». (Перевод: «Милое дитя, не беспокойся об анархии. Ты видишь, в каком я положении. Не забывай эти слова, пока живешь».)

СУВЕНИР КИРЛАНА.

Я счастлив отметить это в заслугу Энгелю. Он осознавал, что некоторое время был неправ, и у него хватило мужества предостеречь дочь от принятия анархии. Он хотел, чтобы она сохранила доброе имя и выросла достойной женщиной.

Приведенные мною слова верны до буквы, именно так, как они были сказаны Энгелем своей дочери в указанное мною время, и как бы яростно анархисты ни отрицали это, истина останется истиной. Добавлю даже, что не сомневаюсь: товарищи Энгеля разделяли подобные чувства.

Другие обреченные анархисты, однако, держали свои мысли при себе, и, по-видимому, никому не удалось проникнуть в их истинные чувства. Спайс и Парсонс были подчеркнуто сдержанны, а Фишер имел суровый вид, который смягчался только в общении с близкими и доверенными друзьями. Небольшим исключением из этого правила стало его поведение по отношению к своему тюремному надзирателю Джону Б. Кирлану. Говоря о Фишере, Кирлан, который был заместителем в здании тюрьмы, рассказывает:

«В начале февраля 1887 года я был приставлен к Фишеру в качестве надзирателя. Когда я только заступил на дежурство, Фишер не особо стремился к моему обществу, но через неделю или около того мы подружились. Он попросил меня сыграть с ним в карты, и я часто присоединялся к его игре. Мы играли на воображаемое и невидимое пиво. Иногда проигрывал я, а иногда он. Тот, кто проигрывал, обычно требовал реванша, и на следующую ночь мы «отыгрывались», и так мы привыкли проводить вечера вместе вплоть до последних нескольких ночей перед 11 ноября. Фишер в это время находился в камере № 28, второй ряд. Он очень привязался ко мне и всегда был рад меня видеть. Он доверял мне больше, чем любому другому офицеру в здании, и я был с ним почти все утро 11 ноября. Когда было около одиннадцати часов того утра, он сказал:

«Ну, Джон, как насчет пива, которое ты мне должен?»

Я был так сильно удивлен, что не мог ему ответить. Затем Фишер обнял меня за шею и сказал:

«Дорогой Джон, мы должны расстаться».

В то же время он поцеловал меня в щеку. Это был тяжелый момент для меня, так как я очень привязался к нему. Пока я его знал, он никогда не сквернословил и не говорил ничего, что было бы недостойно джентльмена. Он спросил меня:

«Джон, ты будешь помнить меня?»

Я сказал: «Да, но я хотел бы иметь что-то на память о тебе».

Затем он вытащил из кармана карточку и написал на ней следующие слова:

«Свобода или смерть. Адольф Фишер, тюрьма округа Кук, 11 ноября 1887 года».

Эта карточка была передана мне за сорок пять минут до его смерти, и я уверен, что это были последние слова, которые он написал в своей жизни».

Факсимиле карточки приведено на другой странице.

В номере «Фрайхайт» от 16 марта напечатано то, что они называют литературным завещанием Лингга. В предисловии к статье говорится, что, находясь в тюрьме, изготовитель бомб вырезал красивую шкатулку, которую незадолго до смерти подарил Иоганну Мосту в качестве сувенира. В потайном отделении этой шкатулки находилась маленькая книжка, на страницах которой Лингг начертал свои мысли, и из которой извлечено следующее:

«Что такое анархия?

Достойное человека существование на протяжении всей жизни, гарантированное каждому посредством полной индивидуальной свободы, при этом все человеческие потребности удовлетворяются через равное участие в пользовании всеми продуктами общества.

Свободное общество (анархия) находит свои границы только в границах самой земли.

Цель анархии — обеспечить наибольшее возможное счастье для всех.

Эта цель достигается путем полного искоренения всякого господства.

Господство олицетворяют эксплуататоры (Ausbeuter) и тираны.

Искоренение их, учитывая источники их власти, лучше всего может быть достигнуто с помощью динамита.

После такого искоренения рабочие организуются в соответствии со своими склонностями для защиты и потребления.

Централизация — т. е. подчинение различных групп производства и потребления клике, состоящей из отдельных лиц, или даже большинству общества — нежелательна, поскольку таким образом будет установлено другое господство, и это сделает призрачной заявленную цель свободного общества — анархию».

При написании этой книги я стремился всегда быть справедливым и честным. Хотя я сделал все, что в моих силах, и использовал все способности, данные мне Богом, чтобы выследить и победить анархию, и хотя я верю сейчас, как и всегда верил, что люди, принявшие смерть от руки правосудия в тюрьме округа Кук, заслужили свою участь, я также верю, что есть те, кто не был повешен и, вероятно, никогда не будет, кто морально столь же виновен и заслуживает даже более суровой участи, чем та, что постигла людей, чьих жизней потребовал закон. Ибо эти трусы — эгоистичные, подлые заговорщики, которые сражаются из засады и ничем не рискуют, — не заслуживают даже сочувствия тех бедных глупцов, которых они ведут к гибели. Я твердо верю, что Энгель, Лингг и Фишер были, по крайней мере, искренни в своих убеждениях и честны в своей вере и своих высказываниях. Спайс, я думаю, был приведен к своей участи тщеславием и всепоглощающим желанием известности.

В своих расследованиях я, конечно, тщательно изучал биографии всех анархистов, арестованных по моему приказу, и скажу прямо: ни одного нечестного поступка в отношении прав собственности не было поставлено в вину никому из них. Лингг, в частности, был до крайности честен и добросовестен в своих отношениях с ближними. На следующий день после бойни на Хеймаркет он оказался без гроша и по этой причине поначалу отказывался принимать пищу, предложенную ему за столом Зелигера.

«Я не могу пользоваться тем, что принадлежит вам и вашей жене, — сказал он, — и тем, за что не могу заплатить. Вы так же бедны, как и я».

«Ты должен делиться с нами, пока у нас есть еда», — ответил Зелигер; но только после долгих уговоров Лингг согласился утолить свой голод.

Хотя показная храбрость перед лицом смерти на виселице ничего не значит — я видел, как трусливые подлецы встречали свою кончину, словно сценические герои, — я верю, что Лингг, Энгель и Фишер умерли бы спокойно и мужественно даже без стимуляторов, которые всегда дают осужденным перед роковым моментом и которые, конечно, были даны этим четырем людям, прежде чем их подвели к роковой ловушке, отправившей их в вечность. Лингг, в частности, на протяжении всего срока своего заключения, долгих месяцев суда и вплоть до самого дня, когда он так трагически ушел из жизни, проявлял последовательность и решимость, которые были бы героическими, если бы он не был марионеткой коварных людей, видевших в пылкости его темперамента и в непреодолимой силе его восторженной энергии средство для продвижения и осуществления гнусных заговоров, с которыми у них не хватало мужества открыто себя ассоциировать. Повторяю еще раз: есть те, кто до сих пор не повешен, кто даже сейчас красуется перед доверчивой публикой как апостолы рабочего дела и чья трусость удерживает их вне досягаемости закона, кто заслуживает большей доли общественного порицания. Некоторые из них, и другие подобные им, все еще действуют среди нас и среди всех сообществ, в которых революционеры видят шанс сделать пропаганду на разногласиях между работодателями и наемными работниками. Я надеюсь, что одним из результатов моей книги станет открытие глаз честным рабочим на тот факт, что те, кто проповедует насилие, и те, кто сеет смуту и усиливает недовольство, являются врагами честного труда.

ГЛАВА XXXVII.

Анархия сегодня — Фонд для семей осужденных — Собрано 10 000 долларов — Распоряжение деньгами — Фестиваль скорби — Посмертное письмо Парсонса — Памятник на Хеймаркет — Нынешняя сила недовольных — 7300 революционеров в Чикаго — Ядро отчаявшихся людей — Новая организация — Строительные общества и воскресные школы — Чему учат детей — Образование и богохульство — Тайная пропаганда — Бодендик и его приключения — «Мятежный бродяга» — Заговор с целью убийства Гриннелла, Гэри и Бонфилда — Арест заговорщиков Гронека, Чапека, Севича и Хлебоуна — Рассказ Хлебоуна — Гронек отправлен в тюрьму.

ВОПРОС, который естественно возникнет у читателя в это время: каково нынешнее состояние анархии в Чикаго? Стала ли ужасная участь осужденных заговорщиков спасительным уроком для остальных, или пропаганда все еще ведется?

К сожалению, на эти вопросы приходится отвечать образом, который не способствует успокоению общественных опасений.

После смерти и погребения казненных лидеров среди анархистов наступил период затишья. Они казались ошеломленными ударом, который был нанесен по ним, но впечатление вскоре рассеялось, и через короткое время они стали такими же неистовыми, как и прежде.

Их первой задачей было обеспечить семьи погибших, и для этой цели был быстро собран фонд в 10 000 долларов. Из этой суммы, как ни странно, 4000 долларов были вложены в четырехпроцентные облигации округа Кук. Эта сумма предназначалась в качестве резервного фонда для поддержки семей, а остальные деньги они выплачивают семьям еженедельными взносами. В день Нового года 1888 года каждой из семей было выдано по 202 доллара наличными, а миссис Парсонс, миссис Филден и миссис Энгель были предоставлены ссуды в размере 400 долларов каждой. Эти ссуды вычитаются небольшими суммами из еженедельных пособий этим женщинам. Позже в том же году были найдены средства, чтобы отправить миссис Парсонс в лекционное турне по Англии — авантюру, которая не увенчалась заметным успехом, если верить сообщениям, ибо английские недовольные выказали явное неодобрение динамитным призывам миссис Парсонс.

Деньги до сих пор собираются на памятник на кладбище Вальдхайм, который должен стать местом паломничества анархистов со всей страны. В связи с этим революционеры учредили «Фестиваль скорби», как они его любопытно называют, в годовщину казни.

На поминальных мероприятиях, состоявшихся на кладбище 11 ноября 1888 года, самым интересным эпизодом стало чтение следующего письма Альберта Р. Парсонса своим детям, которое по его указанию оставалось запечатанным в течение года. Оно гласило:

Тюремная камера № 7, тюрьма округа Кук, Чикаго, Иллинойс, 9 ноября 1887 г. — Моим дорогим, драгоценным маленьким детям, Альберту Р. Парсонсу-младшему и его сестре Лулу Эде Парсонс: Когда я пишу это слово, я ставлю пятно на ваших именах слезой. Мы больше никогда не встретимся. О, мои дети, как глубоко, нежно ваш папа любит вас. Мы проявляем свою любовь, живя ради наших любимых; мы также доказываем свою любовь, умирая, когда это необходимо, ради них. О моей жизни и причине моей неестественной и жестокой смерти вы узнаете от других. Ваш отец — добровольная жертва на алтаре свободы и счастья. Вам я оставляю наследие честного имени и исполненного долга. Берегите его, подражайте ему. Будьте верны себе, тогда вы не сможете быть фальшивыми по отношению к другим. Будьте трудолюбивы, трезвы и жизнерадостны. Ваша мать! Ах, она величайшая, благороднейшая из женщин. Любите, чтите и слушайтесь ее. Мои дети, мои драгоценные, я прошу вас читать это прощальное послание в каждую годовщину моей смерти в память о том, кто умирает не только ради вас, но и ради детей, которые еще не родились. Благословляю вас, мои дорогие. Прощайте.