«Аргентина с британской точки зрения и заметки об аргентинской жизни»

По-видимому, промывка золота не проводилась уже очень давно, так как, хотя главное здание все еще имеет крышу, все место выглядит очень заброшенным; но, тем не менее, оно все еще дает кров уставшим путешественникам, таким как мы, и мы вскоре начали выбирать самые удобные на вид уголки для наших кроватей. Там был старый индеец, который зарабатывает скудное существование, продавая корм проезжающим путешественникам для их вьючных животных; и он также был использован нами для того, чтобы развести огонь и вскипятить воду для желанной чашки теплого чая.

На тысячу футов над нашими головами, как казалось, мы могли видеть Льяне, еще одну из этих причудливых индейских деревушек, но вид чрезвычайно отвесной тропы к ней не вызвал у нас никакого желания совершать восхождение. После того как мы поели, мы забрались под наши одеяла обычным способом на закате, чтобы снова спать сном довольного путешественника. К 6:15 следующего утра мы снова были в седле и в пути — дорога теперь была еще уже, чем раньше, всего около двух футов шириной — извиваясь вокруг склона горы, все время поднимаясь, и местами слишком крутая для комфортной езды. С этого момента путешествие проходило по тропам, а не по дорогам, и многие подъемы и спуски были настолько крутыми, что было совершенно исключено пытаться преодолеть их на мулах. Мы, соответственно, с философским терпением должны были просто принять неизбежное, слезть и вести наших животных через эти теперь действительно опасные участки. Некоторые из обрывов к руслу реки были теперь намного глубже, и если бы мы соскользнули, мы могли бы испытать значительные неудобства внизу и большие трудности, чтобы выбраться обратно. Дороги становились все хуже и хуже, и действительно, им нельзя было дать иного названия, кроме как «козьи тропы», но мул — удивительное животное, и если дать ему волю (ни в коем случае не пытайтесь направлять его), то нет особого страха перед какими-либо серьезными неприятностями. Нашим местом для ночлега должны были стать старые руины дома на голом, но более ровном открытом месте в горах, называемом Толапампа, и перед тем, как добраться до него, нам пришлось преодолеть самый худший перевал на всем маршруте. Он называется «торнильо» (винт), и это настоящая тропа-штопор, вырубленная в склоне горы под углом около 50 градусов и около 450 футов подъема.

Езда верхом была, конечно, невозможна, и мы скорее карабкались, чем шли, пока благополучно не добрались до вершины, очень уставшие и запыхавшиеся. Мулы со своим грузом последовали нашему примеру, и было удивительно видеть, как они держались на ногах; так как один неверный шаг мог отправить их на дно, увлекая за собой все, что было позади, и не раз это случалось, животные падали, как правило, погибая на месте при падении. Продвигаясь как можно быстрее, только к 4 часам дня наше жилище на ночь замаячило в поле зрения, и оно не внушало мысли, что может обеспечить многое в плане домашних удобств. Конечно, у старой лачуги были стены и крыша, но кроме этого не было окон, а там, где должна была быть дверь, была только дыра в стене, но нечем было закрыть ее, чтобы не пускать сильный холод.

Мы, конечно, знали, когда отправлялись, что нам придется терпеть лишения, так что жаловаться теперь было бесполезно, и поэтому сразу же принялись искать что-нибудь, чтобы развести огонь. По большой удаче мы, после долгих поисков и сборов, добыли какой-то старый мусор, который горел. Я говорю «по большой удаче», потому что это безлесный регион, к тому же на высоте 10 000 футов, и топливо, естественно, всегда в цене. Для готовки это было не так важно, так как у нас была спиртовка, но именно чтобы согреть наши тела и поддержать наш дух, огонь был так желанен. Темнота настигла нас до того, как мы закончили наш вечерний прием пищи, и мы ожидали ночи с не очень приятными предчувствиями — и она действительно оказалась утомительной ночью — все время шел дождь, и холод был экстремальным — настолько, что мы в конце концов большую часть времени сидели, надеясь к рассвету переместиться в более милосердную атмосферу.

Я думаю, мне не следует упускать эту возможность рассказать о своем опыте, когда я путешествовал по тому же маршруту в другой раз. Тогда меня сопровождали только два индейца — никаких белых людей — и я направлялся в сторону Сораты. Я очень хорошо помню, что мы достигли Толапампы, уже описанной, во второй половине дня, и весь день шел постоянный дождь. Я очень остро страдал от малярии, и большие высоты, на которых мы путешествовали, также тяжело влияли на меня. Я прибыл в Толапампу промокший до нитки, дрожащий от холода и, по правде говоря, скорее мертвый, чем живой. Чтобы усугубить ситуацию, мы не могли развести огонь — все было мокрым — и уверяю вас, это было совсем не радужной перспективой для нас. Появилась еще одна группа из десяти индейцев, и мы выглядели жалко. Однако эти туземцы, видя, что я так слаб (у меня была малярия почти постоянно в течение предыдущих шести месяцев), делали все возможное, чтобы заставить меня «взбодриться», и постоянно двигали меня взад-вперед, чтобы я согрелся, операция, которая, я хорошо помню, была очень утомительной. Они также пытались заставить меня съесть их холодную скудную пищу; но это было выше моих сил; и после того, как они решили, что пора отдыхать, я залез среди них — индейцы вокруг меня — чтобы согреться от тепла их тел. Это было не очень приятное и не очень чистое положение, которое я занимал, и я с трудом могу осознать, как у меня хватило мужества сделать то, что я сделал; но факты остаются фактами, и, во всяком случае, я немного отдохнул.

Всю ночь лило, и когда на рассвете я предложил своим людям, что пора отправляться, они категорически отказались двигаться, пока не прекратится дождь. Я применил все свои способности убеждения, но это не помогло, и так как я решил ехать дальше один, все, что я получил от них, — это обещание, что они последуют за мной в 10 часов. Это было очень разочаровывающе, но я был полон решимости двигаться вперед любой ценой. Поэтому я начал свое одиночное путешествие в восемь часов, под дождем, а временами и снегом, который лил ведрами; временами я едва видел перед собой, и это было суждено стать поездкой, о которой я всегда буду хранить очень яркие воспоминания. В этот раз из-за чрезмерных дождей все маленькие горные ручьи, которые при нормальных обстоятельствах не доставляют неудобств путешественникам, превратились в настоящие ревущие потоки, заставляя меня не раз дважды подумать, прежде чем пытаться перейти их. Чтобы сократить изложение насколько возможно, замечу, что дождь шел весь день; путешествие было не только трудным, но и откровенно опасным, а я, будучи таким больным, едва мог удержаться в седле своего мула. Все это делало путешествие настолько медленным, что я был еще далеко от «Эль-Инхенио», моей цели на ночь, когда меня настигла темнота. Мне предстояло идти по узким, опасным тропам, которые я уже описал, и поэтому я не рискнул преодолевать их верхом на муле, а выбрал более безопасный и, на мой взгляд, более разумный план — вести свое животное. Это была утомительная работа, но вскоре должно было стать еще хуже. Я прибыл к одному из этих вздувшихся горных ручьев, вид которого в темноте меня изрядно напугал. Мой мул не хотел на него смотреть, и некоторое время я не знал, что именно делать. Я мог судить, что он был глубиной четыре или пять футов и стремительно проносился мимо. Ни мул, ни я никогда не могли бы надеяться удержаться на ногах, если бы попытались перейти, так как он был около тридцати футов шириной. Я оставил своего мула и начал осматриваться вдоль берега, когда подошел к тому, что было мостом, но который был частично смыт, оставляя пролет около четырех футов посередине, насколько я мог судить в неверном свете, и через который мулу было невозможно пройти. Оставив мула, я сделал хороший прыжок и, к счастью, перебрался благополучно, но, в конце концов, я совершенно не знал, где нахожусь, и, прежде чем пытаться вернуться к своему животному, я начал двигаться вперед в надежде хотя бы наткнуться на какое-нибудь укрытое место, где я мог бы провести ночь. Тем временем, однако, я услышал грохот, и, как оказалось, остаток моста унесло, оставив меня на одной стороне, и теперь я был полностью отрезан от своего мула и седельных сумок. Беспокоиться было бесполезно, поэтому я продолжал двигаться — теперь уже было темно — нащупывая путь и очень осторожно держась подальше от реки. Я не успел пройти далеко, как мое продвижение было слишком внезапно остановлено. Я не знал до следующего утра, что на самом деле произошло, но факты таковы: пробираясь на ощупь, я на самом деле шел по самому краю своего рода обрыва и, по-видимому, просто шагнул за край. Во всяком случае, я покатился вниз, что, к счастью для меня, было всего около пятнадцати футов; но это был довольно сильный удар, и я задавался вопросом, куда же я на самом деле приземлился. Так как было так темно, и я ничего не знал о своем окружении, я просто решил оставаться там, где упал, до утра. Должен сказать вам, что, хотя у меня было много спичек, все они были мокрыми от дождя, так что они не зажигались, и мне пришлось оставаться в темноте всю ночь. Мои седельные сумки были с мулом, и я даже не знал теперь, где может быть животное. Я был промокшим до нитки, дрожал от лихорадки, нечего было есть, полно сигарет и спичек, но не мог курить или даже зажечь свет, так что мое неприятное положение можно в некоторой степени представить. Более того, вокруг меня было около шести дюймов воды, так что я не мог даже попытаться поспать. Холод был сильным, и я могу с уверенностью сказать, что никогда не проводил такой долгой, неприятной и тоскливой ночи за весь свой предыдущий опыт, и надеюсь, что никогда не буду вынужден сделать это снова. В этом районе есть и медведи, но я благодарен судьбе, что меня никто не беспокоил.

К утру дождь стих, и когда наступил рассвет, я никогда в жизни не чувствовал себя более благодарным. Я выбрался из своего гнезда, и там, всего в ста ярдах, стоял мой верный мул, точно так же, как я его оставил. Я подождал, пока вода в ручье достаточно спадет, и, перейдя вброд пешком, с водой глубиной около двух футов, я сел на своего мула, а затем переправился обратно верхом. Я знал по количеству часов, которые я проехал накануне, что не могу быть далеко от Инхенио, и я был прав, так как менее чем через час я увидел пункт назначения прямо перед собой. Я был в жалком состоянии и едва мог стоять на ногах. Старый индеец узнал меня и достал мне сухую одежду, насколько это было возможно, и я забрался под его сухие одеяла. Я не мог есть, но выпил большое количество «Агуардьенте», которое, по крайней мере, вдохнуло в меня жизнь. Тем временем я не знал, что стало с моими вьючными животными и индейцами, но я был не в том состоянии, чтобы беспокоиться о них, и не стал. Вместо этого я оставался в постели около тридцати часов, пока немного не пришел в себя. Затем, к счастью, появились мои люди, и я смог продолжить свое путешествие в Сорату.

Что ж, мы покинули Толапампу около 6 часов утра, и большую часть дня маршрут проходил по местности, очень похожей на ту, что была пройдена накануне; но теперь мы быстро спускались, и температура стала заметно теплее, фактически, к полудню у нас были признаки того, что скоро мы прибудем в «монтес», где у нас будет растительность в изобилии, и, следовательно, у нас будет хотя бы какая-то тень во время дневной жары. Дорога, тем не менее, продолжала оставаться очень неровной и разбитой, и нам часто приходилось спешиваться и вести наших животных на большие расстояния за один раз. Длинный перевал Маргурани был необычайно утомительным, так как большую часть времени он шел под гору, по рыхлым скалам и камням, которые были очень тяжелы для наших бедных ног. Парарани, небольшое место для остановки, было достигнуто около 2 часов дня, и так как и мы, и животные были уже достаточно измотаны, мы решили остаться на ночь.

Мы были теперь прямо в тропическом окружении, и красивые пальмы и папоротники, не говоря уже о великолепных бабочках всех цветов, были приятным контрастом к пейзажу, к которому мы привыкли с тех пор, как покинули Сорату. Мы были теперь всего в двух тысячах футов над уровнем моря, и погода была действительно очень жаркой, комары и другие беспокоящие насекомые были очень многочисленны; но, какими бы плохими они ни были, они казались тривиальными неприятностями по сравнению с тем, через что мы прошли. На этом «пуэсто» с нами обращались лучше, так как мы получили овощи, бананы и апельсины, и с нашими консервами устроили вполне приличную трапезу. Место принадлежало испанцу, и он вместе со своей женой возделывал небольшой участок земли и снабжал проезжающих путешественников общим рационом как для людей, так и для зверей. Место было чистым по сравнению с тем, к чему мы привыкли, и мы, казалось, вздохнули взаимным вздохом довольства от нашей удачи, добравшись до этого «оазиса». Мы отдыхали весь день и рано легли спать, и, хотя вокруг были крысы, я спал «как убитый», настолько я был ужасно уставшим.

Утром, однако, я проснулся отдохнувшим и с нашей обычной пунктуальностью отправился в путь в 6 часов, чувствуя, что наконец-то мы приближаемся к концу нашего путешествия, так как теперь мы направили головы наших животных к Копакабане, ближайшему из каучуковых лесов, принадлежащих моему другу. Это было всего в трех или четырех лье отсюда, и путь также несколько улучшился, поэтому наше продвижение было намного быстрее, чем обычно. В течение большей части нынешнего путешествия погода до сих пор была довольно хорошей, то есть, принимая во внимание высокогорные регионы, через которые мы прошли, но нам не суждено было быть такими успешными в этот наш последний день. На самом деле, мы не успели далеко уйти, как настоящий характерный тропический ливень окрестил нас как следует и продолжался в течение всего остального дня, результатом чего, как можно себе представить, стало то, что мы прибыли в «Копакабану» как пресловутые «промокшие мыши». Поскольку тропа все время шла под деревьями, мы получили полное удовольствие от дождя, капающего с нависающих ветвей, что было похоже на душ все время. Однако я переоделся в сухую одежду и, думаю, почувствовал, когда вошел в дом эстансии, что после всех «лишений» поездка была, отчасти, компенсирована новыми впечатлениями, которые я получил, пробираясь через эти очень горные регионы на такой очень большой высоте.

Однако я оставался более года в каучуковых районах и имел возможность увидеть, как ведется работа, и судить об огромной прибыли, которая должна доставаться удачливым владельцам. К сожалению, климат самый худший, и малярия, будучи очень злокачественной, очень тяжела для белых людей. Я получил свою полную долю этой «терсианы», как ее называют, и иногда удивляюсь, как мне вообще удалось пробиться во внешний мир снова.

В заключение позвольте мне выразить скромную надежду, что ознакомление с моей скромной попыткой перенести личные приключения на бумагу может, по крайней мере, дать читателю некоторое представление о том, что приходится испытать, если кто-то решит стать странником, подобным мне, в отдаленных местах, и что он или она может в определенной степени насладиться результатом номинально, не проходя через тяжелую работу, связанную с фактическим исполнением.

СНОСКИ:

[F] Позвольте напомнить читателю, что озеро Титикака — самый высокий водоем в мире, по которому осуществляется пароходное сообщение.

Погрузка пшеницы в порту Буэнос-Айреса.

РАЗВИТИЕ ПОРТА БУЭНОС-АЙРЕСА.

Первая таможня, построенная для порта Буэнос-Айреса, была в 1603 году. Единственной работой, выполненной в гавани до конца восемнадцатого века, было строительство тридцати пяти метров кирпичной набережной на месте «Арсенала» на Риачуэло. Мы находим, что, хотя в период между 1852 и 1858 годами было представлено много планов строительства пирсов, они были реализованы и построены правительством только под техническим руководством инженера Э. Тейлора; новая таможня заменила крепость, деревянный пирс для погрузки и разгрузки товаров и еще один пирс для пассажирского сообщения в месте расположения старого мола. В 1878 году Риачуэло был впервые открыт для движения морских судов, и в 1879 году в Риачуэло вошло 197 судов водоизмещением 55 091 тонна. Еще в 1862 году Эд. Мадеро обратил свое внимание на вопрос о доках для порта Буэнос-Айреса, а в 1865 году подал заявку на разрешение построить их за свой счет, но заявка была отклонена. Четыре года спустя он представил еще одну заявку, которую постигла та же участь. В 1869 году общий объем экспорта из Буэнос-Айреса составил 397 722 тонны, большая часть которых была погружена в Риачуэло, а пароходы длиной более 100 метров заходили в гавань примерно во времена 1870 года. Только в 1882 году Эд. Мадеро удалось получить концессию на строительство доков для порта Буэнос-Айреса. Доки должны были быть построены на речной стороне города, между газовым заводом на севере и рекой Риачуэло на юге.

Торговля города Буэнос-Айрес до момента открытия Южного бассейна почти полностью осуществлялась между берегом и пароходами с помощью лихтеров и небольших паровых тендеров. Обычной якорной стоянкой для океанских пароходов была «барная якорная стоянка» на расстоянии около четырнадцати миль от города. Грузы перегружались на лихтеры, которые доставляли их как можно ближе к берегу, а оттуда их доставляли на таможню на специально сконструированных телегах с очень большими колесами. Пассажиры перегружались на барной якорной стоянке на небольшие тендеры и доставлялись в точку примерно в 500 метрах от конца пассажирского мола. С этих тендеров, когда было достаточно воды, их доставляли на берег на небольших лодках, в то время как, если воды было слишком мало, чтобы подойти к молу, их также приходилось доставлять на берег на телегах. Во многих случаях, однако, пассажиров доставляли на тендерах и высаживали на причалах Риачуэло, которые тогда находились в стадии строительства. Первыми пароходами, прибывшими в Рио-де-ла-Плата, были суда компании Royal Mail, за ними последовали французские Messageries Maritimes, а вскоре после этого — линия Lamport & Holt.

До 1870 года эти линии и еще несколько, которые были запущены, развивались очень медленно, хотя ставки фрахта тогда были очень высокими; но после этого торговля постепенно увеличивалась, и не только значительное количество парусных судов прибывало ежегодно, но и регулярные линии пароходов увеличили количество своих рейсов. Большим недостатком было неудовлетворительное состояние порта, где пароходы должны были стоять на расстоянии от четырнадцати до шестнадцати миль, а большинство парусных судов — от десяти до двенадцати миль от берега. Не было прорытого канала, и даже Риачуэло был настолько скудно обеспечен водой, что лихтеры с осадкой семь-восемь футов иногда неделями не могли выйти, чтобы доставить свой груз на морские суда на внешнем рейде. Разгрузка осуществлялась исключительно на лихтеры, что, помимо тяжелых расходов, понесенных получателем товаров, представляло большое возражение в том, что значительная часть груза часто вскрывалась и разворовывалась до того, как достигала берега, претензии за что приходилось оплачивать судну. Другой момент заключался в том, что многие из этих лихтеров были старыми парусными судами или пароходами, и в том немореходном и протекающем состоянии, в котором они находились, часто прибывали с грузом, значительно поврежденным. По завершении строительства Южного бассейна 28 января 1889 года пассажиры смогли садиться на судно или сходить с него с чуть большим комфортом, а грузы выгружались на причалы. Доки 1 и 2 имеют каждый водную площадь 23 акра, будучи 570 метров в длину и 160 метров в ширину, с длиной причала 1420 метров. Док № 3 имеет водную площадь 27 акров, 690 метров в длину и 160 метров в ширину, с длиной причала 1660 метров. Док № 4 имеет водную площадь 25 акров, 630 метров в длину и 160 метров в ширину, с длиной причала 1535 метров.

Все эти четыре дока, когда они были первоначально закончены, имели глубину 23 фута 9 дюймов ниже уровня низкой воды, так что, как бы ни был низок уровень реки, в доках никогда не должно быть менее 23 футов 9 дюймов. С тех пор ведутся дноуглубительные работы, и доки были углублены для приема более крупных судов. Доки соединены проходами шириной 20 метров, каждый проход пересекается разводным мостом. В док № 4 можно войти с его северного конца через северный шлюз. Этот шлюз открывается в Северный бассейн, который имеет водную площадь 41 акр, длину причала 1409 метров и глубину 21 фут 3 дюйма. Общая площадь бассейнов и четырех доков составляет 174 акра, а общая длина причалов — 8482 погонных метра. Ниже приведены даты, когда различные бассейны и доки были открыты для движения:—

South Basin28th January, 1889 South Lock, Dock No. 131st January, 1890 Dock No. 226th September, 1890 Dock No. 331st March, 1892 Dock No. 4, North Lock, North Basin, and Graving Docks7th March, 1897 First half of North Channel15th June, 1897 Second half of North Channel, buoys and beacons31st March, 1898 Деревянная морская дамба была построена до уровня 16 футов выше уровня низкой воды, а каменная морская дамба — до 19 футов. Первоначально были построены три сарая в Южном бассейне, три сарая и два склада в доке № 1, два склада и два сарая в доке № 2, пять складов в доке № 3 и четыре склада в доке № 4, общая вместимость этих сараев и складов составляла 525 510 кубических метров, а площадь пола — 192 800 квадратных метров. С тех пор было построено несколько складов, а некоторые сгорели. Общая стоимость портовых сооружений, законтрактованных Эд. Мадеро, составила 35 000 000 золотых песо, или, скажем, около 7 000 000 фунтов стерлингов. Это включает Южный бассейн, док № 1, док № 2, док № 3, док № 4, Северный бассейн, Северный канал, сухие доки, оборудование и т. д.

Следующая таблица показывает общий тоннаж, прошедший через порт Буэнос-Айреса в 1880, 1890, 1900 и 1909 годах, и ясно показывает прогресс, достигнутый за последние 30 лет.

Эти цифры включают пароходы и парусные суда, а также местную и внешнюю торговлю.

1880644,750 tons 18904,507,096 tons 19008,047,010 tons 190916,993,973 tons В 1909 году мы находим, что 2008 пароходов и 137 парусных судов вошли в порт Буэнос-Айреса из иностранных берегов с тоннажем 5 193 542, и 1978 пароходов и 129 парусных судов покинули порт в иностранные берега с тоннажем 5 174 114; из них британские суда лидируют с 2242 пароходами и 37 парусными судами, или, скажем, 53½ процента от общего числа.

ВОТ ТАК УДАЧА!

Мне действительно не очень повезло. Как вы знаете, я потерпел кораблекрушение по пути из Старой страны. Хороший корабль «Южный крест» встретил свою судьбу на скале в заливе Виго, и мой багаж встретил свою судьбу в то же время. Это был своего рода удар, но я ожидал, что судьба будет относиться ко мне немного добрее, когда я достигну пункта назначения; я буду чужаком в новой стране, а судьба, как известно, добра к новичкам любого рода.

R.M.S.P. «Дунай», который вез потерпевших кораблекрушение пассажиров «Южного креста» из Виго в Буэнос-Айрес, прибыл в аргентинскую столицу ближе к концу января. По окончании моего путешествия один из моих попутчиков, с которым я прощался, дал мне этот дельный совет: «Береги себя, и страна позаботится о тебе». Не думаю, что я берег себя, ибо через два месяца я слег с брюшным тифом. Вот как судьба относится к чужакам в новой стране.

Вы знаете, что мне посчастливилось вскоре после прибытия найти работу в Santa Fé Land Company, и сразу же после того, как я заболел, управляющий эстансией уложил меня в постель и перевел на молочную диету. Два дня спустя он сам отвез меня в Британскую больницу Буэнос-Айреса, и именно этому факту, а также разумному лечению, которое я получил в кампе, я в значительной степени обязан своим быстрым выздоровлением. Путешествие в Буэнос-Айрес было сделано максимально комфортным. Даже так, однако, я, должно быть, был слегка в бреду, ибо помню, как думал, что все в поезде были в розовых рубашках без пиджака или жилета. Это, должно быть, было заблуждением.

Я прибыл в больницу в воскресенье утром и был немедленно доставлен наверх в отдельную палату. Хотя моя температура была уже 104 градуса, а мои способности, естественно, были не самыми быстрыми, я не мог не заметить веселый вид палаты. На столах были цветы, пациенты были явно хорошо ухожены, все было безупречно чисто, а британские медсестры выглядели и эффективными, и привлекательными. Безупречная чистота, наряду с новейшими и наиболее одобренными методами лечения, были действительно особенностью больницы во всех ее аспектах.

Вскоре после этого один из врачей, тщательно диагностировав мое состояние, распорядился перевести меня в терапевтическое отделение, где было больше возможностей для проведения курса ванн. В терапевтическом отделении со мной обращались так же любезно и заботливо, как и прежде, но новая обстановка поначалу произвела на меня довольно удручающее впечатление. Я был в состоянии осознать, что пациенты вокруг меня находятся в более тяжелом состоянии, чем в отдельной палате, и что врачи и медсестры более серьезны и сосредоточены на своей работе. Впрочем, вскоре у меня снова начался бред, и следующие несколько дней я почти не осознавал, что происходит вокруг. Спустя некоторое время я стал лучше воспринимать окружающее. Нас, больных тифом, ежедневно погружали в четыре холодные ванны, и те пациенты, которые в обычной жизни не привыкли даже к одной теплой ванне в неделю, были склонны к некоторому бунту. Это было забавно. Мое чувство юмора начало возвращаться. Компания здесь, безусловно, была более разношерстной, чем в отдельной палате — состояла она из людей всех сословий и национальностей, от черногорцев до турок, но от этого она не становилась менее интересной. В двух-трех койках от меня лежал здоровенный шотландец исполинских размеров, выздоравливающий после острого приступа ревматизма, который каждую ночь перед сном с некоторой наивностью и полным отсутствием чувства меры говорил, что отправляется в свое «гнездышко». И после этого люди обвиняют шотландцев в отсутствии воображения! По обе стороны от меня лежали больные тифом — оба в бреду. Тот, что справа, воображал, что он дома пьет пиво в Плимуте, а тот, что слева, итальянский рабочий, настойчиво требовал свои сапоги. По-видимому, он хотел вернуться к работе и не считал нужным надевать что-либо еще. Погода в то время стояла жаркая, и, возможно, именно это подтолкнуло их к столь дерзкому пренебрежению условностями. Любопытно, что среди больных тифом довольно распространена иллюзия, будто они совершают какие-то действия, будучи недостаточно одетыми. Я сам однажды вообразил, что меня выписали из больницы только в куртке от пижамы и с дорожным пледом. Поскольку я носил плед на руке, он едва ли компенсировал отсутствие другой одежды. Несмотря на все эти странности пациентов, медсестры оставались такими же добрыми и заботливыми, как и всегда. Особенно ярко это проявилось в одном случае, когда пациент настаивал, что его медсестра — китайский пират, и вел себя соответствующим образом, но она оказывала своему подопечному такой же превосходный уход, как и прежде. В это время меня начали мучить приступы сильного голода. После пяти недель питания одним лишь молоком моя диета началась с малых доз кукурузной муки и больших доз касторового масла, но наконец-то появился цыпленок. Я никогда не забуду этого первого цыпленка, как и медсестру, которая его принесла. Как я разрывал эти кости — цыпленка, а не медсестры — и как я впивался в них пальцами, чтобы не оставить ни кусочка хорошего мяса. В конце концов, моя койка в терапевтическом отделении потребовалась для более тяжелого больного, чем я, а я был достаточно здоров, чтобы вернуться в отдельную палату на несколько дней для восстановления. Пациенты здесь были, безусловно, более общительными, чем в терапевтическом отделении, и страдали от менее серьезных недугов. В основном это были жертвы несчастных случаев, и все они были почти готовы к выписке из больницы. По вечерам мы обычно развлекались как могли. Гвоздем программы чаще всего был борцовский поединок между человеком с ампутированной стопой и человеком, перенесшим операцию по поводу ишиаса. Поскольку оба участника в обычных обстоятельствах были вынуждены пользоваться костылями, их усилия выглядели весьма комично.

Спустя два месяца медицинского лечения я смог покинуть Британскую больницу, и только собираясь уходить, я осознал, чем мы, британцы, обязаны этому учреждению.

Само здание построено по самым совершенным проектам, оно оснащено всеми современными приборами, как медицинскими, так и хирургическими; лечение превосходное, процент выздоровлений поразительный — в текущем году в терапевтическом отделении не было потеряно ни одного пациента; врачи не только опытны, но и эффективны; и, наконец, медсестры — но, пожалуй, я уже достаточно подчеркнул их достоинства.

Тем не менее, слава богу, через неделю я возвращаюсь в камп, и пусть судьба будет ко мне более благосклонна в будущем.

«ТАКУРУ».

«ТАКУРУ».

ПОКРОВИТЕЛЬ: ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН.

№ 1. Суббота, 26 марта 1910 года. Когда мы задумываемся о перенасыщенном журналистском мире и вспоминаем бесчисленные газеты и журналы, которые встречают нас на каждом углу и уютно располагаются в каждом кресле, мы чувствуем, что должны извиниться перед нашими читателями (если таковые имеются) за нашу дерзость в увеличении потока периодических изданий. Но позвольте заверить вас, что наши причины для выпуска еще одной газеты носят чисто альтруистический характер. Нами движет не стремление к наживе или даже желание прославиться, когда мы выпускаем «Такуру»; мы взяли на себя эту ответственность, потому что знаем, что мир многое потерял бы, если бы мы отказались представить публике глубоко научные впечатления, сформированные необычайно интеллектуальной группой паломников во время уникального путешествия в дикие, необработанные северные земли Аргентины, тем более что некоторые из самых интеллектуальных (превосходная степень наречия выбрана удачно) членов группы пообещали ежедневно делиться своими научными взглядами на земли, через которые мы будем проезжать. Хотя эта экспедиция рассчитана всего на две недели, у нас нет намерения закрывать нашу газету по истечении этого срока, ибо мы уверены, что, как только публика будет приучена ценить высококлассную литературу и полезную информацию, которую будет стремиться предоставлять «Такуру», мы создадим спрос и интерес, с которыми не сможет соперничать даже комета Галлея, и мы будем стремиться удовлетворять этот спрос ежедневно. Нашим единственным страхом было то, что мир будет вынужден ждать публикации нашей газеты, ибо, хотя вчера все было готово к раннему старту сегодня, стихия, казалось, была склонна задержать нас, и когда дождь шел непрерывно почти весь день, вчера днем видели, как Зачинщик поездки сжал челюсти и заметил: «Мы не можем отправиться до понедельника». Это распоряжение вызвало ужасное смятение; мысль о том, чтобы ждать два дня, когда все эти телеги были упакованы и готовы к немедленному выезду, наполнила группу раздражением, и если бы не тот факт, что Зачинщик — человек, с которым шутки плохи, возможно, могли бы возникнуть возражения. Но, к счастью, каждый член группы обладал лишь ангельским характером, поэтому никаких протестов не последовало, и мир был сохранен. Это беспримерное терпение в испытаниях было вознаграждено, и велика была радость группы, когда в 8 часов вечера обнаружилось, что дождь прекратился, а луна засияла так, что побудила Зачинщика отменить свое решение и объявить о раннем старте сегодня.

Ходят слухи, что Иегу, его адъютант и Наша Хозяйка просидели до 12:30 ночи, окончательно распределяя «места в экипажах, запасы продовольствия, необходимые одеяла» и все бесчисленные детали, которые обеспечивали комфорт группы.

Прежде чем мы опубликуем впечатления, предоставленные одним из членов группы о сегодняшней поездке, мы думаем, что наши читатели могли бы оценить краткий портрет каждого из наших «сотрудников». Всего девять паломников.

ПЕРВЫЙ: Зачинщик. Что ж, он хороший человек, когда узнаешь его поближе, но сначала его нужно узнать. Что заставило его предложить нам отправиться на север, знает только бог, если только он не был вдохновлен желанием подражать путешествиям Кука-Пири, или, возможно, это были знаменитые «коктейли Кристобаль», которые вдохновили его на великие дела.

Мы слышали, что по пути из Англии он заработал на корабле репутацию аукциониста и однажды даже продал живого лорда за несколько шиллингов самой щедрой даме-покупательнице. Как человек кампа, он просто чудо: его никогда не видели верхом, но обычно обнаруживают на четвереньках, копающимся с предметом, который он называет карманным микроскопом, и время от времени впадающим в истерику из-за какого-нибудь комка земли, листа или странных микробов, которые, по его словам, питаются корнями люцерны. Говоря о еде, Зачинщик может съесть что угодно, его девиз — «tout jour»; у него пищеварение страуса, и он говорит: «лучше хорошо поесть, пока есть возможность, ибо никогда не знаешь, когда и где получишь следующий прием пищи». Его лучшие друзья не могут сказать, что он музыкален (разве что когда другие пытаются спать); но у него есть любимая песня, и это та старая мюзик-холльная классика под названием «Do, do, be always on the do». Однако он очень хороший парень, и, несмотря на эту квадратную челюсть, которая, кажется, намекает на возможность существования «гневного человека» в этом молчаливом вдумчивом существе, он сама доброта ко всем и никогда не упускает возможности выполнить свою долю работы.

ВТОРОЙ: Наш Гость. Дикий Человек обнаружил эту rara avis в железнодорожном вагоне, лепечущим о «пиве Квилмес», поэтому его привезли с собой, и не успел он пробыть на эстансии долго, как стал главным фаворитом в «Ставках на популярность». Он всегда был готов ко всему, и, должно быть, именно его желание приобрести знания побудило его присоединиться к группе. Святая взялась объяснить ему, как колонисты процветают по 8-процентной системе, и научить его, сколько зерен кукурузы составляют «ocho». Мы сомневаемся, что она преуспеет в последней попытке, ибо нам кажется, что Наш Гость никогда не оставит восемь зерен кукурузы несъеденными; он мастер по этой части и постоянно ими питается, и до нас доходят слухи, что он намерен взять несколько початков кукурузы с собой домой на родину и предлагает кормить ими свою «команду».

ТРЕТИЙ: Очеркист. Это неправильное название, его на самом деле следовало бы назвать «Фотографом», но это звучит так обыденно, а его взгляды настолько необычны, что мы назвали его Очеркистом; к тому же он всегда путешествует с картами и схемами (своими или чужими), и когда его спрашивают, какой курс нам следует взять, отвечает холодным, твердым голосом: «На север-северо-восток, как идет». Как и остальные члены группы, он никогда не ездил именно по той дороге, по которой мы едем сейчас, но перспектива собрать несколько новых разновидностей бабочек, мотыльков, насекомых и растений заставила его глаза загореться диким блеском, когда он услышал о поездке, а байки, которые он травит о вещах, невидимых для обычного трезвого смертного, всегда радуют слушателя и заставляют их шептать: se non è vero è ben trovato.

ЧЕТВЕРТЫЙ: Иегу. Есть только одно имя для человека, который управляет своей четверкой лошадей через стволы деревьев, такуру и кочки, как наш кучер. Он правит так, как не правил даже его тезка; в дождь, в солнце, в светлое время суток, в темноте, по ровной или неровной земле, он направляет своих скакунов с непревзойденным мастерством и заботой, на что удивительно смотреть. После особенно сильной тряски он поворачивается к своим пассажирам с бодрым «Все на борту?», а затем снова уделяет внимание животным, которых он так любит и которыми так гордится. Его знание лошадей, которыми он управляет, поразительно. Иегу — человек большой проницательности и осведомленности, и у него есть приятная способность доносить свои знания до других. У них с Зачинщиком часто возникают споры, которые днем интересуют всех слушателей, но эти дискуссии не вызывают такого восторга у тех, кому довелось слышать их ночью, когда они часто вырождаются в соревнование по храпу.

ПЯТЫЙ: Дикий Человек — был изгнан на юг из-за непогоды и забастовок. Мы хотели бы сказать о нем что-нибудь приятное, ведь он всегда носит с собой револьверы, ножи и фотоаппараты, но мы боимся, что наши самые добрые замечания могут быть неправильно поняты человеком, столь непривычным к тихой цивилизации без революций, поэтому мы воздержимся от любых личных комментариев. Этот продукт земли с пышной растительностью имеет причудливую склонность собирать спичечные коробки (полные), старые сапоги, оленьи рога и любые странные вещи, валяющиеся в кампе, принадлежащие ему или другим людям; тем не менее он всегда весел и доволен, никогда не ворчит и может дать ценную информацию относительно обычаев туземцев, которые смотрят на него как на человека и брата.

ШЕСТОЙ: Шаперон — имеет свое применение. В его обязанности будет входить забота о том, чтобы мы были размещены, одеты и накормлены. Лошади и пеоны также будут под его присмотром, и если кто-то хочет на что-то пожаловаться, Шаперон — тот человек, которого можно ругать. Установка палаток — это то, в чем он считает себя очень хорошим; но ходят слухи, что его лучшее достижение — парикмахерское искусство (женские или мужские прически, английские или иностранные стили). Его находчивость не знает границ; его видели привязывающим пару гетр кусочками палок. Его способности к аннексии, как в ментальном, так и в материальном плане, поистине удивительны. Он предпочитает устраивать себе постель на кирпичах или холодной твердой земле, а затем распространяется о комфорте этого; он обычно ест стоя и всегда на месте, готовый к любой чрезвычайной ситуации, когда это необходимо.

СЕДЬМОЙ: Святая — это дама, которая отдаст все, что у нее есть, кроме цыпленка или яиц. Прямо сейчас она раздает трубки, табак, носовые платки (свои или Зачинщика) и дает добрые советы по поводу брака. Она важная персона и очень увлечена сбором знаний, которыми всегда готова поделиться с другими; к сожалению, некоторые из ее попыток улучшить человечество не были абсолютно успешными, но она никогда не падает духом и берется за следующий случай в списке с таким же энтузиазмом. Большинству из нас приходится благодарить ее за ту или иную хорошую вещь. Она сделает все возможное, чтобы держать каждого члена группы в тонусе, физически и морально. Ее таланты многочисленны.

ВОСЬМОЙ: Моя Леди — всеобщая любимица; она будет присматривать за всеми нами в своей собственной любезной манере. Все обращаются к ней за советом, сочувствием или помощью, которую она всегда готова оказать. Даже без своей корзинки для чая она была бы абсолютно необходима для социального успеха поездки, ибо, как говорят в рекламе патентных подметальных машин и Британской энциклопедии, «ни одна компания не обходится без нее», поэтому все были рады услышать, что она согласилась сопровождать северных пионеров. Те счастливчики, которые видели ее «на подмостках», шепчутся, что ее актерский гений поразителен; мы же, не входящие в число счастливчиков, можем только сказать, что если ее актерская игра соответствует ее таланту давать (при необходимости) действительно краткое, ясное описание чего угодно, то это должно быть поистине чудесно. Ее цитаты тоже всегда готовы и уместны, хотя иногда они напоминают нам своей расплывчатостью о ее тезке и любимой книге.

ДЕВЯТЫЙ: Малышка. Почему ее взяли с собой, никто никогда не узнает. Возможно, это было в качестве «контрапесо» («добавка мяса или рыбы низшего качества, добавленная для веса», см. словарь Артуро Куяса), но мы думаем, что она приехала вместе с овцами. Как бы то ни было, только после того, как первая часть пути была пройдена, ее обнаружили блеющей в углу одного из экипажей. Мы провели собрание, чтобы решить, ехать ей с нами или нет, и договорились поручить ей работу по уборке во время поездки; но ее безнадежная некомпетентность и готовность дерзить своим старшим по званию потребовали немедленного увольнения без характеристики. Однако, поскольку она действительно не стоит того, чтобы отправлять ее обратно, мы заперли банку с чаем и позволили ей продолжить путешествие при условии, что она не будет слишком много разговаривать, бодрствуя или во сне. При некотором везении мы, возможно, еще потеряем ее где-нибудь в глуши.

Единственное разочарование, выраженное всей группой, заключалось в том, что Наша Хозяйка решила не сопровождать нас в поездке, а дождаться нашего возвращения в Кристобале.

Мы отправились из дома эстансии, как только багаж дам удалось спустить вниз, и мы хотели бы заметить мимоходом, что было очень трогательно видеть, как Наш Гость, Очеркист и Дикий Человек поднимали и несли тяжелые ящики и багаж (не думая о выгоде) к пеонам, которые под умелым руководством Шаперона научно погрузили их на одну из четырех телег, которые, будучи готовыми, были отправлены вперед с девятью пеонами, назначенными для поездки. Фотоаппараты появлялись из каждого доступного угла, когда мы готовились к отправлению, и многие бесценные фотографии начала каравана, должно быть, были сделаны теми, кто устроил нам такие сердечные проводы. Когда, наконец, Наша Хозяйка положила последнюю подушку и плед, снабдила нас печеньем и леденцами и убедилась, что даже она больше ничего не может сделать для нашего комфорта, мы расстались с ней с большим сожалением, пообещав, что она будет получать многочисленные маркониграммы о нашем благополучии и наших путешествиях в пути. Первой отправилась четверка лошадей, управляемая Иегу, на попечении которого находились четыре члена группы; за ним последовал Шаперон, который управлял парой и присматривал за остальными исследователями.

Есть старая поговорка: «Назови собаку плохим именем, и ты можешь ее повесить». Истинность этой поговорки никогда не была лучше проиллюстрирована, чем в случае с Чако, который долгое время имел репутацию никчемного места. Ходили слухи, что северная земля бесполезна; жизнь там для белого человека невозможна; действительно, предполагалось, что даже скот не может там жить из-за комаров и гаррапаты; а индейцев, говорили, там полно, как мух, и они столь же беспокойны.

Компания Santa Fé Land Company была одним из пионеров, которые неуклонно боролись с этими слухами, и, показывая, какой хороший скот можно там разводить и какие урожаи выращивать, постепенно открыла возможности северных земель для колонистов и инвесторов. Медленно, но верно рабочие потянулись на север, сначала со страхом и трепетом, но позже с уверенностью, и теперь звучит клич: «Они идут, и все еще идут». Не успели мы далеко уехать, как нам представилась возможность побеседовать с одним недавно прибывшим колонистом. Наше внимание привлек чудесный урожай кукурузы, и мы остановились, чтобы поговорить с крупным, веселым, крепко сложенным итальянцем, который его вырастил. Он переехал с юга со своей женой, семьей и товарищами-рабочими. Они начали пахать, и хотя сезон был уже поздний, его убедили попробовать промежуточный урожай кукурузы, в результате чего сегодня он положил в банк 5000 долларов, хотя никогда не ожидал получить случайный урожай. И он настолько уверен, что земля окупит весь вложенный в нее труд и время, что стремится взять лигу земли и колонизировать ее со своими соотечественниками.

Та же история по всем северным землям; любой, у кого есть смелость, приспособляемость и выдержка, может сделать то, что сделал этот человек: действительно, тяжелый труд и упорство так же щедро вознаградят рабочего на северных землях, как они сделали это на юге. Вид этого огромного урожая ценной кукурузы на земле, которая еще несколько месяцев назад была просто пустырем, заставляет вспомнить слова Псалмопевца, ибо, конечно, ни об одной стране нельзя сказать более правдиво, чем об Аргентине: «Живи на земле и делай добро, и, поистине, ты будешь накормлен»; и, возможно, мало стран, в которых меньше возможностей для человека, чей ум не настроен на «делание добра»: в Аргентине мало места для бездельника.

Лошади в ожидании осмотра.

Вчерашний дождь избавил нас от испытаний пылью в пути, но он также сделал дорогу очень тяжелой, и вместо того, чтобы ехать обычные два часа до смены лошадей, мы были вынуждены сделать раннюю остановку для смены. Это всегда интересное зрелище, так как животные очень хорошо обучены. Наше общее количество — 87, и когда объявляется остановка, все эти животные выстраиваются в ряд, обычно вдоль проволочного забора. По команде они выстраиваются, прижимаясь к забору в длинную линию головами наружу. Плотно прижавшись друг к другу, они ждут осмотра своего хозяина, который выбирает нужных ему животных, и, стоя так, они позволяют надеть на себя недоуздки и спокойно увести их из строя для запряжки. Их выучка удивительна, но действительно забавно наблюдать за выражением морды лошадей, когда они стоят в ряд во время выбора; кажется, они говорят: «Пожалуйста, сэр, только не я в этот раз». Там, где нет проволочного забора, пеоны натягивают веревку или лассо, и лошади выстраиваются вдоль него таким же образом. Во время нашей первой смены лошадей произошло неожиданное волнение. Святая заметила пегую лошадь — по крайней мере, так она ее назвала, и мы поверили, что это по-немецки означает «пегая лошадь» — с которой спешился пеон. Эта лошадь, должно быть, напомнила ей цирковых наездников ее детства (или, возможно, ее действие было вызвано временным помешательством); как бы то ни было, без предупреждения она вскочила на туземное седло и устроила короткую демонстрацию того, как это должно делаться. Однако, к счастью с ее точки зрения, хотя и разочаровывающе с точки зрения зрителей, пегая лошадь не была обучена цирковым трюкам и лишь спокойно просеменила несколько ярдов, в течение которых фотоаппараты заработали на полную мощность. После того как Святую убедили спешиться, а лошадей запрягли, мы двинулись дальше, и вскоре встретили нашего хозяина на этот день. Он проскакал до самых дальних постов своего участка, чтобы присоединиться к нам, и под его руководством нас провели к двум или трем местам, где Зачинщик осмотрел родео животных, находящихся под его присмотром.

Мы прибыли к дому секции Польвареда около полудня и обнаружили, что наш хозяин приготовил пугающе роскошный пир для наплыва посетителей: по мере того как блюдо сменялось блюдом, жареные утки уворачивались от индейки, за которыми следовал сливовый пудинг и т. д., мы начали задаваться вопросом, не думал ли наш хозяин, что этот обед должен будет прокормить нас в течение двух недель нашей поездки. Но мы обнаружили, что он родом с Запада Англии и не забыл идеи гостеприимства, принятые в той части мира. Ходили слухи, что его самого видели носящим ведра с ошпаренным молоком в 4 часа утра. Это объясняет восхитительные девонширские сливки и масло, которыми мы наслаждаемся.

Вторая половина дня была проведена в поездках или верховой езде по секции для осмотра различных ветряных мельниц, новых групп скота, колодцев, ограждений, новой люцерны и т. д. Наш хозяин, пока мы ехали, воспользовался случаем, чтобы дать нам короткую, успешную демонстрацию козления своего скакуна, добровольно или нет, ни он, ни история об этом не упоминают. К вечеру был предоставлен еще один отличный пир, и Святая была настолько впечатлена кейтерингом и кулинарным мастерством нашего хозяина, что решила учредить приз, который достанется холостому эстансьеро, обеспечивающему лучшие обеды для голодных кочевников во время поездки; безусловно, наш сегодняшний хозяин установил очень высокую планку для других конкурентов. Во время обеда состоялся короткий телефонный разговор с Нашей Хозяйкой в Кристобале, и с обеих сторон было доложено: «Все хорошо».

Складирование люцерны.

Элеватор для люцерны в работе.

«ТАКУРУ».

№ 2. Воскресенье, 27 марта 1910 года. Группа не засиживалась допоздна прошлой ночью; они немного поговорили на веранде ради пищеварения, а затем все отправились спать, но увы! не отдыхать. По глупости они вообразили, что комары остались в прошлом, и сетки не были установлены, в результате чего все до единого вскоре узнали, что для свежей крови и новичков существует изобилие этих маленьких демонов, ожидающих со своей раздражающей песней, жалом и укусом: от некоторых членов группы мы узнали жалобы на другие песни, более человеческие и более гнусавые, и считается, что именно Нашего Гостя слышали в полночь бормочущим припев любимой песни, а именно: «Тише, мальчики! Никакого шума! Тишина, все! Слушайте, и вы услышите, как поют маленькие ангелы». По крайней мере, в песне говорится «ангелы», но слово, которое использовал Наш Гость, звучало как «демоны», но, вероятно, он видел во сне «пинг» пуль и рев битвы, когда храп разносился по комнате, или, можно почти сказать, по всему дому. Очень рано утром раздались крики в адрес Шаперона: его звали, чтобы узнать время; его звали, чтобы принести воду для омовений; его звали, чтобы сказать нам, когда будет готов завтрак; его звали, чтобы дать совет или средства от укусов комаров, и, в общем, на короткое время он оправдал свое существование. Когда, наконец, члены группы собрались из всех возможных укромных уголков, был подан кофе (с добавлением бекона, яиц и нескольких других вещей), и интервал перед тем, как был отдан приказ «Все на борту», был в основном занят наблюдением и обсуждением последствий нашего первого ночного опыта общения с бичос. Наш Гость, после должного размышления, сформулировал несколько полезных правил для будущего руководства, главным из которых было: «Никогда не оставайся без москитной сетки»: его лицо и голова буквально увеличились в этом отношении, и он заверил нас, что хоботок комара — это впечатляющая вещь. По-видимому, Малышка тоже хотела бы высказать свои взгляды на комаров и их повадки, но ее неинтересные замечания были прерваны приказом Дикого Человека «в конуру», и, получив бутылку каньи, она, казалось, была вполне счастлива. У Нашего Гостя также сложилось впечатление, что кто-то совершил ошибку. Он знал, что кто-то спал (некоторые — нет), и жалобно просил, чтобы ему в будущем разрешили спать на одну эстансию дальше от остальной группы.

Большинство кочевников имели некоторое «шлепающее» знакомство с комарами в течение ночи, и демонстрация укусов, опухолей, шишек и т. д. закончилась только тогда, когда Иегу приказал протрубить в горн для движения вперед. Мы были в пути еще до того, как половина жалоб была внесена в книгу жалоб станции.

Попрощавшись с Польваредой, где зеленые поля люцерны показывают марш прогресса, мы двинулись вперед, но, уезжая, мы не смогли решить, было ли это желание избежать наблюдения (и, возможно, слишком бурных благодарностей со стороны дам группы) или сильная зубная боль, которая заставила нашего хозяина спрятаться в огромное одеяло, обернутое вокруг головы, когда мы уезжали, но мы боимся, что именно зубная боль потребовала дополнительных укутываний.

Зеленые поля люцерны.

Мы не успели далеко уехать, как пересекли мост через Лас-Кончас. Управляющий следующей секции встретил нас вскоре после этого, и мы осмотрели скот в его владениях. По пути из Польвареды в Мишело мы проезжали мимо эмпориума «Универсального поставщика Севера», другими словами, «магазинов», где можно приобрести большинство предметов первой необходимости и многие предметы роскоши. Святая никогда не может устоять перед желанием совершить выгодную покупку, а другие члены группы хотели увидеть все, что содержали магазины, поэтому мы сделали остановку и наводнили здание, где все было необычайно опрятно и чисто, полки были завалены тюками ярко окрашенных хлопчатобумажных тканей, тканей и носовых платков; шляпы висели длинными рядами, блестящие попоны, трубки, ножи, табак, топоры, кожаные изделия и упряжь, всевозможные консервированные продукты, бочки с мукой, сахаром и т. д., все расставлено с точностью, демонстрируя чистоту и метод на каждом шагу. Некоторые мужчины сидели на скамейках, курили, пили и болтали вместе, ибо, по-видимому, «магазины» являются местным местом встреч и новостным агентством на многие мили вокруг.

Святая сразу же сделала покупки, ибо ни одно место не запечатлевается в ее памяти, если она не потратила там деньги. Она хотела сделать всей группе подарки в виде шляп, носовых платков или трубок, но ее сдержали, и в конечном итоге она удовлетворила свою щедрость, выбрав лучшую попону, которую могло предоставить заведение, и одну или две шляпы. Мы зашли в жилые комнаты лавочника и обнаружили там такую же привлекательную опрятность. Граммофон занимал боковой столик, а на стенах висели шкуры и картины. Жена лавочника и ее сестра были привлекательными англичанками; там бегали двое или трое детей, но никто из них не мог говорить ни на чем, кроме родного языка своего отца. После этого осмотра мы поехали дальше, и мы рады зарегистрировать тот факт, что Наш Гость однажды действовал в соответствии с первой частью старой поговорки: «Зарабатывай шесть пенсов в день и живи на них». Экипаж Иегу остался позади на некоторое время, чтобы позволить Зачинщику наблюдать и отмечать множество вещей, которые вообще не были его делом, и пеоны также остались, но Святая, выполнив свою миссию по покупкам везде, где это возможно, была довольна и стремилась добраться до дома секции для отдыха перед своей послеобеденной прогулкой, поэтому Шаперон поехал на своем экипаже, и нас уверяют, по авторитетному источнику, что когда Наш Гость заметил закрытые ворота на пути и ни одного пеона поблизости, он выпрыгнул из экипажа (возможно, «вылетел» было бы лучшим словом) и открыл эти ворота. Возможно, он был охвачен амбицией заработать деньги, осматривая те малиновые и синие носовые платки в магазинах, ибо мы знаем, что он ценит «цвета»; но, каков бы ни был его мотив, он действительно открыл эти ворота, и пусть будет записано в честь его попутчиков, что его действие не осталось неоцененным или невознагражденным. Когда вся группа собралась в доме эстансии Мишело, обед был подан на веранде суровым на вид восточным человеком, который, по-видимому, совмещал обязанности повара и горничной в своем несколько желтом лице, и очень хорошо выполнял свою задачу, но когда он молча занимался своим делом, обслуживая эту большую группу, что он делал с медленной точностью и явным полным игнорированием приказов своего хозяина, он неотразимо напомнил нам так называемое американское определение «Жизни», и мы начали задаваться вопросом, не китаец ли это подвел итог существованию словами: «В конце концов, Жизнь — это только одна чертова вещь за другой».

Стадо скота.

После обеда последовала короткая сиеста, и после раннего чая все сели на лошадей или в экипажи и отправились осматривать достопримечательности Секции — все, кроме Шаперона, у которого была другая работа; именно он обнаружил и предотвратил то, что могло стать катастрофой. Некоторые члены группы были вполне довольны, пока им давали три чашки чая, другие предпочитали коктейли, а некоторые лепетали о какао. Внезапно обнаружилось, что запас этого последнего полезного продукта заканчивается. Малышка, не будучи любительницей какао, небрежно предложила наполнить банку экстрактом танина или пылью; она сказала, что «выглядит так же, и никто не должен чувствовать запах», но Шаперон отказался прибегать к уловкам и поехал в магазины, чтобы восполнить дефицит, вызванный его собственной невнимательностью.

В Мишело, как и в Польвареде, за последние годы был достигнут большой прогресс: высажена люцерна, сделаны заборы и колодцы, и скот улучшается с каждым годом. Нашим последним зрелищем перед завершением осмотра за день было чудесное родео из 3000 голов скота, которое мы наблюдали с выгодной точки на берегах недавно созданного водохранилища. Это была поразительная картина, которая нелегко сотрется из памяти тех, кто ее видел. Скот с их долгим непрерывным мычанием был согнан под нами, а на горизонте солнце садилось с той славой, которую никогда не увидишь лучше, чем над равниной, оставляя, по мере того как оно быстро исчезало из виду, чудесные оттенки золота и малинового на фантастически сформированных облаках. Если не считать животных и их погонщиков прямо вокруг нас, все огромное пространство казалось таким тихим и пустым, но повсюду были следы человеческого труда и мастерства, покоряющие участок земли, который был почти бесполезен еще несколько коротких лет назад.

По возвращении в дом мы обнаружили, что обед для нас накрыт на веранде. Это был восхитительно прохладный способ приема пищи, но довольно склонный привлекать насекомых, и хотя философы и друзья группы расставили огни, чтобы максимально отпугнуть насекомых, и преуспели в своих усилиях, некоторые члены группы предпочли не рисковать и обедали с вуалями, обернутыми вокруг голов, оставляя доступными только рты. Дикий Человек вызвал некоторое волнение перед тем, как мы сели обедать, представив нам зверя, которого он назвал «железнодорожным насекомым». Оно, безусловно, сильно напоминало железнодорожный поезд с зеленым светом на голове, красным на хвосте и светящимися желтыми огнями по всему своему гусеницеподобному телу; это было самое интересное открытие, и Дикий Человек на несколько минут поднялся в глазах каждого. Восточный человек снова обслуживал нас с молчаливой стойкостью. Было предложено, чтобы один из наших «мальчиков» помог ему в задаче обслуживания группы из двенадцати человек, но, несмотря на то, что ему сказали, что он может пнуть любого мальчика, которого он выберет в помощники, он отмахнулся от любой посторонней помощи словами «нет, хорошо», и продолжал свой путь невозмутимо.