«Австралийские эссе»

Он, Гилдеа и Фицджеральд улыбнулись. Хоксбери был серьезен. Наступила пауза. Затем:

— Я думаю, — сказал он, — что вы несправедливы к Народу. Эти крайние социалисты, нигилисты, как их называют, не из Народа, а из Среднего класса. Как правило, это люди, получившие лучшее образование своего времени, но которые все же оказываются непризнанными и невознагражденными. Большинство из них — журналисты. Вас бы удивило, я думаю, увидеть то количество действительно первоклассного таланта, который загоняют до смерти в оглоблях современной Прессы. Эти люди не могут работать в лавках и банках: узкая материальная жизнь стала для них невозможной. Единственное открытие для жизни, которую они хотели бы — нет, которую они должны прожить, иначе погибнут, — это Литература. Литература обслуживает Средний класс, правящий класс. Эти люди, значит, рабы великих поставщиков, газетных редакторов. Один из самых убежденных социалистов, которых я когда-либо знал, Холден, фактически, был в штате английского «Спектейтора», органа просвещенной части Среднего класса; и там, как он говорил мне, он подходил к социализму так близко, как мог за три пенса! (Три пенса — цена газеты.) Этот же человек писал и политические статьи для выдающегося радикального политика, и я видел корректурные листы этих статей, изрезанные и изуродованные покровителем, чтобы угодить вкусам радикалов. Именно этот человек однажды всерьез подумывал о том, чтобы бросить бомбу в Палату лордов, чтобы показать этому стаду наследственных лжецов, как он выразился, что в мире существует справедливость! Он любил Народ: он ненавидел Средний класс, но Народ не заботился о нем. Поэтому, я думаю, ошибка — приписывать отцовство нигилизма кому-либо, кроме перекормленного тиранического Среднего класса.

— То, что вы говорите, — медленно и вежливо сказал Мэддок, — очень интересно и поучительно, мистер Хоксбери, и я вижу, что почва, которая у вас, и, я думаю, могу сказать, у мистера Фицджеральда, (Фицджеральд улыбнулся и поклонился), и у меня общая, достаточно велика, чтобы позволить нам работать — по крайней мере, не в оппозиции друг к другу. Разве наша общая цель не просвещение неинтеллигентной массы Народа и Среднего класса? Я, я уверен, благодарен вам, сэр, за то, как вы донесли это до меня. Я всегда чувствовал, что под всеми нашими различиями — я имею в виду различия наших убеждений, религиозных или социальных — у нас была общая почва, продвижение действительно хорошей и истинной Цивилизации, и теперь, я думаю, я знаю это. Он оказывает нам великую услугу, кто делает наши чувства самосознательными, кто превращает их в членораздельную мысль слов.

Наступила небольшая пауза.

— А теперь, — сказал Гилдеа в своей полушутливой манере, — мы, если позволите, спустимся к обеду. Мистер Элкок особенно просил меня не ждать его, и мы ждали, кажется, неосознанно, более получаса.

Они вместе спустились в столовую, болтая легко и приятно.

IV.

Столовая была соответствующей комнатой на первом этаже под гостиной наверху. Она была обставлена так же хорошо, но в другом стиле. Стремились к изящной, а не к утонченной форме красоты. Гилдеа говорил, что столовая должна производить впечатление, несколько похожее на впечатление от лесной поляны весной: архитектура и мебель должны иметь четкие очертания, цвета должны быть ясными, свет должен быть ясным. Следует избегать всякой массивности и сумрачности. Трапеза должна быть обедом, а не пиром: мы должны вставать приятно удовлетворенными, а не тупо пресыщенными. В гостиной, с другой стороны, в законной обители сладких и деликатных разговоров и музыки женщин, точно так же, как столовая была обителью безмятежных дискуссий мужчин, должно быть нечто от пышной роскоши форм и цветов лесов середины лета, где рыцари и дамы и все фигуры романтики и сказок проходят вместе. Но такое расположение комнат, говорил он со своей яркой полунасмешливой улыбкой, в настоящее время подобно деве Средневековья, внезапно пробудившейся на тусклых насмешливых улицах Лондона или Манчестера. Это произойдет только в том чудесном Будущем, когда мы все узнаем, что Красота и Истина — синонимы, и у Китса будут статуи и алтари, как у Софокла в древности.

На этот дом было потрачено немало времени, богатства и хлопот. Сидней и Мельбурн были перерыты в поисках красивых вещей, достойных идей Гилдеа о «гнезде», как он называл его про себя, которое он желал; ибо это было действительно одно из, и не самое примечательное, его причуд. Она возникла таким образом. Однажды днем, прогуливаясь по дороге в Домене, он был чуть не сбит кем-то, ехавшим на великолепном гнедом коне. Подняв глаза с тонким оттенком гнева, он заметил, что это была дама, которая смотрела на него сверху вниз с таким взглядом, который, как он внезапно почувствовал, был в точности его собственным, что, осознав комичность ситуации, он улыбнулся. Она тоже, сразу последовав за его переменой чувств, улыбнулась, а затем через мгновение, с легким вежливым движением руки и тела, проехала мимо. Все это произошло за несколько секунд. Ее лицо и форма составляли вместе, думал он, самую красивую женщину, которую он когда-либо видел, а видел он немало так называемых красавиц, будь то в Европе или где-либо еще. Красота в женщинах была, по мнению Гилдеа, вещью, которую на самом деле нельзя было увидеть в нынешнем мире, подразумевая, как она подразумевала, совершенство формы и совершенство духа, καλον κἀγαθον. Афины Перикла порождали женскую красоту; в лице и форме Венеры Милосской видно высшее физическое и духовное совершенство того времени. Флоренция тоже, в такой женщине, как Виттория Колонна, порождала женскую красоту, и Ренессанс воплотил ее в Марии Стюарт; но до сих пор наша Современность не созрела для этого. Прекрасных женских лиц у нее, как и во все времена, в изобилии, но эти лица ничего не знали о духовном совершенстве: они ничего не знали о жизни, они не были красивы. А женские лица, которые действительно знали о жизни, лица таких женщин, как Жорж Санд, Шарлотта Бронте, Джордж Элиот, были совершенно лишены физического совершенства. Они подразумевают ментальную страсть, борьбу боли: они не достигли безмятежного удовольствия духовного суверенитета. Нет, Красота, καλον κἀγαθον, должна быть продуктом Будущего, когда Современность пройдет через муки своих родов и, в ярком свете здоровья и молодости, «возрастет в мудрости и росте» до совершенного «я». Но это лицо, которое он видел на мгновение, было, думал он, действительно красивым.

В нескольких ярдах от него стоял мужчина, оглядываясь на всадницу, проезжавшую под деревьями. Гилдеа подошел к нему и вежливо спросил, не знает ли он случайно, кто эта дама?

— Нет, — сказал мужчина, — я не знаю, кто она, но часто ее вижу.

И на этом инциденте Гилдеа основал причуду, которая некоторое время его забавляла. Он намеревался увидеть эту женщину снова и, если он был прав в своем предположении (в котором он насмешливо сомневался про себя), что она является каким-то феноменальным предвосхищением Будущего, обладать ею. Поэтому он занялся выбором и обстановкой дома, который должен был, насколько это возможно, быть достойным такой личности, и это доставляло ему иногда немало удовольствия. Частное сыскное бюро тем временем искало ее; и около месяца назад Гилдеа к своему удивлению был проинформирован, что она, вне всякого сомнения, мисс Медвин, племянница известного скваттера, англичанка, эксцентричная даже до такой степени, что ездила верхом и стреляла в мужской одежде на одной из станций мистера Медвина в Новом Южном Уэльсе, и, более того, сильно подозреваемая в том, что у нее был и до сих пор есть роман с неким мистером Фрэнком Хоксбери, писателем и человеком с неопределенными средствами, в Мельбурне. Гилдеа много смеялся, получив этот непрошеный отчет (он только что случайно познакомился с Хоксбери), и его интерес к своей причуде несколько возродился; но его почти убежденность в том, что он был неправ в своем взгляде на мисс Медвин (если это была действительно она), мешала ему проявлять какой-либо большой интерес к этому делу или иметь какие-либо большие ожидания успеха. Как обычно, однако, он был удовлетворен тем, что у него вообще был какой-то интерес или ожидания. Он узнал от миссис Медвин, что она через короткое время приедет в Сидней на неделю или около того по пути на одну из станций мистера Медвина в Новом Южном Уэльсе, на которой она не была годами, и будет рада видеть его. Несколько дней назад, таким образом, она и мисс Медвин прибыли и ждали мистера Медвина, который был задержан делами в Мельбурне. Отсюда и приглашение Гилдеа миссис Медвин и ее племяннице прийти и приготовить для него чай и отправиться на прогулку на «Буревестнике».

Компания расположилась вокруг стола, Мэддок в одном конце, Гилдеа в другом, пустое место по правую руку Гилдеа для Элкока, Хоксбери по левую руку с Фицджеральдом рядом с ним. Мэддок, как и прежде, не мог не наблюдать с восхищением за красивой комнатой, в которой они сидели. Хоксбери, однако, следуя ходу мыслей, подсказанному его собственными последними словами, сидел серьезный, глядя на скатерть.

Обед начался. Гилдеа и Фицджеральд могли оба, когда хотели, превзойти в той грациозной сладости манер, которая считается особым даром женщин. Они радовали сейчас. Разговор тек легко и приятно и вскоре вернулся к тому, что казалось им всем самым интересным предметом — Народу. Фицджеральд говорил о гораздо большей легкости и досуге Народа здесь, чем в Англии, и это привело к рассмотрению вопроса о Труде здесь.

— Карлейль давно провозгласил, — внезапно сказал Хоксбери, — что великий вопрос времени есть не что иное, как организация Труда. Что ж, Труд наконец организуется. Следствием этого является то, что, как заметил мистер Фицджеральд, среди Народа больше легкости и досуга, не только здесь, в Австралии, где Труд сравнительно редок, но даже в Англии, где его в изобилии. — Вопрос здесь, однако, — добавил он, — обнаруживает признаки осложнения. Работодатели должны сформировать — нет, уже сформировали — союз: «Викторианский союз работодателей». Удивительно лишь то, что именно в Виктории, а не в Англии, эта идея была впервые принята. В тред-юнионизме в Англии, позвольте мне сказать сразу, было много злоупотреблений; но, позвольте мне поспешить добавить, не так много злоупотреблений, как было при старом деспотизме Капитала. Тред-юнионизм, который так мало людей, кажется, понимает, первоначально означал объединение многих угнетенных малых единиц против одной большой угнетающей единицы. Теперь это означает больше: это означает решительное усилие Народа к счастью.

— Это очень верно, я думаю, — сказал Гилдеа. — Народ, с тех пор как его обманули компромиссным Законом о реформе 32-го года, медленно учится организовываться и полагаться только на себя. Такой факт вскоре становится очевидным. Нет ни одной значительной политической меры с 32-го года, которая не имела бы социалистической тенденции.

Хоксбери признал замечание Гилдеа и продолжил:

— Народ, а под Народом я подразумеваю, конечно, массы, везде осознает, что есть нечто более достойное жизни, чем неистовая конкуренция и борьба за богатство. Тред-юнионизм, таким образом, является заклятым врагом всего этого. Я не говорю ни за, ни против тред-юнионизма: я просто констатирую, чего он хочет, что он есть! Делегаты Тред-холла на недавней конференции по поводу забастовки сапожников в Мельбурне отказались позволить сапожнику работать более восьми часов в день, хотя, делая это, он мог бы улучшить свое положение, а не делая этого, мог бы навсегда остаться простым поденщиком. «Дальнейший спор с людьми такого образа мыслей, — говорит мистер Брюс Смит, главный инициатор «Викторианского союза работодателей», — дальнейший спор казался бесполезным». И это действительно было так, как казалось; ибо эти люди были того мнения, что если в неистовой конкуренции и борьбе за богатство один или два поденщика действительно поднимутся и станут богатыми, сотни и тысячи должны будут вести жизнь, которая не выдержит слишком благоприятного сравнения с жизнью собак. «Поэтому, — сказали бы делегаты, — мы будем сдерживать эту неистовую конкуренцию и борьбу за богатство, и мы будем даже настолько злыми, что пожертвуем одним или двумя возможными поденщиками, которые могли бы подняться и стать богатыми, ради реальных сотен и тысяч, чьи жизни иначе не выдержали бы слишком благоприятного сравнения с жизнью собак». Что ж, и каков будет конец этой новой фазы великой битвы Капитала против Труда, в которую мы, кажется, сейчас вступаем здесь? Пусть меня не сочтут террористом, если я замечу, что, что действительно очевидно для всех, в стране с таким избирательным правом, как у нас, Труд, если его загнать в угол и столкнуть с Капиталом, торжествующе размахивающим своим мечом «Неистовой конкуренции и борьбы за богатство» — Труд, говорю я, мог бы сделать вещи чрезвычайно неудобными для общества в целом и Капитала в частности. Я не намекаю на толпы, палки и камни. Я просто констатирую факт, очевидный для всех. Наши добрые друзья землевладельцы, videlicet скваттеры, испытали в Виктории и других местах — действительно, сейчас испытывают даже в Квинсленде — несомненные выгоды небольшого разумного законодательства. Не мог бы кто-нибудь предложить «Викторианскому союзу работодателей» и мистеру Брюсу Смиту, которые, кажется, имеют такие странные представления о том, чего тред-юнионизм действительно хочет и что он есть, что та же участь, возможно, ожидает и других наших добрых друзей, Капиталистов?

— Жаль, — улыбаясь, сказал Гилдеа, — что у нас здесь нет Капиталиста, чтобы ответить вам. Но, я думаю, я знаю, что сказал бы один из них, мистер Элкок. Он сказал бы, что великий закон Природы — это та самая неистовая борьба, которую вы порицаете, и что, если вы попытаетесь наложить на нее ограничение, вы только закончите тем, что сначала остановите, а затем уничтожите весь прогресс. Он выступил бы против вмешательства организованного Труда так же сильно, как и против организованного общественного мнения, то есть Государства. Он, конечно, признал бы все зло неистовой борьбы, но сказал бы, что она все же содержит великую восходящую и прогрессивную силу Природы, она все еще способна к Эволюции; тогда как искусственное состояние народного досуга и легкости содержит великую нисходящую и регрессивную силу Природы, Разложение. — Но вот, — сказал он, — как раз вовремя, он идет сам.

Эдгар, который только что оставил их, вернулся, сопровождая Элкока, который вышел вперед с несколько небрежными извинениями, чтобы пожать руку Гилдеа. Затем он был представлен Мэддоку и пожал ему руку, компрометируя дело, как он думал, с остальными поклоном и выражением своего удовольствия от знакомства. Он сел на свое место и, сказав Эдгару, что он хочет съесть, был готов к нескольким минутам разговора, прежде чем довольно энергично приняться за еду. Гилдеа объяснил ему контекст разговора и то, что он сам рискнул сказать от лица типичного научного капиталиста.

— Ну, — сказал Элкок с полудовольным, полузабавным выражением лица, когда Гилдеа закончил, — я замечу, что, в общем, вы не так уж плохо изложили мои чувства, сэр Хорас. — Я против любого государственного вмешательства, — заявил он, поворачиваясь к Мэддоку. — Это не окупается в долгосрочной перспективе; это изнеживает людей! Посмотрите на этот Новый Южный Уэльс здесь. Они не могут построить мост через ручей сейчас, не прося правительство о помощи! В Англии полдюжины человек или около того собрались бы и решили дело сами. А они хотят больше государственного вмешательства в Виктории! Да это вытянет всю их независимость и энергию; и через двадцать лет они будут такими же ленивыми и вялыми, как здесь, в Новом Южном Уэльсе! Конкуренция — закон Природы. К этому времени рот Элкока был полон, и он начал наслаждаться деликатной едой и винами, ибо был голоден и хотел пить. Наступила пауза.

— Верно, — сказал Фицджеральд, мягко прерывая ее, — но разве мистер Элкок тоже не думает, что именно там, где заканчивается закон Природы, начинается закон Человечности? Безусловно, это существенная позиция христианства, что оно говорит грубости Природы: «До сих пор ты дойдешь, и не дальше».

— Вы не можете, — ответил Элкок с набитым ртом, слишком занятый едой, чтобы быть более откровенным, — Вы не можете вмешиваться — безнаказанность — великий закон — природа — борьба — существование — выживание — наиболее приспособленный.

— Здесь, значит, — сказал Фицджеральд, который ел мало и пил еще меньше, поворачиваясь к Хоксбери, — мы едины, я думаю, в противовес чистым Ученым?

— Я не верю, — сказал Хоксбери, — и я не думаю, что какой-либо социалист верит в доведение инициативы индивидуума до той степени, которую хотел бы Герберт Спенсер. Но мы не выступаем за государственное вмешательство. Мы хотим национализировать вещи, землю, незаработанный прирост, великие общественные предприятия, но мы включаем в этот термин и Государство. Государство в настоящее время означает инструмент Среднего класса, управляемый Капиталом и Земельным интересом. Это устройство слишком сильно напоминает политическое акционерное общество, чтобы нравиться социалистам.

— И вы думаете, — спросил Гилдеа, держа руку на бокале с вином, глядя на Хоксбери, — вы думаете, что когда Народ победит, как он, конечно, в конечном итоге победит, контроль над вещами, что он не будет управлять Государством в своих собственных интересах, точно так же, как это делала Аристократия и как это делает Средний класс?

— Вы знаете, — сказал Хоксбери, — я верю в Народ! Народ — единственная бескорыстная часть общества. Их единственное желание — справедливость и милосердие; и когда они не могли получить их сами, они всегда охотно умирали за тех, кто, как они верили, хотел дать их им. В этом кроется секрет всех великих народных преданностей — от преданности Христу до преданности Наполеону.

— Я, — сказал Элкок, — не верю в Народ, как вы их называете, и их бескорыстие еще не попадалось мне на глаза. Народ, как и все остальные, ведом тем, что они считают своими интересами, своими непосредственными интересами, и нашим великим усилием должно быть, давая им хорошее, здравое практическое образование, заставить их увидеть, что их истинный интерес лежит в э-волюции, а не в ре-волюции. Давайте дадим всем равные шансы, и пусть победят лучшие.

— Да, — сказал Хоксбери с подавленным рвением, — но беда в том, что в этой вашей так называемой свободной конкуренции лучшие не побеждают! В Природе лучшие побеждают, я согласен; но Цивилизация имеет усложняющие пункты, которые модифицируют и почти меняют то, что вы справедливо называете ее великим законом — борьбу за существование и выживание наиболее приспособленных.

— Я этого не вижу, — сказал Элкок, возвращаясь к своей еде, которую он оставил на несколько мгновений.

— Я приведу вам пример, — сказал Хоксбери. — А, Б и В — три человека, которые начинают как нищие на рынке свободной конкуренции. У А лучшие мозги, и А, соответственно, побеждает и делает состояние. Хорошо: мы аплодируем! Затем А, Б и В все умирают, оставляя сыновей Г, Д и Е, самым умным из которых оказывается не Г, сын А, а Е, сын Б. Побеждает ли Е поэтому и делает состояние, а Г опускается до своего должного уровня с Д? Ничуть! У Г есть не только его собственные второсортные способности, чтобы помочь ему: у него также есть богатство, которое он наследует от отца. У Е, значит, нет шансов против него: второсортный человек с богатством подавляет первоклассного человека с нищетой. Каковы последствия, говоря в общем? Почему, вместо того чтобы выживали лучшие, выживают второ- или третье- или четверто- или пятисортные, и рынок отравлен успешной посредственностью. Здесь, я думаю, заблуждение, которым страдает социальная философия Герберта Спенсера: он не видит, что Цивилизация, какой мы ее знаем в настоящее время, — это не естественное, а искусственное состояние, и что поэтому законы, которые верны в Природе, отнюдь не обязательно верны в Цивилизации. Посмотрите на пчел или муравьев, чья Цивилизация — естественная, а не, как наша, искусственная: поощряют ли они свободную конкуренцию с ее неизбежными сопутствующими явлениями богатства и власти, накопленными в руках немногих в ущерб сообществу? Не так. Каждому назначается равная, пусть и варьирующаяся, доля в экономике сообщества. У них работа имеет свой долг, а что касается праздности, она невозможна. Но какой долг имеет успешный деловой человек, кроме как перед своим собственным успехом? какой долг имеет богатый аристократ, кроме как перед своим собственным удовольствием? Наступила небольшая пауза.

— Это не сработает, — сказал Элкок, его глаза немного открылись, он сидел, рассматривая этого молодого человека с внезапным интересом. (Элкок до сих пор думал, что в нынешней компании ничто не будет приемлемо, кроме, как он называл это, популярного изложения его собственных взглядов). — Поверьте мне, — добавил он с серьезностью к Хоксбери, — я прошел через все это подробно, неоднократно и внимательно, и я убежден, что при многих недостатках свободная конкуренция внутри и снаружи — единственное, что даст нам цивилизацию прогресса. Реальная тенденция всего остального, говорю я, — к застою или регрессу. Свободная конкуренция универсальна, великая проблема которой — кто будет доминирующей расой, начнет решаться быстро и тщательно. Пока эта проблема не решена, мы не можем надеяться на Цивилизацию, достойную этого имени. Все низшие расы должны быть истреблены, все застойные или регрессивные идеи устранены, а лучшие люди с лучшими знаниями оставлены хозяевами ситуации. Невозможно предвидеть, чего такие люди могут достичь. Мы можем еще, возможно, открыть сообщения с планетами и даже изменить курсы звезд.

— Что ж, — улыбаясь, сказал Фицджеральд, — мы получили Видение Будущего с христианской, культурной, социалистической точек зрения, и теперь мы видим, что Наука тоже имеет свои мечты. У меня самого нет возражений против любого из этих Видений, которые, как я полагаю, все содержат немалое количество истины. Я бы только заметил, что считаю их все невозможными исключительно и индивидуально. Социалистическое Будущее, которое изгнало бы Христа, Научное, которое также изгнало бы Бога, не могут существовать как, по выражению мистера Элкока, хозяева ситуации, так же, как Будущее Христианства, которое игнорировало бы славу наших открытий в Естественном Законе, или Будущее Культуры, которое отказало бы Народу в нашей высшей радости.

— Нет, — сухо сказал Элкок, — мы не хотим, чтобы Суеверие смешивалось с Религией, это достаточно ясно.

— И точно так же, — сладко добавил Фицджеральд, — мы не хотим, чтобы Суеверие смешивалось без Религии. (Элкок, с видом человека, который не понимает вещи и не очень-то хочет, сделал глоток шампанского, которое, как было видно по новому выражению его лица, пришлось ему по вкусу. Фицджеральд плавно перешел к столу в целом и, в частности, к Мэддоку.) — Ибо, как, возможно, мистер Элкок, (с легким наклоном головы к Элкоку), позволит мне сказать, чисто научный взгляд на вещи, который видит в необузданном применении к цивилизованной жизни грубости Природы несомненного родителя Цивилизации, достойной этого имени, может быть, в конце концов, и я верю, является, великим суеверием. Разве суеверие — это не вера в вещь, не достойную этой веры? И не является ли тогда суеверием, при расчете прогресса Человечества, оставлять без всякого внимания, как, кажется мне, делают чистые Ученые, самую отличительную вещь в Человечестве — Религию.

«Я бы сказал, — заметил Олкок, — что разум — это самое характерное свойство человечества».

«В самом деле? — спросил Фицджеральд. — Вы меня удивляете! Разве теперь не общепризнано, что зачатки разума, и даже нечто большее, чем зачатки, можно обнаружить у животных? Но я не слышал, чтобы кто-либо, даже Эрнст Геккель, обнаружил у них зачатки религии. Не можем ли мы тогда согласиться с Максом Мюллером, что «несомненно, человека делает человеком то, что лишь он один может обратить свой взор к небесам; несомненно, что лишь он один жаждет того, чего не могут дать ни чувства, ни разум»?»

У Олкока был вид человека, который чувствует порыв к легкомыслию и, сдерживая его, забавляется тем, что могло бы сказать это его легкомыслие. Фицджеральд, заметив это, ответил на него:

«Мюллер, — продолжал он, — критикуя Канта, который, конечно, является отцом всех поклонников разума, снова прекрасно говорит, что «он закрыл древние врата, через которые человек взирал в бесконечность; но, вопреки самому себе, он был вынужден в своей «Критике практического разума» приоткрыть боковую дверь, чтобы впустить чувство долга, а вместе с ним и чувство божественного. — Это уязвимое место в философии Канта, — продолжает он, — и если философия должна объяснять то, что есть, а не то, что должно быть, то не будет и не может быть покоя, пока мы не признаем, что в человеке есть третья способность, которую я называю просто способностью постижения бесконечного, не только в религии, но и во всем, сила, независимая от чувств и разума, сила, в некотором смысле противоречащая чувствам и разуму, но все же очень реальная сила, которая сохраняла свое положение с начала мира, и ни чувства, ни разум не способны ее преодолеть, в то время как она одна способна преодолеть и разум, и чувства».

«То, что она сохраняла свое положение с начала мира, — сказал Олкок, — еще не доказательство того, что она будет делать это до самого конца».

Фицджеральд улыбнулся.

«То, что вы говорите, — ответил он, — проясняет мне, что вы не принимаете эту «способность постижения бесконечного» и философски не извлекаете из нее пользу, а хотите назвать ее простым ребячеством или, как вы говорите, суеверием и — «устранить» ее! И все же вы говорите о религии! Что, позвольте спросить, чистый ученый, коим вы, кажется, являетесь, мистер Олкок, подразумевает под религией?»

«Ну, — откровенно сказал Олкок, — признаюсь, для меня это значит немногим больше, чем легковерие. Я, конечно, не враждебен религии; напротив, я поддерживаю ее. Она помогает удерживать общество вместе».

«Она сгодится, — сказал Хоксбери, — для народа! В ожидании прихода того образования, которое должно научить их высокому удовлетворению от социальной эволюции, массы могут развлекаться такими изжившими себя суевериями, как дьявол, Христос и Бог. Народ благодарен. Он знает, что может ожидать от науки столько же, сколько от культуры».

Фицджеральд был весьма позабавлен.

«Мистер Олкок, — сказал он, — поскольку вас, чистых ученых, обычно считают врагами нас, христиан, мы не можем просить вас об услуге более любезной, чем пригвоздить эти ваши знамена к мачте на глазах у всех людей. Я имею в виду не только вашу веру в то, что религия — это почти синоним легковерия, но и эту вашу общую концепцию вещей, которая не включает в себя ничего, кроме устранения религии. Мы не можем сомневаться в результатах. Мир, несомненно, найдет в нашей концепции вещей некоторое количество того, что мистер Хоксбери назвал изжившими себя суевериями (ибо свободная воля человека всегда превращала использование в злоупотребление), но он найдет также вещи, которые отдают доброй землей и ласковым солнцем; тогда как, если позволите мне сказать, в вашей он найдет лишь стально-холодную атмосферу какой-нибудь лишенной тепла планеты, наполненную унылым гулом абстрактных механизмов. Суеверие с религией, скажут они, лучше, чем суеверие без нее. А затем, после того как они испытают вас — а испытание они вам устроят, и такое великое и долгое испытание, что мы будем устранены почти так же сильно, как вы, мистер Олкок, могли бы пожелать, — тогда они вернутся к нам, и, будучи доведенными мучительной душевной болью до того, чтобы вновь открыть, как их Отец, чувство долга и божественного, они обнаружат, что этот первый шаг неизбежно ведет к другому, а тот — к еще одному. И в конце концов все высокие души, а вслед за ними, конечно, и все остальные души (ибо мудрость сегодняшнего дня — это здравый смысл завтрашнего), увидят, что их лучшим и истинным Отцом был человек, который, пройдя через все это до них, все эти годы стоял с ясной и лучезарной верой, протягивая свои тоскующие руки всем, кто принял бы их сильную помощь и руководство к этому месту радости и мира!»

Олкок, полагая, что этот человек — Иисус, и взяв за правило никогда в смешанной компании не говорить об этой, в таких обстоятельствах, неловкой для него личности, хранил молчание, глядя на скатерть. Хоксбери тоже не понял намека, который даже Мэддок, если бы его не предупредил Гилди о связи Фицджеральда с кардиналом Ньюменом, мог бы упустить. Как бы то ни было, Гилди, заметив недопонимание Олкока и позабавившись им, был готов немедленно его рассеять.

«Ньюмен, — сказал он, — действительно великий современный пример человека высокого интеллекта и всех духовных сил, отдающего не только, как Гейне, «свою дань восхищения», но и все, что у него было, «блестящей последовательности римско-католического вероучения». Я помню, как однажды слышал, как один довольно способный высокоцерковник сказал, что он не видит, ни после, ни до прочтения знаменитой «Апологии», почему Ньюмен присоединился к Римской церкви: что означает, что он не видел, что для определенного типа ума единственными двумя логическими позициями для мыслящего человека сегодня являются позиции научного атеизма или католической веры».

«Он не оставляет, значит, — сказал Хоксбери, — места для теистов или пантеистов?»

«Теисты, — ответил Гилди, — не оставляют места для самих себя — разве что в духовных пристройках и унитарианских часовнях. Я думаю, в наше время нет ни одного человека первого, второго или даже третьего класса интеллектуальной силы, который верил бы в личного Бога и не верил бы в божественного Христа. Все мыслящие люди сейчас действительно разделены на два класса: христиан и атеистов; первые верят в личного Христа и личного Бога, вторые — в закон. Все остальные различия, как мне кажется, в основе своей являются лишь расхождениями в символике. Мы привыкли, например, называть тех, кто считает, что материя порождает дух, материалистами, а тех, кто считает, что дух порождает материю, идеалистами, а тех, кто считает, что материя и дух тождественны и божественны, пантеистами; но на самом деле все они атеисты. Нет атеизма, нет неверия в личного Бога более сильного, чем у наших идеалистов, Ренана, Арнольда, Эмерсона, которые, однако, не перестают говорить о Боге и призывать нас найти в Нем наше единственное утешение и руководство: они истинные дети Гёте, чья концепция Бога была человечеством в природе, а религии — человечеством в искусстве».

«Так мы, католики, и чувствуем, — сказал Фицджеральд, — и это, как я намекнул, великая истина, которой мы обязаны жизни и трудам Ньюмена. Он спас нас от любого искушения пойти на компромисс с атеизмом. Мы должны стоять на своем, и, если нам суждено погибнуть, погибнуть там!»

«Единственное, — с сожалением ответил Гилди, — что ни одно великое духовное движение, религиозное или иное, никогда еще не было создано, удержано или уничтожено действием логики, и все они в значительной степени были подвержены компромиссу. Вольтер и философы направили такой поток логики на христианство во Франции, что буквально выбили его из страны, но оно вернулось снова. И почему? Потому что оно содержало удовлетворение запросов одной стороны человечества, которых не было и не могло быть у логики. Что ж, они пошли на компромисс, и результат — (осмелюсь ли я заявить это, Фицджеральд?), никто иной, как люди вроде тех тонких и интеллектуальных церковников, которые руководили образованием этого светского священника, как он сам себя называет, Эрнеста Ренана. История повторяется. То, что логика пыталась сделать вчера, наука пытается сделать сегодня. И, как вы, — (он перевел взгляд на Фицджеральда), — предвидите, христианство и религия в целом потерпят поражение и даже обезглавливание, только чтобы вернуться с процессиями, звоном колоколов и радостными криками толпы. Тогда парламент закроет все воскресные театры, а скелеты профессора Хаксли и Герберта Спенсера будут извлечены из Пантеона в Вестминстере и помещены в музей мадам Тюссо, и земля обретет покой — на срок в сорок лет!»

«Ну, — сказал Олкок, — вы, молодые люди, заходите слишком далеко для таких степенных старцев, как доктор Мэддок и я. Мы попросим спички и выкурим по сигаре, пока вы будете рассказывать нам все о наших праправнуках».

Принесли сигары, сигареты и огонь, и под приятную светскую беседу компания расслабилась, изменив позы за столом и в целом свое физическое и душевное состояние.

«Говоря о компромиссе, — сказал Хоксбери, вынимая сигарету изо рта и опираясь локтем руки, в которой она была, на стол, — между религией и логикой, или разумом, не является ли так называемый позитивизм попыткой организовать такой компромисс?»

Гилди начал смеяться.

«Ах, — сказал он, — неужели этот «гротескный старый французский педант» Арнольда, запоздалый глупый господин Конт, как сказал бы Карлейль, не оставит меня в покое даже за «долгим прибоем австралийских морей»? Неужели меня будут преследовать даже здесь его утомительными адаптациями и школьническими понятиями, собранными в кучу на превосходно плохом французском? — Вы не знаете, — добавил он, — что мне довелось пережить от рук моих друзей-позитивистов на родине, иначе, я уверен, вы не просили бы меня обсуждать их здесь, куда я приехал отдохнуть. Они и мистер Мэллок — самые утомительные люди на свете. Вы слышали о мистере Мэллоке здесь? И о его стычках с младшими позитивистами?»

Хоксбери согласился.

«Мы слышали обо всем здесь», — сказал он, улыбаясь.

«Мистер Мэллок, — сказал Гилди, — был молодым человеком, который написал очаровательную книгу под названием «Новая республика», одну из самых очаровательных книг, написанных за несколько лет, а затем занялся полемикой и с тех пор логически мучается в ней. За это мы все должны затаить обиду на это религиозно-интеллектуальное педантство, называемое позитивизмом. И когда мы вспоминаем, что позитивизм сделал для Джордж Элиот — превратил добрую четверть ее самой и ее персонажей в назидательные машины, — я думаю, что все мы, для кого природа и искусство драгоценны, должны смотреть на позитивизм как на современную проклятую вещь». Гилди говорил с некоторой преувеличенностью тона и манеры, что Мэддоку, наблюдающему и слушающему все с юмором, казалось несколько озадачивающим. Мэддок со средней проницательностью заподозрил, что здесь случай какого-то личного воспоминания более или менее неприятного характера; но средняя проницательность, когда ей приходится иметь дело с тем, что выходит за рамки среднего, почти всегда ошибается. Гилди был подвержен внезапным потерям интереса к тому, что он говорил или делал, духовным уколам той ужасной раны, от которой он страдал: для тех, кому «бесконечная пустота всего сущего» является реальностью, моменты острой усталости и отвращения всегда лежат в засаде, и тогда упряжь жизни и существования часто возобновляется с нетерпением или даже раздражительностью. Так было и сейчас с Гилди. Он с нетерпением ждал встречи с мисс Медвин и услышал, как эти прекрасные губы открылись и раздались звуки, которые показали, что, какой бы прекрасной ни была арфа, ее струны были расстроены. Чувство его острого и вечного одиночества нахлынуло на него, и он вернулся в свое окружение с раздражением, которое через несколько мгновений позабавило его самого.

Разговор продолжался, Мэддок впервые принял в нем участие. И снова он вернулся к народу. Было ясно, что самое сильное впечатление, которое произвела на компанию, было впечатление от социализма Хоксбери.

«Если бы я говорил об этом лет пять или шесть назад, — сказал Фицджеральд, — я бы, конечно, сказал, что, по моему мнению, секуляристы произвели наибольшее впечатление на народ в последние годы. Но перед лицом американских встреч проповедников-ревайвелистов и Армии спасения мне пришлось изменить свои взгляды».

«Эти движения, или, вернее, это движение, — сказал Гилди, — кажется мне реакционным. Британский либерализм среднего класса и секуляризм работали с большим шумом, и вопиющая малость шерсти вызвала отвращение у народа, который бросился в противоположную крайность. Рабочие, квалифицированные рабочие, я думаю, светские. Я помню, как слышал, как лектор по искусству, который был в турне по Америке, сказал, что американские рабочие все спрашивали его, знает ли он Дарвина, Хаксли или Тиндаля, и выражали мало или вообще никакого интереса к кому-либо еще, что, казалось, удивило его».

«Кардинал Мэннинг, — заметил Фицджеральд, — хорошо сказал тогда, что «духовное запустение одного только Лондона сделало бы Армию спасения возможной» — «это ревностное, но вызывающее движение». Правы ли мы в нашем предположении, как вы думаете, мистер Хоксбери?»

Хоксбери согласился.

«В настоящее время среди народа происходят три движения — социалистическое, религиозное и светское. Все они сильны. В Ирландии я видел, как сталкиваются первые два, и первое почти всегда побеждало. Если священники не хотят идти с народом в их социалистических взглядах (ибо, конечно, ирландский вопрос на самом деле является социалистическим, хотя о нем так не говорят), то от священников отказываются. Обычно, однако, священники, будучи сами из народа, полностью сочувствуют им. Социалисты отнюдь не обязательно атеисты, но они не христиане. «Чем скорее, — слышал я, как сказал один из них однажды, когда его прижали к стенке, — чем скорее Христос станет делом прошлого, а Иисус — делом настоящего, тем лучше будет для всех нас». Это отлично выражает их позицию. Та же идея лежит в основе популярного религиозного движения. — Мы, социалисты, — добавил он с оттенком светлого юмора, — любим Бутов больше, чем Брэдлафов, но мы признаем, что и те, и другие искренни и работают для народа».

«А каким, с религиозной точки зрения, — спросил Фицджеральд, — вы считаете будущее состояние народа и всех нас?»

Хоксбери снова блеснул светлым юмором.

«Социализм, — сказал он, — ничего, кроме социализма! Мы все социалисты, знаем мы об этом или нет. Точно так же, как в первом и втором веках платонический дух времени радикально влиял, прежде чем был поглощен христианским, так и в восемнадцатом и девятнадцатом веках христианский дух времени радикально влиял, прежде чем будет окончательно поглощен социалистическим. Социализм, в конце концов, имеет своего универсального современного толкователя в лице Гёте. Гёте первым взглянул на цивилизацию как на великое органическое целое, каждая часть которого имеет установленные удовольствия и обязанности. Он первым, как мы полагаем, задумал естественную, в противоположность искусственной, цивилизацию. Карлейль тоже чувствовал нечто подобное, хотя не мог выразить это, так же как не мог выразить то, что он считал Богом. Но мы знаем, что Карлейль любил нас, и поэтому мы любим Карлейля. Что касается ваших идеалистов, сэр Гораций, — Ренана, Эмерсона и Арнольда, — нам нет до них дела, как и им до нас. Я помню, как однажды слышал, как Холден назвал Арнольда «человеком, который убил так много филистимлян челюстью осла». Что ж, это замечание выражает его отношение к культуре». Гилди и Фицджеральд смеялись, Мэддок улыбался.

«Конец всего этого, — сказал Мэддок, — по-видимому, в том, мистер Хоксбери, что «народ», как мы говорим, является великой неизвестной величиной социального уравнения. Мы все более или менее чувствуем его силу, и мы все более или менее хотим, чтобы эта сила была на нашей стороне, но никто точно не знает, что это такое, и каждый немного боится его».

«Вы правду говорите, — сказал Хоксбери, — народ — это великая неизвестная сила, и она озадачивает нас. Фараон видел сон, и нет никого из всех магов Египта и всех мудрецов его, кто мог бы истолковать его ему. Что делать с шумными преданностями народа Тичборну или Армии спасения, как не политическими и религиозными увлечениями? Пусть будет так! Но я скажу вот что: у народа есть проницательный юмористический инстинкт как для политики, так и для религии, который на целое небо выше близорукой благоразумности среднего класса». Он вздохнул, вздохом человека, который несколько высказался. «— И все эти вещи, — добавил он, как бы завершая дело, — известны только Божеству».

Гилди улыбнулся.

«Ну, — сказал он, — разве нет среди нас тех, кто смотрит в будущее с самой светлой верой или с самым темным отчаянием? И есть те, кто мечтает, и те, кто сомневается, — и те тоже, кто владеет своими душами с терпением, питая скромную надежду. Ибо

“what was before we know not,

and we know not what shall succeed.

“Haply the river of Time—

as it grows, as the towns on its marge

fling their wavering lights

on a wider, statelier stream—

may acquire, if not the calm

of its early mountainous shore,

yet a solemn peace of its own.”

После этого мало что было сказано о главных темах их разговора, и вскоре и Фицджеральд, и Хоксбери попрощались, Мэддок и Фицджеральд, а также Олкок и Хоксбери выразили взаимную надежду на новую встречу.

V.

Мэддок вышел на балкон и стоял там, опираясь на перила, задумчиво куря сигару и глядя на сцену, раскинувшуюся перед ним, как панорама. Олкок несколько мгновений вел тихую беседу с Гилди, извиняющимся тоном прося разрешения пойти написать письмо, важность которого он объяснил бы подробно, если бы Гилди не вмешался.

«Разумеется, — сказал он; и, с извинением перед Мэддоком и жестом признания от него, увел Олкока в комнату напротив, кабинет, где усадил его за письменный стол и, указав на расположение всех эпистолярных принадлежностей и сказав ему позвонить в колокольчик Эдгару, который проследит, чтобы письмо было отправлено немедленно, удалился и воссоединился с Мэддоком на балконе.

«Вы извините Олкока, — сказал Гилди, закуривая сигарету. — Ему нужно написать важное письмо, которое он не хочет оставлять до нашего возвращения».

Мэддок сразу согласился. Наступила пауза, оба неспешно курили.

Наконец:

«Ну, — сказал Гилди, вынимая сигарету изо рта, — и как вам понравилась эта счастливая семейка? Вы были очень тихим ее членом».

«Да, — сказал Мэддок, — я воздержался от мяуканья и сидел тихо, мурлыча и приятно наблюдая за остальными. Вскоре после того, как вошел Олкок, мне пришло в голову, что мы очень представительная счастливая семейка».

«Нам не хватало только добродушного теиста, чтобы сделать комплект полным. Ваш добрый судья — теист. Вот если бы мы могли только...»

«Ай-ай, — сказал Мэддок с чем-то вроде смешка, — судья Паркер — теист! Как сказал ваш друг «Аргус», он был «ученым джентльменом, который открыл унитарианство в первые месяцы 1885 года». — А теперь, — продолжал он с внезапной концентрацией интереса, — что вы собираетесь сказать об утвердительной стороне критики этого человека после вашего замечания о том, что в наше время не было ни одного человека реальной интеллектуальной силы, который верил бы в личного Бога и не верил бы в божественного Христа? Вы собираетесь снова повернуться ко мне со своим драгоценным чисто интеллектуальным взглядом на вещи и сказать: «Вопрос, который теперь возникает, не является ли теизм, в конце концов», и так далее, и так далее, и так далее?»

«Конечно, собираюсь, — смеясь, сказал Гилди, — но всякая надежда использовать чисто интеллектуальный взгляд кажется потерянной после моего неосторожного признания. — Нет, — добавил он более серьезно, — мне, конечно, осталось сделать немногим больше, чем попытаться заставить вас присоединиться ко мне в поношении доброго судьи за его суеверие, то есть его теизм, и тот другой его вопиющий порок — его до смешного неадекватную концепцию того, что является «добрым и облагораживающим». Чтобы взять последнее первым, я скажу, как однажды слышал, как Хоксбери сказал в подобном случае, что я бы гораздо скорее поверил в ортодоксального Христа, чем в унитарианского Иисуса. Действительно, я мог бы расширить свое высказывание и заявить всей рационалистической концепции Христа и христианства в целом то, что Карлейль заявил Вольтеру: «Прекрати, мой многоуважаемый господин Вольтер, закрой свой сладкий голос; ибо задача, назначенная тебе, кажется, закончена. Достаточно ты доказал это положение, значительное или иное: что миф христианской религии выглядит в восемнадцатом веке не так, как в восьмом... Прими же нашу благодарность и — уходи сам».

«Взгляд судьи Паркера на Господа нашего, — нахмурившись, сказал Мэддок, — является — не сказать богохульным — просто глупым! Я не знаю, что больше овладевает человеком — негодование от наглости или презрение от глупости, когда ему говорят, такие, как этот, что «христианский теист, который рассматривает Иисуса как человека, считает, и справедливо с его точки зрения, что в его силах достичь жизни Христа и следовать примеру Христа». Представьте себе судью Паркера, достигающего жизни кого-либо, кроме вопиюще успешного юриста в наглых духовных трясинах колониальной столицы!»

«Открытие и исследование характера Иисуса нашим добрым судьей, — сказал Гилди, почти готовый расхохотаться от заключительного дифирамба Мэддока, — конечно, не похожи на таковые человека, который зафрахтовал бы пенсовый пароход для поездки вверх по Нилу и принялся бы, по возвращении в Англию, давать пространное описание неких больших треугольных зданий, которые, по его словам, имели значительное сходство с обывательским представлением о пирамидах! И, возможно, можно назвать такое описание глупым. Его концепция Иисуса, мы согласны, неадекватна: «пример... который заслуживает всякой похвалы, всякого уважения, любви и восхищения за то, что, будучи человеком, он вел столь чистую, столь безупречную, столь благородную и бескорыстную жизнь». Это, то, что это значит для нашего доброго судьи, есть неадекватная концепция Иисуса. Он не воспринимает ничего из истинной сущности Иисуса. Все, что Арнольд, которого он так часто цитирует, мог сказать о «кротости и сладкой разумности» Иисуса, или что Ренан мог сказать о чудесных силах личного притяжения, которые есть в Иисусе, — все это упало как вода на судейскую спину нашей утки здесь! Не ради этого наш добрый судья, наш типичный человек здравого смысла, обращается к своему Новому Завету. «Кротость и сладкая разумность», томление всепоглощающей личной любви — это не ясные твердые духовные качества, которые его ум может видеть, трогать и ощупывать. У них нет места в прописях души, как и в ее задачниках, и вы будете искать в ее «Истории маленького Артура» от начала до конца и не найдете о них никакого упоминания. Их единственное место — в мыслях, словах и действиях мужчин и женщин, которые двигали тысячами и миллионами своих собратьев в лучезарные дни высоких цивилизаций, в агониях мук или разрушения народов и рас. «Очевидно, — говорит он, — что мы можем собрать из христианской Библии более чистый, более красивый и более продвинутый этический кодекс, чем тот, который можно получить из любой другой книги или книг». О добрый судья, о возлюбленный судья, если все, что можно извлечь из христианской Библии, — это «этический кодекс», то чем скорее Мартин Таппер и мистер Харрисон будут обожествлены, тем скорее человеческая душа достигнет своего апогея!»

«Это хорошо, — сказал Мэддок, — но в то же время есть мало вещей, которые вызывают у меня большее отвращение, чем человек противоположного сорта — тот, кто, как многие из этих ваших социалистов, будет воспевать любовь Христа со страстью, а затем пойдет и совершит сотню самых грубых грехов. Христос — это мораль».

«Ах нет, — сказал Гилди, — он нечто лучшее; он — религия! Аморально совершать прелюбодеяние: морально наказывать его: («Бесконечно лучше, чтобы они искупили его, чем потеряли шаг к высшей жизни»): религиозно — не осуждать его, а сказать: иди и больше не греши. Аморально взять свою долю в имуществе отца и растратить ее в бурной жизни: морально наказывать этого блудного сына, к которому раскаяние пришло только с животом, который был рад наполниться рожками, что ели свиньи: религиозно — заколоть откормленного теленка для такого кающегося, радоваться и веселиться. Единственная критика Иисуса практической морали, реализации этического кодекса в повседневной жизни, заключается в том, что «от начала не было так».

«Точно так; но именно в этом и заключается разница этического кодекса Ветхого и Нового Завета».

«Позволите ли вы мне сказать, что это вообще не имеет никакого отношения к этическому кодексу? Ибо, конечно, сущность этических кодексов — справедливость, а сущность религиозного кодекса, кодекса Иисуса, — любовь. Амазонка может быть большой рекой, но вы потратите все время, пытаясь вместить в нее невыразимый океан. — Нет, именно здесь, как сказал бы Фицджеральд, все эти добрые люди суеверны. Они верят, что духовный прогресс человечества синонимичен прогрессу одной части духа человечества, а именно этической части; и это, будучи верой в вещь, не достойную этой веры, может справедливо, как мне кажется, быть названо суеверием. Это суеверие без религии».

«И что тогда, — спросил Мэддок, — вы называете верой таких людей, как ваш друг Хоксбери?»

«Тех, кто аморален? Мужчин и женщин, которые, как большинство этих социалистов, работают в духе Иисуса и действуют (как сказал бы полемист) в манере Брэдлафа? — какова их вера?»

«Да», — сказал Мэддок.

«Почему, ясно, — ответил Гилди, улыбаясь, — религия с суеверием! Люди энтузиазма, такие как Хоксбери, и люди морали, такие как судья Паркер, конечно, оба правы и, конечно, оба неправы: правы в своей оценке истины одной части духовной жизни, неправы в своем невежестве относительно другой части. Они оба обладают истиной, и они оба обладают суеверием».

«А как насчет такого человека, как наш друг Олкок здесь, который невежественен в религии и более или менее распущен в отношении морали?»

«Он тоже, — ответил Гилди, — как ясно продемонстрировал Фицджеральд, является жертвой суеверия. Но он не лишен, несмотря на это, своей веры, своего понимания истины. Он верит в ту часть духовной жизни, которую мы называем интеллектом. Люди, подобные ему, имеют свой энтузиазм, ради которого они готовы страдать и страдают всем; и этот энтузиазм — энтузиазм по поводу той части истины, которую мы называем наукой».

«А ваш Фицджеральд — он тоже и прав, и неправ?»

«Конечно, он таков; ибо разве у него нет и веры, и отрицания? Всякая вера — это истина, не вся истина, но часть истины. Есть только одна вещь, которая является всей истиной».

«Бог?»

«Нет, не Бог, ибо Бог не включает в себя природу, результатом которой Он является — не Бог, не природа, но то, что содержит их обоих, Все, Целое!»

«Тьфу, — сказал Мэддок, — плоский пантеизм!»

«А если предположить, — воскликнул Гилди, — что это пот-теизм, если вещь истинна!» (Он расхохотался.) «— Тот ответ Карлейля, — сказал он, — бессмертен».

«О, это Карлейль сказал?» — спросил Мэддок. — «Я забыл. — И так, — продолжал он, — тайна раскрыта, и сэр Гораций Гилди «предстает признанным пантеистом во всей своей красе!»

«Двое из счастливой семейки все еще остаются неучтенными, — сказал Гилди, — хотя они тоже, вероятно, не достигли совершенной истины».

«О, это вы и я. Что касается меня, я могу описать себя без вашей помощи. Я верю в мораль и религию, с оттенком суеверия в обеих».

«Хуже, — сказал Гилди, — хуже!»

«Что тогда?»

«Вы верите в теологию, которая является таким же плохим суеверием, как то, что судья Паркер называет «спокойным блаженным морем чистой теистической веры». (Вы замечаете, как он категоричен в отношении своего суеверия и небрежен в отношении своей истины?)»

«Постой-ка, мой светлый Аполлон, и объясни мне, чего ты еще не пытался сделать, что такое суеверие теизма?»

«Что такое теизм? — «Это вера, — отвечает наш добрый судья, — которая есть вера всех других» (то есть вера судьи Паркера и всех «знаменитых унитарианских священников»), «за которую нужно держаться, которую нужно лелеять и поддерживать, пока существует человек — вера, доверие и любовь к вселюбящему, всеправедному, всеведущему Вселенскому Духу Бога». Теперь заметьте, что эта вера, эта уникальная вера из вер, «освежает и бодрит своей простотой» — (как, мы могли бы добавить, и ее формулировщик, если бы мы не избегали легкомыслия, как чумы) — «тепла и сияет в своей абсолютной безоблачной преданности, любви и совершенном доверии к одному лишь Богу — провозглашенному природой!» О мудрый судья, о праведный судья, о судья гораздо старше своего вида, где, когда и как, во имя всех наблюдателей природы от Дарвина через Геккеля до Теннисона, вы обнаружили в ней эту любовь или праведность, о которых вы так упоминаете? «Борьба за существование и выживание наиболее приспособленных», родитель теистической праведности и любви! «Провозглашенная природой!» — и природа курсивом! О незапамятная фраза, которая пожирает все остальные, точно так же, как жезл Аарона проглотил все жезлы магов! — Кто после этого захотел бы утруждать себя всеми остальными важными пунктами этой веры из вер? Идея Бога, Бога «вселюбящего, всеправедного, всеведущего Вселенского Духа», «возникла из инстинкта», а не является медленным и болезненным ростом времени? Подумайте о любви Иеговы! о праведности Ваала! о мудрости Молоха! — Красота, сочувствие и теплота теистической формы веры, — добавил он, — узнаваемы как нерешительная смесь пустословия религии и науки — суеверие, которое знает, что оно нагое, и сшивает фиговые листья вместе, и делает себе фартук!»

Мэддок, однако, не мог иметь никакого доверия к высказанным взглядам этого человека, с лица которого свет веселья, веселья над другими и над самим собой, казалось, никогда не исчезал надолго. Были, действительно, моменты, когда требовалась вся интуиция Мэддока, чтобы предотвратить восстание его восприятия против того, что казалось вопиющей неискренностью Гилди: тогда его восприятие говорило ему, что это лишь юноша, наделенный блестящими способностями, одно упражнение которых было для него удовольствием и удовлетворением, слишком мало заботящийся о чем-то одном, чтобы быть ему верным. На что его интуиция отвечала, что это не юноша, а мужчина, и мужчина, чью тайну нельзя было так прочитать. И чувство, которое Мэддок однажды в тот день испытал по отношению к Гилди, вернулось теперь с интенсивностью и странностью, которые казались Мэддоку, когда он впоследствии обдумывал это, почти удивительными. Проницательность Мэддока часто была выше средней, и в этом действительно лежала его тайна, в этом гнездилось «сердце его загадки».

«И все же, — сказал Гилди, — здесь, как и в другом случае, обывательский взгляд на веру, конечно, имеет свое превосходство. «Чтобы не брать ничего другого, — говорит судья, — сама идея «пространства» и «расстояния», которую дала нам астрономия, наполняет ум удивлением и трепетом, облекая природу в возвышенность, величие и красоту, которых мы иначе никогда бы не знали». Ибо заметьте, что пространство и время, эти две неисчерпаемые идеи, не являются для нашего среднего интеллектуального светского взгляда на вещи теми простыми словами, которыми они являются для ортодоксов: они являются реальностями в той мере, в какой они помогают нам осознать, что «существует во всем пространстве — во всей необъятной безграничной вселенной — движение, порядок, красота; что за всяким движением, всяким порядком, всякой красотой стоит сила, которая производит движение, порядок и красоту». И далее. Они являются реальностями в той мере, в какой они помогают нам быть (что бы доктор Мэддок в полемико-теологическом духе ни заявлял) серьезными в нашей жизни и серьезными в нашем желании донести до других истину этой жизни, «самая серьезная и трудная задача!» Они помогают нам во всем этом, и непризнанная интуитивная вера в сущность, которую в других формах и других людях, которых мы не ценим, не говоря уже о том, чтобы понимать, мы осуждаем — наша интуитивная вера, я говорю, в Веру, Надежду и Любовь, которые являются великими двигателями прогресса человечества как вверх, так и вперед, не позволит формам, которые части этой веры могут принимать в нас, сделать целое холодным, безжизненным, окаменевшим, но красота и мелодия наших действий часто будут противоречить уродству и раздору наших слов».