«За новостями: Голоса прессы Гоа»

Офисов, заполненных бухгалтерскими книгами, сложенными до крыш, было достаточно, чтобы отбить у меня желание рисковать в мире индийского бухгалтерского учета, и, не желая следовать бесцельной дороге домой, я отчаянно закинул сеть широко. Ответ на объявление о «Требуется человек для английской публикации» — одно из самых двусмысленных объявлений, украшавших страницы карьерных возможностей, — привел к интервью и моей первой поездке в офисы Herald.

Найдя офис более энергичным и шумным, чем предыдущие рабочие среды, которые я испытывал, шквал письменных тестов и интервью оставил у меня ощущение, что я прошел через вихрь. Вихрь двигался быстро. В тот же день я узнал, что я новый литературный редактор Herald International Review, газеты, предназначенной для обслуживания гоанской диаспоры.

Что ж, на самом деле эта роль означала, что я буду читать статьи, ожидающие публикации, подмечая странную грамматическую ошибку, но, что более важно, я был лакмусовой бумажкой наименьшего общего знаменателя — если страницы не выдерживали моих скудных знаний о гоанской политической системе в то время (аргумент гласит), то они не были бы поняты гоанцами в самых дальних уголках земного шара.

День за днем я совершал долгий пыльный подъем на верхний этаж — в то время мы делили офисное пространство с бухгалтерией. Не совсем то близкое разделение обязанностей, к которому я привык. И хотя их сложные записи в бухгалтерских книгах никогда не становились менее загадочными, это дало мне возможность пообщаться с теми, кто вне редакционного отдела.

В течение первых недель моего пребывания в мае жара усилилась. Затем в начале июня начались дожди — с фанфарами ворчания большинства населения из-за трехдневной задержки. Забавно для меня, так как в североевропейских климатах, к которым я привык, дождь довольно случайно приходил и уходил. Свирепость штормов также стала шоком. Дни, сильно пунктированные штормами. Отключения электроэнергии, которые последовали за этим, сковывая наши столь необходимые компьютеры, привели к жадному броску за последними каплями сока из резервного генератора, чтобы выжать несколько лишних слов. Как только это иссякало, нам оставалось не больше, чем медитативно смотреть на стихию.

В английской политической системе лето — это глупая система. Это время для историй о близнецах, соединенных при рождении, и о том, как рутинная поездка в больницу для удаления бородавки приводит к трехлетнему заключению. Приходящиеся на те же месяцы, сезон муссонов в Гоа, кажется, имеет аналогичный эффект. Поставка новостей низкая, но колонки дюймов поддерживают свой непрекращающийся спрос. Министры с призывами «туризма капель дождя» (чтобы разбудить пляжную индустрию, которая почти высохла за этот период) достаточно, чтобы сделать новости на первой полосе.

Возможно, именно по этой причине возникло ощущение, что выталкивание меня в центр Гоа на охоту за свежими историями не может принести слишком много вреда. Только позже я увидел это как один из бонусов работы в небольшой команде (было всего три штатных сотрудника, выпускающих 24-страничное еженедельное издание таблоида). Чувствуя себя молодой птицей, вытолкнутой из гнезда задолго до времени, я был вынужден выйти, между ливнями, на улицы Панаджи, чтобы взаимодействовать с местным населением. Довольно рано меня поразили каменные лица мелких государственных служащих. Британский тележурналист Джереми Паксман утверждает, что отношения между политиком и журналистом похожи на отношения между «собакой и фонарным столбом». Я мог понять.

Тем не менее, полезный наставник, Т, помог мне пройти мое первое настоящее интервью. Оно началось неудачно: проехав на велосипеде сквозь потоки дождя, мы постучали в дверь, но нас встретили лишь узкой щелью, из-за которой доносился голос. Я почти чувствовал запах страха, когда домохозяйка средних лет воскликнула «нака, нака», пока Т пытался уговорить ее впустить нас в квартиру. Ее сын, способный студент, мечтавший поступить в инженерный колледж, столкнулся со стеной сопротивления — подозревали общинные мотивы.

В конце концов, согласившись сделать статью как можно более расплывчатой, она уступила, и мы вошли в квартиру. Оказавшись внутри, мы сидели на единственном диване в чистой и скромной квартире, а нас угощали горячим чаем и самосами. Похоже, гостеприимство начинается у священного порога — возможно, именно поэтому нас так долго не впускали. Антагонизм и индийские закуски не очень-то сочетаются друг с другом.

Что ж, для первого раза все, кажется, идет неплохо. Однако, глядя вниз, пока я быстро строчу, я начинаю замечать лужу, образующуюся вокруг меня на каменном полу. Дожди начались недавно, и я еще не уловил связи между ливнями и сандалиями. Лужа растет, и мне кажется, что мои туфли медленно превращаются в исток Мандови. У меня нет иного выбора, кроме как признаться. Последовала сцена, в которой я извинялся, получил материнскую улыбку, полотенце и уровень сочувствия, которого, я уверен, нельзя было достичь иным путем. Как оказалось, статья вызвала лишь небольшую рябь, и сила прессы не имела того воздействия, на которое рассчитывала дама.

Моя уверенность росла, и по мере того, как сезон дождей затягивался, я все чаще выбирался наружу.

К концу августа дожди наконец начали стихать. Однако на рынке пошли разговоры — рыба не вернулась. На улицах домохозяйки с трудом находили пухлую мерцающую скумбрию, которой они обычно наполняли свои острые желтые карри. В районах вокруг крупных курортов вину возлагали на распространение отелей с их постоянно растущей потребностью в свежайших продуктах. В море традиционные рыбаки винили траулеры. Национальный институт океанографии, отвечающий за мониторинг морей, наблюдал со стороны. Какова бы ни была причина, на этой сельской прибрежной земле назревали перемены — изобилие ресурсов, когда-то бывшее нормой, истощалось по мере того, как популярность этих мест начала расти как на дрожжах.

Когда облака окончательно рассеялись, лачуги начали появляться как первоцветы в мае. Отельеры ворчали — их меню «мультикухни» просто никто не читал. Политики принимали сторону той или иной фракции. Одни представляли борьбу как защиту владельцев лачуг, оказавшихся в невыгодном положении, другие указывали на их отсутствие гражданской ответственности, ссылаясь на кустарно соединенные электрические провода и горы мусора, скапливающиеся за хлипкими пляжными заведениями.

Вслед за туристами и путешественниками, стекавшимися на Гоа, поползли истории о вечеринках, смертях от наркотиков и горячих точках в Анджуне, которые умудрялись открыто игнорировать местные лицензии и пульсировать до раннего утра. Преступность также возросла — грабежи туристов, либо на пустынных участках пляжа, либо в их незащищенных жилищах, становились все более распространенными. Отели принесли свои собственные проблемы. Поскольку это было время огромного роста, вода расходовалась сверх пределов местной экологии, а зона регулирования прибрежной полосы (территория на пляже, где разрешалось строительство отелей) стала предметом споров и, по-видимому, во многих случаях игнорировалась.

Международные последствия деятельности грязной педофильской сети были раскрыты после осуждения Фредди Питса, гражданина Германии, причастного к насилию и торговле несовершеннолетними на Гоа. По мере того как всплывали мрачные факты, включая наивную поддержку со стороны католической церкви, общество взирало на это с отвращением, желая дистанцироваться от столь гнусных действий. В очередной раз флирт Гоа с другими культурами в стремлении извлечь максимум из своего живописного сельского идеала был поставлен под вопрос.

Одним из главных преимуществ такой небольшой команды, выпускающей двухнедельное издание, была возможность испытать каждый из многих компонентов, из которых состоит полноценный новостной журнал.

Ближе к Рождеству, чтобы облегчить груз тяжелых политических распрей, я отправился в поля. То есть на рисовые поля. Как городской житель Гоа, я знаком с белой стороной риса — в том виде, в каком он предстает во всей своей кулинарной простоте и элегантности на тарелке. Однако я совершенно невежественен в отношении сложного процесса, предшествующего этому этапу. «Разоблачение» внутренней кухни сбора урожая риса — жатва, молотьба, обмолот и помол — дает мне шанс побродить по рисовым чекам, погоняться за лягушками и в целом подвергнуться насмешкам добродушных полевых рабочих. Не уверен, входит ли это в должностные инструкции большинства вакансий в журналистике.

Когда сезон начинает подходить к концу, новостная машина, подобно голодному тигру, отправляется на поиски любых доступных крох. Снова приходят дожди, и Панаджи наполняется видом промокших журналистов, носящихся повсюду в вывернутых наизнанку дождевиках.

По личным причинам мне пора возвращаться домой.

По возвращении энтузиазм к СМИ привел меня в модные мультимедиа, и каким-то образом я оказался втянут в полноценные информационные технологии, где и нахожусь сегодня. Таким образом, я не в лучшем положении, чтобы сравнивать практику журналистики на Гоа с другими местами, хотя особенности рабочей среды действительно выделяются.

Из первоначального офиса на пыльном верхнем этаже нас в конце концов перевели в кондиционированное хранилище на первом этаже. Прохладный воздух принес столь необходимую передышку от жары и пыли, и обстановка стала определенно менее временной. У комнаты есть еще одна особенность — низко висящие балки в конце и (что особенно опасно) в середине помещения, которые сбивают спесь коротким резким ударом. Не уверен, являются ли они частью какого-то хитрого плана руководства, но за эти годы они разбили головы многим известным гоанским журналистам и авторам. Не знаю точно, как это повлияло на качество продукции.

А еще была техника. Помимо серьезных печатных машин, больших металлических пластин и опасных химикатов, валявшихся повсюду, компьютеры, которые впитывали наши фотографии и прозу, были на самом деле современнее тех, что я оставил, будучи бухгалтером из Ливерпуля. Поскольку компьютеризация пришла сюда гораздо позже, машины Herald, как правило, были новее, быстрее и больше. Их было просто меньше. Работа при таких ограниченных ресурсах неизбежно приводила к трениям. Хотя мы лихорадочно работали на компьютерах по утрам, чтобы уступить место дневной смене (у которой из-за жестких дедлайнов был приоритет), по мере приближения срока сдачи номера нервы иногда сдавали.

Эта штука под названием Интернет существовала уже несколько лет, но к концу моего пребывания ее наконец освоило журналистское братство, которое относилось к Интернету со скептицизмом и подозрением (как и многие другие люди в то время). Для нас это был просто модем с коммутируемым доступом, которому требовалось около двух минут для отправки письма стандартного размера, при условии, что с хрупким соединением ничего не случится. Поскольку наше издание было прямо нацелено на гоанцев, живущих за границей, это был отличный ресурс для того, чтобы узнать, чем живет гоанская диаспора и как Гоа воспринимается на мировой арене (особенно важно в сфере освещения туризма). Кстати, это также означало, что мне больше не нужно было писать все письма редактору. Появились и другие ресурсы, такие как сайт Goacom, с намерениями, достаточно твердыми, чтобы оставаться актуальными и по сей день (могу от души порекомендовать рецепты!). Думаю, можно с уверенностью сказать, что Интернет безвозвратно изменил лицо поиска, сбора и распространения новостей. Доступность этого сервиса в The Herald и других газетах Гоа выделяет Гоа как один из более удачливых регионов развивающегося мира.

Я часто задавался вопросом, насколько мощным на самом деле было перо, которым мы владели. Помимо поглаживания эго от вида своей фамилии в печати, было трудно понять, могут ли наши колонки слов действительно принести положительные значимые изменения. Освещение истощения рыбных запасов после дождей, к моему удивлению, действительно вызвало некоторую рябь.

Алкоголь (крепкий и не очень) часто присутствовал в мире гоанской журналистики. Анекдотические свидетельства из Великобритании и США говорят о том, что это обычное явление во многих других частях мира. Как и многие стереотипы, стереотип о газетчике в баре содержит долю правды. Существует довольно широко распространенное мнение, что алкоголь заставляет ум работать, а перо — двигаться. Пинта в обеденный перерыв может помочь стать немного более напористым и дотошным, когда гордый владелец нового предприятия впадает в напыщенное самомнение.

Был один ритуал, которого мы придерживались довольно регулярно — раз в две недели, после того как мы сдавали газету в печать, мы отправлялись в город праздновать. Ресторан неизбежно означал несколько порций рома. Затем мы шли в одно из немногих ночных питейных заведений: грязный бункер из профнастила, оживленный болтовней госслужащих, полицейских и журналистов. Индийский ром был связующим звеном — основой для ряда гнусных сделок в темных углах. Будучи не слишком знакомым с более тонкими политическими махинациями, я чувствовал себя в значительной степени в стороне.

Я все же мельком увидел более неприглядный эффект чрезмерного употребления — наблюдая за образом старых журналистов, чей идеализм сменился запущенным алкоголизмом. Каковы были точные причины, оставалось неясным, но видеть это было неприятно.

Но насколько политически беспристрастными нам позволяли быть? Спор о рекламе против редакционной политики в прессе — вечный вопрос. За тот год, что я был в The Herald, было несколько случаев, когда коммерческие интересы оказывали прямое влияние, чтобы статьи были в их пользу. Просьба предоставить владельцу известного отеля класса люкс трибуну через обширное интервью действительно дала мне ощущение того, что мы в кармане у большого бизнеса. Однако у меня были полномочия опубликовать цитаты, ставящие под сомнение жизнеспособность элитного туризма на земле, где сезон длится чуть более четырех месяцев, — что немного охладило восторженный тон статьи.

Вместо того чтобы называть стиль управления откровенно манипулятивным, оглядываясь назад, я бы назвал его слегка невротичным, характерно защищающим свои собственные интересы. Это приводило к периодическому ворчанию, пререканиям и стычкам внутри редакционной команды; однако говорят, что лучшие отношения процветают в условиях напряжения. Возможно, это была та сплоченность, которая была нужна, чтобы удержать вместе племя англоязычных газетчиков, называющих себя «экс-Herald».

Будучи гоанцем, родившимся и выросшим на Западе, заинтересованным в поддержании связи и изучении своих более далеких корней, я находил попытки The Herald достучаться до гоанцев по всему миру достойными восхищения, и для меня было честью быть частью этого. С тех пор издание закрылось, и жаль, что газета не делает большего на международном уровне сейчас, возможно, используя новые технологии, доступные для оптимизации всего процесса.

В целом, я считаю, что мое пребывание в The Herald было плодотворным. Это не значит, что у газеты нет своих проблем, но в какой-то степени газеты (как и политики) — это просто зеркала общества, которому они служат. Тот факт, что она была частью социального и политического ландшафта Гоа последние двадцать лет, является, по крайней мере, свидетельством ее успеха в сообществе.

Глава 10: Взросление с Herald…

Висвас Пол Д Карра (VPDK) был откровенным литературным редактором в Herald, где он также освещал спорт для специального приложения ежедневной газеты. Впоследствии он перешел на работу в известную ежедневную газету Deccan Herald, базирующуюся в Бангалоре.

После Herald журналистика казалась мне генеральной репетицией. Всегда подружка невесты, но никогда не сама невеста.

Пережив месяцы вводных сессий с Фрэнсисом Рибейро, я был твердо убежден, что играю роль в построении нации. Я начал вести себя соответственно своему возрасту и молча пообещал пропустить ром в следующую субботу вечером. А безлунными ночами я лежал без сна, думая о бремени Четвертой власти, лежа лицом вниз на своем арендованном участке. В офисе были ежедневные охотничьи вылазки, когда я отправлялся на поиски углов и слов в алфавитном лесу.

Короче говоря, Herald была «школой журналистики», где я выучил все элементарные приемы ремесла. Но что отличало эту школу журналистики, так это ее чувство прикладных практических кошмаров. Никто не хотел, чтобы вы выдавали аккуратный круг. Если это привлекало внимание читателя, ромб тоже сойдет — это я усвоил в Herald.

Постоянная работа за столом, изо дня в день, вскоре стерла блеск с комментария «о, вы журналист» и познакомила меня с миром слов. Этот словесный мир состоял из историй, каждая из которых жила своей жизнью, каждая требовала внимания. Чем больше внимания заслуживала история, тем выше на странице она появлялась. Чем меньше внимания получала история, тем ниже по шкале вы опускались.

Моя «учеба» не заканчивалась на самом столе. Я проходил стажировку в поле в качестве «неофициального репортера специальных материалов». Любовь к писательству побудила меня просматривать газету в поисках интересных новостей и делать их продолжения. В долгосрочной перспективе это дало мне богатый опыт как кабинетной работы, так и репортерской, чего, вероятно, не предложит ни одна школа журналистики.

Но я не был готов ко всему этому, когда подавал заявку на должность литературного редактора. Я также не был готов к вопросу вроде «Вы знаете английский?», когда пришел на собеседование. Задавать такой вопрос тому, кто подал заявку на работу в англоязычной ежедневной газете, кажется странным. Но интервьюером был Раджан Нараян, редактор старейшей ежедневной газеты Гоа. Я был почти в ступоре после встречи с человеком, которым восхищался более десяти лет. Но это было интервью, и я пробормотал ответ. К счастью, интервью было очень коротким, и вскоре Раджан представил меня тогдашнему заместителю редактора новостей Herald Фрэнсису Рибейро, который после первоначальных трудностей стал моим другом и наставником. Когда я впервые пожал руку Фрэнсису Рибейро, она была в эластичном бинте: позже я узнал, что он сломал руку в неудачной попытке перепрыгнуть через быка, катаясь на скутере по дороге в Салигао ночью.

Даже в кошмарах я не видел себя сидящим в офисе Herald, счастливо строчащим копии или придумывающим заголовки к историям, которые на следующий день прочтут тысячи читателей. Но это случилось 31 декабря 1996 года. С тех пор моя работа в Herald была полна волнения. Ни одного лишнего выходного, как выразился бы Фрэнсис.

Мое знакомство с Herald началось, однако, с чтения. Это были мои школьные годы в Дон Боско, Панаджи. Если подумать сейчас, кажется странным совпадением, что я поступил в школу Дон Боско в 1983 году, будучи пятиклассником, за несколько месяцев до того, как Herald была запущена как англоязычная ежедневная газета.

Дон Боско — такая прекрасная школа, потому что, как понимаешь позже в жизни, это была школа, которая пробуждала скрытый талант в каждом ученике. Здесь мой аппетит к новостям (и, конечно, к обеду) рос день ото дня. Каждое утро, прямо перед началом занятий, по школьным громкоговорителям зачитывались фрагменты важных новостей. В одно прекрасное утро было объявлено, что в городе запущена газета под названием Herald и что первая полоса и спортивная страница этой газеты будут ежедневно вывешиваться на одной из досок объявлений на первом этаже. Толпа мальчишек собиралась вокруг этой газетной доски во время 11-часового перерыва, жадно впитывая каждое слово. Я был частью этой толпы. Читать первую полосу и спортивную страницу Herald в школе стало ритуалом.

В старших классах один предприимчивый парень покупал всю газету и приносил ее в класс, неизбежно вызывая безумную давку за восемь страниц. Это было в восьмом классе, когда один из тогдашних салезианских отцов, Джуд Борхес, преподававший естествознание, принес в класс экземпляры Herald и попросил нас посчитать количество рекламных объявлений и количество новостных материалов на каждой странице. Вердикт: новостей было больше, чем рекламы. Мораль того дня для нас, детей, была такова: читайте газету Herald, она обогащает ваши знания, потому что в ней больше новостей, чем рекламы, по сравнению с другой ведущей ежедневной газетой. Отец Джуд оставил нас с этой моралью. Мне хотелось плакать.

Тем временем редакционные статьи Раджана Нараяна и его «Случайные мысли» взлетели до головокружительных высот, как и мой интерес к чтению Herald. Так что, когда я наконец встретил самого человека, я был в некотором оцепенении.

Конечно, этот человек не переставал меня удивлять.

Много воды утекло под мостом Мандови, унося с собой тревогу, смятение, отчаяние, разочарование многих людей, работавших со мной в Herald, в Аравийское море из-за моего стиля работы. Называйте это как хотите: мои звезды, судьба, карма, глупость, что угодно, но у меня есть этот дар — выводить людей из себя. Эта врожденная черта на самом деле была для меня благом, поскольку это был своего рода процесс отсеивания, благодаря которому я оказался в компании тех, кто значил больше всего. Потому что для новичка вроде меня, не имевшего формального журналистского образования, обучение или изучение нюансов журналистики было первостепенной важности. Если мне нужно за это пожурить своих братьев, то немного «mea culpa».

Моя работа в Herald была калейдоскопом событий как внутри, так и за пределами редакции. Но, учитывая специфику Гоа, где спорт и политика доминируют на новостных полосах, я держался подальше от политики и посвятил себя спорту. Среди прочего, через несколько месяцев после того, как я присоединился, Herald запустила Sportswatch, единственное спортивное приложение на Гоа в то время. Фрэнсису Рибейро, ласково называемому Чоппи, которому поручили выпускать приложение каждую пятницу, не хватало рук. Так что я получил возможность помочь с версткой и редактированием материалов. Это был действительно захватывающий прорыв для меня, потому что, будучи сам спортсменом, занимавшимся соревновательным дзюдо и живо интересовавшимся футболом, я естественно втянулся в Sportswatch как рыба в воду.

Моим первым большим материалом было интервью с игроком в крикет Арджуной Ранатунгой, тогдашним капитаном команды Шри-Ланки, которая приехала играть на Гоа. Главным открытием стало не мое интервью с Ранатунгой, а поразительные находки о некоторых темных путях, которыми движется мир крикета. Аравинда де Сильва попросил нас поговорить с его менеджером для получения разрешения на написание статьи о нем. К нашему огорчению, мы поняли, что его менеджер находится на Шри-Ланке, и это было оправдание Аравинды де Сильвы. Это произошло на фоне сообщений о том, что некоторые игроки в крикет ожидают оплаты — или вымогают деньги, в зависимости от того, как на это посмотреть — за интервью. Стандартная ставка тогда, кажется, составляла 10 000 рупий! Сунил Гаваскар тоже вел себя странно, когда мы попросили его поговорить с нами. Это было задолго до того, как разразился скандал с договорными матчами.

Спасибо Чоппи, хотя я начал с того, что помогал ему за столом, я также смог сделать много материалов для Sportswatch. Это преподало мне много уроков в письме, соблюдении дедлайнов и развитии чутья на новости. Один случай, который я помню, — это расформирование футбольной команды Sesa Goa. Каким-то образом Чоппи пронюхал об этом. Мы пошли к руководству Sesa, которое отрицало планы подобных действий. Мы опубликовали статью на эту тему в Sportswatch. К следующей неделе события приняли драматический оборот, и новость стала официальной. Футбольная команда Sesa Goa действительно была расформирована.

В день, когда было объявлено решение, у нас с Чоппи даже не было времени на обед. Мы схватили несколько самос и сразу же оказались в офисе менеджера команды Джо Ваза в Мирамаре. Здесь мы столкнулись с коллажем эмоций: от тренера до менеджера и игроков — все были в ступоре. Это был уникальный опыт. Опыт, который спровоцировал нас резко критиковать руководство; но журналистская этика сдержала нас. Это научило меня не быть эмоциональным, когда имеешь дело с профессией.

Кажется, Алвито Д'Кунья, один из лихих нападающих «Ист Бенгала» сегодня, был одним из группы игроков Sesa Goa, которые бросили клуб в середине лиги Второго дивизиона и вернулись на Гоа из Бангалора во время периода трансферов игроков. Лишившись своих лучших игроков, команда осталась ни с чем, без какой-либо силы, что свело на нет ее шансы на квалификацию в Высшую лигу. Питер Лима Лейтао, который был корпоративным менеджером команды, зафиксирован в протоколах как сказавший, что если бы Sesa Goa квалифицировалась в Национальную лигу, то, возможно, решение о расформировании команды было бы отложено.

Конечно, не все было гладко для меня в редакции Sportswatch. Я также не мог похвастаться тем, что стал полноценным писателем, имея едва ли два года опыта. Когда Брахмананд Шанхвалкар выиграл премию Арджуны, Чоппи попросил меня поехать в Фаторду для написания профиля этого великого футболиста. Но я чуть не струсил, так как у меня не хватило смелости встретиться с такой знаменитой личностью, как Брахмананд. Помощь пришла в лице Эшли до Росарио, к тому времени уже во втором своем заходе в Herald, который предложил сопровождать меня. В Фаторде я обнаружил, что некоторые великие люди, такие как Брахмананд, которые завоевывают лавры для страны и получают признание для себя, не имеют никакой спеси. Этот лауреат премии Арджуны был просто обычным человеком, который выступал необычно. Чистое упорство, решимость, трудолюбие и смирение были его единственными инструментами успеха.

Моя страсть ко всему, что связано с футболом, иногда доставляла мне неприятности.

Официально моя работа в Herald к этому времени заключалась в том, чтобы быть частью гоанского отдела. В нескольких случаях редактор новостей и редактор обнаруживали, что я езжу в Фаторду, в 40 км от Панаджи, чтобы посмотреть Национальную футбольную лигу. Вскоре я получил «глупый абсурдизм» от редактора с вопросом, почему не следует принимать меры против мистера Висваса Пола за «субсидирование» работы. Было два или три пункта, в которых меня обвиняли, один из них заключался в том, что я не подчинился редактору новостей Серхио Калдейре. Я все отрицал в письменном ответе. Чего они не учли, так это того, что я искренне возвращался с футбольного матча и завершал свою дневную работу, которая заключалась в ведении гоанской страницы. Но позже у старших не было никаких сомнений в том, чтобы сопровождать Чоппи и меня на важный матч в рабочее время. Более того, вернувшись с матча, он даже помог мне закончить страницу!

Ведение гоанской страницы было самым скучным делом в редакции из-за того, какие истории присылали корреспонденты.

Внештатные корреспонденты присылали три или четыре страницы рукописных листов, которые при редактировании превращались в одноколоночные заметки. Интересно, как обстоят дела сейчас. В те дни не было отдела переписывания, и литературные редакторы должны были выполнять всю грязную работу по переписыванию, редактированию и верстке страницы. Это была тяжелая работа, но она улучшила навыки редактирования, а также мое терпение и настойчивость. Так как же можно винить человека за то, что он решил потратить несколько часов на безобидную страсть, такую как просмотр футбольного матча? Кстати, я оплачивал огромные счета за бензин для этого, но не мог потребовать компенсацию за проезд.

Работа за столом также создавала забавные ситуации.

Во-первых, существовало традиционное соперничество между литературными редакторами и репортерами — неприятный и непризнанный факт для многих. В Herald у нас был другой вид соперничества. Эта постоянная вражда была между наборщиками и литературными редакторами гоанского отдела. Интенсивность этой вражды становилась более выраженной во время ночных смен. Она превращалась в ожесточенную борьбу с использованием самых отборных ругательств.

Пресс-релизы Департамента информации (верьте политикам и их мудрым словам, они приложат руку к любой драке) и печатные копии, присланные внештатниками, были причиной. Наборщики концентрировались на наборе рекламы, появляясь на работе «регулярно нерегулярно», в то время как мы, литературные редакторы, дышали им в затылок, чтобы они набрали наши истории, которые были нашей линией жизни для заполнения страницы. Думаю, Herald была единственным местом, которое нанимало в качестве наборщиков ассорти из госслужащего, претендующего на роль адвоката и продавца обувного магазина.

Короче говоря, Herald стала их клубом разбитых сердец.

Мехбуб был одним из лучших наборщиков, что у нас были, хотя он не мог отличить залог (bail) от тюрьмы (jail). В одну ночную смену я дал ему факсовую копию из бюро в Маргао, поданную Мину Фернандесом. Это было судебное дело, и Радхарао Грасиас был адвокатом ответчика. Наш человек, Мехбуб, обычно бесстрастен за клавиатурой, но в тот день он закончил вовремя. Когда я открыл копию, внезапно история показалась другой, чем та, что я читал ранее. Задаваясь вопросом, правильно ли я понял историю, я перепроверил печатную копию и обнаружил, что, по-видимому, Мехбуб неправильно прочитал фамилию Радхарао, и поэтому она читалась как адвокат Радхарао «Жирность» (Greasiness) вместо Грасиас. С того дня я открыл новый файл под названием «MTV Enjoy» и хранил там все ляпы набранных копий, любезно предоставленные Мехбубом.

Этот же парень во время Великого поста решил пропустить работу в Чистый четверг, потому что кто-то сказал ему, что Страстная пятница в том году выпала на четверг. Как бы то ни было, Мехбуб был милым парнем, потому что он приносил вкусные кебабы из говядины для всех нас во время вечеров Рамадана.

Говоря о ляпах, читатели газеты Herald могли бы пережить утренний шок, если бы этот не был обнаружен вовремя. Издание было сдано в печать, и обычные пожелания спокойной ночи были сказаны. В то время существовал процесс, известный как спулинг, при котором первая полоса печаталась на пленочной бумаге, чтобы избежать «опасностей» процесса вырезания и наклеивания. Оператор линотипа был жалким человеком, большую часть времени разившим смесью местного уррака или фени и гутки. Главный редактор отправил страницу на спулинг и ушел. Перед тем как уйти из офиса, я случайно зашел в отдел изготовления пластин, чтобы посмотреть, как формируется моя страница, и просто взглянул на первую полосу, которая была спулена и готова к изготовлению пластин. И о чудо, вчерашняя первая полоса была великолепно выложена на сетке для наклеивания и готова к изготовлению пластин. Даже наклейщики не осознали ошибку, так как реклама на тот конкретный день была того же размера, что и в предыдущие дни. Наш оператор линотипа спулил вчерашнюю страницу и отправил ее на изготовление пластин. Я устроил ему большой разнос, но не сообщил никому, так как он умолял меня не делать этого.

Говоря о наклейщиках, Умеш, большой как бык парень, был моим «лучшим другом», так как он всегда любил досаждать мне, засыпая как раз тогда, когда я заканчивал 3-ю страницу и приносил ее для наклеивания на сетку. Каким-то образом наша вражда сделала нас осторожными друг к другу, и мы развили взаимное уважение. Несмотря на многочисленные жалобы главных редакторов на его поведение, он оставался невозмутимым, так как не ожидал, что власть имущие предпримут против него какие-либо действия.

Я полагаю, что это отношение пренебрежения к людям у власти повсеместно распространено в обществе. Это универсальная истина, что любой закон предназначен для того, чтобы его нарушать. Как следствие, замороженные законы принимаются правительством только для того, чтобы заморозить некоторых людей, хотя эти законы редко вынимаются из морозилки и размораживаются. Примером может служить закон о борьбе с курением и плеванием, принятый на Гоа с большой помпой и приветствованный многими кругами. Один аспект, который был поднят известным активистом по борьбе с табаком доктором Шарадом Вайдьей, заключался в том, насколько эффективно будет соблюдаться закон о борьбе с курением в штате. Важный момент, который я поднял с тогдашним главным министром Франсиско Сардиньей. Он сказал под протокол, что это трудно реализовать. Он также признал, что всегда есть те, кто хочет нарушить закон.

Существуют правила, в отношении которых правительство, кажется, страдает избирательной амнезией, потому что они не могут реализовать их в правильном духе, так как не имеют понятия, как это сделать. Когда Высокий суд вынес постановление о запрете громкой музыки после 22:00 на основании жалобы экологов, Чоппи и я написали серию статей для Insight, анализируя в глубине плюсы и минусы.

Один момент, который нас озадачил, был: откуда следует измерять звук? У его источника или с точки, где была подана жалоба. Очевидно, власти не могли поставить свои шумомеры у рта 10 000-ваттной музыкальной колонки и сказать, что уровень децибел был высоким. Когда на это указали, секретарь Совета по контролю за загрязнением штата Гоа говорил на тарабарщине. К тому же мы обнаружили, что совет по контролю за загрязнением даже не был оснащен надлежащими шумомерами. Правительство также не могло встать на защиту музыкальной индустрии и смежных видов деятельности, таких как ночные клубы, которые зависели от музыки и развлечений, чтобы привлекать туристов на Гоа.

После того, как широко разрекламированная и широко освещаемая рейв-вечеринка тысячелетия, организованная мумбайским магнатом Джеем Вадией, была запрещена Высоким судом в декабре 1999 года, я был свидетелем двух рейв-вечеринок в январе 2000 года, хотя и в меньшем масштабе, но где коррупция полиции была продемонстрирована во всей своей нагой славе, тем не менее. На одной рейв-вечеринке в Бамбуковом лесу в Анджуне, вместо того чтобы остановить вечеринку, полиция прибыла, собрала свою долю и покинула место так же незаметно, как и пришла. Они были слепы к открытой продаже наркотиков и глухи к шумовому загрязнению рейвов, которое продолжалось далеко за полночь до ранних утренних часов.

Другая рейв-вечеринка, также организованная недалеко от Анджуны, была полностью защищена от полицейских притеснений. Такова была степень влияния, проявленного организаторами этой рейв-вечеринки, что полиция просто закрыла глаза на телефонные звонки, сделанные Чоппи и мной, просто чтобы проверить, насколько полиция заинтересована в обеспечении соблюдения закона. Мы не знаем, переходили ли деньги из рук в руки, но когда мы не получили никакого ответа на повторные телефонные звонки, которые мы делали в ближайший полицейский участок, мы лично пошли поговорить с дежурным полицейским — но к нашему ужасу обнаружили, что полицейский участок закрыт, наглухо, такой же пустынный, как место, пострадавшее от тайфуна. Но наш труд не был напрасным. На следующий день, это было в феврале 2000 года, Эшли опубликовал эксклюзивный репортаж на первой полосе, основанный на нашем личном опыте. Но удивительной частью было то, как заместитель начальника полиции Северного Гоа отрицал все, включая наши звонки и визит в полицейский участок.

Мои дни в Herald поистине незабываемы. По пути я невольно наступил на несколько ног, но мои доброжелатели и советы, которые они мне давали, бесценны. Любые воспоминания, которые я храню о Herald, должны быть окрашены образами Чоппи, Рико и Эшли, которые внесли большой вклад в мое развитие как журналиста. Я могу смело включить это трио в список других великих людей, таких как Девика Секейра, Памела, Дерек Алмейда, о которых я много слышал.

Я полагаю, что журналистский калибр вышеупомянутых людей и их отношение к тому, чтобы быть «достигаторами», передались таким людям, как я. Волнение от погони за новостями, а не ожидания, пока новости приземлятся в виде пресс-релизов или правительственных раздаточных материалов, — это совсем другая игра. Это был вопрос того, чтобы быть там первым, что мне больше всего нравилось в Herald. Во время инцидента со стрельбой полиции в Корталиме по агитаторам против Meta Strips, когда два или три человека были тяжело ранены, я знаю, что именно мы из Herald прибыли в больницу первыми. Я не могу вспомнить, был ли это Чоппи или Эшли, с кем я приземлился в Медицинском колледже Гоа, куда привезли раненых.

Хотя фотограф пропал в этот решающий час, мы, тем не менее, были вооружены нашими диктофонами, чтобы записать свидетельства из первых рук о том, как началась стрельба полиции в Корталиме. Нам удалось выведать имена раненых, так сказать, из первых уст, получить реакции людей, которые сопровождали раненых, и вернуться в офис перед нашими компьютерами.

Даже когда события дня обрели форму главной статьи для выпуска, наши лица были мрачными, и гнев кипел в нас, так как мы не могли забыть кровавые образы частей тела одного раненого юноши. Он был ранен в гениталии. Но мы были журналистами и должны были быть объективными в наших репортажах. Это была Herald, делающая все правильно с первого раза и всегда.

В одном предложении: я сшил свой плащ и купил свой кинжал в Herald.

Глава 11: В черно-белом… самородки новостной редакции

Дерек Алмейда

Дерек Алмейда, помимо того, что является одним из лучших и наиболее эстетически сбалансированных редакторов Гоа, находит время писать юмористические колонки, когда это возможно. Этот продукт гоанской журналистики завоевал уважение своих младших коллег своей честностью в работе, способностью поддерживать своих подчиненных, а также своим значительным, хотя и недооцененным талантом. Памятные заголовки, такие как «Сирсат избран, Томазиньо выбран» (после спорных выборов на пост спикера Гоа), приписываются Дереку, как вспомнит каждый уважающий себя редактор той эпохи в этом штате.

Когда я пришел в Herald в 1985 году, новостная редакция состояла из двух нелакированных столов и трех очень неудобных стульев. Стул главного редактора отличался от других тем, что у него были колесики. У него также была спинка и сиденье, сплетенные из пластика, которые пришли в негодность из-за постоянного использования Энтони Фернандесом по прозвищу Антон, Фредериком Нороньей по прозвищу Рико и иногда Фрэнсисом Рибейро по прозвищу Чоппи. Я был одним из тех, у кого не было прозвища.

Это были дни, когда машины PTI и UNI находились едва ли в двух метрах от новостной редакции, и Рико изобрел гениальный способ предотвратить попадание шума к нему. Он затыкал уши бумагой, потому что это было дешевле, чем вата.

Я также помню, как Антон заканчивал свою работу перед ужином в ночную смену и читал роман, ожидая корректурные оттиски. Как приятно было быть главным редактором тогда. Я думал, однажды, когда я достигну этого поста, я тоже буду читать романы. Когда я наконец сделал это, система изменилась, и времени читать романы не было. Так что у меня есть некоторые сожаления.

Рико, кстати, был очень собственнически настроен по отношению к телевизору, который транслировал черно-белые изображения новостей. Он никогда не позволял нам смотреть ничего, кроме новостей, и, если я правильно помню, вынимал ручку «вкл-выкл» и прятал ее в карман до конца смены. Он был и остается парнем, для которого работа — это поклонение. Рико был также единственным человеком в новостной редакции, который мог печатать со скоростью стенографиста.

У нас также был худой жилистый парень по имени Мадху, который делал чай и выполнял мелкие поручения, такие как ношение отредактированных материалов в наборный цех на антресольном этаже и смазывание распечаток на бумаге А4 маслом, чтобы сделать их прозрачными. Каждый раз, когда он прогуливал работу, он возвращался на следующий день с печальным видом и объявлял, что умер какой-то родственник. Пять дней спустя он удобно убивал еще одного члена семьи и исчезал еще на два дня. Это никогда не прекращалось, потому что у него была расширенная семья родственников, состоящая из нескольких тетушек, дядей, тетушек в законе, дядей в законе, кузенов и бог знает кого еще. Он никогда не следовал никакой схеме и убивал их случайным образом. Некоторые из его родственников умирали несколько раз. К тому времени, как он ушел, мне сказали, что он «убрал» почти всех членов своей семьи.

Не помню, делал ли Мадху хороший чай или нет. Для меня чашка чая на работе была желанной роскошью, особенно потому, что она была бесплатной. Я говорю это потому, что Herald тогда платила стажерам-редакторам 400 рупий в месяц. Недостаточно, чтобы свести концы с концами. Поэтому, когда меня утвердили и моя зарплата подскочила до 750 рупий, я перешел в новую экономическую категорию профессионалов, которые могли позволить себе покупать лапшу Maggie быстрого приготовления. 750 рупий добавили пружинистости моей походке, а подбородок поднялся на ступеньку выше, хотя я все еще должен был зависеть от отца в плане одежды.

Единственным репортером у нас был Раджеш Сингх, который был очень хорош в шахматах и посвящал большую часть своего времени игре с Раджаном Нараяном, редактором. Помимо своих писательских навыков, он был искусен в том, чтобы заставлять других редакторов покупать ему чашки чая.

Именно в Herald я впервые встретил Элстона Соареса по прозвищу Паку (несколько лет спустя мы снова встретились в Newslink, англоязычном дочернем издании Tarun Bharat, публикуемом в Белгауме). У него была огромная ухмылка, он писал левой рукой, ел левой рукой и редактировал копии левой рукой. Короче говоря, он был «левшой». У него было интересное чувство юмора. Мне сказали, что он придумал термин «Роми-Маратхи» для языка, на котором писали некоторые корреспонденты.

Помимо чая, еще одной роскошью, которой наслаждались литературные редакторы, жившие в Панаджи и его окрестностях, была ночная доставка домой на офисном джипе. В одном или двух случаях я помню, как меня подвозили на черном «Мерседесе» Патрао до общежития Дон Боско. Эта роскошь была отменена после того, как мы сформировали профсоюз сотрудников несколько лет спустя.

Это было также время, когда я встретил Алексайза, карикатуриста. Он показался мне очень дружелюбным человеком с добродушным лицом, покрытым большим количеством волос, в основном черных; очень сердечным смехом и склонностью к розыгрышам. Я помню, как он стоял на улице Сент-Томе и направлял всех прохожих в Herald. Бедняги входили в офис с пустыми взглядами, не зная, что их ударило.

Это были дни, когда почтовое отделение было более крупным ориентиром, и Herald называли «за почтовым отделением». Поэтому Алексайз однажды прислал нам карикатуру в конверте. Там было написано: «Раджану Нараяну, за почтовым отделением; от Алексайза, за решеткой». Таким был Алексайз.

Через несколько недель после того, как меня официально приняли стажером-литературным редактором, местный фермер — это было до появления прогрессивных фермеров, или как их там называют в наши дни, садоводов и прочего… Так вот, местный фермер пришел в офис с очень длинной лагенарией. Поскольку добровольцев было трудно найти, мне приказали позировать с овощем. На следующий день мое фото было опубликовано на внутренней странице Herald. Я не знал, чувствовать ли мне гордость или смущение. Сегодня я до сих пор не знаю.

Через год я вернулся в Белгаум, а два года спустя, когда я вернулся, Herald изменилась. У Раджана был кабинет побольше. У Нормана Дантаса был кабинет поменьше, а у Густава Фернандеса, менеджера, был кабинет промежуточного размера. Новостная редакция превратилась из двух нелакированных столов в один большой с верхом из сунмики. Теперь он был больше похож на дешевый обеденный стол с ярмарки церкви Святого Духа. Он был расположен между кабинетами Раджана и Нормана и под алтарем.

Рико ушел, а Антон стал репортером. Остальные тоже ушли. Уилфред Перейра, который был внештатным корреспондентом из Маргао, стал главным редактором. Вилли, как его называли, был очень организованным человеком. Его ящик, который находился в одном конце новостной редакции, был аккуратно убран и содержал почти все, например, ручки, линейки, мыло. Это был как мини-магазин канцелярских товаров. Я всегда подозревал, что у Вилли также был консервный нож и швейцарский армейский нож, спрятанные где-то в этом ящике. У Вилли также был прекрасный почерк.

Именно во время этого второго пребывания я встретил Иво Ваза из Варки. Он был наделен кошачьими лапами и всегда входил в офис со старой авиационной сумкой, не издавая ни звука. Иво выглядел смертельно серьезным все время, даже во время пикников. Однажды он организовал пикник для сотрудников Herald в Варке, где он просидел на одном стуле весь день. Когда мы уезжали, он крепко спал. У Иво также был странный способ редактирования копий, который напоминал мне сборочную линию автомобиля. После редактирования каждой новостной истории он прикреплял прямоугольный кусок чистой бумаги булавкой к левому углу и откладывал его в сторону. Накопив несколько копий таким образом, он начинал давать каждой истории заголовок. У Иво был антикварный оливково-зеленый Morris Minor, который он ценил, и дочь, которую он любил. Каждый раз, когда его дочь выздоравливала от какого-то недуга, он угощал всех нас мороженым, а наш посыльный Хосе выступал в качестве посредника во всем процессе. Хосе сделал бы что угодно за бесплатный торт, мороженое или что-нибудь съедобное.

Затем был Агнел «Костолом», который получал удовольствие, выжимая жизнь из любого, кто совершал ошибку, пожимая ему руку. Моя рука каким-то образом пережила тископодобный захват Агнела.

Еще одним литературным редактором, который привлек мое внимание, был Корнелиус Гомес, который работал в спортивном отделе с Нельсоном Диасом. Корнелиус всегда носил бороду и усы, которые закрывали большую часть его лица и придавали ему вид Ринго Старра. Корнелиус также играл в футбол за команду Herald и имел эту «странную» технику борьбы с грубыми игроками. Всякий раз, когда он сталкивался с игроком, опирающимся на него, чтобы ударить мяч головой, или вонзающим локоть в его ребра, он щекотал задницу этого парня. Эта техника оказалась более эффективной, чем свисток судьи.

К тому времени, как Herald завершила свой десятый год, у нас была грозная команда с такими игроками, как Тулсидас, Джейсон, Аларик, Хосе, Домник, Прадип, наш изготовитель пластин, и Вилас Саранг, который так и не попал в команду. Умеш по прозвищу Уми, наш сонный наклейщик, был живым проводом в воротах. С Чоппи в качестве менеджера мы были готовы принять любого.

На одну из наших годовщин Чоппи организовал матч с Navhind Times. За два или три дня до матча мы были шокированы, обнаружив, что NT выставит несколько игроков первого дивизиона из команды Dempo. У нас чуть не случился инсульт. Но ведь у Чоппи всегда было это отношение «никогда не сдавайся». В кризисной ситуации он делал два глубоких вдоха из антиастматического ингалятора, который всегда носил в кармане, и за секунды превращался из Брюса Бэннера в Халка. За день отношение Чоппи «никогда не сдавайся» распространилось на всех, и мы отправились на школьную площадку Дон Боско в нашей новой форме на убой.

Знаете что? Мы победили.

Но это было еще не все. Чоппи любил церемонии и организовал пышное мероприятие с почетным гостем, призами и речами. После выступлений команда Herald под предводительством Тулсидаса (кажется) вышла и получила свои медали. Каждый, кто выступал в цветах Herald, получил медаль. Затем настала очередь команды Navhind Times получать свои награды. В середине процесса Чоппи понял, что купил меньше медалей, чем нужно. Мы запаниковали. Но в Herald, чтобы выжить, нужно быть находчивым. Мы быстро выстроились в живую цепь и начали передавать медали, врученные команде Herald, обратно почетному гостю. Операция прошла гладко. Спустя месяцы, когда пришло время Navhind Times праздновать годовщину, они не осмелились сыграть с нами в футбол.

Я также помню футбольный матч на пляже во время пикника в Кандолиме. Наша команда заработала пенальти, и Памела Д'Мелло решила его пробить. (Да, она играла в футбол). Кстати, матчи на пикниках — это уменьшенные версии чемпионата мира. Ворота крошечные, поле маленькое, судьи нет. Перед тем как пробить пенальти, между нами и Эшли ду Розарио возник спор о том, как именно его исполнять. Эшли схватил мяч и настаивал, чтобы удар был нанесен пяткой, стоя спиной к воротам. Не знаю, где Эшли нашел это правило, но мы знали о мастерстве Памелы как футболистки и поэтому возразили. Это было время до появления мобильных телефонов, так что связаться с ФИФА, чтобы узнать их мнение об этом правиле, было невозможно. Наконец, после долгих уговоров и давления Эшли сдался и позволил Памеле пробить. Мяч установили в пяти футах от ворот шириной полтора фута. Тулсидас, наш капитан, отчаянно желавший забить гол, провел с Памелой подробный инструктаж. Затем он прочертил на песке линию от мяча к центру линии ворот, чтобы облегчить ей задачу. Эшли не возражал. Мы все отошли назад и стали ждать. Памела встала за мячом, подняла правую ногу и ударила изо всех сил. Мяч пролетел в трех футах от ворот. Так Памела упустила свой шанс попасть в футбольный зал славы Herald. Впоследствии она стала очень хорошим репортером.

Это был тот самый пикник, когда Эшли проехал от Кандолима до Бетима на своем Fiat, не сняв машину с ручного тормоза.

Где-то в течение восьми лет, что я жил и работал в Herald, односельчанин по имени Лирио Васконсалес устроился литературным редактором. У этого жилистого парня было лицо, заросшее волосами, и он был ярым фанатом Navhind Times. Он имел привычку складывать NT и засовывать в карман брюк, чтобы достать и почитать на досуге в последнем автобусе до Маргао. Эта привычка принесла ему прозвище «карманный Navhind Times». Лирио также обладал сухим чувством юмора. Однажды Лирио лихорадочно правил текст стержнем от шариковой ручки, хотя в кармане у него лежала пустая ручка. Спортивный редактор Нельсон Диас, проходивший мимо, спросил Лирио: «Arre baba, почему бы тебе не вставить стержень в ручку и не воспользоваться ею?» Лирио посмотрел на него поверх очков и ответил: «Нет времени». Это был единственный раз, когда я видел, как Нельсон «попал в шестерку».

В те дни, до того как HP усовершенствовала лазерные принтеры, калька формата А4 часто «застревала» внутри аппарата. Однажды Лирио, который более получаса наблюдал за машиной в наборном цехе, повернулся ко мне и сказал: «Мы вставляем в машину кальку (butter paper), так почему же у нас получается «замятие бумаги» (paper jam)?»

Моя первая встреча с Раджаном Нараяном не была впечатляющей. Раджан никогда не следил за одеждой, и в те редкие случаи, когда ему удавалось надеть рубашку с длинным рукавом и выглаженные брюки, он выглядел довольно опрятно. Впервые я увидел его на одной из годовщин, когда он пришел в слегка великоватом темно-синем пиджаке. В другой раз — когда он вернулся из Дубая первым прямым рейсом Air-India из стран Персидского залива. Его наряд никогда не беспокоил ни его самого, ни кого-либо из сотрудников.

У Раджана было две слабости — курение и леденцы Halls. И однажды курение едва не сожгло его. Я был в офисе в тот день, когда к Раджану пришла пара посетителей. Как обычно, он закурил сигарету и пускал дым, когда посетители заметили дым под столом. Раджану потребовалось немного времени, чтобы понять, что карман его брюк тлеет. Он сунул руку в карман, чтобы потушить огонь, и в процессе обжег пальцы. После того как его немного похлопали тут и там, огонь удалось потушить. Меня быстро вызвали и велели купить тюбик Burnol. Раджан никогда не верил в умеренность. Он выдавил полтюбика себе на пальцы и продолжил беседу с парой, с желтой мазью на руках. Не знаю, как загорелся его карман, но думаю, что Раджан рассеянно сунул спичку в карман вместо пепельницы.

В Herald случалось много других интересных событий, некоторые приятные, некоторые не очень. Например, как мы всю ночь играли в мандикот в наборном цехе, или как праздновали канун Дня независимости с бутылкой виски и чуть не попались, или создание профсоюза, или время, когда в электрической системе произошло короткое замыкание и Памела, Аларик и Пол писали статьи при свечах, или «хой-те» Рико.

Может быть, в другой раз? Возможно, для электронной книги к двадцатипятилетию.

Глава 12: Доказательство всего этого…

Тони Мартин, более известный псевдоним Энтони Барретто, прошел путь через англоязычные газеты Гоа, прежде чем перейти в сферу образования. Он занялся самиздатом и в своей скромной и неброской манере сумел выпустить книги тиражом 5000 экземпляров (удивительно по меркам Гоа). В настоящее время он работает над веб-сайтом о Канаконе.

Будучи подростком, только что окончившим школу, я столкнулся с ситуацией «Уловки-22», когда впервые приехал в Панаджи. Без опыта работы устроиться было трудно. Но в то же время получить опыт было невозможно, потому что я не мог найти работу.

И вот однажды, вооружившись рекомендацией покойного маэстро-священника отца Лурдиньо Баррето, который был родом из моей деревни Галгибага на крайнем юге Гоа, я отправился к отцу Фредди на должность корректора в офис Gulab. Редактор ответил: «Я дам вам знать».

Что ж, по крайней мере, я знал, какую работу ищу.

Затем, по невероятному стечению обстоятельств, я получил работу в Herald — ой, на самом деле в Norlic India, фирме, которая в те времена значилась работодателем тех, кто занимался корректурой для Herald.

Это была работа корректора, и дата была 12 августа 1985 года.

Для нас тогда не имело значения, Norlic India это или Herald, я зарабатывал на хлеб, так что жаловаться на отсутствие пирожных не было смысла.

Но вместе с хлебом я получил вкус и возможность из первых рук увидеть то, о чем раньше только слышал — эксплуатацию. Очевидно, ярлык Norlic India был нужен, чтобы отказать нам в соответствующих окладах для корректоров. Мы были почти как фабричные рабочие с поденной оплатой. Принимай или уходи. Учитывая финансовые трудности, а в то время в Herald даже не было действующего профсоюза (он появился позже и работал с перебоями), выбор был ясен: молчи и делай свою работу или высказывайся и будь уволен.

В общем, 400 рупий в месяц, которых хватало только на выживание, все равно были роскошью.

Так я начал пробовать воду в послушничестве журналистики. Для такого нежного «наал» (кокоса), как я, литературные редакторы того времени — Энтони, Рико, Годвин Фигейра и спортивный редактор Нельсон, если назвать лишь некоторых — были исключительно хороши. Если зарплата была грошовой, то старшие коллеги были настоящим сокровищем.

Для большинства людей корректура — это в основном проверка орфографии и пропущенных наборщиком слов. Здесь было не иначе. В те редкие случаи, когда мы, скромные корректоры, особенно Джек, решались продемонстрировать свое мастерство в пунктуации и грамматике, соответствующий литературный редактор приходил в ярость, конечно, в шутливой форме. Часто мы в итоге выставляли напоказ свое невежество перед всем миром.

Невежественные или хорошо информированные, те два года в Herald были годами юношеского задора и блаженства.

И была еще эта благородная душа Каэтано. Я называю его благородной душой, потому что, даже будучи мастером наборного цеха, он никогда не давал мне повода увидеть его злым, хотя мы, корректоры (включая, конечно, и меня), давали ему повод злиться почти каждый день.

Однажды, когда «пенис» стал «сильнее меча», он посмеялся над этим вместе с редакторами, а потом, когда они ушли, вежливо предупредил нас быть осторожнее. У него не было специальной подготовки по управлению персоналом; он точно не посещал модные семинары, которые сейчас проводят самопровозглашенные гуру менеджмента. И все же, если он и знал что-то, кроме невероятной скорости печати, так это то, как поддерживать мотивацию своих подчиненных. Мы были обязаны ему своей продуктивностью и эффективностью. Он предлагал редакторам пари на рупию за ошибку в репортаже или статье. В этом отношении мы его не подводили, по крайней мере не часто, даже учитывая, что пропуск ошибок при обычном чтении — без возможности проверки распечаток, а при корректуре прямо на мерцающем экране — был вполне вероятен.