«Красная книга Билла Ная»

КРАСНАЯ КНИГА БИЛЛА НАЯ

Эдгара Уилсона Ная

Иллюстрации Дж. Г. Смита

Томпсон и Томас, Чикаго

1891

Это четвертая книга, которую я опубликовал в ответ на шумные призывы публики. Я долго надеялся издать книгу побольше, получше и, если возможно, покраснее первой; такую, которая содержала бы мои лучшие мысли; мысли, которые приходили мне в голову, когда я чувствовал себя хорошо; мысли, которые я отбрасывал, когда мой мыслительный аппарат вставал на дыбы, если позволите так выразиться; мысли, которые вырывались с диким воплем и требовали признания. Эта книга — результат той надежды и того желания. Это моя самая большая и лучшая книга.

Билл Най.

Эта книга не предназначена специально для какого-то одного класса людей. Она для всех. Это универсальное хранилище мыслей. Некоторые из моих лучших мыслей содержатся в этой книге. Всякий раз, когда мне приходила мысль, которая, как я считал, лучше бы осталась невысказанной, я исключал ее из этой книги. По этой причине книга не такая большая, как я намеревался. Когда человек холодно и бесстрастно берется за то, чтобы искоренить из своей работы все, что не дотягивает до его стандарта качества, он может заставить увесистый том сжаться до толщины банковской книжки откровенного священника.

Это четвертая книга, которую я опубликовал в ответ на шумные призывы публики. Всякий раз, когда публика начинала слишком громко требовать от меня новую книгу, и шум становился таким, что я больше не мог его игнорировать, я выпускал очередной том. Первой была красная книга, за ней последовал темно-синий том, после чего я опубликовал зеленую книгу, и все они были благосклонно приняты американским народом, а при нынешней уступчивой системе международного авторского права — жадно расхватаны некоторыми шатающимися династиями.

Но я долго надеялся издать книгу побольше, получше и, если возможно, покраснее первой; такую, которая содержала бы мои лучшие мысли; мысли, которые приходили мне в голову, когда я чувствовал себя хорошо; мысли, которые я извергал, пока мой мыслительный аппарат вставал на дыбы, если позволите так выразиться; мысли, которые вырывались с диким воплем и требовали признания.

Эта книга — результат той надежды и того желания. Это моя самая большая и лучшая книга. Она будет жить неделями после того, как другие книги канут в Лету. Даже тем, кто не умеет читать, она принесет утешение, когда в доме нет никакого утешения. Невеждам понравятся картинки. Мудрецы будут упиваться ее мудростью, а домохозяйка обнаружит, что с ее помощью можно легко подкрепить свое утверждение или прихлопнуть таракана.

Круг тем, затронутых в этой книге, удивителен даже для меня! Это библиотека универсальных знаний, и факты, содержащиеся в ней, отличаются от любых других фактов, используемых в настоящее время. Я тщательно следил на протяжении всей работы за тем, чтобы не использовать избитые и заезженные факты. В результате я могу предстать перед людьми с набором новых и привлекательных утверждений, настолько свежих и хрустящих, что недоброе слово мгновенно заставило бы их завянуть.

Полагаю, больше добавить нечего, кроме того, что я всецело одобряю эту книгу. Она была внимательно прочитана корректором и мной самим, поэтому мы не просим публику делать то, что мы сами не были готовы сделать.

БИЛЛ НАЙ

CONTENTS

КРАСНАЯ КНИГА БИЛЛА НАЯ

МОИ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ.

ВОСПОМИНАНИЯ О НОА УЭБСТЕРЕ.

ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВУ.

ПРИВЫЧКИ ЛИТЕРАТОРА.

ПИСЬМО ОТЦА.

АРХИМЕД.

ИЗБРАННОМУ ПРЕЗИДЕНТУ.

АНАТОМИЯ.

КОТ МИСТЕРА СУИНИ.

РАСЦВЕТ ЖИЗНИ.

ОНИ ПАЛИ.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ.

ПОМОЛ В ПОМПЕЯХ.

МУСТАНГ СЭМ.

КАК ЭВОЛЮЦИОНИРУЕТ ЭВОЛЮЦИЯ.

ЧАСЫ С ВЕЛИКИМИ ЛЮДЬМИ.

О КОРОНЕРАХ.

РОМ С ВОСТОКА.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ЭТИКЕТ.

Б. ФРАНКЛИН, ПОКОЙНЫЙ.

СТРАХОВАНИЕ ЖИЗНИ КАК СРЕДСТВО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЗДОРОВЬЯ.

ОПИУМНАЯ ЗАВИСИМОСТЬ.

ЕЩЕ НЕМНОГО ОТЦОВСКОЙ ПЕРЕПИСКИ.

СКАЗКА ТВОМБЛИ.

О ЦИКЛОНАХ.

АРАБСКИЙ ЯЗЫК.

ВЕРОНА.

ПЛАЧУЩАЯ ЖЕНЩИНА.

УРОЖАЙ.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЧУДАКИ.

СОВЕТ ОТЦА СЫНУ.

ЭКСЦЕНТРИЧНОСТЬ В ОБЕДЕ.

БЕССОННИЦА У ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ.

ВДОЛЬ ОЗЕРА ВЕРХНЕГО.

Я ПРОБОВАЛ МОЛОТЬ.

НАШИ ПРЕДКИ.

В ЗНАК ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ.

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ СКАНДАЛА.

О ПОРТРЕТАХ.

СТАРЫЙ ЮГ.

РЫЦАРИ ПЕРА.

ДИКАЯ КОРОВА.

СПИННОМОЗГОВОЙ МЕНИНГИТ.

СЛИВКИ С МЛЕЧНОГО ПУТИ.

ВОЛНУЮЩИЙ ОПЫТ.

ПОЙМАТЬ БИЗОНА.

ДЖОН АДАМС.

ВОПЛЬ ЖЕНЫ.

БУНКЕР-ХИЛЛ.

ЛЕСОЗАГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ.

МОЯ ЛЕКЦИЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ.

ШАХТЕР ДОМА.

ОПЕРНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.

СОБАКИ И СОБАЧЬИ ДНИ.

ХРИСТОФОР КОЛУМБ.

ПРИНЯТИЕ ПОЧТОВОГО ОТДЕЛЕНИЯ В ЛАРАМИ.

ЖУРНАЛИСТ-НОВИЧОК.

ПЛОТНИК-ЛЮБИТЕЛЬ.

СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКАЯ КУРИЦА.

ИСТОРИЯ ДРЕВЕСНОГО КЛЕЩА УИЛЬЯМА.

В ВАШИНГТОНЕ.

МОЙ ОПЫТ В КАЧЕСТВЕ АГРОНОМА.

НОВЫЙ АЛЬБОМ ДЛЯ АВТОГРАФОВ.

ОТСТАВКА.

МОЯ ШАХТА.

КАША И МЕЛОДИЯ.

ПРЕСЫЩЕННЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.

ИСТОРИЯ ВАВИЛОНА.

ПРЕЛЕСТНЫЕ УЖАСЫ.

УКУС БЕШЕНОЙ СОБАКИ.

КРАСНАЯ КНИГА БИЛЛА НАЯ

МОИ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ.

Оглядываясь на свои школьные годы, я нахожу так много вещей, о которых мне бы не хотелось рассказывать, что у меня уйдет совсем немного времени и места на то, чтобы поведать о своем раннем прошлом то, что я готов открыть придирчивой публике.

Свою образовательную карьеру я начал в бревенчатой школьной хижине. Обнаружив, что другие великие люди поступали так же, я рано начал искать вокруг себя бревенчатую школьную хижину, где мог бы понемногу начать пропитывать свою систему сложными словами и информацией.

Некоторое время я учился очень быстро. Поначалу учеба давалась мне без особого труда. Я прочитывал урок один или два раза, а затем занимал свое место в классе. Меня никогда не затрудняло отвечать урок, поэтому я стоял во главе класса. Я мог просунуть большой палец ноги в сучок в полу и решить самую сложную задачу. В конце концов это вошло у меня в привычку. С моим сучком я был в безопасности, без него я начинал запинаться.

Крупный рыжий мальчишка с ногами, как летняя тыква, и глазами, как у дохлой трески, был моим соперником. Вскоре он обнаружил, что я очень завишу от этого сучка, и однажды ночью прокрался в школу и заткнул сучок, чтобы я не мог просунуть в него палец ноги и таким образом освежить свою память.

Тогда крупный рыжий мальчишка, у которого не было привычки к сучку, встал во главе класса и оставался там.

Когда я подрос, родители отправили меня в военную школу. Именно там я получил прекрасную военную выучку и статную осанку, которую ношу до сих пор.

Моя комната была на втором этаже, и мне было очень трудно покидать ее по ночам, потому что тюремщик запирал нас в 9 часов каждый вечер. И все же я время от времени выбирался наружу и бродил в звездном свете. Я до сих пор не знаю, зачем я это делал, но полагаю, это был своего рода сомнамбулизм. Я ложился спать, так напряженно думая об уроках, что вставал и бродил, иногда милями, в торжественной ночи.

Однажды ночью я проснулся и обнаружил себя на арбузной бахче. Мне никогда в жизни не было так стыдно. Это очень серьезное дело — быть так грубо разбуженным из глубокого сна бульдогом и обнаружить себя на арбузной плантации человека, с которым ты не знаком. Я не состоял в близких социальных отношениях с этим человеком или его собакой. Они не принадлежали к нашему кругу. Мы никогда раньше не встречались.

После этого меня называли великим лунатиком, и люди, у которых были арбузные оранжереи, избегали меня. Но это вылечило меня от сомнамбулизма. С тех пор я больше никогда не пытался лунатить.

Есть и другие маленькие эпизоды моих школьных дней, которые сейчас толпятся в моей памяти, но они не были поразительными по своей природе. Моя история — это лишь история того, кто боролся год за годом, пытаясь стать лучше, но почти всегда не достигая цели. Бостонским мальчишкам было бы полезно внимательно изучить мой послужной список, а затем — поступить иначе.

ВОСПОМИНАНИЯ О НОА УЭБСТЕРЕ.

Мистер Уэбстер, без сомнения, владел языком лучше любого американского автора до наших дней. Те, кто читал его увесистый, но довольно бессвязный роман, известный как «Полный словарь Уэбстера, или Как одно слово ведет к другому», согласятся со мной, что он был умен. Ноа никогда не испытывал недостатка в словах, чтобы выразить себя. Он был мозговитым человеком и грамотно писал.

Мне было бы не к лицу в столь поздний час критиковать великий труд мистера Уэбстера — труд, который сейчас есть почти в каждой библиотеке, школьном классе и конторе в стране. Это великая книга. Я верю, что если бы мистер Уэбстер был жив, он был бы столь же справедлив в своей критике моих книг.

Я не люблю сравнивать свои собственные работы с работами мистера Уэбстера, потому что может показаться эгоистичным с моей стороны указывать на достоинства моих литературных трудов; но я часто слышал, как об этом говорят, поэтому заявляю это не только от своего имени, что книга мистера Уэбстера не удерживает интерес читателя до самого конца.

Он попытался ввести слишком много персонажей, и поэтому мы не можем следить за ними до конца. Это хорошая книга, чтобы взять ее в руки и скоротать праздный час, возможно, но никто не будет цепляться за нее ночью, пока не погаснет огонь, прикованный к захватывающему сюжету и яркой карьере ее героя.

В этом и заключается огромная разница между мистером Уэбстером и мной. Один мой друг из Синг-Синга однажды написал мне, что с того момента, как он взял в руки мою книгу, он не покидал своей комнаты, пока не закончил ее. Он сказал, что был словно прикован к месту, а если нельзя верить заключенному, который полностью вне политики, то во имя Джорджа Вашингтона, кому же тогда можно верить?

Мистер Уэбстер был, безусловно, блестящим писателем, и я обнаружил в его поздних изданиях 118 000 слов, ни одно из которых не похоже на другое. Это, правда, свидетельствует о большом богатстве языка и универсальности, но нам нужно что-то еще. Читатель тщетно ждет, чтобы его взволновала чудесная словесная живопись автора. В этом томе нет ни одного волнующего момента. Я так много слышал о мистере Уэбстере, что, когда я прочитал его книгу, признаюсь, я был разочарован. Она холодна, методична и бесстрастна до крайности.

Как я уже сказал, однако, это хорошая книга, чтобы взять ее в руки, чтобы скоротать праздный момент, и никто не должен отправляться в долгое путешествие без сказок мистера Уэбстера в кармане. Она скрасила монотонность многих утомительных поездок для меня.

«Спеллер» мистера Уэбстера был, возможно, работой с меньшими претензиями, и все же он имел огромный успех. Восемь лет назад эта книга разошлась тиражом 40 000 000 экземпляров, и все же у нее был тот же серьезный недостаток. Она была бессвязной, холодной, прозаичной и скучной. Я читал ее годами и в конце концов стал внимательным исследователем стиля мистера Уэбстера, но я никогда не находил в этой книге, вокруг которой, казалось, был такой ажиотаж, ничего, что было бы даже просто интересным, за исключением одной маленькой жемчужины. Она была настолько захватывающей в своих деталях и настолько диаметрально отличалась от стиля мистера Уэбстера, что я часто задавался вопросом, кого он нанял, чтобы написать ее за него. Она рассказывала об обнаружении мальчика пожилым джентльменом в развилке родовой яблони, а также о чувстве горечи и враждебности, возникшем в то время между мальчиком и пожилым джентльменом.

Хотя я годами был внимательным исследователем мистера Уэбстера, я смею сказать, и я не хочу при этом быть несправедливым к великому человеку, что его идеи о литературе и мои собственные совершенно различны. Возможно, его книга разошлась чуть большим тиражом, чем моя, но это не имеет значения. Когда я пишу книгу, она должна захватывать интерес читателя и иметь какой-то сюжет. Она не должна быть дерганой по стилю и разбросанной в своих утверждениях.

Я знаю, что это большое искушение — написать книгу, которая будет продаваться, но у нас должна быть более высокая цель, чем эта.

Я не хочу быть несправедливым к человеку, который так много сделал для мира и который мог написать самое длинное слово без колебаний, но я говорю об этих вещах так же, как я ожидал бы, что люди будут критиковать мою работу. Если мы стремимся играть с литераторами нашего времени, мы должны ожидать, что нас будут критиковать. Вот как я на это смотрю.

P. S. — Я мог бы также добавить, что Ноа Уэбстер был одно время членом Законодательного собрания штата Массачусетс, и хотя я не должен попрекать его этим в наши дни, я думаю, что будет справедливо, если публика узнает правду.

ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВУ.

Королеве Виктории, Regina Dei Gracia и действующей теще по совместительству:

Дорогая мадам. — Ваше милостивейшее величество, несомненно, удивится, услышав от меня весточку после моего долгого молчания. Одна из причин, по которой я не писал некоторое время, заключается в том, что я надеялся увидеть вас раньше, а не в том, что я охладел. Я желаю поздравить вас в это время с вашим большим успехом в качестве тещи и вашей весьма образцовой карьерой в обществе. Как королева вы принесли всеобщее удовлетворение, и ваша семья удачно вышла замуж.

Но я хотел написать вам более конкретно по другому вопросу. Мы здесь, в Америке, боремся за установление международного соглашения об авторском праве, благодаря которому авторы всех цивилизованных стран могли бы быть защищены в своих правах на прибыль от своего литературного труда, и это движение до сих пор встречало щедрую поддержку. Как автора, мы просим вашей помощи и одобрения. Не могли бы вы помочь нам? В этом сезоне мы проводим серию авторских чтений в Нью-Йорке, чтобы помочь в продвижении этой работы, и мы хотели бы знать, можем ли мы рассчитывать на то, что вы примете участие в этих чтениях, представив отрывки из ваших последних работ.

Уверяю ваше милостивейшее величество, что вы встретили бы здесь некоторых из наших лучших литературных деятелей, и мы не пожалели бы сил, чтобы сделать ваш визит приятным, помимо самого чтения. Мы бы широко рекламировали ваше выступление и собрали бы первоклассную аудиторию по случаю вашего дебюта здесь.

Мы постарались бы предоставить пропуска для вас, и, думаю, можно было бы добиться сниженных тарифов для вас и вашей свиты в отелях. Конечно, вы можете сами решать, стоит ли брать с собой свиту. Некоторые из нас путешествуют со своими свитами, а некоторые нет. Я, как правило, оставляю свою свиту дома.

Вам не нужно будет вносить какие-либо особые изменения в костюм для этого случая. Мы стараемся сделать это как можно более неформальным, и хотя некоторые из нас носят фраки, мы не делаем это обязательным для тех, кто принимает участие в выступлениях. Если вы решите надеть свою повседневную правящую одежду, это не вызовет комментариев со стороны наших литераторов. Мы не судим автора или писательницу по его или ее одежде.

Вы легко увидите, что это даст вам возможность предстать перед некоторыми из лучших людей Нью-Йорка, и в то же время вы поможете достойному предприятию.

Это также будет способствовать продаже вашей книги.

Возможно, у вас есть все роялти, которые вы хотите, помимо того, что вы можете получить от продажи своих работ, но каждый автор испытывает простительную гордость, когда его книги попадают в каждый дом.

Я хотел бы заверить ваше милостивейшее величество, что ваш прием здесь в качестве писательницы ни в коем случае не пострадает из-за того, что вы не натурализованная иностранка. Любой иностранец, который испытывает братский интерес к международному прогрессу мысли и всеобщему поощрению доброго, истинного и прекрасного в литературе, будет желанным гостем на этих берегах.

Это широкая земля, и мы стремимся быть широкими и космополитичными людьми. Литература и свободный, волевой гений не ограничены государственными или национальными границами. Они прорастают и расцветают под тропическим небом не меньше, чем под холодным северным сиянием замерзшего Севера. Мы приветствуем истинные заслуги так же сердечно и шумно на троне, как и где-либо еще. На самом деле, это даже более заслуживает внимания, если возможно, ибо тот, кто никогда не пробовал, мало знает, как трудно сидеть на жестком троне весь день и хорошо писать. Мы должны признавать борющийся гений, где бы он ни проявился. Это не пустяк для почти неизвестного монарха — править весь день, а затем написать статью для прессы или главу для сериала, только, возможно, для того, чтобы она была возвращена издателями. Все эти вещи являются препятствиями для литературной жизни, о которых мы здесь, в Америке, мало что знаем.

Я надеюсь, ваше милостивейшее величество решит приехать, и что вы простите это длинное письмо. Вам пойдет на пользу выбраться сюда на несколько недель, и я искренне надеюсь, что вы решите запереть дом и приехать, готовая к довольно долгому визиту. У нас здесь, в Америке, сейчас есть несколько действительно хороших авторов, и мы не стыдимся показать их кому угодно. Они не только умны, но и хорошо воспитаны и знают, как вести себя в обществе. Мы обычно читаем отрывки из собственных работ и можем пригласить духовой оркестр, чтобы он играл между чтениями, если сочтем это лучшим вариантом. Лично я предпочитаю, чтобы меня сопровождал полный духовой оркестр, пока я читаю. Аудитория также одобряет этот план.

У нас здесь была очень жаркая погода в течение последней недели, но сейчас стало прохладнее. Фермеры хорошо собирают урожай, но пшеница все еще низка в цене, а клюква киснет на лозах. Вся наша консервированная красная малина забродила на прошлой неделе, и нам пришлось консервировать ее снова. Мистер Риэль, который занялся мятежным бизнесом в Канаде прошлой зимой, будет повешен в сентябре, если не пойдет дождь. Это будет его первое появление на виселице, и довольно много наших ведущих американских преступников собираются поехать, чтобы увидеть его дебют.

Надеясь получить от вас ответ обратной почтой или предоплаченной телеграммой, я смею оставаться покорным и послушным слугой вашего милостивейшего и снисходительного величества.

Билл Най.

ПРИВЫЧКИ ЛИТЕРАТОРА.

Редактор восточного журнала о здоровье, попросив информацию относительно привычек, часов работы, стиля и частоты питания, принятых у литераторов, и получив ответы от нескольких лиц, которые были не более существенно пропитаны литературой, чем я, я теперь берусь за перо, чтобы раскрыть истинную внутреннюю сторону моей литературной жизни, чтобы мальчики, которые могут жаждать пойти по моим стопам и носить лавровый венок круглый год вместо шляпы, могли знать, каковы личные привычки литературного деятеля.

Я встаю с постели первым делом утром, покидая свое ложе не потому, что я им недоволен, а потому, что не могу носить его с собой в течение дня.

Затем я сажусь на край кровати и посвящаю несколько минут размышлениям. Литераторам, которые никогда не отводили несколько минут после пробуждения на размышления, было бы полезно попробовать это.

Затем я облачаюсь в пару панталон среднего возраста. Излишне говорить, что девушки, у которых может быть литературная склонность, найдут здесь мало интересного для себя.

Другая одежда добавляется к вышеуказанному время от времени. Затем я купаюсь. Хотя это не является абсолютно необходимым для литературной жизни. Другие, кто этого не делает, были столь же успешны.

Некоторые литераторы купаются перед тем, как одеться.

Затем я спускаюсь вниз и иду в сарай, где кормлю лошадь. Некоторые литераторы считают ниже своего достоинства заботиться о лошади, потому что на самом деле нет ничего общего между уходом за лошадью и литературой, но простота — мой девиз. Т. Джефферсону пришлось бы встать рано утром, чтобы затмить меня в простоте. Хотел бы я иметь столько долларов, сколько у меня простоты.

Затем я иду завтракать. Эта трапеза состоит почти целиком из еды. Я страстно люблю еду, и могу правдиво сказать, положив руку на сердце, что обязан многим своим большим успехом в жизни этой внутренней тяге, этому постоянному стремлению к чему-то лучшему.

Во время этой трапезы я часто беседую со своей семьей. Я не чувствую себя выше своей семьи; по крайней мере, если это так, я стараюсь скрыть это как можно тщательнее. Гречневые блины в горячем состоянии, с кленовым сиропом сверху, чрезвычайно способствуют литературе. Ничто не дергает умственные способности с большей быстротой, чем гречневые блины.

После завтрака время используется с пользой в ожидании того момента, когда будет готов обед. Однако с 8 до 10 утра я часто удаляюсь в свою частную библиотеку-парник на сеновале и пишу 1200 слов для моей готовящейся к выходу книги, цена которой будет 2,50 доллара в тканевом переплете и 4 доллара с кожаным корешком.

Затем я играю в «Копенгаген» с маленькими девочками 21 года, которые живут поблизости и к которым я питаю страстную привязанность.

После этого я копаю червей с целью порыбачить. Затем я рыбачу. После этого я возвращаюсь домой, ожидая, однако, сумерек, так как не люблю привлекать внимание. Нет ничего более неприятного для истинно хорошего человека с удивительными литературными познаниями, но при этом с исключительной скромностью, чем грубое и бесцеремонное внимание вульгарной толпы.

Зимой я не рыбачу. Я читаю «Пиратского принца» или «Миссурийского ухажера», или какое-то другое произведение, не столько ради сюжета, сколько ради стиля, чтобы привести свой ум в правильные каналы мышления. Затем я играю в «старый следж» в довольно бессвязной манере. Иногда я провожу вечер дома, чтобы вызвать замечания и привлечь внимание к своей удивительной эксцентричности.

Я не употребляю алкоголь ни в каком виде, если знаю об этом, хотя иногда меня подло обманывают те, кто знает о моей своеобразной предвзятости, и делают это еще и потому, что им нравится наблюдать за моими странными и забавными выходками в это время.

Литературным работникам, особенно молодым женщинам, следует полностью избегать алкоголя. Для нежного сердца нет более жалкого зрелища, чем молодая женщина с заметными способностями, пишущая некрологическое стихотворение под влиянием спиртного.

Я знал одного молодого человека, который был хорошим писателем. Его почерк был действительно очень хорош. Однажды он написал статью для прессы под влиянием спиртного. Он отправил ее редактору, который немедленно вернул ее с холодным и жестоким письмом, каждая строка которого была ударом. Письмо пришло в то время, когда он был полон раскаяния.

Он подбросил монету, чтобы решить, вышибить ли себе мозги или заняться бизнесом готовой одежды. Монета решила, что он должен умереть от собственной руки, но у него так болела голова, что он не чувствовал желания стрелять в нее. Поэтому он занялся бизнесом готовой одежды, и теперь он платит налоги с 75 000 долларов, так что он, вероятно, стоит 150 000 долларов. Это, конечно, залечивает его раненое сердце, но он часто говорит мне, что мог бы сегодня заниматься литературным бизнесом, если бы оставил спиртное в покое.

ПИСЬМО ОТЦА.

Мой дорогой сын. — Твое письмо на прошлой неделе дошло до нас вчера, и я прилагаю 13 долларов, это все, что у меня есть при себе в настоящее время. Я, может быть, продам другого поросенка на следующей неделе и восполню остаток того, что ты хотел. Мне, вероятно, придется снова носить старое пальто из буйволовой кожи на собрания этой зимой, но это не имеет значения, пока ты получаешь образование.

Я надеюсь, ты получишь образование как можно дешевле, потому что нам с матерью приходится туго, как черт знает что, чтобы выложить деньги. Заметь, я не жалуюсь. Я знал, что образование стоит дорого, но я не знал, что одежда стоит так чертовски дорого.

Я хочу, чтобы ты мог пойти куда угодно и написать самое сложное слово. Я хочу, чтобы ты мог пойти к римлянам или мидянам и персам и поговорить с любым из них на их родном языке.

У меня никогда не было никаких преимуществ, когда я был мальчиком, но мы с твоей матерью решили, что будем пичкать тебя знаниями, если твоя печень выдержит, независимо от расходов. Мы рассчитываем сделать это, только хотим, чтобы ты поменьше тратился на фраки, пока мы не сможем продать наше сено.

Теперь, что касается того костюма для гребли, и того бейсбольного костюма, и того купального костюма, и того костюма для роликового катка, и того костюма для лаун-тенниса, заметь, мне плевать на расходы, потому что ты говоришь, что молодой человек не может по-настоящему образовать себя без них, но я хотел бы, чтобы ты прислал домой то, что тебе больше не нужно этой осенью, и я буду носить их зимой под другой одеждой. У нас здесь зимы гораздо суровее, чем раньше, или же мое здоровье подводит. Прошлой зимой я пытался обойтись без нижнего белья, как делал, когда был мальчиком, но волна из Манитобы пришла в наши края и выбрала меня из толпы с закрытыми глазами.

В своем последнем письме ты упомянул, что получил травму в небольшой «дедовской потасовке с пеликаном из сельской местности». Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, сын мой, но если бы я был из сельской местности, и другой молодой гусенок из сельской местности попытался бы меня дедовщить, я бы встретил его, когда солнце зайдет, и я бы огрел его по затылку доской от забора, а затем я бы прошелся по его животу и поставил синий синяк под его глазом.

Твой отец не силен в греческой мифологии и в том, как извлечь квадратный корень из бочки свинины, но он не позволил бы никаким учебным заведениям дедовщить его безнаказанно. Возможно, ты помнишь, как однажды ты попытался немного подедовщить своего отца, просто чтобы убить время, и сколько времени тебе потребовалось, чтобы прийти в себя. Любой, кто берется за это правильно, может повеселиться с твоим отцом, но те, кто пытался играть с ним, просто чтобы нарушить монотонность жизни, почти всегда преуспевали в том, чтобы найти то, что искали.

Я не силен в письме, так что тебе придется извинить это письмо. У нас все довольно хорошо, кроме старой Фэн, у которой натерто плечо, и надеюсь, что это застанет тебя в добром здравии.

Твой отец.

АРХИМЕД.

Архимед, чье имя было случайно оторвано и поглощено забвением, родился в Сиракузах 2171 год назад прошлой весной. Он был философом и математическим экспертом. При жизни он никогда не был успешно поставлен в тупик в цифрах. Мне сейчас не к лицу, стоя у его свежевырытой могилы, говорить что-либо, кроме похвалы. Мы можем только оплакивать его безвременную кончину и гадать, кто из нашей маленькой группы великих людей будет следующим.

Архимед первым придумал и использовал слово «Эврика». В последнее время оно успешно используется очень часто, и в результате у нас есть пекарный порошок «Эврика», подтяжки «Эврика», средство от клопов «Эврика», рубашка «Эврика» и желудочные капли «Эврика». Мало Архимед ведал, когда изобрел этот термин, что он войдет в такое всеобщее употребление.

Его происхождение уже объяснялось ранее, но здесь было бы не лишним для меня рассказать его, как я вспоминаю его сейчас, оглядываясь на насыщенную событиями жизнь Арчи.

Царь Гиерон заказал корону из восемнадцатикаратного золота, 7 1/8 размера, и, получив ее из рук ювелира, заподозрил, что она была фальсифицирована. Поэтому он обратился к Архимеду, чтобы выяснить, если возможно, так ли это или нет. Архимед только что прибыл на поезде № 3, с опозданием на два часа, и был покрыт пылью. Он сразу же направился в заведение с горячими и холодными ваннами на Шестнадцатой улице, размышляя тем временем, как, черт возьми, он решит это дело с короной.

Он наполнил ванну до краев и, сложив свою одежду на полу, прыгнул в нее. Вытеснив большое количество воды, равное его собственному объему, он тем самым решил вопрос об удельном весе и, забыв свой счет, забыв свою одежду, он поплыл вверх по Шестнадцатой улице и по всем Сиракузам, облаченный в мерцающий солнечный свет и простое золотое кольцо, выкрикивая «Эврика!». Он врезался головой в сиракузского полицейского и завыл «Эврика!». Полицейский сказал: «Вам придется меня извинить; я его не знаю». Он разогнал Сиракузскую нормальную школу по пути домой и попытался сесть в трамвай на Пятнадцатой улице, крича «Эврика!». Вагоновожатый сказал ему, что Эврики нет в трамвае, и направил Архимеда в магазин одежды.

Везде его встречали с удивлением. Он попытался заплатить за проезд, но обнаружил, что оставил деньги в другой одежде.

Некоторые думали, что это пересмотренная статуя Геркулеса; что он устал стоять на своем пьедестале в жаркую погоду и отправился за свежим воздухом. Я привожу это так, как помню. История основана на фактах.

Архимед однажды сказал: «Дайте мне, где встать, и я сдвину мир». Я мог бы написать это на оригинальном греческом, но, опасаясь, что шрифт «белая горячка» может закончиться, я привожу это на английском языке.

Это может быть запоздалой справедливостью по отношению к великому математику и ученому, но у меня есть несколько резолюций уважения, которые я был бы очень рад напечатать по этому торжественному случаю и разослать копии газеты его родственникам и друзьям:

«Принимая во внимание, что Всеблагому Провидению было угодно забрать из нашей среды Архимеда, который всегда был впереди во всех достойных трудах и предприятиях; и,

«Принимая во внимание, что мы можем лишь слабо выразить нашу великую скорбь в связи с потерей Архимеда, чье имя вылетело из нашей памяти; поэтому

«Постановили, что в его смерти мы потеряли ведущего гражданина Сиракуз, и того, кто никогда не подводил своих друзей — никогда не ослабевал и не отступал от тех, кого любил.

«Постановили, что копии этих резолюций будут внесены в протоколы заседания Городского совета Сиракуз, и что они будут опубликованы в сиракузских газетах eodtfpdq&cod, и что отмеченные копии указанных газет будут разосланы родственникам покойного».

ИЗБРАННОМУ ПРЕЗИДЕНТУ.

Дорогой сэр. — Болезненная обязанность передать вам управление этими Соединенными Штатами и ключ от парадной двери Белого дома была возложена на меня. Вы найдете ключ висящим внутри штормовой двери, а шест для цистерны наверху на сеновале в сарае.

Я сделал много предложений уходящей администрации относительно передачи бюро по делам индейцев из департамента внутренних дел в департамент «сладкого потом-и-потом». Индеец, могу сказать, был для меня большим источником раздражения, несколько из них захватили один из моих самых ценных горнодобывающих участков на Белой реке. Тем не менее, я не жалуюсь на это. Эта шахта, однако, я убежден, была бы хорошо оплачиваемой собственностью, если бы ее правильно разрабатывали, и если бы вы в любое время пожелали взять регулярную армию и другую помощь, которая вам может понадобиться, и отбить ее у наших красных братьев, я был бы рад предоставить вам контрольный пакет акций в ней.

Вы найдете все бумаги в соответствующих ячейках, а в погребе небольшую банку с маринованными огурцами, которые остались, и которыми вы можете совершенно свободно воспользоваться. Остроты и сердечные муки, которые были непосредственным результатом жаркой и необычайно ожесточенной кампании, теперь все похоронены. Возьмите эти огурцы и используйте их, как будто они ваши собственные. Они не слишком хороши для вас. Вы их заслуживаете. Мы можем расходиться во взглядах политически, но это не должно мешать нашей теплой личной дружбе.

Вы заметите, вступив в управление администрацией, что флот немного потрепан и изъеден червями. Я бы предложил заново покрасить его весной. Если бы мне выпало счастье получить большинство голосов народа на должность, которую вы сейчас занимаете, я бы покрасил флот в красный цвет. Тем не менее, это не должно влиять на вас в том курсе, который вы сочтете нужным принять.

Есть много дел огромной важности, которые я не перечислил в этом кратком письме, потому что чувствовал некоторую деликатность и робость по поводу того, чтобы казаться хоть сколько-нибудь диктаторским или назойливым в вопросе, в котором публика могла бы обвинить меня во вмешательстве.

Я надеюсь, вы воспримете вышеизложенное в дружеском духе, и какими бы ни были ваши убеждения по великим вопросам национального интереса, будь то внешние или внутренние, что вы не попытаетесь задуть газ перед сном, и что вы другими способами реализуете те нежные ожидания, которые сейчас лелеются в вашу пользу могучим народом, чей совокупный глаз теперь устремлен на вас.

Билл Най.

P. S. — Вы будете немного удивлены, без сомнения, не обнаружив мыла в прачечной или ванных комнатах. Оно, вероятно, попало в кампанию каким-то образом и было поглощено.

Б. Н.

АНАТОМИЯ.

Слово «анатомия» происходит от двух греческих брызг и трех головастиков, которые в переводе означают «вверх через» и «резать», так что анатомия на самом деле, при переводе с оригинального кривобокого греческого, означает «резать вверх через». Это, без сомнения, причина, по которой студент-медик продолжает резать вверх через весь курс.

Анатомия так называется потому, что ее лучшие результаты получаются от резания или препарирования организма. По этой причине в окрестностях медицинского колледжа растет спрос на хорошие подержанные организмы. Сторонам, имеющим хорошо сохранившиеся организмы, которые они фактически не используют, было бы полезно зайти к боковой двери медицинского колледжа после 10 часов вечера.

Отрасль сравнительной анатомии, которая стремится проследить единство плана, проявляющееся в разнообразных организмах, и которая открывает, насколько это возможно, принципы, управляющие ростом и развитием организованных тел, и которая находит функциональные аналогии и структурные гомологии, называется философской или трансцендентальной анатомией. (Это утверждение, хотя и строго истинное, не является оригинальным для меня.)

Тщательное изучение человеческого организма после смерти показывает следы функциональных аналогий и структурных гомологий у людей, которые, как предполагалось, были в полном здравии всю свою жизнь. Вероятно, многие из тех, кого мы встречаем в повседневной жизни, многие, кто носит улыбку и внешне кажется счастливым, имеют либо одну, либо обе эти вещи. Человек может жить ложной жизнью и обманывать своих самых близких друзей в вопросе анатомических аналогий или гомологий, но он не может скрыть это от орлиного глаза студента-медика. Амбициозный студент-медик делает специализацию на истинной внутренней стороне.

Изучение строения животных называется зоотомией. Попытка изучить анатомическое строение гризли изнутри не увенчалась успехом. Когда анатомизатор и медведь сталкивались случайно, это, как правило, была борьба между двумя организмами, чтобы увидеть, кто из них будет изучать строение другого. Зоотомия и моральное убеждение не являются гомогенными, аналогичными или коренными.

Анатомию растений иногда называют фитономией. Но было бы небезопасно обращаться к энергичному человеку с таким эпитетом. Однако мы можем назвать так растение и быть в безопасности.

Анатомия человека — это та отрасль анатомии, которая входит в описание строения и географического распределения элементов человеческого существа. Она также применяется к строению микроба, который выползает из тюрьмы каждые четыре года ровно настолько, чтобы избить свою жену, проголосовать и вернуться обратно.

Анатомия человека бывает общая, частная, топографическая или хирургическая. Эти термины не подразумевают препарирование и анатомию генералов, специалистов, топографов и хирургов, как это могло бы показаться, а на самом деле означают нечто другое. Я бы объяснил здесь, что они на самом деле означают, если бы у меня было больше места и я знал достаточно, чтобы сделать это.

Анатомы делят свою науку, как и своих субъектов, на фрагменты. Остеология изучает скелет, миология — мышцы, ангиология — кровеносные сосуды, спланхнология — пищеварительные органы или департамент внутренних дел, и так далее.

Люди рассказывают довольно жесткие истории о молодых резчиках, которые изучают анатомию на субъектах, взятых из жизни. Я бы повторил несколько из них здесь, но они вызывают бессонницу, поэтому я не буду их приводить.

Я однажды посетил утренник такого рода на короткое время, но с тех пор я там не был. Когда у меня теперь выходной, мысль о том, чтобы провести его в анатомическом зале большого и процветающего медицинского колледжа, мне не приходит.

Боюсь, я никогда не смог бы стать успешным хирургом. Хотя у меня нет колебаний по поводу уродования английского языка, у меня есть сомнения по поводу разрезания других национальностей. Я всегда боялся бы, продолжая свое обучение, что меня могут призвать препарировать друга, а я не смог бы этого сделать. Я хотел бы сделать все, что продвинуло бы дело науки, но я не хотел бы формировать привычку препарировать людей, чтобы однажды меня не призвали препарировать друга, к которому я был сильно привязан, или какого-нибудь кредитора, у которого была привязанность ко мне.

КОТ МИСТЕРА СУИНИ.

Роберт Ормсби Суини — аптекарь из Сент-Пола, и хотя недавняя хронологическая запись раскрывает тот факт, что он является прямым потомком настоящего короля, и хотя в его жилах течет могучая хорошая пурпурная, королевская кровь, которая восходит к тем временам, когда короли должны были что-то делать, чтобы заработать свои зарплаты, он продолжает заниматься своим обычным делом, продавая лекарства с той великой жертвой, на которую аптекари иногда идут, чтобы сделать свои товары доступными для всех.

Как только я узнал, что мистер Суини едва избежал участи стать коронованной особой, я познакомился с ним и попытался его приободрить, сказав, что люди ни в коем случае не будут возлагать на него ответственность, и поскольку в его семье это не проявлялось уже много лет, он, возможно, наконец-то это изживет.

В любом случае, он очень приятный в общении человек, и с ним можно повеселиться ничуть не меньше, чем с тем, у кого в жилах нет никакой королевской крови. Можно провести с ним несколько дней на рыбалке и вовсе этого не заметить.

Но я собирался рассказать подробнее о коте мистера Суини. У мистера Суини был большой кот по кличке Доктор Мэри Уокер, к которому он был очень привязан. Доктор Мэри Уокер все время проводил в аптеке и был известен во всем Сент-Поле как тихий и сдержанный кот. Если Доктор Мэри Уокер и выбирался в город после закрытия, никто, казалось, об этом не знал. На следующее утро он снова был бодр и весел, выполняя свои обязанности в аптеке, как будто ничего не произошло.

Однажды прошлым летом мистер Суини оставил на окне большую тарелку с липкой бумагой для мух, налив в нее воды, в надежде собрать несколько кварт мух в почившем состоянии. Доктор Мэри Уокер имел обыкновение подходить к этому окну после обеда и смотреть на оживленную улицу, предаваясь приятным воспоминаниям о своей прошлой жизни. В тот день он решил предаться еще нескольким воспоминаниям, поэтому запрыгнул на прилавок, а оттуда — на подоконник, приземлившись всеми четырьмя лапами прямо в тарелку с липкой бумагой.

Сначала он воспринял это как шутку и отнесся к делу весьма легкомысленно, но позже заметил, что липкая бумага приклеилась к его лапам с великим упорством. Те, кто никогда не видел выражения удивления и глубокой скорби на морде кота, обнаружившего, что он приклеился к целому листу бумаги для мух, не смогут в полной мере оценить чувства Доктора Мэри Уокера.

Он не стал в безумстве метаться через зеркальное стекло стоимостью 150 долларов, как сделали бы некоторые коты. Он взял себя в руки и действовал максимально хладнокровно, хотя было видно, что мысленно он страдал неимоверно. Он присел на мгновение, чтобы лучше обдумать план на будущее. И совершил большую ошибку. Этот жест привел к тому, что липкая бумага приклеилась к нему таким образом, что край самым резким образом загнулся сзади, причинив ему большие неудобства.

Кто-то в это время грубо и бессердечно рассмеялся, и я хотел бы, чтобы вы видели тот взгляд, полный боли, который бросил на него Доктор Мэри Уокер.

Затем он ушел. Он не стал обходить рецептурный отдел, как делали остальные, а прошествовал прямо через него и вышел через стеклянную дверь в задней части аптеки. Мы не видели, как он прошел сквозь стеклянную дверь, но нашли клочки липкой бумаги и шерсти на рваных краях большого отверстия в стекле и пришли к выводу, что Доктор Мэри Уокер выбрал именно это направление, покидая помещение.

Доктор Мэри Уокер так и не вернулся в Сент-Пол, и его точное местонахождение неизвестно, хотя были предприняты все усилия для его поисков. Фрагменты липкой бумаги и пестрой шерсти находили на западе вплоть до Йеллоустонского национального парка и на севере до британской границы, но самого доктора так и не нашли.

Моя собственная теория заключается в том, что если он повернул нос на запад, чтобы поймать сильный восточный ветер на корму, с поднятым парусом и хвостом, направленным прямо в зенит, шансы на немедленное возвращение Доктора Мэри Уокера крайне малы.

РАСЦВЕТ ЖИЗНИ.

Несомненно, между молодыми и зрелыми людьми всегда будет небольшая разница во мнениях относительно общего плана, по которому должна функционировать Солнечная система. Есть и другие вопросы, по которым существуют разногласия, и, похоже, так будет всегда.

Для молодых будущее окрашено в более розовые тона. Розовый оттенок стоит дорого, но нам приходится использовать его в данном месте. Перед молодыми открывается великолепный горизонт возможностей. После того как юноша несколько раз поручится за близкого друга, а потом сам будет вынужден выкупать вексель в банке, горизонт уже не будет казаться таким бурным, как прежде. Я помню, как однажды приобрел такой вексель в банке, и он до сих пор у меня. Он был мне нужен не больше, чем коту одиннадцать хвостов одновременно. Тем не менее банк сделал это для меня делом чести, и я его получил. Подобные вещи грубо сбивают румянец и свежесть с щек юности и побуждают нас перевернуть ящик с клубникой вверх дном, прежде чем мы его купим.

Юность весела и полна надежд, старость покрыта опытом и шрамами там, где кожа была содрана и ей пришлось нарастать снова. Для молодых доллар выглядит большим и сильным, но для людей среднего и пожилого возраста он слаб и неэффективен.

Когда мы находимся в расцвете и кипении жизни, мы верим во все; но спустя некоторое время мы ворчим: «Что ты нам тут втираешь?» или что-то в этом роде. Возраст приносит осторожность и массу потрепанного опытом, купленного по самой высокой рыночной цене. Время приносит тщетные сожаления и зубы мудрости, которые можно оставлять на ночь в стакане с водой.

И все же нам не следует сетовать. Если бы люди меньше сетовали и больше старались нагулять аппетит, потея на чьем-нибудь винограднике за поденную плату, было бы лучше. Американский народ в последние годы, кажется, питает все более глубокое и смертельное отвращение к мужскому труду, и, похоже, растет мнение, что наши урожаи обильнее, когда они пропитаны иностранным потом. Европейский пот, если позволено будет употребить столь низкий термин, очень хорош на своем месте, но урожденному «герцогу Дакоты» или «графу штата Нью-Йорк» следует помнить, что вопрос пота и потомства не должен быть оставлен исключительно на усмотрение иностранцев.

Слишком много американцев, которые не трудятся и не прядут. Они были бы не прочь, если бы им навязали должность, но предпочли бы вышибить себе так называемые мозги, чем изо дня в день управлять парой крупных стально-серых мулов. Они слишком горды, чтобы полоть кукурузу, опасаясь, что проедет какой-нибудь важный человек и увидит, как их рубахи выбиваются из-под сидений их панталон, но они не слишком горды, чтобы переложить свои разбитые финансы на друга, а свои разбитые останки — в морг.

Гордость — это хорошо, если она правильного рода, но гордость, которая побуждает человека убить свою мать, потому что она наконец отказывается больше чистить ему сапоги, — это ошибочная гордость. Гордость, которая заставляет человека запачкать ковер своими мозгами, потому что ему больше ничего не остается делать, кроме как работать, — это та самая гордость, которая была у Люцифера, когда он провалил решение собрания и перешел на сторону раскаленной докрасна оппозиции.

Юность — это весна жизни. Это время для приобретения знаний, чтобы мы могли щеголять ими в последующие годы и поражать людей тем, что мы знаем. Мудрый юноша будет «затаиваться», пока не наберется знаний, а затем в более поздние годы выплеснет их самым неожиданным образом. Он будет остерегаться рассказывать то, что знает, понемногу. Это неразумно. Я знал одного юношу, который изнурил себя, рассказывая людям все, что знал изо дня в день, так что, став лысым мужчиной, он был совершенно истощен и ему больше нечего было рассказать. Некоторые вещи, которые мы знаем, следует приберечь для собственного пользования. Человек, который выплескивает все свои знания и не оставляет достаточно, чтобы вести хозяйство, обманывает самого себя.

ОНИ ПАЛИ.

Два делегата на Генеральный съезд «Сынов ледяной воды» сидели недавно в вестибюле отеля «Виндзор» в городе Денвер, будучи незнакомы друг с другом и со всеми остальными. Один приехал из округа Уэрфано, а другой был делегатом от лагеря «Ледяной воды» округа Коррехос.

Из прекрасного бильярдного зала доносился резкий стук костяных шаров, а в баре сверкали электрический свет, хрусталь и французские зеркала в позолоченных рамах. Из двери доносился веселый смех шумной толпы, приправленный ароматом гаванских сигар и тонким запахом лимона, веселья, ананаса и коньяка.

Делегату от Коррехоса стало одиноко, и он повернулся к представителю «Ледяной воды» из Уэрфано:

— Это была смелая и бесстрашная речь, которую вы произнесли сегодня днем на съезде о демоне-роме.

— Думаете? — сказал печальный человек из Уэрфано.

— Да, вы так описали маньяка, порожденного ромом, что я почти видел в воздухе красноглазых многоножек и тропических шершней. Как вам удалось так графично описать белую горячку?

— Ну, видите ли, я исправившийся пьяница. Еще совсем недавно я был на самом дне.

— И я тоже.

— Как давно?

— Неделю назад, послезавтра.

— В следующий вторник будет неделя, как я завязал.

— Ну, клянусь лебедем!

— Разве не забавно?

— Сносно.

— Зима будет долгой и холодной; вы не находите?

— Да, я очень этого боюсь.

— Все же утешает мысль, что вы больше никогда не притронетесь к рому.

— Да, я счастлив в душе сегодня вечером, что свободен от него. Я больше никогда не притронусь к рому.

Сказав это, он посмотрел на другого делегата, и они пристально вгляделись в глаза друг другу, словно каждый хотел прочесть душу другого. Затем человек из Уэрфано сказал: «На самом деле, я никогда особо и не любил ром».

Затем последовала долгая пауза.

Наконец человек из Коррехоса осмелился спросить: «Вам приходится использовать противоядие, чтобы утолить жажду?»

— Да, поначалу мне приходилось на это полагаться. Вероятно, эта тщетная тоска, которую я сейчас чувствую в глубине души, со временем исчезнет.

— У вас есть с собой противоядие?

— Да, у меня есть немного в номере 232 1/2. Если подниметесь, я дам вам дозу.

— Там ведь нет рома, правда?

— Нет.

Затем они поднялись на лифте. К завтраку они не спустились, но к обеду прокрались. Человек из Уэрфано нервно проскользнул через арку, ведущую в обеденный зал, как будто сомневался, сможет ли пройти в такое узкое пространство со своей распухшей головой, а человек из Коррехоса выглядел так, словно выплакал все глаза над горем, которое ром причинил нашей прекрасной стране.

Когда официант спросил делегата от Коррехоса, что он желает на десерт, красноносый «Сын ледяной воды» сказал: «Принеси мне чашку чая, пудинг без винного соуса и кусок пирога с мясом. Можешь также принести мне штопор, если не трудно, чтобы вытащить бренди из пирога».

Затем два исправившихся пьяницы посмотрели друг на друга и разразились хриплым, горьким и радостным смехом.

На дневном заседании «Сынов ледяной воды» делегат из Уэрфано не смог натянуть свои регалии на голову.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ.

Президенту. — Я пишу это письмо не от своего имени, а от имени моего личного друга, известного как независимый политик. Он великий борец за политические реформы, но не очень хорошо пишет, поэтому попросил меня написать это письмо. Он знал, что я всю жизнь вращался среди великих людей и что благодаря моему высокому социальному положению и прекрасному образованию я буду особенно пригоден для того, чтобы написать вам так, чтобы это не вызвало неприятных замечаний, поэтому он дал мне тезисы, а я их для вас оформил.

Во-первых, мой друг хочет, чтобы я деликатно и в таких выражениях, чтобы не вызвать обиды, довел до вашего сведения, господин Президент, что он несколько разочарован вашим кабинетом. Мне неприятно говорить это новоиспеченному Президенту, но мой друг чувствует себя уязвленным и хочет, чтобы я сказал вам, что он сожалеет о вашей недальновидной политике. Он говорит, что ему кажется, будто в администрации пока мало что может побудить человека порвать со старыми партийными связями и попытаться сделать людей лучше. Он хочет сказать, что после разговоров с большим числом чистейших людей, людей, которые годами то входили, то выходили из обеих политических партий и при этом никогда не были развращены должностями, людей, которые в прошлые годы покидали съезд за съездом, потому что те были коррумпированы и выдвигали на должности других, а не их самих, он обнаружил, что ваше назначение членов кабинета порадует только два класса, а именно: демократов и республиканцев.

Ну и что вам до администрации, которая будет радовать только эти две старые партии? Собираетесь ли вы с презрением щелкать пальцами на людей, которые признают, что они лучше всех остальных? Хотите ли вы, чтобы история зафиксировала тот факт, что президент Кливленд принял помощь чистых и высококультурных джентльменов, которые никогда не делали ничего плохого или некрасивого, а затем назначил свой кабинет из людей, которые годами были известны как грубые, непослушные демократы?

Мой друг говорит, что уверен: вы бы так не поступили, если бы полностью осознавали, что он об этом думает. Он утверждает, что в первую же неделю вашей администрации вы подло пресмыкались перед коррумпированным большинством. Вы показали себя другом людей, которые никогда не претендовали на то, чтобы быть по-настоящему хорошими.

Если вы будете упорствовать в этом курсе, вы потеряете уважение и почтение моего друга и еще одного человека, который политически чист и никогда не марал свой герб должностью. У него один из самых чистых и энергичных гербов в этом округе. Он никогда не оставляет его на улице на ночь летом, а зимой закапывает в опилки. Оба этих человека вернутся в Республиканскую партию в 1888 году, если вы будете упорствовать в курсе, который до сих пор проводили. Они бы вернулись и сейчас, если бы Республиканская партия на этом настаивала.

Господин Президент, мне неприятно писать вам в таком тоне, потому что я знаю, какую боль это вам причинит. Я сам однажды занимал должность, господин Президент, и мне было очень больно, когда близкий личный друг критиковал мои официальные действия.

Самое худшее во всем этом, господин Президент, заключается в том, что это поощряет преступность. Если людям, которые никогда не совершали преступлений, позволено зарабатывать на жизнь ненадежными методами, свойственными физическому труду, и если тем, кто годами воздерживался от должностей по просьбе многих граждан, будет отказано в поддержке администрации, они потеряют мужество продолжать поступать правильно в будущем. Мой друг хочет заявить через меня, самыми решительными словами, что и он, и его жена чувствуют то же самое, и они больше не обещают хранить молчание. Они готовы всячески вредить администрации, если нынешняя политика будет продолжена.

Он говорит, что ему неприятно так рано начинать угрожать Президенту, который едва успел снять галоши и получить свои командировочные, но он думает, что это может предотвратить повторение этих досадных ошибок. Он утверждает, что вы совершенно не поняли принципы независимых политиков. Вы, кажется, рассматриваете движение за реформы как нечто, введенное с целью всеобщего блага. Это не так. Полностью поддерживая реформы, он говорит, что они занялись этим не просто для того, чтобы убить время или ради забавы. Он также говорит, что, когда он стал реформатором и поддержал вас, он не думал, что найдется так много видных демократов, которые будут иметь на вас виды. Он может лишь оплакивать великую национальную нехватку должностей и безграничное богатство сырья в Демократической партии, из которого можно удовлетворить даже этот скудный спрос.

Он просит меня добавить также, что вы, должно быть, переоценили рвение его партии к реформе государственной службы. Он говорит, что они не так уж жаждали реформы государственной службы, как многим кажется.

Я должен закончить это письмо. Мы все здоровы, за исключением простуды, но ничего такого, что должно вызывать у вас беспокойство. Наша большая тюленье-коричневая курица на прошлой неделе, стимулированная растущим рынком яиц, перенапряглась, и в субботу вечером, когда сгустились сумерки, она поддалась осложнению в виде насморка и размягчения мозга и скончалась у меня на руках. Она, безусловно, вела самый примерный образ жизни, и раздвоенный язык клеветы не мог найти ничего, что можно было бы сказать против нее.

Надеясь, что вы наслаждаетесь тем же великим благословением и что вы будете писать как можно чаще, не дожидаясь меня, я остаюсь, с глубоким уважением, ваш,

Билл Най.

(Диктованное письмо.)

ПОМОЛ В ПОМПЕЯХ.

Посещая Неаполь прошлой осенью, я проявил большой интерес к замечательному музею объектов, которые были выкопаны из руин Помпеи. Это примечательная коллекция, включающая, среди прочего, громоздкие механизмы крупной шерстяной фабрики, квитанции, контракты, отчеты о продажах и т. д. банкиров, брокеров и ростовщиков. Мне сказали, что археологи также наткнулись на этрусский «букмекерский» притон в одной части города, но из-за долгой засухи ведра рассыпались в прах.

Однако объект, который привлек мое внимание больше всего, — это то, что, по-видимому, было циркуляром, выпущенным до великой вулканической рвоты 79 года н. э., и, несомненно, даже до христианской эры. Поскольку дата оторвана, нам остается только строить догадки о времени его выпуска. Мне разрешили сделать копию, и с помощью моего наемного работника я перевел его с большой тщательностью.

Дорогой сэр: Этот циркуляр был вызван другим, выпущенным в прошлом месяце господами Тоекорнеусом и Чилблейникусом, предполагаемыми мельниками и скупщиками пшеницы из Геркуланума, в котором они утверждают, что платят на четверть-полцента больше за бушель, чем мы, за пшеницу, и обвиняют нас в том, что мы убавляем у фермеров в окрестностях Помпеи на фунт с бушеля больше, чем необходимо, за семена куколя, дикой гречихи и щетинника. Они делают широкое заявление, что мы заработали все свои деньги таким образом, и утверждают, что мистер Лукреций с нашей мельницы построил себе прекрасный дом, который фермеры называют «виллой дикой гречихи».

Мы, как правило, не обращаем внимания на подобные вещи; но когда два проходимца-римлянина, которые приехали в Геркуланум без гроша и пили заплесневелое пиво из старой этрусской банки из-под помидоров в первый же год своего пребывания там, посягают на нашу честность, мы чувствуем себя вправе дать быстрый и окончательный ответ. Мы хотим заявить римским фермерам, что не проверяем их пшеницу кривым латунным тестером, который принес господам Тоекорнеусу и Чилблейникусу больше денег, чем их старая мельница. Мы не занимаемся такими делами. Мы также не покупаем пшеницу человека по наличной цене, а затем не всучиваем ему четыре-пять сотен фунтов корма для свиней «XXXX Imperial» в качестве частичной оплаты. Когда мы покупаем пшеницу, мы платим деньгами. Мы не пытаемся накормить его кислым карфагенским дробленым зерном и заказами на товары в лавке.