«Blackwood's Edinburgh Magazine — Том 53, № 327, январь 1843 г.»

Он гордится также интеллектуальным превосходством своей страны. Ее победы на море и на суше свидетельствуют о гении ее капитанов; ее институты свидетельствуют о проницательности ее законодателей и государственных деятелей. Ее железные дороги, доки, каналы и другие общественные работы несут на себе следы высшего интеллекта, действующего на общее благо. Его соотечественники были первыми, кто поставил пар на активную службу человечеству. Благодаря гению Уатта и его преемников сила, ранее разрушительная и неконтролируемая, стала могучим агентом воли человека, поставщиком его нужд и служителем его удобства. Благодаря их изобретениям пар стал, так сказать, дыханием, жизнью благородного животного, созданного человеком, неутомимого в своих непрестанных трудах, неотразимого в своей огромной силе; и, когда его создатель решает наделить его способностью к движению, более быстрого, чем ветер, но внушающего мощь и величие, когда он продолжает свой стремительный путь; и все же, при этом, сдерживаемого одним прикосновением, уступающего идеальное послушание руке своего правителя и покорного малейшему намеку на его волю. На поприще науки, литературы и философии он находит равные основания гордиться своей страной. Блестящие открытия в каждой области науки встречают его, когда он спрашивает, и прошло лишь несколько лет со дня смерти одного — сэра Гемфри Дэви — о котором едва ли будет преувеличением сказать, что он произвел революцию в великой науке своими открытиями, или что силой своего единственного интеллекта он погрузился глубже в скрытые тайны материального мира, чем все предыдущие поколения были способны проникнуть. Короче говоря, англичанин находит свою страну обладающей воинами, государственными деятелями, философами, историками, поэтами и авторами во всех областях литературы, которые являются предметом восхищения всего цивилизованного мира. Во всем этом Англия стоит гордо, превосходя всех, первая, самая первая среди наций. Многое значит быть способным чувствовать это, но англичанин хотел бы чувствовать даже больше, чем это; его благородная амбиция — видеть свою страну первой во всем; он хотел бы, чтобы она была превосходящей как в изобразительном искусстве и тех занятиях, которые отличают отдых и развлечения утонченного и образованного народа, так и в более полезных искусствах жизни.

Но здесь приятная часть картины заканчивается —

«Ogni medaglia ha il suo rovescio»,

у каждой медали есть оборотная сторона, гласит итальянская пословица; и сравнительно низкий ранг, который занимает его страна в этом новом поле зрения, является печальным размышлением для англичанина. Он обнаруживает, что, как правило, вещи оцениваются только по мере их практической полезности, и что прекрасное и полезное обычно считаются несовместимыми; тем самым предоставляя, однако, как бы неохотно мы ни признавали это, по крайней мере, некоторое оправдание знаменитому и горькому упреку Наполеона, что мы — нация лавочников. Казалось бы, в самом деле, что мы не обладаем тем быстрым восприятием прекрасного, которым наделены более возбудимые и воображающие сыны юга. В живописи, мы полагаем, мы обладаем школой, не уступающей никому в современном искусстве. Но, какими бы прекрасными ни были их работы, можем ли мы поставить наших Рейнольдса, Лоуренса, Хогарта и Гейнсборо в один ряд с Рафаэлем, Корреджо, Рубенсом или Клодом? В скульптуре также, можно ли сравнить Уэстмакотта или даже Чантри — мы говорим с почтением о прославленных мертвых — с Микеланджело или Джованни да Болонья? Когда его припирают к стенке по этим темам, откровенный англичанин должен со вздохом признать неполноценность своей страны. Архитектура также, за немногими исключениями, долгое время была нашим упреком. Мы судим о степени цивилизации и утонченности, которых достигли древние Греция и Рим, по красоте и элегантности их изуродованных останков. Мы находим их храмы, даже в руинах, прекрасными сверх мечтаний наших современных архитекторов; некоторые из них, пока смелые и святотатственные руки не разграбили их, украшены скульптурами, которые, пережив разрушение народа, воздвигшего их, яростную ярость варварских врагов и набеги стихий в течение почти двух тысяч лет, все еще остаются, в своем распаде, чудом и восхищением мира, моделями современных скульпторов и величайшим сокровищем искусства, которым может обладать нация.

В течении веков, возможно, Англия, в свою очередь, может быть покинута, ее шахты истощены, ее здания разрушены, ее существование как нации прекращено. Место ее огромного мегаполиса может снова стать волнистой зеленой равниной, пересеченной приливной рекой; и, возможно, ничего не останется внешне, чтобы показать любопытному путешественнику, где стоял древний город. Первобытное жилище человека на земле может снова стать густонаселенным, и цивилизация может откатиться назад к югу, своему древнему источнику. Тогда история или традиция могут смутно рассказывать о могущественных нациях, которые когда-то процветали на севере; их само существование, возможно, будет подвергаться сомнению всеми, а многими — не вериться. Однажды, возможно, тот, кого случай или любопытство привели к берегам древней Британии, может прокладывать свой усталый путь вдоль берега самой благородной реки страны. На холме, немного выше остальных, что-то, на чем явно была применена рука человека, может привлечь его внимание и побудить его искать среди запутанных сорняков и кустарника, которые растут вокруг. Обнаружение мраморного фрагмента может, возможно, в конечном итоге привести к раскрытию одной из тех статуй, которые сейчас украшают интерьер нашего собора Святого Павла, на месте которого незнакомец бессознательно исследовал. Или предположим, что путешественник направил свои шаги в северо-восточном направлении, к подножию того пологого склона, который заканчивается у основания высот Хайгейт и Хэмпстед. Предположим, что он, по какой-то странной случайности, наткнется на тот несравненный образец современной скульптуры, который стоит высоко на Кингс-Кросс, поднятый, чтобы, как мы полагаем, дать возможность добрым гражданам вдоволь налюбоваться его многообразными совершенствами, когда они ежедневно спешат туда и сюда между своими западными или пригородными убежищами и окрестностями Кинг-стрит или Чипсайда. Какую оценку дал бы незнакомец вкусу или мастерству тех, кто поместил на пьедестал статую, которую мы сначала предположили, что он нашел? Нет смысла скрывать правду. Какова может быть эта правда, мы оставляем на усмотрение интеллекта читателя. Но каков был бы эффект от другого открытия, которое мы вообразили? Путешественник отвернулся бы, убежденный в том, что история или традиция давали ложные отчеты о силе и гении древних обитателей земли, по которой он ступал, что их слава была сном, их цивилизация — заблуждением, их мастерство в искусствах — басней. Ради чести нашей страны, давайте надеяться, что фигуре, о которой мы говорим, не позволят еще долго позорить главную магистраль нашего мегаполиса. Она уже простояла лет восемь или десять, печальный памятник английского вкуса и английского искусства в девятнадцатом веке.

Для достижения совершенства в высших отраслях искусства, как было хорошо замечено умным иностранцем, г-ном Пассаваном, необходимо, чтобы народ обладал глубоким поэтическим чувством, и чтобы искусство не рассматривалось среди них как вещь отдельной природы, но чтобы оно переплеталось с узами общественной жизни и использовалось для добавления красоты к ее самым близким, самым дорогим интересам. Теперь, англичане, продолжает он, более склонны к активной, чем к созерцательной жизни. Они обладают, надо признать, характером большой серьезности и энергии; однако с самых ранних времен их внимание было более направлено на развитие механических искусств и наук, относящихся к ним, чем на те более благородные отрасли искусства, которые процветают спонтанно в более созерцательной нации. Эта характерная склонность и физическая активность, неразрывно связанная с ней, некоторыми приписывались влиянию нашего климата, нашей влажной и тяжелой атмосфере и облачным небесам, чтобы противодействовать влиянию которых и сохранить уравновешивающую бодрость ума и тела, необходим активный образ жизни. Но эта гипотеза несостоятельна; ибо Фландрия, с похожим климатом и процветающая также благодаря своей местной промышленности, дает достаточно доказательств того, насколько мало эти обстоятельства вредят развитию изобразительного искусства. Возможно, лучшая причина может быть найдена в широкой разнице, которая наблюдается между национальными привычками наших соотечественников и привычками людей, среди которых искусства культивировались с наибольшим успехом. В тех странах, где чувствовалось прекрасное, где искусства были объектами национальной важности, где народ собирался, чтобы присудить пальму первенства между соперничающими скульпторами; а также, в сравнительно современные времена, когда правящий монарх не гнушался поднять карандаш художника, и целый город оплакивал смерть художника и воздавал почести его останкам; весь ранг, богатство, гений, талант, вкус и интеллект народа были сосредоточены в одном великом фокусе. Среди государств древней Греции и современной Италии город был, по сути, нацией; и в Афинах, Риме, Венеции и Флоренции был собран весь гений, вкус и талант, которыми обладал народ как единое целое. Умственные качества тем самым становились более острыми, а вкусы и манеры народа — более утонченными и культурными благодаря постоянному общению и коммуникации друг с другом. Эта утонченность разделялась всеми классами, и низшие, беря пример с высших, вся масса была образованной. В Англии происходит прямо противоположное. Здесь, по большей части, наши города посещают только те, чья судьба — трудиться ради хлеба насущного, у них нет досуга от поглощающих занятий богатством; бизнес, как ревнивая любовница, не оставляет им времени для других объектов. Несмотря на различные недостатки почвы и климата, вкус к сельским занятиям кажется частью нашей природы, и этот вид рода homo, сельский джентльмен, кажется специфическим для нашего острова. До недавнего времени подавляющее большинство этого класса, чье огромное богатство и досуг могли бы, казалось, сделать их особыми покровителями искусств, редко или никогда не посещали даже мегаполис, но поколениями оставались фиксированными и неподвижными на месте своих предков, укоренившись в почве, как один из их старых дубов. «Его ружья, собаки и лошади были тем, что сквайр ценил больше всего». Охота, стрельба и другие виды спорта составляли не только развлечения его часов досуга, но и дело его жизни. Его общение с миром ограничивалось узким кругом знакомых, все с теми же вкусами и занятиями, что и у него самого, он не мог узнать или знать никаких других. Щедрые занятия, гостеприимный, либеральный и открытый душой, ненавидящий одинаково браконьеров и диссентеров, обладающий многими добродетелями, избегающий многих преступлений, выполняющий обязанности, а также осуществляющий права собственности; образцовый во всех отношениях жизни, хороший отец, нежный муж, добрый хозяин, снисходительный арендодатель, благословение для себя и окружающих, он жил и умер сквайром Вестерном своего дня, без той утонченности и культуры вкусов и умственных способностей, которые более утонченные жители мегаполиса бессознательно приобретают. Конечно, было много тех, к кому это не относится, много тех, кто сочетал «дары» как городской, так и сельской жизни. Но, тем не менее, такова была большая часть того класса, среди которого, если бы Лондон был Англией, как даже в наше время Париж есть или был Францией, прекрасное, вероятно, не было бы так сильно запущено.

Настолько занята была большая масса наших соотечественников в погоне за богатством, что все, что прямо не способствовало этой цели, единообразно отвергалось как бесполезное. Знакомый пример истинности этого наблюдения можно увидеть в многочисленных фабриках и других зданиях, возведенных для коммерческих целей в промышленных районах Ланкашира и Йоркшира. В зданиях этого класса все украшения и орнаменты, какими бы простыми они ни были, которые хороший вкус, если бы с ним посоветовались, мог бы предложить, чтобы облегчить утомляющую прямоту очертаний или простую тупую плоскость этих больших тяжеловесных масс кирпича и раствора, были проигнорированы или отвергнуты, вероятно, как не увеличивающие их производительные силы и, следовательно, недостойные рассмотрения. Таков был общий принцип. Но это пренебрежение в конце концов ударило по головам его инициаторов. Пока мир был доволен тем, что принимал наши мануфактуры такими, какими мы их делали — когда, ни одна другая нация не вступила в борьбу с нами, мы были без конкурентов и абсолютными хозяевами мировой торговли, этот принцип «делай все, экономь все», несомненно, был наиболее эффективным. Но теперь, когда наши производители сталкиваются с острейшей конкуренцией на каждом рынке; когда самоубийственный экспорт оборудования позволяет иностранцу немедленно извлекать выгоду из каждого механического открытия или улучшения в оборудовании, которое делают наши инженеры, дело полностью изменилось, и английский производитель обнаруживает ту прискорбную ошибку, которую он совершил. Красота дизайна наконец стала первостепенной важности, и прекрасное, так долго игнорируемое, теперь отомщено. Общественный вкус продвинулся слишком быстро. С момента введения иностранных товаров, таких как шелка и другие декоративные ткани, неполноценность наших отечественных дизайнов для этих материалов стала очевидной для всех. Мы достоверно информированы, что сейчас существует регулярная организованная система, а именно поставка французских дизайнов нашим производителям; что из этих дизайнов заимствуются все их идеи и берутся все их узоры, и что, по сути, едва ли один узор чисто домашнего изобретения разрабатывается за сезон. Производители, однако, теперь выведены из своей летаргии, и предпринимаются большие усилия, чтобы исправить зло. Создаются школы дизайна, и авторское право на дизайн только что было предоставлено актом парламента. В некоторых наших коммерческих городах для механика открыты большие комнаты или галереи, где он может изучать прекрасное и идеальное по слепкам и моделям античности. Картины также время от времени выставляются для его обучения. Это действительно великие и похвальные усилия, в которых утилитаризм принял новый характер и нашел новое поле деятельности. Эти новые институты, организованные и поддерживаемые не из чистого абстрактного любви к искусствам, якобы продвигаемым ими, а из острой необходимости, созданной успешной конкуренцией в более элегантных отраслях производства, в которых требуется упражнение вкуса и фантазии, могут в конечном итоге привести к большим общим результатам; годы, однако, должны неизбежно пройти, прежде чем их преимущества могут быть ощутимы.

Мы до сих пор намеренно воздерживались от любого упоминания музыки и музыкального вкуса с целью показать, что музыка — не единственный плод цивилизации, который еще не достиг зрелости среди нас; а также с целью выяснить, не могут ли действовать некоторые общие причины, которые влияют в равной степени на каждую отрасль более интеллектуальных утонченностей цивилизованной жизни. В этом случае низкий стандарт музыкального вкуса и науки, который впоследствии станет предметом более пристального наблюдения, не может быть приписан исключительно причинам, относящимся исключительно к музыке, но должен рассматриваться как один из результатов общих принципов. Если есть какая-то правда в вышеизложенных размышлениях, они применяются более конкретно к музыке, музыкальному вкусу и науке, чем к изобразительному искусству, к которому мы до сих пор ограничивали наши наблюдения. Музыка — это в высшей степени социальное занятие. Она может культивироваться только среди мест скопления людей. Вкус ухудшается, и умственный стандарт совершенства, которым каждый обладает, понижается, когда действительно хорошая музыка редко или никогда не слышится. «Миллионом» она может быть услышана только при общении с миром в целом; исполнитель может приобрести свое мастерство владения инструментом ценой большого времени и труда, и он может поддерживать это мастерство и чистоту своего стиля только там, где он может сравнить себя с другими признанного совершенства. Это может быть сделано только там, где люди собираются в больших и густонаселенных городах, где потребность в развлечениях удовлетворяется лучше всего; отшельник или одинокий человек не может быть музыкантом.

На первый взгляд это может показаться аномальным, и мы можем хорошо представить, что нам возразят, что невозможно, чтобы в то время как архитектура, скульптура, живопись и музыка сравнительно игнорировались, литература во всех ее отраслях так высоко ценилась среди нас. Мильтон и, особенно Шекспир, никогда не теряли ни одной йоты своей ценности; более того, даже в этот момент в процессе публикации находятся три конкурирующих издания произведений Шекспира. Многие тома поэзии каждый год заявляют о своем праве на бессмертие. Роман за романом появляется, каждый, чтобы вытеснить своего предшественника из общественного сознания и быть в свою очередь забытым. Легко представить, что многим это может показаться парадоксом в истории человеческого рода, что должен существовать народ, наделенный от природы высокой степенью поэтического чувства, имеющий, как отмечает г-н Халлам, произведший больше выдающихся оригинальных поэтов, чем может похвастаться любая другая нация, и придающий высокую ценность литературному таланту любого описания, но, тем не менее, чьи достижения в изобразительном искусстве за тысячу лет национального существования никогда не поднимались выше посредственности. Эта кажущаяся непоследовательность, однако, лежит только на поверхности. Язык истинной поэзии понятен всем; он бьет в цель: какими бы грубыми ни были мысли, каким бы необразованным ни был разум, сердце может чувствовать; и именно к сердцу обращается поэт; и даже в самые грубые века человечества его сила была признана. Вольтер заметил, что «развлечение — одна из потребностей человека».

Романы берут в руки, чтобы развлечь свободный час — в этом заключается их польза. Их читают без усилий — ум лежит под паром, пока их просматривают, и не требуется никакого изучения, никакого развития никакого вкуса, чтобы сделать это развлечение доступным. С музыкой и изобразительным искусством это не так. Вкус к этим занятиям требует развития; и чтобы правильно оценить и понять их, суждение должно быть сформировано процессом образования, далеко отличным от того, который позволяет всем, кто читает, ценить наших поэтов и авторов в различных областях литературы.

При изучении записей человечества обнаружится, что это была обычная последовательность событий в истории цивилизации; и что поэзия и ораторское искусство, более независимые усилия человеческого разума, появляются на ранних стадиях общества, и что именно ими человек впервые выделяется как интеллектуальное и разумное существо.

Об египетской литературе мы ничего не знаем. Уничтожение библиотеки Птолемеев может быть главной причиной нашего невежества. Гигантские останки этого народа и то, как они работали в камне, который не тронет ни один современный инструмент, показывают, что среди них полезные искусства были значительно развиты. У нас, однако, есть обильные доказательства низкой степени мастерства в изобразительном искусстве. Их скульпторы характеризуются Флаксманом как «просто начинающие» или «трудолюбивые механики»; их работы как «безжизненные формы, низкие носители идеи». Когда египетское искусство закончилось, тогда началось греческое искусство. Оно, однако, по-видимому, сделало лишь небольшой прогресс вплоть до времени Гомера; и Дедал и его ученик Эвдей, мы полагаем, единственные художники того раннего периода, чья слава сохранилась. Эти скульпторы работали по дереву, и по их мастерству мы можем составить довольно точное представление о состоянии искусства в Греции, когда писал Гомер. Работы Дедала описываются Павсанием как грубые и некрасивые на вид. В своем греческом туре Павсаний дважды упоминает статую Геркулеса работы Дедала, из чего можно сделать вывод, что она высоко ценилась. Об этой статуе Флаксман замечает: «В Британском музее, как и в других коллекциях Европы, есть несколько небольших бронзовых статуэток обнаженного Геркулеса, чья правая рука, держащая дубину, поднята для удара; в то время как левая вытянута, неся львиную шкуру как щит. По стилю крайней древности в этих статуях — по грубой попытке смелого действия, которое было особенностью Дедала — общему принятию этого действия в ранние века — чертам дикой природы в лице и фигуре, выраженным с небольшим знанием, но сильным чувством — по узким бедрам, набухшим мышцам груди, бедер и икр ног, все найдут причину полагать, что они скопированы с вышеупомянутой статуи». Греция, надо признать, обладала музыкантами задолго до Гомера: Хирон Кентавр, рассматриваемый древними как один из изобретателей медицины, ботаники и хирургии, который, будучи восьмидесяти восьми лет от роду, сформировал созвездия для использования аргонавтами; Лин, наставник Геркулеса, который добавил струну к лире и, как говорят, является изобретателем ритма и мелодии; Орфей, который также расширил масштаб лиры и был изобретателем и распространителем многих искусств и доктрин среди греков; и Мусей, жрец Цереры, все помнятся как музыканты, а также поэты, историки и философы; персонажи, которые в те дни все сочетались в одних и тех же личностях. Древние, действительно, по-видимому, использовали термин «музыка» в гораздо более широком смысле, чем тот, который был придан ему в современные времена, и применяли его ко всем искусствам и наукам. Но даже если бы древнее значение термина было идентично его современному значению, может быть веская причина полагать, что их слава как музыкантов в основном сохранилась бы. Память об этих первых наставниках человечества долго сохранялась как общие благодетели своего вида. Но в то время как другие искусства, которым они учили, продвигались, не похоже, чтобы музыка сделала какой-либо прогресс. Таким образом, их в основном стали помнить за тот талант, в котором потомство не произвело равных. Как поэтов их когда-то прославляли; но, затмленные славой и блеском великого историка Трои, их поэтические произведения были забыты; в то время как, будучи музыкантами, не имеющими равных на протяжении многих веков, их мастерство долго помнилось как самое превосходное, которое когда-либо знал мир. Искусства скульптуры и живописи, по-видимому, оставались даже более стационарными, чем музыка. Ибо, в то время как около середины или конца седьмого века до н.э. имена Архилоха и Терпандра украшают страницу музыкальной истории, за которыми следуют многие другие, включая Алкея, Сапфо и Симонида, вплоть до Пиндара и его соперницы Коринны, первый из которых, согласно хронологии доктора Блэра, умер в 435 г. до н.э. в возрасте 86 лет, очевидно, говорит Флаксман, «что скульптуре потребовалось 800 лет, от Дедала до времени, непосредственно предшествующего Фидию, чтобы достичь терпимого сходства с человеческой формой». Очевидно, следовательно, что величайшая эпическая поэма, когда-либо написанная, была прочитана, оценена и восхищена в течение почти пяти столетий, прежде чем искусства достигли совершенства. Тогда, действительно, поток славы прорвался над древней Грецией, и имена, которые никогда не будут забыты, были несены на приливе. Современниками Пиндара и Коринны были Фидий, Алкамен и многие другие скульпторы, вместе с поэтами, философами, воинами и государственными деятелями; люди, чьи имена поднимутся выше течения времени и чья слава, подобно скалистым барьерам океана, на которых стихии тщетно тратят свою ярость, будет такой же продолжительности, как и сам мир.

Древний Рим был обязан другим всем либеральным искусствам и наукам, которыми он обладал. В более ранние периоды своего существования, и до того, как Греция стала известна в Риме, Этрурия была наставницей ее сыновей. Когда Греция была покорена и превращена в данническую провинцию всепобеждающего города, ее утонченный народ, тем не менее, осуществлял интеллектуальный суверенитет над своими хозяевами. На улицах Афин демонстрировалось странное зрелище; там можно было увидеть завоевателя, обучающегося у побежденных; римляне высокого ранга и безграничной власти стали учениками греческих философов. Тем не менее, когда Рим обладал ораторами и поэтами, каждый из которых воздвиг

«Monumentum ære perennius»,

в тот золотой век своего существования, не похоже, говорит доктор Берни, что «кроме Витрувия, у римлян был хоть один архитектор, скульптор, художник или музыкант; те, кто прославился в искусствах Рима, были азиатами или европейскими греками, которые пришли практиковать такие искусства среди латинян, которых латиняне не имели среди себя. Этот обычай продолжался при преемниках Августа; и те римляне, которым более важные дела мешали отправиться в Грецию, объединились, в некотором роде, чтобы привезти Грецию в Рим, принимая на свою службу самых способных профессоров Греции и Азии во всех искусствах». Витрувий, в главе о музыке, включенной в его трактат об архитектуре, жалуется, что «наука о музыке, сама по себе неясная, особенно такова для тех, кто не понимает греческого языка». Это наблюдение показывает низкое состояние музыки в Риме в то время; действительно, говорят, что Витрувий был первым, кто трактовал о музыке на латинском языке.

Современная Европа также предоставляет другую иллюстрацию и пример истинности нашего утверждения. Когда туманы невежества и суеверий, которые веками окутывали мир, начали рассеиваться, и когда Европа впервые попыталась сбросить ошибки Темных веков, искусства были мертвы, и единственной известной музыкой была та, которую культивировали монахи и духовенство, как необходимую для их профессии, и песни трубадуров. «Слава трубадуров», отмечает г-н Халлам, «зависит меньше от их положительного совершенства, чем от тьмы предыдущих веков, временной сенсации, которую они вызвали, и их постоянного влияния на состояние европейской поэзии». Внутреннее достоинство музыки этого периода может быть собрано из следующего наблюдения доктора Берни: — «Какими бы варварскими и жалкими ни были мелодия и гармония светских песен этого периода, они были в обоих отношениях превосходнее музыки церкви». Трубадуры процветали с середины двенадцатого века до конца четырнадцатого века, когда их распутные и лиценциозные привычки привели к тому, что они были повсеместно изгнаны и запрещены. Во время варварства этих времен были потеряны не только сами искусства, но даже принципы, на которых они основаны, были забыты. Италия, действительно, обладала многими древними мраморами, но они, казалось, потеряли свою ценность; и только в тринадцатом веке была предпринята попытка имитировать эти останки древности. Никола Пизано, около 1231 года, взяв за свою модель древний саркофаг в Пизе, который содержал останки Беатрис, матери графини Матильды, изваял урну — подвиг в те дни настолько необычайный, что он удостоил его титула Никола Урны. Этот художник, по словам Ланци, «был первым, кто увидел и последовал свету». Он был, однако, более амбициозным, чем успешным, и за ним последовали его сыновья и другие, в чьих руках искусство, кажется, не имело очень быстрого прогресса. Искусство живописи, в котором не существовало моделей, позже проявило какое-либо улучшение. Только после 1250 года, согласно Вазари, некоторые греческие художники были приглашены во Флоренцию правителями города с единственной целью восстановления искусства во Флоренции, где оно было скорее полностью потеряно, чем дегенерировало. Чимабуэ, возродитель живописи, получил наставление от греков. Он умер в 1300 году. Свирепый, как век, в котором он жил, говорит Ланци, его Мадонны были без красоты, и его ангелы, даже на одной и той же картине, были все в одной и той же позе. За Чимабуэ последовал его ученик, знаменитый Джотто, который умер в 1337 году. С ним грубость манеры его учителя была смягчена, и были сделаны значительные шаги к лучшему стилю. Он был почетно принят во многих главных городах Италии и может, возможно, считаться настоящим основателем их нескольких школ; во всяком случае, художники повсюду долгое время были подражателями Джотто. Его ошибки также разделяли характер века, и среди других дефектов сухая жесткость его работ породила мнение, что он частично сформировал свой стиль на работах Пизани. Джотто и его школа, действительно, провели искусство через младенчество, но оно все еще демонстрировало много признаков детства, особенно в кьяроскуро, и даже более того в перспективе. Фигуры иногда казались как будто соскальзывающими с холста — здания не имели истинной точки зрения, и ракурс был лишь грубо предпринят. Стефано Фьорентино, внук Джотто, был первым и единственным из школы, кто попытался справиться с этой последней трудностью, которую он, можно сказать, скорее воспринял, чем преодолел; его современники, по большей части, избегали ее и скрывали свою недостаточность, как могли. Таково резюме достоинств этой школы искусства, данное Ланци, который датирует начало первой эпохи современной живописи со смерти Джотто. В дальнейшей иллюстрации низкого состояния искусства в начале четырнадцатого века можно заметить, что Ланци также описывает великую работу Мазаччо, который процветал в следующем веке, как «красивую для тех времен»; и что только в 1410 году масляная живопись была изобретена или улучшена Ван Эйком.

Из этого очерка истории музыкального, скульптурного и живописного искусства XIII и XIV веков можно увидеть их состояние и положение к тому моменту, когда великое творение бессмертного Данте застало его страну врасплох. «Божественная комедия» была написана около 1300 года. Ее прославленный автор, создатель национальной поэзии своей страны, скончался в 1321 году, оставив после себя Петрарку, увенчанного лаврами на Капитолии в 1341 году, и Боккаччо, который — хотя, как Байрон говорил о Скотте, он испортил свою поэзию, начав писать лучшую прозу, — тем не менее был поэтом немалого дарования и, вероятно, изобретателем октавы. Прошло почти два столетия после смерти последнего из этих отцов современной литературы, прежде чем на сцене появился тот, кого называли Данте в искусстве, — Микеланджело, а также его современники, среди которых были Леонардо да Винчи и Рафаэль. Таким образом, язык — первая великая потребность человека, необходимый инструмент разума, отличающий его обладателя от остального творения, средство выражения человеческих мыслей, способ, с помощью которого сообщаются и становятся известными человеческие нужды, желания, горести и радости, — по-видимому, является самым ранним объектом его внимания. Он обогащает и совершенствует его до тех пор, пока тот не становится способным выражать все движения его разума. После этого гений и изобретательность направляются на другие занятия; и во многих случаях может оказаться, что поэт и художник были лишь порождением эпохи, которая их создала. Если бы Гомер, великий праотец песни, жил в более поздний период, он, возможно, мог бы блистать как Фидий или Зевксис своего времени; или, если бы он родился на двести лет раньше, гений «Данте в искусстве» мог бы проявиться в произведениях, подобных тем, что обессмертили Данте Алигьери. Поэтому нет никакого противоречия в характере народа, среди которого поэзия вызывает страстное восхищение, а книги всех видов жадно поглощаются, в том, что искусство в целом остается без внимания и неизвестно. Когда пройдет еще одно столетие, история может рассказать иную историю, и силы разума, до сих пор направляемые главным образом на физические науки, возможно, достигнут подобных триумфов в свободных искусствах. То, что это может произойти, дает все основания надеяться на основе прошлой истории других народов. То, что человек сделал однажды, он может и, несомненно, сделает снова.

В ранние века существования мира музыка в своей самой грубой, простейшей форме, как говорят, останавливала течение рек, укрощала диких зверей и воздвигала стены городов; аллегории, которые по крайней мере показывают огромное влияние, которое это искусство оказывало на жителей младенческой Греции. Со временем любовь к этому искусству стала национальной чертой этого народа; и музыка стала средством в руках врача, фундаментальным принципом общественного образования и инструментом обучения религии, морали и законам. Можно сказать, что лира правила Грецией, славной и свободной, с тем же деспотическим влиянием, с каким железная рука тирании правит ею в наши дни. Среди лакедемонян возникли раздоры и гражданские смуты; пришел Терпандр и своей лирой мгновенно усмирил разгневанную толпу. Среди афинян было запрещено под страхом смерти предлагать завоевание острова Саламин; но песни Солона вызвали смятение среди народа; они восстали, добились отмены ненавистного указа, и Саламин немедленно пал. Возникала ли необходимость цивилизовать дикую и обширную провинцию? Музыка использовалась для этой желанной цели; и Аркадия, прежде бывшая обителью свирепого и дикого народа, стала славиться как место счастья и мира. Плутарх ставит мастеров трагедии — к которой современная опера имеет большое сходство — на один уровень с величайшими полководцами: и народ не оставался в долгу перед своими благодетелями; они чтили их память. Лира Орфея была перенесена на небо, чтобы сиять там бесчисленные века; а имени Сапфо воздавались божественные почести.

Греки, хотя, возможно, и превосходящие все другие народы в этом, как и в других искусствах, не являются единственным народом, среди которого музыка культивировалась и ценилась. Говорят, что и Китай, и Аравия ощутили ее влияние на свои обычаи, нравы и институты. Музыкальные традиции Китая могут показаться лишь повторением чудес греков. Кинг-лун, Ковей и Пинмонкиа, как говорят, останавливали течение рек и заставляли леса и рощи, привлеченные мелодичностью их исполнения, собираться вокруг. Говорят, что китайцы верят, будто древняя музыка их страны привлекала ангелов с небес и вызывала из ада души умерших: они также верят, что музыка может внушить людям любовь к добродетели и заставить их добросовестно выполнять свои различные обязанности. Конфуций говорит: «Чтобы узнать, хорошо ли управляется королевство и хороши или плохи обычаи его жителей, изучите музыкальный вкус, который там преобладает». До сих пор сохранился любопытный документ, который показывает важность, которую правитель этого народа придавал музыке как моральному и политическому агенту. Мы имеем в виду провозглашение императора Нгайти, который взошел на престол Небесной Империи в 364 году десятой эры. Пожаловавшись на то, что нежные, искусственные и изнеженные мелодии внушают распущенность, он в суровых выражениях приказывает провести реформу в этих вопросах; первым шагом к которой является запрет на всякую музыку, кроме той, что служит для войны и для церемонии Тидо. Арабы также, по-видимому, придерживались схожих мнений относительно силы музыки. Они хвастаются Исхаком, Катабом Аль Муссули, Альфараби и другими музыкантами, которые, как они рассказывают, творили чудеса своим вокальным и инструментальным исполнением. У арабов музыка была переплетена с философией; и их мудрецы полагали, что между гармоничными звуками и процессами природы существует удивительная связь. Гармония считалась панацеей, или универсальным средством, при душевных и даже телесных недугах; в тонах лютни находили медицинские рецепты почти от всех болезней. Рассказывают, что однажды в присутствии великого визиря Альфараби, аккомпанируя своему голосу на инструменте, привел большое собрание в состояние крайнего радостного возбуждения, из которого он перевел их в скорбь и слезы, а затем погрузил всех присутствующих в глубокий сон, и никто не был в силах противостоять очарованию его исполнения.

Дети Израилевы культивировали музыку в самые ранние периоды своего существования как народа. После перехода через Красное море Моисей и его сестра Мириам, пророчица, собрали два хора, один из мужчин, а другой из женщин, с тимпанами, которые пели и танцевали. Легкость, с которой инструменты были собраны на месте, и с которой хоры и танцы были организованы и исполнены, неизбежно подразумевает мастерство в этих упражнениях, которое должно было быть приобретено задолго до этого, вероятно, у египтян. У нас есть множество доказательств в Священном Писании того, какое высокое значение придавалось музыке среди евреев в более поздний период их истории. Они также, по-видимому, успешно применяли ее для лечения болезней. Всю власть Давида над недугом Саула можно, без какого-либо чудесного вмешательства, приписать его искусной игре на арфе. В 1-й Книге Царств, гл. xvi, мы читаем, что слуги Саула сказали ему: «Вот, злой дух от Бога мучает тебя: пусть господин наш прикажет слугам своим, которые пред тобою, поискать человека, искусного в игре на арфе: и будет, когда злой дух от Бога найдет на тебя, он будет играть рукою своею, и тебе станет легче». Саул согласился на это предложение, и сын Иессея Вифлеемлянина был послан за ним и предстал перед ним. «И когда злой дух от Бога находил на Саула, Давид брал арфу и играл рукою своею: и отраднее и лучше становилось Саулу, и злой дух отступал от него». Столь велики были уважение и любовь к музыке среди этого народа, когда Давид взошел на престол, что мы находим, что он назначил 4000 левитов славить Господа на инструментах (1-я Паралипоменон, гл. xxiii), и что число тех, кто был искусен в пении, было двести восемьдесят восемь (гл. xxv). Иосиф Флавий сообщает, что Соломон сделал 200 000 труб и 40 000 музыкальных инструментов, чтобы славить ими Бога. Во 2-й главе Екклесиаста музыка упоминается Соломоном среди сует и глупостей, в которых он не нашел пользы, в выражениях, которые показывают, насколько широко был распространен культурный вкус среди его подданных. «Завел я у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих — музыкальные инструменты, и притом всякого рода». Можно было бы привести много других отрывков подобного содержания из священных писаний, и среди прочих некоторые, из которых следовало бы, что музыканты шли в авангарде еврейских армий и нередко способствовали победе одухотворенностью своих мелодий; и что музыка была универсальным языком радости и плача. Однако есть одна часть Священного Писания, которую, в силу весьма интересного свидетельства, которое она косвенно дает о любви к музыке, царившей в Иерусалиме, и мастерстве ее жителей, мы не можем не отметить. Мы имеем в виду 137-й псалом: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе. На вербах посреди его повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши — веселья: пропойте нам из песней Сионских». Из описанных здесь фактов мы можем судить, сколь велика была привязанность еврейского народа к музыкальному искусству; их любимый город разграблен, храм осквернен и разрушен, дома опустошены, посреди опасности и отчаяния, покинутые своим Богом, окруженные разъяренными врагами (Исаия, xiii. 16), тем не менее их арфы не были забыты. Из этого прекрасного и патетического плача также следует, что репутация еврейских музыкантов была широко распространена. Едва прибыв в землю своего плена, халдейский завоеватель потребовал от них песни и мелодии в их печали, требуя «одну из песен Сионских». Слава пленников, должно быть, надолго опередила их, ибо, по словам доктора Берни, искусство в то время в Иудее приходило в упадок.

В физических науках мы превзошли народы, которые преуспели в музыке; в войне мы сравнялись с их самыми славными подвигами; в поэзии и ораторском искусстве мы не уступаем. Не расскажет ли наша будущая история и о триумфах в музыкальном искусстве? Мы верим, что рано или поздно обязательно настанет время, когда наша страна в свою очередь будет гордиться мастерами этого искусства, чьи имена будут вечно храниться и чтиться. Но что бы ни принесло будущее, удивительные рассказы о силе древней музыки встретят мало снисхождения у современного скептицизма. В настоящее время такие эффекты среди нас неизвестны, а потому непостижимы. Среди древних греков на протяжении многих веков характеры поэта, музыканта, законодателя и философа сочетались в одном лице; и вполне вероятно, что музыка того периода состояла главным образом из речитатива или музыкальной декламации. Этот вид композиции, столь совершенно игнорируемый и неизвестный английской школе, обладает большой силой выражения, как в своей простой форме, так и при сопровождении. Современный пример эффектов, на которые он способен, записан Тартини. Он рассказывает в следующих выражениях, как об одном из многих подобных случаев, которые попадали в поле его наблюдения: «В 14-м году нынешнего столетия (XVIII), в опере, которую исполняли в Анконе, в начале 3-го акта была строка речитатива, не сопровождаемая никакими инструментами, кроме баса, которая как среди профессионалов, так и среди публики вызвала такое и столь великое душевное волнение, что все смотрели друг другу в лица из-за явной перемены цвета, которая происходила с каждым. Эффект был не скорбным (я очень хорошо помню, что слова выражали негодование), а вызывал некое оцепенение и холод в крови, что полностью смущало ум. Тринадцать раз повторялась драма, и тот же эффект всегда следовал повсеместно; ощутимым признаком чего была глубокая предварительная тишина, с которой аудитория готовилась насладиться его эффектами».

Строка речитатива, к сожалению, не сохранилась; также неизвестно, что это была за опера или чья музыка произвела эффект, который можно не без оснований описать словами Байрона:—

«Неопределенный и внезапный трепет,

Который заставил сердце на мгновение замереть,

А затем биться с более частым пульсом».

Музыка Алессандро Скарлатти была тогда актуальна и повсеместно популярна в Италии. Этот композитор был особенно знаменит превосходством своего речитатива; и о его общих достоинствах можно судить по тому факту, что Артеага в своем труде о революциях музыкальной драмы в Италии помещает его среди ранних авторов, принадлежащих к периоду, который он называет золотым веком итальянской музыки. На этих основаниях мы можем разумно заключить, что он был композитором той ужасающей строки речитатива.

Мы и сами были свидетелями несколько похожего примера силы итальянского речитатива. Многие из наших читателей, несомненно, видели чудесное исполнение Пасты в «Анне Болейн», и, возможно, помнят восклицание Анны: «Giudici ad Anna! ad Anna giudici!» («Судьи для Анны! для Анны судьи!»), когда до нее впервые доходит намерение Генриха предать ее суду. Столь пугающим тоном, в котором смешались ужас, изумление и гневное негодование, величайшая королева трагического пения произнесла эти слова, что в чужой стране мы не раз замечали, как некоторые из зрителей, когда эти огненные акценты обрушивались на них, вздрагивали, менялись в лице и почти содрогались от интенсивности противоречивых страстей, которые она демонстрировала. Большая, нет, большая часть этого, несомненно, была заслугой гения певицы. Мы приводим эти примеры лишь для того, чтобы показать, каким совершенным средством музыкального выражения и драматического эффекта становится хороший речитатив при адекватном исполнении. Тем не менее, чудеса, рассказываемые о древней музыке — чудеса, не ограниченные одним веком, одним народом или одной частью земного шара, но, напротив, начинающиеся в отдаленный период истории человечества, включая евреев, китайцев, арабов и греков, в чьих записях сохранилась память о них, — встретят холодное согласие у большинства; и, возможно, среди нас нашлось бы немного смельчаков, готовых признаться в вере в их реальность. У нас, безусловно, нет гарантии их истинности в силе или эффектах нашей национальной музыки, и таким образом опыт прямо противоречит свидетельству древности.

Однако на тех же основаниях, если бы не сохранилось ни одного образца древней ручной работы, мы могли бы также усомниться в совершенстве и красоте любых тех произведений искусства, которые, тем не менее, обессмертили тех, чьими руками они были созданы. Если бы «Умирающий гладиатор» не был сейчас перед нами, сегодня могло бы показаться чудовищным предположением, что могла существовать статуя умирающего человека, в которой можно было бы увидеть, сколько жизни в нем осталось. Неполноценность всегда скептична и самодовольна; только по-настоящему мудрым дано знать, как много скрыто от их взора. Хотя сфера и цель всех подражательных искусств одна и та же — облагораживать, возвышать и украшать природу, — хотя красота идеала является целью музыканта в той же мере, в какой она является стремлением поэта, живописца и скульптора, характер этих занятий в некоторых отношениях существенно различен. В последних имитируются и украшаются материальные объекты, сами вещи телесно предстают перед глазами, и красота и совершенство работы проявятся при сравнении с самой природой. Эти искусства также обладают великими ориентирами вкуса и мастерства, которые говорят на одном языке для всех веков. О симметрии высеченных форм скульптора, о красоте картин поэта или живописца у нас есть стандарт в собственных оригиналах природы, редко, вероятно, никогда не демонстрирующих такую концентрацию утонченной и возвышенной красоты в одном индивидуальном объекте, но, тем не менее, предоставляющих точный и неизменный стандарт для упражнения суждения; в то время как сердце, этот внутренний мир, всегда единообразный и неизменный посреди многообразных превратностей человеческой жизни, предоставляет тест, с помощью которого мысли и чувства поэта могут быть правильно проверены. Таким образом, с течением веков общественный вкус не претерпел изменений; и хотя прошло более 2000 лет, произведения Древней Греции поклоняются до сих пор.

Однако нельзя вообразить, что музыка тех времен могла бы иметь среди нас то же влияние, которым она обладала в старину. Не ново замечание, что ни в одной другой отрасли подражательных искусств не происходило таких быстрых и последовательных изменений, как те, что наблюдаются в музыке. Из этого факта естественно возникает следующий вопрос: существуют ли какие-либо фиксированные первопринципы искусства, придерживаясь которых можно было бы создавать музыку, которая нравилась бы одинаково всем возрастам и всем народам; или, другими словами, является ли удовольствие, которое приносит музыка, результатом образования, привычки или ассоциации, или же врожденным и необходимым эффектом любой конкретной последовательности или комбинации звуков. Мы собрали следующие наблюдения Руссо, которые встречаются в нескольких различных частях его эссе о происхождении языков и которые, хотя и не были сделаны применительно к этому вопросу, тем не менее кажутся нам убедительными в отношении него. «Как чувства, которые возбуждает красивая картина, вызваны не просто цветом, так и империя, которой музыка обладает над нашими душами, — это не дело одного лишь звука. Все люди любят слушать приятные звуки; но если эта любовь не оживлена такими мелодичными интонациями, которые знакомы слушателю, она не может быть преобразована в удовольствие. Мелодия, которая, на наш вкус, может быть прекраснейшей, окажет мало влияния на ухо, которое к ней не привыкло; это язык, от которого мы должны иметь словарь. Звуки в мелодии действуют не как простые звуки, а как знаки наших привязанностей и наших чувств; именно так они возбуждают эмоции, которые они выражают и чей образ мы там узнаем. Если это влияние наших ощущений не обусловлено моральными причинами, как получается, что мы так чувствительны там, где варвар ничего бы не почувствовал? Как получается, что наши самые трогательные арии были бы лишь пустым шумом для уха кариба? Все требуют того вида мелодии, чьи фразы они могут понять; итальянцу необходимы арии его страны; турку — турецкая мелодия; каждый подвержен влиянию только тех акцентов, с которыми он знаком. Короче говоря, он должен понимать язык, на котором с ним говорят». Это рассуждение, по-видимому, показывает, что не существует принципов или правил искусства, следуя которым можно было бы создавать музыку той врожденной красоты, которая по своей сути вызывала бы всеобщее восхищение.

Раз это так, музыка находится во власти многих обстоятельств, влияние которых ощущается в некоторой степени даже в тех искусствах, принципы которых давно установлены и определены, а правила которых не являются просто условными. Любовь к новизне, которую усталость, вызванная постоянным повторением одной и той же музыкальной фразы или идеи, делает более требовательной в этом, чем в других искусствах, отсутствие или невозможность иметь какие-либо классические примеры, которые могли бы зафиксировать вкус или направлять занятия новичка, несомненно, являются одними из причин этих частых изменений. Стиль ведущего певца дня часто формирует и управляет проходящим вкусом и даже характеризует работы современных композиторов. Музыка часто сочиняется специально для певца; учитываются его интонация, его особенности, его манерность. Не просто звуки, а его звуки являются проводниками мыслей композитора, средой, через которую только идеи композитора могут быть адекватно выражены. В следующем поколении, когда исполнитель и композитор мертвы и забыты, все, что остается от этого их совместного труда, когда-то бывшего объектом всеобщего восхищения, становится сравнительно непостижимым. Мелодия, гармония, действительно, остаются, но это тело без души; огонь и гений того, кто осветил все это, кто реализовал и донес до слушателя все творение воображения композитора, исчезли. Манера исполнения, следовательно, будучи, так сказать, частью самой музыки и необходимым ингредиентом совершенства композиции, судить о достоинстве целого по качествам той части, которая осталась, означало бы судить о красоте греческой Елены по виду или облику ее безжизненных останков. Глядя на большую часть музыки, исполнением которой Каталани вознесла себя на высочайшую вершину славы, мы вынуждены прийти к выводу, что очарование заключалось в певице. Эффекты, которые, как говорят, производили оперы Генделя, теперь невообразимы и непостижимы, настолько «механичными и скучными» кажутся эти работы, «помимо простой простоты и черт мелодии». Гендель в одном виде композиции писал, подстраиваясь под певцов своего времени. Тот, кто изучает басовые партии того периода, заметит, что они были сочинены для негибких и громоздких голосов, обладающих большим и тяжелым объемом тона, но неспособных исполнять ничего, кроме простых пассажей, построенных по установленной рутине интервалов. Лорд Маунт-Эджкамб справедливо предположил, что Моцарт был вынужден сделать бас столь заметной частью в «Дон Жуане» и «Свадьбе Фигаро», сочиняя для конкретного певца. Партия Фигаро, по сути, была сочинена для Бенуччи. Сверкающий блеск Россини, возможно, никогда не был бы так полно развит, если бы мастерство и гибкость голоса, которыми обладал певец Давид, для которого он писал, не позволили ему предаваться этому в полной мере. Характеры, таким образом приданные музыке дня, неизбежно скоропортящиеся и мимолетные, чтобы быть снова вытесненными более поздними артистами, чьи достоинства или особенности снова приведут к подобным результатам. Таким образом, изменение сменяет изменение; суждение публики направляется композитором и исполнителем, которые, взаимно уступая друг другу, часто по своему желанию формируют вкус своих соотечественников. Мы, конечно, говорим только о тех, чей талант, наука и способности сделали их мастерами своего искусства.

В Англии у нас мало таких гигантов; они появляются среди нас только с большими интервалами; по этой причине, возможно, музыкальный вкус в Англии претерпел меньше мутаций, чем в большинстве других стран. Гендель теперь царит среди нас уже почти столетие, и его басовые песни до сих пор влияют на стиль этой ветви нашей родной музыки. Хотя басовое пение продвинулось в других местах, у нас оно стоит сравнительно на месте; те же грубые интервалы, те же тяжеловесные пассажи, через которые голос движется тяжело, как будто гора сдвинулась, до сих пор сохраняются в немногих басовых песнях нашей школы; на самом деле, многие думают, что без них басовая песня не может существовать. Этот маньеризм получил удар от Вебера, которого, как и в случае с Генделем, мы стали считать национальным достоянием. Его ранняя смерть, однако, помешала ему приобрести то постоянное влияние на музыкальный ум, которое он мог бы приобрести, если бы жил и продолжал быть успешным.

Из того взгляда, который мы бросили на скорость, с которой поэзия, литература и изобразительные искусства соответственно продвигаются по мере того, как цивилизация продолжает свой путь; из широкого распространения и культивирования музыкального вкуса и музыкальной науки, прежде чем варварство и невежество вновь возобладали над человечеством; мы не можем сомневаться в том, что в конечном итоге мы также, как народ, можем подражать славе, которую другие народы приобрели в каждом из этих занятий. Мы, возможно, менее возбудимы и менее легко поддаемся влиянию, чем они; но английский характер содержит в себе элементы величия во всем, на что направлена его энергия. Обстоятельства могут вскоре пробудить давно дремлющие вкусы. Богатство приносит с собой новые потребности, оно создает новые страсти, новые желания. Много богатства было накоплено предыдущим поколением; их сыновья, ныне состоятельные и образованные, уже составляют огромное дополнение к тому классу, который мы обозначили как особого покровителя искусств и который, по мере того как коммерческое процветание продолжает расти, будет в каждом последующем поколении получать еще одно неисчислимое прибавление к своей численности.

Философский наблюдатель может даже сейчас обнаружить свидетельства этих новых потребностей растущего богатства; и если провидение в своей милости соизволит по-прежнему благословлять мир миром, Августов век Англии может быть ближе, чем мы думаем. Однако совершенно точно, что этот век еще не наступил. Точное знание наших недостатков скорее всего приведет к их исправлению. Только путем тщательного, строгого и беспристрастного самоанализа можно узнать об этих недостатках. Возможно, потребуется применить прижигание; но рука, которая ранит, также и исцелит; и если в ходе предыдущих наблюдений или в любых последующих замечаниях, когда мы исследуем нынешнее состояние музыкального вкуса и науки в Англии, нас сочтут суровыми, пусть будет принято во внимание, что наша — это «нежная свирепость» и что самопознание, первый великий шаг к любому улучшению, является нашей единственной целью и нашей задачей.

ПРИМЕЧАНИЯ.

Footnote 1: (return) Мальт-Брюн, xi. 179. Алисон, x. 256.

Footnote 2: (return) Хансард, том lxi. кол. 423.

Footnote 3: (return) Хансард, том lxi. кол. 429, 430, 431.

Footnote 4: (return) Хансард, том lxi. кол. 439.

Footnote 5: (return) Год, заканчивающийся 5 января 1840 г., 2 390 764 фунта стерлингов! — 1841 г., 1 342 604 фунта стерлингов! — 1842 г., 1 495 540 фунтов стерлингов! — (Финансовые отчеты, 1842 г., стр. 2.)

Footnote 6: (return) Парламентская история, том xxxiv. стр. 271.

Footnote 7: (return) «Siècle». (См. № cccxxi. стр. 112.)

Footnote 8: (return) Чудовищная банда грабителей, которые использовали ненужную жестокость, сжигая несчастных жертв, которых они намеревались ограбить.

Footnote 9: (return) Арбуз.

Footnote 10: (return) Страдания Тассо проистекали не только из воображения и сердца. В столице христианского мира, имея много поклонников и много покровителей, кардиналов и принцев всех рангов, он остался в нищете и почти голодал. Вот его собственные слова: — «Appena in questo stato ho comprato due meloni: e benche io sia stato quasi sempre inferno, molte volte mi sono contentato del' manzo e la ministra di latte o di zucca, quando ho potuto averne, mi e stata in vece di delizie». (Едва в этом состоянии я купил два арбуза: и хотя я был почти всегда болен, много раз я довольствовался говядиной, а похлебка из молока или тыквы, когда я мог ее достать, была для меня вместо деликатесов.) В другой части он говорит, что не мог оплатить перевозку посылки (1590 г.): неудивительно; если у него не было средств купить достаточно тыквы для еды. Даже если бы он был здоров и имел аппетит, он мог бы утолить ею голод примерно за пять фартингов и оставить половину на ужин. А теперь слово о его безумии. Будучи настолько неосторожным, чтобы не только сделать слишком очевидным в своей поэзии, что он был возлюбленным Леоноры, но и дать понять (не очень неясно), что его любовь была взаимной, он сильно озадачил герцога Феррарского, который с большой осмотрительностью предложил ему необходимость притвориться сумасшедшим. Честь дамы требовала этого от брата; и истинный любовник, чтобы убедить мир, принял бы этот проект с готовностью. Но не было никаких причин, почему заточение должно было быть в темнице или почему физические упражнения и воздух должны были быть запрещены. Эту жестокость, а возможно, и его неуверенность в сострадании Леоноры, вполне можно представить как причину, породившую в конце концов болезнь, которую он разыгрывал. Но любила ли Леонора Тассо так, как мужчина хотел бы быть любимым? Если мы хотим воздать ей честь, давайте надеяться на это: ибо какая может быть большая слава, чем оценить по достоинству столь возвышенный гений, столь любящее и столь щедрое сердце!

Footnote 11: (return) Автор сначала написал стихи на английском языке, но обнаружил, что ему легче написать их лучше на итальянском. В тексте они стояли так, как приведено ниже:—

Ласточка! ласточка! хотя такие черные

Твои крылья, ты хорошенькая:

И что за беда, если бы даже

Ты была чернее вороны?

Из многих птиц, что летают

(А сколько их пролетает мимо меня!)

Ты первая, кого я когда-либо прижимал,

Из многих, к своей груди:

Поэтому совершенно справедливо,

Что ты должна быть моей собственной радостью.

Footnote 12: (return) История, которая следует далее, основана на инциденте, который произошел незадолго до Американской войны с полковником Кэмпбеллом из Гленлайона, чей дед, лэрд Гленлайона, был офицером на службе короля Вильгельма, командовавшим резней Макдональдов в Гленко. Анекдот рассказан в ценной истории полковника Дэвида Стюарта о Хайлендских полках. Эдинбург, 1822 г.

Footnote 13: (return) Таково было его восклицание, как повторено в Истории, на которую ссылались ранее. Полковник Кэмпбелл всегда приписывал несчастный случай, омрачивший вечер его жизни, той доле, которую его предок имел в катастрофическом деле в Гленко.

Footnote 14: (return) Мы можем вернуться к этому позже, и чтобы показать, что мы, по крайней мере, не виновны в преувеличении, мы прилагаем отрывок на языке оригинала, из которого будет видно, что наш перевод настолько буквален, насколько это возможно.

«L'anno quatuor-decimo del secolo presente, nel dramma che si rappresentava in Ancona, v'era, su'l principio dell' atto terzo, una riga di recitativo, non accompagnato da altri stromenti che dal basso; per cui, tanto in noi professori quanto negli ascoltanti, si destava una tale e tanta commozione di animo, che tutti si guardavano in faccia l'un l'altro, per la evidente mutazione di colore che si faceva in ciascheduno di noi. L'effetto non era di pianto (mi ricordo benissimo che le parole erano di sdegno) ma di un certo rigore e freddo nel sangue, che di fatto turbava l'animo. Tredici volte si recito il dramma, e sempre segui l'effetto stesso universalmente: di che era segno palpabile il sommo previo silenzio, con cui l'uditorio tutto si apparechiava a goderne l'effetto».