«Blackwood's Edinburgh Magazine - Том 57, № 352, февраль 1845»

Часть II.

Какое внезапное пламя распространяется по багровым небесам И все еще в более высоких объемах, кажется, поднимается? Какой метеор блестит, который с огненного севера В диком величии быстро вырывается наружу И освещает сами ваши стены? Скажите мне, о Башни — Это Смитфилд пирует в свои праздничные часы, Накормленный вашими пленниками: крики, которые дико пронзают Ревущее пламя, теперь волнующееся яростно, И задыхающиеся усилия, смешанные стоны, провозглашают Силу пытки над корчащимся телом. Темны ваши логова и глубоки ваши тайные камеры, Чья безмолвная тьма рассказывает вашу историю ужасов. Видели ли вы, как Кранмер осмелился — но боялся умереть, Дрожа среди надежд на бессмертие? Он стоял один; — появляется более яркая группа, Не испуганная угрозами — неприступная для страхов; Которые страдали с радостью, чтобы священная истина распространялась, В мягком послушании своему источнику. И когда, наконец, наш папистский Джеймс захотел увидеть, Как холодное суеверие преклоняет нечестивое колено, Мистические свечи на наших алтарях горят, И облака ладана затеняют ароматную урну, Сияли прелаты Англии, верные своему призыву, В узах истины внутри вашей массивной стены. Смотрите божественную благодать — смотрите, как Небо в милосердии изливает Бальзам мира на хваленый берег Альбиона. Когда-то высеченные пленными пальцами на вашей стене, Доме героя и тюрьме, могиле и саване, Какие темные линии встречают взгляд пораженного незнакомца, Мысли, которые облагораживают — чувства, которые поднимают Закованного пленника из плена, Как высоко над силой тирании! — И вы, что бродите у вечернего прилива, Где горы вздымаются или мшистые ручейки скользят; Что на свежих холмах можете приветствовать утренний луч И петь с птицами свои благодарственные гимны дню; Или ищете в полдень, под какой-нибудь приятной тенью, Почувствовать солнечные лучи, охлажденные лиственной поляной — Что свободны, как воздух, утром, днем и вечером, можете бродить, Где бы вы ни пожелали, и природу называть своим домом; Учитесь из слов и судьбы безнадежного узника, «Добродетель — это доблесть — быть терпеливым, великим!» Когда начертаны на тюремных стенах, такие слова, как эти, Останавливают взгляд — ужасают даже тогда, когда радуют — «Ах! несчастен тот, кто не может вынести бремя С терпеливым сердцем слишком пристрастной судьбы, Ибо неблагоприятные времена и состояния не убивают, Но опрометчивое нетерпение надвигающейся беды». Да, все еще они говорят сердцам, которые свободны Внутри пояса плена; О духах бесстрашных, которые могли презирать цепь Человеческого наказания или смертной боли; Что даже среди этих пределов отчаяния Осмелились освободиться от ревнивой заботы рабства — Связанные только узами веры и добродетели, будьте Наследниками ярких надежд и бессмертия. О! гордые надписи великого ума! Кто скажет, Какая рука выгравировала те строки внутри той камеры? Какое сердце, все еще стойкое, пока вокруг него стояли Призраки смерти, чтобы охладить его стынущую кровь, Могло сражаться с отчаянием на троне разума И победить там, где демон правил бы один? Ах! кто может сказать, какие печали пронзили его грудь — Пробежали по каждой вене, узурпировали его часы отдыха? Какая борьба подбодрила его дрожащую руку начертать С моральным мужеством слова, которым он осмелился противостоять С действиями, которые требовали новых усилий, пока он писал, Чтобы воодушевить свою душу и зафиксировать каждую свою мысль! Дрожи, ты тиран! гордая амбиция, красней! Сердца, подобные этим, твоя сила никогда не сможет раздавить. Забыты ли они? нет, грубый камень, Лоно земли, на котором они отдыхали в одиночестве; Сами орудия пыток там — Топор, дыба, ревнивая забота тирана; Каждая отметка, которая встречает глаза последующих веков, Говорит, трубно-язычно, о славе, которая никогда не умирает; И говорит вдумчивому незнакомцу, пока слеза Непроизвольно катится, что свобода восторжествовала здесь — Оперила свои бессмертные крылья для более благородного полета И понесла своих замученных храбрецов в царства света. Ни ложна их вера, ни подобны летучему ветру, Их духи улетели! ибо их — освобожденный ум, Никакие цепи тирана, никакие узы земли и времени Не могли удержать от истины и высот свободы возвышенных — От того яркого неба науки, откуда они пролили Свежую славу на дело человека, за которое они истекли кровью. Спросите, что осталось? их имена забыты теперь? Их рождение, их состояние? ни следа, чтобы показать, Где спит их прах? Идите, ищите блаженную обитель, Чистую радость их ума, лоно их Бога! Тогда скажите, если в тусклом холодном воздухе тюрьмы И истощенные до живой тени там, Земля едва знала их! если они были одни, Где они были брошены, чтобы чахнуть в неизвестности? Друзей, было ли у них нет? ни сияло желание разделить Любовь, дружбу и дышать общим воздухом. Потерянные, потерянные для всех! как какой-то одинокий цветок пустыни, Чувствовали ли они невидимо медленно пожирающую силу Времени И приветствовали каждый уходящий день с нежной радостью, Как усталый паломник приветствует убывающий свет? Нет! радостные яркие духи, стражи ума, Были с ними; как демонические силы развязывают И хлещут свои ярости на сознательной груди Земных злых тиранов, которые никогда не мечтают о покое. Их, также, предвестник радости, мысли всегда питаемые Более яркими объектами, чем земные, которые пролили Свет внутри их узкого дома и дали Блеск триумфа зияющей могиле. И в тот час, когда гордое сердце повержено И самость совершенно бессильна, самость истинно познана; Когда гордость больше не могла омрачать свободный ум, Но все Богу в твердой вере было предано — Тогда пили их души поток божественной любви, Более богато текущий, чем Восточная шахта; Чувствовали небо, расширяющееся в обновленном сердце, И больше, чем друзей в пустынном одиночестве. Мир твоим мученикам! ты хмуришься сейчас Со всем строем смелого и военного зрелища; Те же твои крепостные валы с трофеями украшены, Представляют вызов враждебной груди; Вокруг твоих стен солдат держит свой караул, Испуганный видами войны больше не твой мирный страж. Долго можете вы стоять, голос других лет, И открывать, в будущие времена, никакой источник слез И печалей, подобных прошлому, таких, которые принесли Мрачную тьму и тень над мыслью; И если глаз пролил одну жалеющую каплю, Та капля священна, она бальзамирует мертвых. Что с того, что тысяча лет пролетела С тех пор, как твои страшные стены погребли их благородную добычу; К нам они говорят, просят теплую слезу течь За беды, теперь давящие, и за настоящее горе; Призывают нас помочь ближним, которые спешат Вдоль тернистой дороги жизни и вкушают Горечь бедности, выносят Все, что выпадает на долю слишком пренебрегаемых бедных; И без друга, без щедрости, чтобы помочь, Ускользают из мира неоплаканными и незамеченными. Что с того, что никакая темница не окутывает истощающуюся глину Или от глаза не исключает ободряющий луч; Что с того, что никакие пытки зримо не могут разорвать Корчащиеся конечности и оставить там свою печать; Разве у холодной нищеты нет отравленного дротика, Наносящего более глубокие раны сердцу? Все указы, которые суровая судьба может связать, Чтобы взвесить мужество или проявить ум — Все, что человек мог вынести, с сердцем непоколебимым вынести, Если бы более дорогая часть не разделяла его страдания — Хуже, чем судьба пленника — жена, ребенок, все его, Муж и имя отца, ужасают Саму его душу и призывают его захватывающе чувствовать Отвлечение, когда он делает тщетный призыв. На его челе, где рука мужественности запечатлела Свое совершенное достоинство, теперь открывается Изможденная бледность; из его свинцового глаза Мужественный огонь угас; холодный и сухой, Больше он не блестит на свету. Его мысль, Доведенная до последнего предела неистовой памяти, Поворачивается к партнеру его сердца и горя, Который, отягощенный горем, не может знать меньшей любви; Отчаяние скоро преследует надежду, которая наполняет его грудь, И поток страсти в смятении выражен. Среди равнин, где обильное изобилие распространяет Свои обильные запасы и украшает желтые луга, Изгой поворачивает призрачный взгляд к небу; О, не для него дано изобилие Природы; Ограбленный первородства, которое природа свободно дала, Кроме той последней части, свободно оставленной — могилы! О, если бы другая сила правила сердцем человека, Разжала его свободнорожденную волю в каждой части; Милосердие более быстрое, справедливость более справедливая, более медленная, Величие менее склонное наносить жестокий удар, Чтобы связать руки людей оковами, чем милостыней, И отвергать единственный дар, который успокаивает и умиротворяет. Англия! ты самое дорогое дитя свободы; Свободной, как твой океанский дом, будь всегда; Твоя торговля процветает; пусть твои покинутые бедные Больше не выносят муки бедности. Тогда твои Башни, гордый памятник! покажут Тысячу трофеев более счастливого дня; И благоприятные климаты, с самых отдаленных берегов земли, Свои богатейшие дани ее гению прольют, С богатством из Индии, с сокровищами с Запада, Твои дома, твои деревушки — города все еще будут благословлены; Пока добродетель, истина и справедливость не объединятся И небесная надежда над многими сердцами не засияет; Благоприятные дни приветствуют правление твоей прекрасной Суверена И счастливые подданные наполнят их золотую свиту.

СТИХОТВОРЕНИЯ И БАЛЛАДЫ ГЁТЕ.

№ III.

Гёте, хотя и плодовитый в стихотворениях любовного и созерцательного класса, был несколько скуп на проявление своих сил в балладе. Мы уже отобрали почти каждый образец этого самого популярного и захватывающего описания поэзии, который хоть сколько-нибудь достоин его гения; — по крайней мере, все те из них, которые, как мы думали, после учета разнообразия вкусов, вероятно, выполнят главную цель нашей задачи — радовать, а не оскорблять. Нам было бы совсем легко растянуть серию, переведя весь раздел баллад, которые относятся к любви «Мельничихи», «Цыганскую песню» — которая несколько необъяснимо нашла благосклонность в глазах миссис Остин — и еще несколько песенок подобного рода, все из которых мы завещаем, с нашими наилучшими пожеланиями, как наследство любому бесстрашному редактору, который может пожелать последовать по нашим стопам. Что касается нас, мы будем строго придерживаться правила, с которого начали, и отделять пшеницу от плевел, согласно нашим лучшим способностям.

Первый образец нашей нынешней подборки не является собственно немецким, и это не непредложенный и оригинальный продукт музы Гёте. Мы полагаем, что это старая баллада Дании; страны, которая обладает, после Шотландии, самым богатым и интересным запасом древней балладной поэзии в Европе. Однако, хотя изначально датская, она получила некоторые штрихи при прохождении через перегонный куб перевода, что может оправдать нас в предоставлении ей видного места, и мы уверены, что ни один любитель седой традиции не осудит нас за ее включение.

Водяной.

«О, матушка! дай мне совет, молю; Как мне приворожить ту прелестную деву?» Она построила ему коня из чистой воды, Седло и уздечка были из морского песка. Он надел наряд рыцаря столь галантный И поскакал к церкви Марии. Он привязал своего скакуна к двери алтаря И обошел вокруг церкви три раза и четыре. Он вошел в церковь, и все Приблизились, чтобы поглазеть на него, великие и малые. Священник стоял в хоре; — «Какой галантный молодой кавалер здесь щеголяет?» Прелестная дева про себя сказала: — «О, если бы этот галантный молодой кавалер был для меня!» Он перешагнул через одну скамью, он перешагнул через две; — «О, дева, дай мне свою клятву столь верную!» Он перешагнул через три скамьи, он перешагнул через четыре; — «Будешь ли ты моей, милая дева, навсегда?» Она дала ему свою руку из дрейфующего снега — «Вот тебе мой обет, и с тобой я пойду». Они вышли из церкви со свадебной процессией, Они танцевали в радости, и они танцевали с большим удовольствием; Они танцевали их вниз к берегу соленого моря, И они оставили их там рука об руку. «Теперь жди, любовь, с моим скакуном столь свободным, И самую красивую лодку я принесу для тебя». И когда они перешли на белый, белый песок, Корабли поплыли к земле; Но когда они были посреди пролива, Вниз пошли они все в глубокую бездну! Долго, долго на берегу, когда ветры были сильны, Они слышали из вод крик девы. Я советую вам, девицы, как могу лучше — Не танцуйте танец с Водяным!

Это сильный, чистый, суровый нордический стиль, едва ли уступающий, как мы думаем, в чем-либо накалу старых шотландских баллад.

Прежде чем мы покинем Север, давайте попробуем «Короля в Фуле». Нам не повезло идти по следам сотни переводчиков «Фауста», некоторые из которых (мы можем привести в пример лорда Фрэнсиса Эгертона) уже перевели эту балладу настолько совершенно, насколько это возможно; тем не менее, мы дадим ее, как говорит Шекспир, «с отличием».

Король в Фуле.

Был король в Фуле, Был верен до смерти, я полагаю: Вазу он имел из красного золота, Дар своей умирающей королевы. Он никогда не передавал ее от себя — На пиру это был его кубок; И все же его глаза наполнялись слезами Всякий раз, когда он брал его. Так когда его конец приближался, Он рассказал своим прекрасным городам И все свое богатство, кроме того кубка, Он оставил своему наследнику. Еще раз он сидел за королевским столом, Рыцари вокруг его колена, Внутри дворца своих предков, Прямо у ревущего моря. Встал храбрый старый монарх И пил с немощным дыханием, Затем бросил священный кубок В поток внизу. Он наблюдал, как его край кружился и погружался, Затем осел в пучину; Его глаза потускнели, когда он пошел вниз — Он больше никогда не пил.

Мы теперь рискнем на экстраваганзу, которая могла бы быть хорошо проиллюстрирована Гансом Гольбейном. Это в ультрагерманском вкусе, таком, который в наши ранние дни, пока тевтонский алфавит был еще загадкой, мы считали основным товаром наших соседей. Мы никогда не будем ссориться со здоровой щепоткой суеверия; но, действительно, Гофман, Апель и их фантастические подражатели сделали больше для того, чтобы сделать свою национальную литературу смешной, чем величайшие поэты для ее искупления. Следующее стихотворение Гёте — странный кусок сарказма, направленный против той школы, и, возможно, не хуже от того, что оно несколько переигрывает Ирода в своей призрачной и мрачной торжественности. Как и многие другие сатиры, оно также граничит с серьезным. Мы ставим его против любого произведения М. Г. Льюиса.

Пляска смерти.

Сторож смотрел вниз в глубину ночи На могилы, где мертвые спали, И, ясно как день, был бледный лунный свет Ползущим по тихому кладбищу. Один за другим надгробия начали Подниматься и открываться, и женщина и мужчина Восстали в своем жутком облачении! Хо — хо для танца! — и призраки выскочили В скелетном хороводе, продвигаясь, Богатые и бедные, и старые и молодые, Но саваны мешали их танцам. Никакого стыда не тратили эти гуляки, иссохшие и мрачные, Поэтому они стряхнули саваны с тела и конечностей И разбросали их по холмикам. Они согнули свои бедренные кости, и они потрясли своими длинными голенями, И диким был их танец и гибким; И каждая кость, когда она пересекается, звенит и лязгает Как хлопанье дерева о дерево. Сторож смеялся, хотя его смех не был громким; И Дьявол прошептал ему — «Иди, укради мне саван У одного из этих скелетных танцоров». Он сделал это! и назад с испуганным взглядом К спасительной двери побежал сторож; Так же спокойно, как прежде, смотрела луна на танец, Который они исполняли в отвратительном порядке. Но один и другой, отступая наконец, Надели свои белые одежды и прошли вперед, И глубины кладбища были тихи. Все же один из них спотыкается и падает И стучит в каждую гробницу, которую захватывает; Но это никто из его товарищей не сделал ему этого зла, Ибо он чует свои могильные одежды в дуновениях ветра. Он трясет ворота башни, но это отгоняет его, Ибо они были прибиты крестами — хорошим набором — И хорошо было так для сторожа! Он должен иметь свой саван — он должен иметь его вовремя — Он цепляет причудливую готическую резьбу И вверх с этажа на этаж он карабкается И карабкается с прыжками и рывками. Теперь горе сторожу, бедному грешнику, грозит! Как длинноногий паук, скелет шагает От контрфорса к контрфорсу, все вверх! Сторож дрожал, и сторож побледнел, И с радостью отдал бы саван! Призрак схватился за последнюю железную перилу, Которую вершина сторожевой башни защищала. Когда луна была закрыта порывом облака, Один! прогрохотал колокол, и, не окутанный саваном, Вниз пошел тощий скелет, разбиваясь!

Очень приятное стихотворение для перевода в полночь, как мы и сделали, лишь при свете догорающей свечи!

После этого пира ужасов не помешает нечто более причудливое. Давайте перейдем к состязанию цветов в золотой — или, если хотите, железный — век рыцарства. Размышления плененного рыцаря были излюбленной темой поэтов всех времен. Ричард Львиное Сердце из Англии и Яков I Шотландский оставили нам в своих отнюдь не слабых стихах свидетельства собственного опыта. Мы все помним, как благородно и мастерски Фелиция Хеманс изобразила муки крестоносца, когда он видел из окна своей темницы, как блестящие ряды его христианских товарищей проходят через ущелье внизу. Теперь мы возьмем похожее стихотворение Гёте, но в ином ключе:

Прекраснейший цветок.

Песнь плененного графа.

Граф. — Я знаю цветок, на диво прекрасный, и страдаю от его утраты; я бы охотно отправился на поиски его пристанища, если бы не эти оковы, что держат меня. Мои горести отнюдь не легки, ибо, когда я бродил, не связанный и свободный, этот цветок был всегда рядом со мной. Вниз и вокруг крутого замкового холма я позволяю блуждать своему взору; но не могу с головокружительной высоты разглядеть его ни здесь, ни там. О, тот, кто принесет его мне на глаза, будь он плут или рыцарь, станет моим другом навеки! Роза. — Я ярко цвету у твоей решетки и слышу, что ты сказал; это я — храбрый, несчастный кавалер — Роза, которую ты хотел бы обозначить! Твой дух презирает низкое и подлое, и я знаю, что именно королева цветов царит в твоей груди. Граф. — Вся честь твоему пурпурному наряду, цветущему среди лугов; и ты так же дорога девам, как сияющее золото или драгоценные камни. Твои венки украшают прекраснейшие лица, но все же ты не тот цветок, чью грацию я лелею в одиночестве. Лилия. — Роза узурпирует высокое место и жаждет еще более высокого; но там, где кротко цветет лилия, ее полюбит нежный взор. Сердце, что бьется в верной груди и так же безупречно, как мое белое одеяние, должно ценить меня превыше всего. Граф. — Я безупречен и верен сердцем, свободен от греховных падений, и все же должен лежать здесь, пленником, оплакивая свое одиночество. Я вижу в тебе прекрасный образ многих дев, чистых и верных, но я знаю нечто более дорогое. Гвоздика. — Это может показать сад твоего стража во мне, яркой гвоздике, иначе стал бы старик ухаживать за мной с такой любящей заботой? Мои лепестки сходятся в идеальный круг, они всю жизнь полны аромата и жгучего цвета. Граф. — Никто не может пренебречь сладкой гвоздикой, она — отрада садовника, то он открывает ее свету, то оберегает от него свое сокровище. Но нет — цветок, по которому я тоскую, не может похвастаться редкими или яркими прелестями, он всегда кроток и смирен. Фиалка. — Скрытая и склоненная, я отступаю и не желала бы говорить, но раз уж это уместно, я нарушу свое молчание. Если я та, кто наполняет твои мысли, то я должна скорбеть, что не могу донести до тебя каждый свой аромат. Граф. — Я люблю фиалку, поистине, столь скромную в своем совершенстве, столь нежно-сладкую — но мне нужно большее, чтобы утешить печаль моего сердца. Лишь тебе одной я открою правду, что не на этой мрачной скале можно найти мою возлюбленную. В той далекой долине вернейшая из жен земных сидит там, где бегут ручьи, и вынуждена влачить горестную жизнь, пока я не буду бродить вместе с ней. Когда она срывает там голубой цветочек и говорит: «ЗАБУДЬ-МЕНЯ-НЕ», я чувствую это здесь, в оковах. Да, когда двое по-настоящему любят, они осознают и чувствуют силу этого на расстоянии, так и я, в ночи этого подземелья, цепляюсь за существование. И когда мое сердце почти в отчаянии, стоит мне лишь сказать: «ЗАБУДЬ-МЕНЯ-НЕ», надежда снова вспыхивает во мне!

Такова постоянная любовь — свет даже в подземелье! И, к славе человеческой природы, скажем, что это не вымысел. Вспомните «Пиччиолу» — вспомните те письма, возможно, самые трогательные из когда-либо написанных, от бедного Камиля Демулена к жене, пока он ждал вызова на гильотину — вспомните, прежде всего, тот фрагмент, подписанный Кере-Демери, который не мог выбраться за пределы угрюмых стен Бастилии в течение пятидесяти лет после того, как была подана мучительная просьба, пока эта камера пыток жестокости не была с негодованием снесена до основания: «Если бы для моего утешения Монсеньор даровал мне, ради Бога и Пресвятой Троицы, возможность получить известие о моей дорогой жене! Пусть это будет только ее имя на карточке, чтобы показать, что она еще жива! Это было бы самым сладким утешением, которое я мог бы получить; и я вечно благословлял бы величие Монсеньора». У поэзии нет такого красноречия, как у этого.

Но мы не должны отвлекаться от нашего автора. Вот несколько строк глубочайшего чувства и правды, наиболее уместных в часы несчастья —

Скорбь без утешения.

О, зачем пытаешься ты осушить слезы любви? Нет, позволь им течь! Ибо если бы ты только знал, насколько бесплодным и мертвым кажется все сущее тем, у кого не хватает слез, чтобы их пролить, ты бы скорее велел им плакать и искать утешения в этом.

Следующие строфы, хотя и несколько уступают по достоинству, могут быть приняты как дополнение к вышесказанному. Их структура напоминает нам Коули.

Утешение в слезах.

Отчего ты так печален, когда другие так веселы? Ты плакал — нет, ты плакал! Твои глаза выдают правду. «И если я не могу не плакать, разве мое горе не мое собственное? Ничье сердце еще не становилось тяжелее от слез — о, оставь меня, друг, в покое!» Приходи, присоединяйся хоть раз к веселой компании, они громко зовут тебя, и не скорби больше о том, что потеряно, но отпусти прошлое. «О, мало вы знаете в своем веселье, что так глубоко терзает мое сердце! Я еще не потерял тот идол, о котором вздыхаю и плачу». Тогда воспрянь и наберись духу! Твоя кровь молода и полна огня; юность должна иметь надежду и силу, чтобы завоевать и носить свое лучшее желание. «О, никогда мне не надеяться достичь того, что пребывает от меня так далеко; оно стоит так высоко, оно выглядит так ярко, как вон та горящая звезда». Ну, кто стал бы пытаться завлечь звезды вниз с их славной сферы? Достаточно поклоняться им, когда ночи спокойны и ясны. «О, я смотрю вверх и тоже поклоняюсь — моя звезда сияет мне днем — так позволь мне оплакивать ее весь долгий свет, пока она вдали».

Нить с прялки Омфалы может оказаться сильнее палицы Геркулеса. Вот непостоянный Ромео, сбежавший от своей Джульетты, и все же неспособный стряхнуть магнитные чары, которые должны преследовать его до самого смертного часа.

Золотому сердцу.

Залог ушедшего блаженства, некогда нежнейший, святейший знак! Ты вернее, чем твоя хозяйка, что я должен вечно носить тебя и хранить на своей груди, хотя узы, связавшие ее душу с моей, разорваны? Почему ты оказался сильнее? Дни любви коротки, и хочешь ли ты сделать их длиннее? Лили! Напрасно я избегаю тебя! Твои чары все еще на мне. Напрасно я блуждаю по далеким чужим лесам, напрасно брожу по воле среди заграничных полян и холмов, ибо, ах! куда бы я ни направился, рядом с моим сердцем все еще гнездится сердце Лили! Как птица, что рвет свою нить, это мое бедное сердце: оно охотно улетело бы в летние беседки, и все же оно не может снова стать таким свободным; ибо оно всегда должно нести знак, который там, чтобы отметить его как раба былого плена.

Вот снова Ромео перед своим побегом. Бедная Джульетта! Можем ли мы надеяться, что она все еще обладает и долго будет обладать силой

«Заманить этого сокола обратно».

Смерть, поистине, была бы более мягкой судьбой, чем дезертирство. По правде говоря, Гёте был бы жалким Ромео, ибо ему не хватало великой и главной добродетели — постоянства; и все же кто может сказать, кем стал бы Ромео после шести месяцев изгнания в Мантуе? Джульетта, мы знаем, заняла место Розалины. Не могла ли появиться какая-то более светлая и новая звезда, чтобы затмить образ другой? Мы не поверим в эту ересь. Гораздо лучше, чтобы занавес опустился на умирающих любовников, прежде чем хоть одна тень сомнения или подозрения в неверности возникнет, чтобы смутить чистое, яркое зеркало их душ!

Приветствие и прощание.

На коня! — прочь через холмы и кручи! Я вскочил в седло, полный радости; вечер убаюкивал землю ко сну, и ночь повисла над горами. Окутанный туманными одеждами, дуб стоял, словно огромный великан, в то время как тьма выглядывала из запутанного леса сотней своих угольно-черных глаз. Среди облачного берега луна проливала печальный и тревожный свет; ветер раскрыл свои холодные крылья и дико свистел вокруг моей головы. Ночь создавала тысячи ужасных призраков, но я никогда не склонялся и не вздрагивал; какой живой огонь в моих венах! Какое неугасимое пламя в моем сердце! Мы встретились; и от твоего взгляда поток удушающей радости хлынул в меня: мое сердце было полностью на твоей стороне, каждое мое дыхание было для тебя. Там был румянец, словно твоя щека поймала нежнейшие оттенки весны, и улыбки, такие добрые ко мне! — Великие силы! Я надеялся, хотя и не заслуживал их! Но пришло утро, чтобы положить конец моему блаженству; мы простились долго и печально. Какая радость — какой восторг в твоем поцелуе, какая глубина муки в твоем взгляде! Я оставил тебя, дорогая! Но после меня твои глаза смотрели свыше сквозь слезы; и все же быть любимым — какой экстаз! Какой экстаз, о боги, любить!

Вот три маленькие кабинетные картины изысканной отделки. Мы усердно трудились, чтобы воздать им должное, ибо самые маленькие драгоценные камни труднее всего копировать; но все же у нас есть некоторые сомнения в нашем успехе.

Вечер.

Мир дышит вдоль тени каждого холма, верхушки деревьев на поляне притихли и замерли; все лесные шорохи стихли, птицы ушли на покой в заросли. Будь терпеливо, усталое сердце — скоро и ты обретешь покой!

Штиль на море.

Штиль лежит вдоль пучины, океан спит, как зеркало, и встревоженный рулевой не видит вокруг себя ни движения, ни шевеления. Ни дуновения ветра, тишина страшна, как в могиле — в усталой пустыне вод нет даже подъема волны.

Бриз.

Туманы рассеялись, синее небо ярко смотрит, и Эол сбрасывает утомительную цепь! Ветры, как они свистят! Рулевой занят — Хиллио-хо, хиллио-хо! Мы мчимся сквозь волны — они вспыхивают далеко позади нас — земля, земля, парни, снова!

В одной из маленьких опер Гёте, которые изучают гораздо меньше, чем они того заслуживают, хотя они полны грации, мелодичности и юмора, мы наткнулись на балладу, которую сразу узнали как старую знакомую. Некоторые из наших читателей, возможно, припомнят очень остроумную и популярную песенку под названием «Ухаживание капитана Веддерберна», особенно любимую среди низших слоев населения Шотландии, но, насколько нам известно, не пересаженную с родной почвы. Поэтому наше удивление было велико, когда мы обнаружили капитана Веддерберна, одетого в наряд средневекового юнкера, а «красавицу Гирзи Синклер», дочь лэрда Рослина, маскирующейся под немецкую фрейлейн. Совпадение, если это не плагиат, настолько любопытно, что мы перевели балладу гораздо более свободной рукой, чем обычно, признаваясь в то же время, что преимущество в плане юмора и галантности явно на стороне старой песенки из Мидлотиана.

Выбор кавалера.

Это был галантный кавалер чести и славы, и он ехал из города в город, чтобы найти даму сердца. Пока у двери вдовы он не натянул поводья; ибо рядом с ней рыцарь приметил трех ее пригожих дочерей. Хорошо он мог смотреть на них, ибо они были прекрасны и высоки; вы никогда не видели более прекрасных ни в будуаре, ни в зале. Неудивительно, если сердце галанта забилось быстрее в его груди: трудно было выбрать, и трудно было потерять — как он мог выбрать лучшую? «Теперь, девы, мои милые девы, кто разгадает мне три загадки? И та, кто ответит лучше всех, станет моей дамой!» Я полагаю, они покраснели, как это делают девы, когда слышат такие редкие слова: «Теперь говори свои загадки, если хочешь, ты, веселый молодой кавалер!» «Что длиннее, чем самый длинный путь? Сначала скажи мне это; и скажи мне, что глубже, чем самое глубокое море? И скажи мне, что громче, чем самый громкий рог? И скажи мне, что острее, чем самый острый шип? И скажи мне, что зеленее, чем самая зеленая трава на холме? И скажи мне, что жесточе, чем воля злой женщины?» Старшая и вторая дева сидели и думали некоторое время; но младшая посмотрела вверх и заговорила с веселой улыбкой. «О, любовь, конечно, намного длиннее, чем самые длинные пути; и ад, говорят, глубже, чем самое глубокое море; и гром громче, чем самый громкий рог; и голод острее, чем самый острый шип; я знаю смертельный яд, более зеленый, чем трава на холме; и злой дух жесточе, чем воля любой женщины!» Едва дева успела договорить, как юноша был рядом с ней, и за то, что она ответила ему, потребовал ее в жены. Старшая и вторая дева размышляли и молчали; и, возможно, ждут там до сих пор, пока не придет другой ухажер. Тогда, девы, примите это предупреждение, не будьте ни медлительны, ни застенчивы, и всегда, когда говорит любовник, отвечайте любезно.

Следующие прекрасные стихи взяты из «Вильгельма Мейстера». Мы рискнем назвать их

Возмездие.

Тот, кто никогда не ел свой хлеб со слезами, тот, кто никогда не лежал долгими ночными часами, плача в горькой тоске на своей постели — тот не знает вас, о грозные небесные силы. Вы ведете нас вперед в жизнь. Вы позволяете несчастному упасть, а затем отдаете его на волю горя, раскаяния и боли, чтобы он непрестанно скорбел; ибо каждый грех наказывается здесь, внизу.

Мы завершим этот номер серией стихотворений, написанных в подражание или, скорее, в манере античности, каждое из которых обладает исключительной красотой. Никто не понимал и не ценил изысканную тонкость Греческой антологии лучше, чем наш автор; и хотя мы, возможно, в нескольких версиях не дотянули до оригиналов, мы надеемся, что этого достаточно, чтобы убедить читателя в том, что мы не преувеличили их достоинства.

СТИХОТВОРЕНИЯ В МАНЕРЕ АНТИЧНОСТИ.

Земледелец.

Легко борозда укрывает золотое зерно в своей груди, более глубокий саван, старик, покроет твои члены, когда ты ляжешь на покой. Радостно паши и так же радостно сей! Здесь источники земной радости, и даже когда закрывается могила, Надежда всегда стоит рядом.

Могила Анакреонта.

Где роза свежа и цветет — где бьют ключом виноград и мирт — где воркует горлица — где поют веселые цикады — чья это может быть могила, окруженная таким запасом подобающей грации, словно созданный Богом сад? Это место упокоения Анакреонта. Весна, лето и осень изливали свои дары вокруг барда, и, прежде чем зима успела охладить его, он уснул в безопасности под дерном.

Братья.

Дремота, Сон — они были двумя братьями, слугами Богов на небесах; добрый Прометей заманил их вниз, всегда полный земной любви; но то, что Боги могли переносить так легко, слишком сильно давило на людей внизу; Дремота исполняла обязанности своего брата — Сон углубился в Смерть.

Песочные часы любви.

Эрос! Почему я вижу тебя со стеклом в каждой руке? Непостоянный Бог! С двойной мерой хочешь ты отсчитывать сыплющийся песок? «Эти текут для разлученных любовников — медленно падает каждая крошечная крупинка — те — для дней любовных утех, и они тают с золотой скоростью».

Предупреждение.

Не трогай его — не буди его! Крепко спит Амур; иди — выполняй свою назначенную работу — делай свою дневную работу. Так мудрая и заботливая мать использует каждое летящее мгновение, пока ее ребенок в колыбели — Дремота проходит слишком быстро.

Одиночество.

Даруйте, о исцеляющие Нимфы, чьи обители у скал, ручьев и уединенных лесных полян, то благо, которого в безмолвных глубинах своих сердец жаждут ваши почитатели! Печальным сердцем даруйте утешение — знание сомневающемуся — обладание любовнику и его радость. Ибо вам Боги дали то, в чем отказали человеку — помогать и утешать всех тех, кто возлагает на вас свои надежды.

Совершенное блаженство.

Все божественные совершенства, которые прежде природа в скупости распределяла среди многих красавиц, она осыпала открытой рукой, о несравненная, на тебя! И та, что была так чудесно одарена, перед которой склонялось множество благородных колен, отдала все — совершенный дар Любви — саму себя, мне!

Избранная скала.

Здесь, в тишине и безмолвии полудня, любовник лежал и думал о своей любви; радостным голосом он говорил мне: «Будь моим свидетелем, камень! — Но не хвались этим, ибо у тебя много соучастников моей радости — каждой скале, что венчает эту травянистую лощину и смотрит на меня и мое счастье; каждому лесному стволу, который я обнимаю в своем упоении, когда брожу вокруг, будь ты памятником моего блаженства! Все сливается с моим восторгом, и всем я возношу освящающий крик радости. Но я даю голос только тебе одному, как Муза выбирает любимца из толпы и с поцелуем вдохновляет его навеки».

Смертельный транс.

Плачь, дева, здесь у могилы Купидона! Он пал, какая-то безделица убила его — какая, не могу сказать. Но действительно ли он мертв? — Я не клянусь в этом, по правде; пустяк — безделица — часто оживляет юношу.

Филомела.

Конечно, конечно, Амур выкормил тебя, певица жалобных нот, и в нежной и детской фантазии кормил тебя своим острым жалом. Так, милая Филомела, яд проник в твое безвинное горло, чтобы со всей тяжестью любовной страсти поражать своими нотами каждое сердце.

Священная земля.

Место, чтобы заметить Граций, когда они спускаются с Олимпа, тихо и тайно, чтобы присоединиться к Ореадам на их празднике под светом благосклонной луны. Там лежит поэт, наблюдая за ними невидимым, в то время как они поют сладчайшие песни небес или, скользя над дерном без звука, ведут мистическое чудо танца. Все, что есть великого на небесах или прекрасного на земле, открывает свои славы взору мечтателя, и все он рассказывает Музам. Они же, зная, что Боги ревнивы к своему, учат его через всю страсть его стихов произносить эти высокие тайны с благоговением.

Парк.

Как прекрасно! Сад, прекрасный, как небеса, цветы всех оттенков, улыбающиеся на солнце, где раньше были лишь пустошь и дикость. Хорошо вы подражаете, земные боги, великому Творцу. Скала, озеро и поляна, птицы, рыбы и дикие звери — все здесь. Ваша работа была бы Эдемом, если бы не это — здесь нет человека, не знающего боли, нет совершенной субботы непрерывного покоя.

Учителя.

В то время как Диоген, невозмутимый и спокойный, лежал в своей бочке и грелся на солнце — в то время как Калан с легким шагом и улыбающимся лицом взошел на свою огненную гробницу — какие редкие примеры для сына Филиппа, чтобы обуздать свою непреодолимую жажду власти, если бы только Владыка величественного мира не был слишком велик даже для таких уроков!

Неравный брак.

Увы, что даже в небесном браке самые прекрасные доли никогда не могут быть примирены! Психея состарилась и стала благоразумной в своем поведении, в то время как Купидон навсегда остается ребенком.

Святое семейство.

О дитя редкой красоты — о мать, чистая и прекрасная — как счастливы они оба, вне всякого сравнения! Она — в своем блаженном младенце, а он — в сознательном покое, прильнув к мягкой теплой колыбели ее груди! Какую радость мог бы принести этот вид тому, кто видит их там, если бы чистым и не омраченным виной взором он смотрел на них двоих, подобно Иосифу, стоящему рядом.

Оправдание.

Осмелишься ли ты винить женщину за ее кажущиеся внезапные перемены, качающуюся на восток и на запад, как ветер качает дерево? Глупец! Твоя эгоистичная мысль сбивает тебя с пути — найди мужчину, который никогда не блуждает; женщина колеблется лишь для того, чтобы найти его — разве не в тебе тогда вина?

Зеркало Музы.

Чтобы украсить себя, Муза ранним утром бродила вдоль журчащего ручья, чтобы найти какой-нибудь зеркальный омут, более тихий, чем остальные. Поток мчался, и всякий раз, когда он бежал, он смывал ее образ, который менялся с каждым изгибом и ямочкой волны. В гневе Богиня отвернулась от этого места, но вслед за ней ручей насмешливым языком позвал: «Ясно, что ты не хочешь видеть правду, хотя мое зеркало показывает ее тебе чисто!» Но она тем временем стояла с безразличным ухом у дальнего угла хрустального озера, с наслаждением осматривая свою прекрасную форму и поправляя цветочки в своих золотых волосах.

Феб и Гермес.

Глубокобровый владыка Делоса однажды и проворный сын Майи жадно спорили, кем должен быть завоеван приз славы; Гермес жаждал схватить лиру — лиру, которую Аполлон надеялся получить, и оба их сердца были полны надежды, и все же надежды обоих были тщетны. Ибо Арес, чтобы решить спор, грубо ворвался между ними в гневе и, высоко взмахнув своим острым фальшионом, рассек надвое золотую лиру. Гермес громко рассмеялся злобно, но от этого ужасного деяния глубочайшая скорбь пала на сердце Феба и всех Муз.

Новая любовь.

Любовь, не тот простой юноша, что некогда обвивался вокруг сердца юной Психеи, оглядывал Олимп холодным и блуждающим взором, привыкшим к победе. Он остановился на Богине, самой благородной из всего того благородного сонма — славной звезде — Венере Урании. И с того часа он полюбил ее. Ах! перед его непреодолимой силой даже она, святая, уступила наконец, и в своих дерзких объятиях он крепко держал ее. Новая и прекрасная Любовь от этого объятия родилась; она обязана своей грацией и чистотой души матери, в то время как от отца она заимствовала всю свою страсть, весь свой огонь. Его всегда там, где любезные Музы, ты наверняка найдешь. Такое сладкое общество — его восторг, и его острое жало пробуждает в сердцах людей любовь к Искусству.

Венки.

Наш немец Клопшток, если бы на то была его воля, преградил бы нам путь к склонам древнего Пинда. Больше не ценился бы классический лавр, но лишь грубые листочки нашего родного дуба должны были бы блестеть в волосах поэта; однако он сам, с духом, не отступившим от первой верности тем ранним Богам, повел к самой ужасной высоте Голгофы с более чем эпической пышностью новый Крестовый поход. Но пусть он расставляет светлое ангельское воинство на том или ином холме — неважно. У его могилы все нежные сердца должны склониться и заплакать. Ибо там, где умерли герой и святой, или где поэт пел пророчески, умирая так же величественно, как они жили, чтобы дать память всем последующим временам о высоком достоинстве и неустрашимом мужестве; там, в немом почтении, все благоговейно преклоняют колени в знак уважения к терновому и лавровому венку, которые были одновременно их славой и их мукой!

Швейцарские Альпы.

Вчера твоя голова была коричневой, как струящиеся локоны любви, в ярко-синем небе я наблюдал, как ты возвышаешься, подобно великану, над всем. Теперь твоя вершина, белая и седая, сверкает серебряным снегом, который бурная ночь стряхнула со своих одежд на твое чело; и я знаю, что юность и старость связаны таким таинственным смыслом, как дни связаны друг с другом, лишь с одним коротким сном между ними.

ИСПАНИЯ КАК ОНА ЕСТЬ.

В этой стране существует многочисленный класс людей, которые, если бы им предложили выбор между сухопутным путешествием в Индию и обратно или прогулкой по Испании, занимающей столько же времени, предпочли бы первое, как более удобное и, безусловно, гораздо менее опасное. Войны и слухи о войнах, революции, восстания, стычки и пронунсиаменто, о которых газеты сообщали в течение последних десяти или двенадцати лет, с периодическими особенно кровавыми и варварскими казнями в качестве интерлюдии, конечно, не были рассчитаны на то, чтобы успокоить робких путешественников; и мы не можем удивляться тому, что при одном упоминании о поездке за Пиренеи туристов охватывает головокружение; и что видения не только прогорклого гаспачо и кишащих паразитами постелей, но и смуглых головорезов в сахарных шляпах, украшенных пуговицами куртках, свирепыми усами и длинными эскопетами, выглядывающих из мрачных углублений пробкового леса или из серебристой листвы оливковой рощи, проходят перед глазами их воображения. Опасности часто кажутся большими на расстоянии, чем при близком рассмотрении; многие призраки ужасного вида оказываются при проверке всего лишь репоголовыми гоблинами: и мы подозреваем, что если бы некоторые из боязливых рискнули отправиться на испанскую землю, они могли бы найти свои драгоценные персоны гораздо более защищенными, чем ожидали; и обнаружить, что они находятся в руках не кафров и не каннибалов, а среди вежливого и щедрого народа, который, если иногда и слишком склонен перерезать друг другу глотки, с другой стороны, очень редко забывает о законах гостеприимства или о доброте и защите, на которые путешественники в чужой стране имеют справедливое право. Мы не собираемся рекомендовать Испанию как желательное место для путешествий тем предприимчивым английским дамам, которых мы иногда встречали путешествующими целыми экипажами во Франции, Германии и других мирных странах, без сопровождения, кроме своих горничных: для них встреча с ратерос, сальтеадорес или другими разновидностями испанских бандитов могла бы быть во многих отношениях неприятной; но для мужчин, которые, не покидая Европы, могут пожелать посетить другие сцены, чем те, в которых бродил каждый турист-кокни, мы знаем немного экспедиций более интересных, чем одна во внутреннюю часть Испании. Прекрасные пейзажи, интересные памятники, исторические, классические и поэтические ассоциации, и — что, по нашему мнению, еще предпочтительнее — народ, который, несмотря на галло- и англоманию, все еще обладает большой оригинальностью характера и обычаев, — все это можно там встретить. Мы не можем сделать ничего лучше, чем отослать тех лиц, которые хотели бы получить дополнительные доказательства по этому вопросу, к томам, названным внизу [2], в которых они увидят, как человек, обладающий благоразумием, здравым смыслом и хорошим нравом, может посетить некоторые из самых диких и наименее посещаемых частей полуострова, не только без вреда или раздражения, но и с немалым удовольствием и пользой.

Путешествие капитана Уиддрингтона в Испанию весной 1843 года, как он говорит нам, имело двойную цель. Он желал наблюдать последствия многочисленных изменений, произошедших в этой стране после смерти Фердинанда; и в то же время он полагал, что его помощь и предыдущее знание страны и народа будут полезны научному другу, доктору Даубени, которому Сельскохозяйственное общество поручило исследовать образование фосфорита в Эстремадуре. Предполагалось, что этот минерал может быть выгодно заменен костями в качестве удобрения.

Путешественники заранее наметили свой маршрут и, кажется, очень строго придерживались плана, который они составили. Направляясь из Байонны в Мадрид, после короткого пребывания в этой столице они направились в Эстремадуру; посетили жилу фосфорита и исследовали несколько интересных районов, в которые проникает мало путешественников; оттуда к ртутным рудникам в Альмадене и к различным железным рудникам и литейным заводам, через Севилью, Ронду, Малагу и Гранаду, и обратно в Мадрид. Здесь капитан Уиддрингтон расстается со своим спутником и продолжает свои странствия в одиночку, через королевство Леон, Астурию и Галисию. В своем повествовании об этой довольно обширной прогулке галантный капитан демонстрирует весьма достойную степень знаний по значительному разнообразию предметов. Сельское хозяйство, геология, естественная история, ресурсы Испании и лучший способ их применения, политические интриги и изменения, странные и, казалось бы, необъяснимые взлеты и падения общественных деятелей — все это затрагивается по очереди: и если первая часть его работы достойна члена ученых обществ, к которым он принадлежит, то последняя часть не менее похвальна для его привычек наблюдения и здравости его суждений.

Одна из первых вещей, которая, по-видимому, поразила капитана Уиддрингтона по прибытии в Мадрид, была большая активность в строительном департаменте — активность, возникающая главным образом из-за секвестра церковной собственности. Монастыри сносились или, по крайней мере, перестраивались так, чтобы сделать их пригодными для других целей. Земля, на которой стоял один из них, была превращена в общественную прогулочную зону — часовня была заменена крытым рынком. Большой монастырь Святого Фомы был штаб-квартирой национальной гвардии; в то время как монастырь Троицы был приспособлен для приема произведений искусства, добычи из других монастырей. Один был продан частному спекулянту, который сдавал его в аренду под комнаты; другой был убежищем для военных инвалидов; третий, монастырь Святой Каталины — который был подожжен, когда герцог Ангулемский присутствовал в 1823 году на мессе, отслуженной в честь его успешной кампании — был снесен, и на его месте строилось здание для сената и депутатов. Названия многих улиц были изменены на имена различных героев испанской свободы; таких как Порлье, Ласи, Эмпесинадо и другие. Улица Алькала была переименована в честь Дуке де ла Виктория; но, без сомнения, как отмечает капитан, к этому времени on a changé tout cela.

О графине Мина, которая была тогда ая, или гувернанткой, королевы, капитан Уиддрингтон, знавший ее и ее мужа, когда они жили в изгнании в Плимуте после событий 1823 года, приводит некоторые интересные подробности. Мадам Мина кажется человеком с очень превосходящими силами ума, гораздо более квалифицированным для руководства женским отделом образования испанской королевы, чем фанатичная и афрансесада вдовствующая маркиза, которая предшествовала ей в этой должности и при выборе которой Мария Кристина, с ее обычным эгоизмом, вероятно, думала больше о политических принципах и мнениях, в которых она хотела, чтобы Изабелла была воспитана, чем о будущем благополучии и счастье своей дочери. Всеобщей жалобой испанской или национальной партии во времена Кристины было то, что образование королевы было заброшено, или, скорее, следует сказать, велось неправильно. Французские тенденции королевы-матери были более чем подозреваемы. Конечно, когда народная партия стала преобладать, и мадам Мина получила назначение, одновременно не запрашиваемое и неожиданное, гувернантки королевы, афрансесадос подняли вой ужаса и смятения. Низкое происхождение ее мужа, ее характер, даже ее благочестие и траурное платье, которое она носила с момента смерти мужа, были сделаны предметами упрека ей. Но хотя Мина родился пахарем земли, он умер грандом Испании, облагороженный еще больше своим патриотизмом и великими качествами, чем он мог бы быть мишурой титула; характер графини был характером высокомыслящей и добродетельной женщины; а что касается обвинения в том, что она сантарона, или притворно благочестива, то оно было не менее несправедливым, чем злонамеренным. Вот портрет ее, сделанный капитаном Уиддрингтоном:

«Ее рост несколько ниже среднего, а фигура плотная, с обилием чернейших волос, просто уложенных; глаза очень большие, темные и более полные, чем обычно, даже в этой классической стране их, и сияющие интеллектом. Ее лоб и нижняя часть лица примечательны своим развитием и являются восхитительным предметом изучения для френологов, которые назвали бы их моделями, указывающими на твердость характера. Ее постоянный костюм — глубочайший черный цвет, который полностью покрывает ее фигуру; и когда она приняла свое назначение, было оговорено, что она никогда не будет обязана его снимать. Единственным украшением, которое она носила, была простая, но довольно массивная золотая цепь с крестом, которая имела удивительно хороший эффект, оттеняя массу глубокого черного цвета; и ее манера, благородная и серьезная, граничащая с суровостью на первый взгляд, сделала ее beau-idéal леди-аббатисы».

Во время знаменитого нападения на дворец в Мадриде 7 октября 1841 года графиня проявила энергию, мужество и присутствие духа, достойные вдовы Мины и той, кто заменяла мать королеве и инфанте Испании. Самый интересный отчет о событиях той памятной ночи можно найти в третьей главе книги капитана Уиддрингтона; и поскольку он обязан деталями самой мадам Мине, это, без сомнения, самый точный отчет, который когда-либо появлялся перед публикой. Алабардерос, или алебардщики, которые составляли личную охрану королевы и чей пост был в проходах, ведущих к королевским апартаментам, состояли из двухсот сержантов, отобранных из всей армии и поставленных под командование полковника и подполковника, которые имели звание лейтенанта и сержанта в этом священном отряде. «Согласно правилам, одна треть этого маленького корпуса всегда должна была быть на дежурстве; но, «Cosas de Espana», когда начались беспорядки, присутствовали только два офицера и семнадцать рядовых! Остальные были в городе, на ужине или на других занятиях». И на эту горстку людей легла обязанность защищать королеву от нападения стольких рот, сколько у них было мушкетов. Первая тревога была поднята вивас и другими шумами во внутреннем дворе дворца. Полковник Дульсе, командир алебардщиков, спустился по лестнице, чтобы узнать причину шума, и был встречен на лестничной площадке отрядом полка Принцессы, марширующим вверх. Он приказал им остановиться; они открыли огонь в ответ. Полковник Дульсе отступил в караульное помещение, и началась стычка. Двойной лестничный марш ведет от одного из главных входов дворца к этому караульному помещению, дверь которого значительного размера и закрыта мампарой, или подвижным мягким экраном, подобным тем, что используются в церквях за границей. Алебардщики оставили мампару на месте, открывая дверь не более чем было абсолютно необходимо, чтобы стрелять через нее. Нападавшие заняли позицию внизу лестницы и открыли огонь, на который энергично отвечали из sala de armas. Стороны дверного проема и мампара были изрешечены, но нападавшие могли стрелять только наугад, так как их противники были полностью скрыты за экраном; а с другой стороны, каменная балюстрада в верхней части лестницы между двумя маршами и углом пола защищала повстанцев. Последние, без сомнения, думали, что вся охрана на своем посту, настолько устойчивым и непрерывным был огонь, который вели алебардщики. Приблизиться к двери караульного помещения означало верную смерть. Генерал Конча, тот самый, который на днях танцевал третью кадриль с Изабель на придворном балу, опережая собравшихся там испанских грандов, присутствовал при этой предательской атаке во главе полка Принцессы, в штатском, но с обнаженной шпагой. Около полуночи (стрельба началась в половине восьмого — чем занимались власти все это время?) Диего Леон, козел отпущения в этом деле, появился в своем обычном щегольском наряде, эффектной гусарской форме, с галунами, ремнями и петлицами, и принял командование действиями. «Согласно его собственному рассказу, он подошел к подножию главной лестницы и крикнул алебардщикам прекратить огонь, чтобы они не встревожили королеву!» но шум мушкетного огня был таков, что он не мог быть услышан даже с помощью трубы! Дела, однако, пошли не так, как хотели заговорщики; доблестная оборона алебардщиков, на которую они не рассчитывали, заставила их потерять много времени, и после короткого совещания Конча и Леон пустились в бегство. Конча спрятался под сухой аркой моста, а затем нашел убежище в датском посольстве, где провел несколько дней, а затем был перевезен из другого посольства (французского, конечно) в штаб-квартиру в Париже. Его осторожность в ношении штатского платья спасла его; в то время как бедный Леон, который думал, как он позже сказал, что форма — это правильный костюм для такого случая, был схвачен в Кольменаре, в нескольких лигах от Мадрида. Капитан Уиддрингтон говорит с большой долей правды, что ничто не могло быть более характерным для этих двух людей, чем их различный способ действий в этой незначительной детали.

Во всем этом деле Конча был настоящим режиссером и руководителем, хотя он укрывался за графом Беласкоаином, которого выдвигали как популярного человека, особенно в армии. Более храброго или более лихого кавалерийского офицера, чем Леон, трудно было найти, но он был не того теста для заговорщика; его мозги, как говорили испанцы в довольно грубой пословице, были не на том месте. Но кто из тех, кто когда-либо знал или даже видел его, мог не сожалеть о нем, рыцарственном, высокодушном солдате, столь любимом своими друзьями, сколь грозном для своих врагов! Его смерть была, несомненно, необходима в качестве примера и не должна быть возложена на дверь испанского правительства того времени, а на ту беспринципную и эгоистичную фракцию, которая сделала из него орудие. Мы удивлены, обнаружив в книге капитана Уиддрингтона, что петиции о его помиловании, отправленные для подписи национальной гвардии Мадрида, были разорваны и возвращены, а единственным именем, приложенным к ним, было имя капитана Гуардиа, который тогда умирал от ран, полученных в ночь восстания. Это ясно говорит о всеобщем чувстве в Мадриде относительно необходимости приведения в исполнение приговора Леону, поскольку национальная гвардия состоит из десяти тысяч человек, которые представляют каждый оттенок политического мнения.

В то время как шли бои, графиня Мина делала все возможное, чтобы защитить королеву и ее сестру от пуль повстанцев, которые окружили королевские апартаменты с трех сторон и, кажется, были довольно безразличны к тому, куда они посылают свой свинец. Выстрел попал в комнату, где королева и ее сестра лежали в постели. Они испугались и встали, и слуги положили матрасы на пол, в углу алькова, на которые дети легли и через некоторое время уснули. «Бедные дети были голодны и просили ужина, но дать им было нечего; и с двух часов дня 7-го до восьми утра 8-го числа они не пробовали пищи». Какая любопытная картина! Изабель де Борбон, королева Испании и Индий, лежащая на матрасе на полу, напуганная и голодная, ее гувернантка, вдова бывшего крестьянина и партизана, несущая стражу рядом с ней; девятнадцать бесстрашных солдат, защищающих ее от войск, посланных ее собственной матерью, чтобы напасть на ее дворец и похитить ее саму!

И это было не все. Существовала частная лестница, ведущая из антресоли дворца в королевские апартаменты; и хотя она была заблокирована некоторое время назад, мятежники знали о ее существовании и их слышали, как они пилили барьер, который закрывал ее. «В это время, сказала мне графиня, она почувствовала своим долгом разбудить королеву и подготовить ее к худшему, диктуя ей манеру, в которой должны были быть встречены те, кто войдет. Намерение состояло в том, когда они прибудут к внутренней двери, открыть ее из страха перед большим насилием и впустить их». Если бы заговорщики могли завладеть особой королевы, их план состоял в том, чтобы завернуть ее в плащ и посадить позади некоего Фулгосио, который был полковником на карлистской службе, но был включен в конвенцию Бергары. В этой татарской манере она должна была быть увезена на север Испании.

Капитан Уиддрингтон явно считает, что эта дерзкая попытка со стороны фракции Кристины, а также последующие почти столь же странные события, произошедшие в Испании, были в значительной степени согласованы и организованы во Франции, причем деньги поступали частично из французской казны, а частично из сундуков Кристины — сундуков, которые она позаботилась наполнить в период своего регентства. Мы были несколько позабавлены дипломатической осторожностью, проявленной капитаном при упоминании французских интриг. Французы всегда «наши соседи», а Луи-Филипп — «некая особа». Его смысл, однако, достаточно ясен, и мы полностью согласны с ним, что французское золото, французские советы и влияние были в основе большинства беспорядков, которые произошли в Испании с 1840 года. Но довольно на данный момент о заговорах и заговорщиках; мы, возможно, найдем их еще больше, прежде чем попрощаемся с нашим автором в заливе Виго. В настоящее время мы последуем за ним к рудникам Альмадена, куда он направляется после прогулки по значительной части Эстремадуры, одной из самых плодородных, но запущенных и малонаселенных испанских провинций. «Ничего, — говорит он, — не нужно, кроме хорошего правительства, чтобы помочь щедрой руке, с которой дары Провидения были осыпаны на этот прекрасный регион». Но, увы! Вместо процветающего крестьянства и хорошо возделанной почвы, что он встречает? Деспобладос, или пустыни, с редкими жалкими деревнями, немногими и далекими друг от друга, и время от времени кортихо, или фермерский дом, с его возделанным участком; но общий облик страны — зараль, земля, покрытая ладанником, многочисленными разновидностями этого прекрасного растения, изобилующего в провинции. Капитан Уиддрингтон упоминает четыре вида, которые он нашел в цвету — камедь ладанника, крупный белый вид без пятен, более мелкий белый и пурпурный вид, обычный в английских садах. Утесник, тогда только начинающий цвести, и ретама, или дрок, разнообразят коллекцию; достаточно интересную, без сомнения, для ботаника, но печальное зрелище, когда размышляешь о гораздо лучшей цели, для которой эта плодородная территория могла бы быть применена.