«Blackwood's Edinburgh Magazine — Том 62, № 384, октябрь 1847»

Я посмотрел на Ван Хаубица, сомневаясь, не разыгрывает ли он меня. Но до сих пор я не замечал в нем склонности к баронству Мюнхгаузену, а теперь его лицо и голос были серьезны; на его щеках был легкий румянец, и он был явно взволнован воспоминанием о своей неудачной попытке самоубийства — возможно, немного стыдясь ее. Я был убежден, что он говорит правду.

— Я не знаю, — продолжил он, — если бы у меня было более надежное оружие, хватило бы у меня мужества предпринять третью попытку лишить себя жизни. Честно говоря, думаю, что нет; инстинкт самосохранения быстро набирал силу. Я медленно пошел обратно в город, мой мозг все еще был смущен от волнующих моментов, которые я пережил. Я не мог вполне собрать свои мысли и чувствовал себя так, словно только что проснулся от долгого тяжелого сна. Теперь было темно; свет лился из открытых окон игорных залов; голоса крупье, шум и гул игроков и звон денег были отчетливо слышны на улице снаружи. Я уже говорил вам, что я не игрок, не из щепетильности, а по выбору. Тем не менее, я часто прогуливался до Курзала на час вечером, когда игра была в самом разгаре, чтобы посмотреть и поболтать со знакомыми, которых встречал. Механически я поднялся по лестнице. На лестничной площадке я оказался лицом к лицу с человеком, с которым был слегка знаком и который несколько вечеров назад одолжил у меня сорок франков. Я не видел его с тех пор, и теперь он вернул мне золотую монету. «Попробуй свою удачу с ней, — сказал он, — сегодня вечером идет игра против банка, все выигрывают, и господин Блан выглядит мрачно». И он указал на одного из владельцев столов, который, однако, носил довольно спокойный вид, хорошо зная, что то, что уносили одну ночь, вернется с процентами на следующую. Игра была крупной за столом Rouge-et-noir; русский и двое французов — последние из которых, судя по их внешнему виду и сложному массиву расчетов на столе перед ними, были профессиональными игроками — почти при каждом coup (ходе) извлекали банкноты или рулоны золота из решетчатых ящиков перед банкирами. Я выпил стакан воды, так как мои губы и рот были сухими и горячими, и, встав как можно ближе к столу, насколько позволяла толпа игроков и зрителей, наблюдал за игрой. Моя рука была в кармане, сорокофранковая монета все еще была между пальцами. Но, несмотря на совет того, кто мне ее заплатил, я не чувствовал желания рисковать монетой; не потому, что боялся потерять ее, ибо как единственная она была бесполезна, а потому, что, как я вам говорю, у меня никогда не было ни малейшей любви к азартным играм или ожидания выиграть.

В игре наступила пауза. Карты вышли, и банкиры подвергали их тем сложным и показным тасованиям, которые призваны убедить игроков в честности их сделок. Во время этой операции прежняя тишина сменилась оживленной болтовней. Игра, по-видимому, шла в тот вечер особым образом, очень благоприятным для тех, у кого было nous (чутье) и нервы, чтобы воспользоваться этим. Шли чередующиеся длинные серии на красное и черное.

— «Mille noms de Dieu!» — воскликнул хриплый треснувший голос прямо подо мной. — «Какая серия черных! Двадцать два, и только три красных! И быть не в состоянии воспользоваться этим!»

Я посмотрел вниз и узнал серые усы, морщинистые черты лица и засаленный черный сюртук с лентой Почетного легиона старого французского полковника, которого вы, возможно, видели хромающим в Курзал и обратно и который числится среди древностей Хомбурга. Он служил при Наполеоне, был отправлен в отставку после мира и с тех пор жил на умеренную ренту, одна пятая часть которой обеспечивает ему самое необходимое для существования, в то время как остальные четыре части ежегодно поглощаются водоворотом rouge-et-noir. Когда игорные дома были легальны в Париже, le colonel rapé (потертый полковник), как его называли, был одним из самых пунктуальных посетителей Фраскати и Пале-Рояль. Когда их упразднили, он начал скитальческую жизнь среди немецких курортов и, наконец, осел в Хомбурге, отдавая ему предпочтение как единственному месту, где он мог следовать своему любимому занятию и зимой, и летом. С открытия до закрытия игры его можно видеть сидящим за столом, с множеством карточек, расчерченных на красные и черные колонки, на зеленом сукне перед ним, в которых он булавками прокалывает ход игры. В тот вечер он был неудачлив и опустошил свой карман, но, тем не менее, продолжал прокалывать карточки с похвальным упорством, конечно, обнаруживая, как и каждый безденежный игрок, что, будь у него деньги для ставки, он бы неизбежно составил состояние; предсказывая, какой цвет выпадет, и предаваясь, когда оказывался истинным пророком, небольшому сдержанному богохульству из-за того, что не мог извлечь выгоду из своей проницательности.

«Необыкновенная серия! Безусловно», — повторил старый игрок. «Двадцать два черных и только три красных! Теперь пойдет серия красных: я чувствую, что так и будет, а когда я сам не играю, я всегда прав. Ставлю на то, что эта сдача начнется с семи красных. Кто поспорит на сто франков против пятидесяти, что это не так?»

Никто не принял это заманчивое предложение и не поставил на цвет, который, как пророчествовала душа полковника, должен был выпасть. Карты перетасовали и сняли для сдачи. В игорном доме снова воцарилась тишина.

«Faites le jeu, Messieurs!» — повторил резкий, деловитый голос демона-распорядителя.

«Красное выиграло», — прохрипел полковник. «По меньшей мере семь раз».

Почти все игроки ставили на черное. Поддавшись внезапному порыву, я бросил свои сорок франков, все свое состояние, на красное. Старый солдат оглянулся, чтобы увидеть того рассудительного человека, который последовал его совету, мрачно улыбнулся и одобрительно кивнул. В следующее мгновение выпало красное. Я оставил деньги лежать и перешел в соседнюю комнату. Восемьдесят франков были мне не нужнее, чем сорок, и я был твердо уверен, что еще один поворот карты заберет и ставку, и выигрыш. Я взял газету, но вскоре снова отбросил ее: голова была недостаточно ясной, чтобы читать, а я чувствовал себя измотанным переживаниями дня. Я уже собирался уходить, как вдруг услышал громкий гул в карточной комнате, и в следующее мгновение кто-то схватил меня за руку. Это был французский полковник, пребывавший в состоянии неистового возбуждения; он скалился, тяжело дышал, потел и заикался от нетерпения.

«Семь красных!» — только и смог он выговорить. «Семь красных, месье. Забирайте свои деньги».

Я поспешил к столу. По странной прихоти судьбы пророчество полковника сбылось. Красное выиграло семь раз, и мои сорок франков превратились в пять тысяч. Я забрал свой выигрыш, а полковник наблюдал за этим с торжествующей улыбкой. Внезапно она сменилась зловещим хмурым взглядом и яростным подкручиванием седых усов.

«Mille millions de tonnerres! Ни доллара не осталось, чтобы продолжить эту великолепную серию!» И с яростным жестом он опрокинул стул и швырнул карты на пол.

Я понял намек, намеренно он был сделан или нет. Я не мог поступить иначе в ответ на пять тысяч франков, которые старик положил мне в карман.

«Если месье», — сказал я, — «позволит мне удовольствие одолжить ему...»

«Impossible, Monsieur!» — прервал полковник, выглядя столь же сурово, как если бы собирался в одиночку атаковать целый полк казаков. Но я знал, с кем имею дело. Он был типичным представителем класса, который я часто встречал.

«Cependant, Monsieur, entre militaires, между братьями-солдатами...»

«Ah! Monsieur est militaire!» — воскликнул старик, и его пугающее сведение бровей и жесткость черт мгновенно сменились улыбкой крайней доброжелательности. «Это меняет дело. Конечно, между братьями по оружию такие маленькие услуги могут быть предложены и приняты. Хотя, право, это злоупотребление любезностью месье... в то же время... сто франков... до завтра... казармы на некотором расстоянии... и т. д. и т. п.», — что закончилось тем, что он поднял свой стул, карты и булавку и направил все свои способности на то, чтобы сорвать банк с десятью луидорами, которые я ему одолжил и которые, едва ли стоит говорить, я с того дня больше не видел.

Такой внезапный удар удачи сделал бы игроками девять человек из десяти, но у меня определенно отсутствует склонность к азартным играм, ибо с тех пор я никогда не играл. Мое чудесное спасение от самоубийства произвело на меня некоторое впечатление, и теперь, когда у меня в кармане было пять тысяч франков, я оглядывался на эту попытку как на крайне глупое занятие. Месяц или больше я жил с тем, что даже вы сочли бы великой экономией, часто писал письма в Амстердам, пытаясь договориться и прийти к соглашению с семьей. Все тщетно. У них не было доверия к моим обещаниям, они не предлагали ничего, что я мог бы принять, говорили о силезском изгнании — кореньях и воде в пустыне — и тому подобных нелепостях, пока я ясно не увидел, что они полны решимости отречься от меня и что если мне и суждено получить помощь, то только от самого себя. Как это сделать — вот в чем была загадка. Есть немного вещей, которые я умею делать и которые могли бы принести хоть какую-то прибыль. Я умею ездить верхом, наводить орудие и проводить батарею через учения; но такие навыки достаточно обычны, чтобы за них не платили очень высоко; к тому же с меня было довольно гарнизонной службы, даже если бы я смог вернуть свой патент, что было маловероятно. Поэтому я отбросил военную службу; и все же, сделав это, я чертовски ломал голову, пытаясь придумать что-то получше. У меня не было желания становиться шулером и скитаться с места на место в поисках простаков — не такая уж редкая участь для младших братьев праздного склада и истощенных средств. Я сталкивался с несколькими птицами такого полета и пришел к выводу, что, чтобы сэкономить себе силы и хлопоты, они выбрали самую трудоемкую и мучительную из всех профессий. Посреди моих сомнений и неопределенностей появились прекрасная Зендель и ее мать. Первый взгляд на их имена в книге отеля стал для меня лучом света. В течение часа я решил пожертвовать своей независимостью ради своих нужд и стать добродетельным и одомашненным супругом очаровательной и высокооплачиваемой Эмили. Намек и доллар официанту посадили меня рядом с ней за общим столом, и я немедленно открыл свои траншеи и начал осаду по всем правилам.

«Которая, как вы ожидаете, скоро закончится капитуляцией гарнизона?» — сказал я, смеясь.

«Несомненно. Результат первых пары дней операций был не очень удовлетворительным. Я болтал без умолку и был любезен до крайности; но божество было застенчиво, а страж храма (старая горгона, которую я устраню до истечения медового месяца) косилась на меня и дергала дочь за рукав, когда та казалась склонной слушать. Они явно думали, что болтун может оказаться змеей; оказали мне несправедливость, приняв за авантюриста. Однако на третий день лед растаял. Я вскоре выяснил причину оттепели. Старший официант, которого небольшая своевременная щедрость сделала моим преданным рабом, сообщил мне, что мадам Зендель наводила обо мне подробные справки у хозяина отеля. Достойный человек, который обожал меня, потому что я презирал vin ordinaire и смотрел только на итоговую сумму его счетов, сказал, что я сын Ван Хаубитца, богатого банкира из Амстердама, что было чистой правдой; добавив, что было уже менее правдиво, что я партнер в доме и миллионер. Эффект этой информации на спекулятивную фирму Sendel Mère et Fille был совершенно электрическим. Медуза разгладила свои ужасные черты и появилась на обеде в тот день в вишневых лентах и свежих искусственных цветах. Эмили была сама улыбка и любезность, смеялась над моими худшими шутками, чуть не лопнула от корсета, задерживая дыхание, чтобы вызвать румянец от моих нежных речей, и вернулась с вечерней прогулки, говоря о луне и опираясь с нежным abandon на мою руку».

«С таким поощрением я удивлен, что вы не сделали предложение сразу».

«Столь поспешная мера — о, самый наивный из британцев!» — ответил Ван с видом серьезной жалости к моей простоте. — «Сильно повредила бы успеху моего плана. Старшая Зендель, полагаясь только на отчет трактирщика, вновь пробудила бы свои неблагородные подозрения из-за моей поспешности и навела бы дальнейшие справки; написала бы, вероятно, какому-нибудь другу в Голландии и узнала бы, что претендент на руку ее дочери, хотя, несомненно, сын богатого банкира Ван Хаубитца, исключен безвозвратно из милостей этого почтенного столпа голландских финансов, который далее объявил о своем бесповоротном решении не обращать на него ни малейшего внимания в своих завещательных распоряжениях. Превосходный герр Братенбенгель, чей сочный обед мы сейчас перевариваем и чей весьма похвальный Rudesheimer стоит перед нами, невольно заложил фундамент моего успеха; мне оставалось возвести надстройку. Теперь я радовался своей экономии после удачного случая за игорным столом. Большая часть моего выигрыша все еще оставалась у меня; золотое зерно, которое я теперь щедро разбрасывал, будучи уверенным, что оно даст богатый урожай. Одним маневром я особенно горжусь. Оставив несколько наполеондоров для немедленного использования, я перевел остаток другу в Амстердам, попросив его вернуть мне его векселем на Франкфурт, выписанным банком моего отца. Я позаботился о том, чтобы письмо с векселем доставили мне за обедом, когда я сидел рядом с очаровательной Эмили, и был столь же осторожен, чтобы положить вексель открытым на стол, пока мельком просматривал письмо. Конечно, моя соседка притворилась, что не видит вексель, и, конечно же, она овладела его содержанием, особенно отметив имя трассанта и сообщив о том же матери при первой возможности. Это имело хороший эффект, установив мою связь с богатым домом Ван Хаубитца; и я позаботился о том, чтобы подтвердить благоприятное впечатление щедрыми тратами, которые вы, в своем невежестве, назвали экстравагантностью, обращаясь с деньгами так, будто их обилие в моих сундуках делало их бесполезными в моих глазах, и деликатной щедростью в виде подарков матери и дочери. Ловушка была расставлена слишком хитро, чтобы потерпеть неудачу; птицы пойманы, и сегодня вечером, когда мы совершим нашу обычную романтическую прогулку, я вознесу прекрасную Зендель на седьмое небо от счастья, попросив ее стать мадам Ван Хаубитц».

Хотя содержание и тон этих признаний отнюдь не способствовали повышению голландца в моем мнении, я не мог удержаться от улыбки при виде хладнокровия, с которым они были сделаны, и мастерства его маневров. Все же в этом прохвосте было что-то хорошее; у него был свой кодекс чести, какой ни есть, и от него он нелегко позволил бы себя отвратить. Он погнушался бы сделать подлость, жульничать в карты или оставить долг чести неоплаченным; но легко залез бы в долги к торговцам и ростовщикам без всякой возможности возмещения. А что касается его нынешнего заговора против безбрачия и жалованья мадемуазель Зендель, синод мудрецов и логиков не смог бы убедить его в его неуместности. Он рассматривал это как вполне оправданную хитрость, законное обирание обидчика, похвальное в глазах людей, богов и колонн, и о чем он, возможно, хвастался бы в значительной степени многим, кроме меня, если бы секретность не была существенной для успеха его комбинаций. Я, конечно, не чувствовал себя обязанным предавать его заговор или предупреждать Зендель об этой змее среди роз. И, мысленно решая скорее уменьшить, чем увеличить близость, которую уверенный и конфиденциальный артиллерист в значительной мере навязал мне и которую я, из-за своего рода легкомысленной лени характера, возможно, несколько опрометчиво принял, я предвкушал немалое развлечение, наблюдая за маневрами высоких договаривающихся сторон. Я считал себя зрителем, призванным стать свидетелем забавной комедии в реальной жизни и допущенным за кулисы по особой милости актера. Я решил следить за ходом интриги и, если возможно, присутствовать при развязке.

«Вы совершенно уверены», — сказал я Вану, — «что финансовое положение и перспективы мадемуазель Зендель столь благоприятны? Сумма, которую вы упомянули, велика для актрисы, которая так мало времени на сцене. Общественное мнение, очень склонное вольно обращаться с репутацией театральных дам, часто пытается компенсировать их, преувеличивая их жалованье».

Ван, я могу здесь упомянуть, чтобы читатель не упустил этого, имел самое непомерное мнение о своих способностях и проницательности. Подобно некоторым янки, он «воображал», что нужно встать раньше солнца, чтобы перехитрить его, и даже тогда ваши шансы были невелики. Он всю жизнь был в горячей воде, никогда не выходил из трудностей и передряг, однажды, как было показано, был удержан от самоубийства лишь случайностью, а теперь был доведен до альтернативы нищенства или женитьбы ради пропитания. Ни одно из этих обстоятельств, которые выбили бы спесь из большинства людей, ничуть не умалило его мнения о своем таланте и остроте. Отвечая на мое замечание лишь легким пожатием плеч и улыбкой жалости к человеку, который так недооценивал его дальновидность, он снова достал свой бумажник и извлек из самых его недр фрагмент немецкой газеты, считавшейся оракулом в театральных делах. Он протянул его мне, многозначительно постукивая указательным пальцем по определенному абзацу. Абзац был составлен так:—

«Театральные известия. — Многообещающая молодая актриса, фрейлейн Эмили Зендель — чье первое появление весной прошлого года сразу утвердило ее в первых рядах драматических талантов дня — завершила свой двенадцатимесячный контракт в придворном театре Б——, где она, несомненно, считала, и не без оснований, что ее таланты и усилия были неадекватно компенсированы жалованьем в десять тысяч флоринов. Веселое общество этой резиденции ощутимо почувствует потерю талантливой и обаятельной комедиантки, которая приняла ангажемент в Вене на более подходящих условиях в пятнадцать тысяч флоринов, с двумя месяцами congé и другими преимуществами. Прежде чем отправиться пленять глаза и уши любящего удовольствия населения Кайзерштадта, la belle Зендель отправляется на воды под защитным крылом бдительного опекуна, который председательствовал на всех ее театральных триумфах».

«Достаточно ясно, я думаю», — сказал Ван, когда я поднял глаза от пространных периодов газетного писаки.

Мне нечего было сказать против ясности абзаца, и нечего было привести, что могло бы помочь против продолжения замыслов Вана на руку дамы и пятнадцать тысяч флоринов, с «двумя месяцами congé и другими преимуществами». Никакая софистика, на которую я был способен, не могла доказать, что брак противоречит его интересам; а что касается попытки воздействовать на него с точки зрения деликатности — «навязывание незащищенной женщине, унизительная зависимость от ее усилий» и так далее — я знал, что толстая кожа и неукротимое самодовольство канонира отразят такие стрелы, не чувствуя их, или что максимальный эффект, на который я мог рассчитывать, — это ввязаться в ссору с грозным уроженцем Нидерландов, положение, в котором, как человек мирный, я вовсе не хотел оказаться. Поэтому, после того как я рискнул сделать бесплодный намек, с которым читатель был ознакомлен в начале этого повествования, я воздержался от дальнейшего вмешательства и удалился в свои апартаменты, оставив Ван Хаубитца обдумывать признание, с которым он в тот вечер должен был порадовать уши прекрасной и слишком доверчивой Зендель.

Я лег спать рано в ту ночь и больше не видел голландца до следующего утра, когда был разбужен от сладкого сна в неурочный час семь часов его врыванием в мою комнату с большей стремительностью, чем церемонностью, с жестами маньяка и криками победы. Прежде чем мои глаза были наполовину открыты, он был более чем наполовину закончил историю своих действий накануне вечером. Его успех был полным. Эмили пролепетала с опущенными глазами сладкое согласие. Дружелюбная тьма вечера и сводчатая листва, под сенью которой был задан судьбоносный вопрос, избавили ее от необходимости упражняться в работе легких, чтобы вызвать румянец. Мамаша Зендель дала свое благословение счастливой паре и в пылу своих материнских объятий чуть не выколола левый глаз своему будущему зятю проволочным стеблем искусственного цветка страстоцвета. Первый порыв доброжелательности прошел, и когда волнение чувств немного улеглось, будущий жених, который не мог позволить себе отлагательств, стал настаивать на скорой свадьбе. Тут Эмили, конечно, была в ужасе, но ее материнская родственница, вовсе не прочь вытащить рыбу, столь удовлетворительно подцепленную на крючок, и хорошо зная о препятствиях, которые иногда возникают между чашей и губами, встала на сторону нетерпеливого любовника, и их объединенные силы подавили всякое сопротивление. Мадам Зендель поначалу выказывала явное стремление к предварительной поездке в Амстердам и веселой свадьбе, украшенной присутствием многочисленной и богатой семьи жениха. Она также выразила некоторую тревогу по поводу того, как Ван Хаубитц-старший может отнестись к матримониальному проекту своего сына и насколько он может одобрить поспешную и бесцеремонную свадьбу. Но у галантного артиллериста был ответ на все. Он поручился, что было совершенно безопасно делать, что его отец не попытается в малейшей степени контролировать его склонности или вмешиваться в его проекты, превозносил прелести осеннего тура с женой и тещей перед возвращением в Голландию; короче говоря, был настолько убедителен в своих аргументах, настолько правдоподобен и настойчив, так красноречиво взывая к силе своей любви и бесполезности отлагательств, и преодолевая возражения столь вескими доводами, что он достиг полного триумфа, и было решено, что через одну неделю Ван Хаубитц поведет свою обожаемую Эмили к алтарю Гименея. В промежутке у него будет достаточно времени, чтобы получить согласие отца и необходимые документы из Амстердама — все из которых, он не сомневался, он самым удовлетворительным образом получит с любезной помощью того самого друга, который сделал ему возврат за его перевод.

«Будет небольшое дело, которое нужно уладить в отношении Эмили», — сказала мадам Зендель самыми мягкими тонами и с аффектацией смущения. «У нее есть ангажемент в венском театре, который, конечно, теперь должен быть расторгнут. Есть неустойка, которую нужно заплатить, не очень большая сумма», — добавила она—

«Ни слова об этом», — прервал Ван, у которого кровь стыла в жилах при одной мысли об отмене ангажемента, на котором строились его надежды. «Нет спешки на несколько дней. Позвольте мне однажды назвать Эмили своей, и я возьму на себя все эти вопросы».

Эмили ангельски улыбнулась; мадам похлопала своего предусмотрительного зятя по плечам и приложилась к своей табакерке, чтобы скрыть волнение; и все деловые вопросы были таким образом удовлетворительно улажены, вечер завершился в гармонии и блаженстве.

«Вы собираетесь сегодня во Франкфурт?» — сказал Ван Хаубитц, когда закончил свое ликующее повествование, не давая мне времени для поздравлений, которые я был бы в затруднении предложить. «Я уезжаю после завтрака, чтобы купить бриллиантовые серьги и другие мелочи для моей обожаемой. Буду рад вашему вкусу и мнению».

«Бриллианты!» — воскликнул я. «Прощайте, значит, тысячефранковой банкноте —»

«Пустяки! Чепуха! Вы не думаете, что я выбрасываю свои последние деньги таким образом. Франкфуртские ювелиры знают меня хорошо, или думают, что знают, что одно и то же. Они видели достаточно моей монеты с тех пор, как я в Хомбурге. Для них, как и для моей превосходной тещи, я богатый партнер в несомненно хорошей фирме Ван Хаубитца, Крумвинкеля и Ко. Я никогда не говорил им этого; если они решили вообразить это, я не виноват. Мой кредит хорош. Бриллианты будут оплачены — если они должны быть оплачены — из жалованья мадам Ван Хаубитц за первый квартал».

Я обдумывал оправдание, чтобы не сопровождать своего настойчивого и беспринципного знакомого в его круизе против франкфуртских израильтян, когда он возобновил—

«Кстати», — сказал он, — «вы пойдете с нами в церковь. Я все устроил. Совершенно частным образом, по веским причинам. Никого, кроме вас, мадам Зендель и Эмили. Вы будете выступать в роли отца и отдадите невесту».

Вздрагивание, которое я совершил при этом тревожном объявлении, чуть не сломало кровать. Это было уже слишком. Не довольствуясь тем, что сделал меня, своим навязчивым и непрошеным доверием, своего рода молчаливым соучастником своих маневров, этот голландский Жиль Блаз хотел бы сделать меня активным участником мошенничества, которое он практиковал на актрисе и ее матери. Я немедленно обратился к своему воображению, подстегнутому опасностью, по поводу письма, полученного накануне вечером от дорогого и близкого родственника, который лежал опасно больным в Баден-Бадене и к чьему одру мне было абсолютно необходимо немедленно отправиться; и, вскочив, я начал одеваться в спешке, яростно позвонил, чтобы принесли счет и экипаж, и попросил Ван Хаубитца передать мои извинения дамам, так как мой неожиданный отъезд в этот ранний час лишает меня удовольствия попрощаться с ними. Голландец изрыгал всяческие donderwetters и sacraments, что он опечален моим отъездом, надеялся, что я найду своего друга лучше и смогу вернуться во Франкфурт к свадьбе, но не настаивал на этом, и в действительности был слишком воодушевлен успехом своих махинаций, чтобы заботиться об этом. И, сказав, что должен пойти и написать в Амстердам, он пожал мне руку и вышел из комнаты, насвистывая громким и радостным ключом мотив голландского марша. Менее чем через час я был на дороге во Франкфурт, и в тот вечер я достиг Гейдельберга, где некоторые мои друзья провели лето. Я ожидал найти их все еще там, но они уехали в Баден-Баден. Туда я последовал за ними, и — как будто это было судом надо мной за мою белую ложь голландцу — прибыл туда на следующий день после их отъезда. Баден пустел, и они спустились вниз по течению: я, должно быть, проехал мимо них на Рейне. Имея веские причины увидеть их до того, как они покинут Германию, я последовал по их следу. Но их движения были быстрыми и эксцентричными, и после того, как я выследил их на одном или двух второстепенных курортах, погоня привела меня обратно во Франкфурт. Здесь я был уверен, что поймаю их, или решил прекратить охоту.

Неделя была потрачена на такие поездки туда и обратно. У меня не было большого желания возвращаться во Франкфурт, чтобы мой друг голландец все еще не был там и не навязывал мне свое общество, к чему, после его недавних откровений, я был совсем не склонен. В целом, однако, я думал, что он, вероятно, уехал. Я знал, что он ускорит свою свадьбу, насколько это возможно; я отсутствовал девять дней, что дало ему достаточно времени, чтобы закончить церемонию и покинуть окрестности. В качестве меры предосторожности я решил держаться довольно близко в своем отеле в течение периода моего пребывания, который не должен был превышать одного или двух дней.

Прибыв в «Белый лебедь», я обнаружил, что мои друзья остановились там, но уехали в Хомбург. Не желая следовать за ними и рисковать встречей со своим пугалом, я ожидал их возвращения, которое должно было состояться к позднему обеду. Как обычно, в «Лебеде» было много суеты; много уезжающих и приезжающих, несколько экипажей во дворе, другие на улице упаковывались для отъезда, толпа жадных lohn-kutschers, горячих официантов и бородатых курьеров, околачивающихся у дверей и бегающих вверх и вниз по лестнице. Я вошел в общественный зал. Был полдень, столы были накрыты к обеду, но в помещении было только два человека, джентльмен и дама. Они стояли у окна, за которым красивая берлина венской работы с графской короной на панелях готовилась к путешествию. Когда я прошел по залу, дама повернула голову, и я был мгновенно поражен ее сходством с Эмили Зендель. Оно было настолько сильным, что я на мгновение подумал, что столкнулся с теми самыми людьми, которых хотел избежать. Второй взгляд убедил меня в ошибке. Сходство, безусловно, было поразительным, но было много моментов различия. Возраст и рост были те же, так же как волосы и цвет лица, за исключением того, что первые были менее рыжими, а вторые бледнее, чем в случае с пышной Эмили. И в этом человеке были грация и утонченность, далеко превосходящие те, на которые могла претендовать возлюбленная голландца. Выражение интересных черт было скорее задумчивым, чем веселым, и было что-то классическое в изгибе бровей и очертаниях лица. Дама была просто, но богато одета в элегантный дорожный костюм и держала руку на плече высокого и очень красивого мужчины, около сорока лет, с необычайно аристократической, но несколько распутной внешностью. Они разговаривали, когда я вошел, и пара предложений их разговора достигла моего уха. Они говорили по-французски, с едва заметным иностранным акцентом.

Любопытный узнать, кто эти люди, я вернулся во двор отеля, намереваясь расспросить официанта. Сначала нужно было поймать его, что было нелегко в это занятое время дня; и после нескольких бесплодных попыток задержать господ в куртках, я оставил эту попытку и занял место у ворот. Едва я это сделал, как подъехал экипаж на резвом ходу, маленький мальчик-шпиц в нарядном зеленом костюме и с двусмысленного вида короной, вышитой серебром на передней части его фуражки, спрыгнул и открыл дверь, и из экипажа, к моему бесконечному ужасу, появился неизбежный Ван Хаубитц. Отступление было невозможно, ибо он увидел меня сразу; и, высадив мадам Зендель и ее дочь, яростно схватил меня за обе руки.

«Рад вас видеть!» — крикнул он; «Жаль, что вы не приехали на день раньше. Мы поженились вчера», — добавил он поспешным голосом, отводя меня в сторону. «Уехали из Хомбурга, заплатили все там и уезжаем отсюда завтра, Бог знает куда. Объяснения должны быть первыми (тут он сделал гримасу), ибо мой кошелек пуст, а моя теща строит проекты, которые разорили бы Ротшильда. Повезло, что вы здесь, чтобы поддержать меня. Входите».

Я был пойман в ловушку и находился в довольно затруднительном положении. Моей первой мыслью было сбить голландца с ног и бежать, но размышление остановило этот импульс. Заикаясь с путаным поздравлением невесте и ее матери и обдумывая побег во что бы то ни стало, я позволил мадам Зендель зацепиться за мою руку и повести меня в отель вслед за новобрачными, которые направились прямо в общественный зал. Великолепный курьер в венгерском костюме, с бородой, поясом и охотничьим ножом, прошагал мимо нас в помещение.

«Herr Graf», — сказал человек, обращаясь к выдающемуся на вид незнакомцу, который привлек мое внимание, — «лошади готовы».

Граф и его спутница обернулись на объявление и оказались лицом к лицу с нашей партией. Раздался общий вздох и восклицание от трех женщин. Незнакомая дама очень побледнела и заметно задрожала; мадам Ван Хаубитц издала легкий крик; ее мать покраснела, как маки в ее головном уборе, и повисла, как бревно, на моей руке, сердито глядя на незнакомцев. На одно мгновение все замерли; Ван Хаубитц и я посмотрели друг на друга в недоумении. Он был явно поражен необычайным сходством, которое я заметил и которое стало более очевидным теперь, когда две дамы были видны вместе.

«Пойдем, Амелин», — сказал граф, который один сохранил полное самообладание. И он поспешно увел свою спутницу из комнаты. Мадам Зендель отпустила мою руку и, позволив себе упасть на стул с истерическим хихиканьем, закрыла глаза и, казалось, готовилась к комфортному обмороку. Ее дочь поспешила ей на помощь и развязала ее капор; Ван Хаубитц схватил графин с водой и сделал угрожающую демонстрацию вылить его на полнолунное лицо своей почтенной тещи. Мне было любопытно увидеть, как он это сделает, ибо у меня всегда были сомнения, были ли цвета вдовствующей дамы тем, что технически называется «стойкими». Мое любопытство не было удовлетворено. То ли из опасения перед средством, то ли по какой-то другой причине, не могу сказать, но мадам Зендель оставила свой обморок и после двух или трех гротескных искажений лица и некоторого количества подмигиваний и морганий была достаточно восстановлена, чтобы взять огромную щепотку табака и подняться по лестнице в отдельную комнату с дочерью и зятем в качестве поддержки и десятком официантов и горничных, которых ее истерические симптомы собрали в качестве хвоста. Видя ее под такой хорошей охраной, я счел ненужным добавлять к эскорту. Когда она покинула комнату, снаружи раздался стук копыт, и, глядя в окно, я увидел, как увенчанная короной берлина быстро уносится четырьмя энергичными почтовыми лошадьми. В этот момент прозвенел обеденный колокол, и услужливый старший официант, который с глубокими поклонами помогал отъезду путешественников, ворвался в комнату.

«Кто этот джентльмен, который только что ушел?» — спросил я.

«Его превосходительство, граф Дж——», — ответил человек. Это было имя венгерского дворянина огромного богатства и репутации почти европейской как одного из самых модных и успешных ловеласов распутной австрийской столицы.

«А его спутница?»

«Знаменитая актриса, фрейлейн Зендель».

Если бы хитрый, но неудачливый Ван Хаубитц был постоянным читателем Theater Zeitung, или Журнала театров, он увидел бы в следующем номере после того, из которого он почерпнул информацию относительно подтвержденной популярности и выгодного ангажемента мадемуазель Зендель, следующий короткий, но важный абзац:—

«Erratum. — В нашем вчерашнем выпуске произошла ошибка, возникшая из-за сходства имен. Это фрейлейн Амелин Зендель завершила с венским театром ангажемент, одинаково выгодный для нее и для директора. Ее старшая сестра, фрейлейн Эмили, продолжает ангажемент, который она уже занимала в течение двух сезонов в качестве субретки-статистки. Сумма, указанная вчера как ее жалованье, была бы верной при вычитании нуля. Талант не всегда передается в семьях».

Этот добродушный абзац, очевидно, вышедший из-под пера угрюмого помощника редактора, уязвленного критикой за свою оплошность, допущенную накануне, попался мне на глаза лишь некоторое время спустя, поэтому ответ официанта на мой вопрос о попутчике графа Дж. привел меня в полное замешательство и погрузил в океан догадок. На самом деле мое любопытство было настолько сильно раззадорено, что вместо того, чтобы воспользоваться отсутствием голландца и сбежать из отеля, я сел обедать, твердо решив не уезжать, пока не узнаю разгадку этой тайны. Ждать пришлось недолго. Обед только закончился, когда я получил записку от Ван Хаубитца, который настоятельно просил меня зайти. Я застал его одного: он сидел за столом, подперев подбородок рукой, а на его раскрасневшемся лице были написаны гнев, стыд и досада. На столе рядом с флаконом нюхательной соли стоял стакан, наполовину наполненный водой; входя, я был почти уверен, что слышу всхлипывания из соседней комнаты, которые, впрочем, стихли, как только я заговорил. Очевидно, здесь произошла бурная сцена. Ее причину Ван Хаубитц объяснил мне, поначалу довольно путано, ибо при каждой попытке изложить обстоятельства он прерывал себя вспышками ярости. Из-за этого прошло немало времени, прежде чем я смог составить ясное представление о сути дела. Когда же это удалось, я едва мог удержаться от сочувствия к несчастному интригану, хотя, по правде говоря, он вполне заслужил постигшее его разочарование. Никогда еще не было более яркого примера того, как излишняя хитрость перехитрила сама себя, ибо мадам Зендель и ее дочь не прибегали ни к какому обману. Они, несомненно, приписывали себе немалую ловкость и еще большую удачу в том, что заманили богатого банкира, у которого дукатов было больше, чем ума, в свои брачные сети; и, без сомнения, фрейлейн Эмилия надела свои лучшие наряды, приготовила самые милые улыбки и самые подходящие чепчики, чтобы заманить льва в ловушку. Но ни мать, ни дочь ни на мгновение не предполагали, что Ван Хаубитц принял последнюю за знаменитую и успешную актрису, чье имя было известно по всей Германии, в то время как имя бедной Эмилии, чьи таланты были весьма скромны, едва ли выходило за пределы кулис и артистической уборной театра, где она играла незначительные роли за скромное вознаграждение в сто флоринов в месяц. Вовсе не гордясь своим положением актрисы, которое казалось еще более низким по сравнению с блестящим успехом сестры, Эмилия редко упоминала о театральных делах с тех пор, как познакомилась с Ван Хаубитцем. Со своей стороны, хитрый голландец, осознавая свои истинные мотивы и стремясь скрыть их, воздерживался от любых прямых упоминаний о великих талантах мадемуазель Зендель и их прибыльных результатах, довольствуясь общими комплиментами, которые принимались за чистую монету, не подвергаясь тщательной проверке. Если он никогда не слышал, чтобы его жена или теща упоминали Амелину, то это потому, что они были в наихудших отношениях с этой молодой особой, которая почти с самого начала своего появления на подмостках жила под покровительством утонченного распутника, графа Дж., на которого, как говорили, она оказывала необычайное влияние. Когда она вступила в эту связь, мадам Зендель, которая, несмотря на подозрения в использовании румян и искусственных цветов, придерживалась весьма строгих понятий о приличиях, написала ей письмо с яростными упреками, отреклась от нее как от дочери и запретила Эмилии поддерживать с ней какое-либо общение. Эмилия, против добродетели которой никто никогда не мог сказать ни слова, со скорбью подчинилась; и после двух или трех безуспешных попыток Амелины смягчить гнев матери всякое общение между ними прекратилось. Их следующая встреча была той самой, на которой присутствовали Ван Хаубитц и я. Ее необычность, обморок мадам Зендель и сходство между сестрами привели к расспросам и объяснениям; и голландец обнаружил, к своему невыразимому отвращению и ужасу, что обременил себя женой, которая ему была безразлична, и тещей, которую он ненавидел, чей совокупный доход составлял, по их словам, сто пятьдесят фунтов стерлингов в год. В первом приступе ярости он попрекнул их ошибкой, которую они совершили, думая, что заполучили влюбленного миллионера, объявил себя должником, лишенным наследства нищим; и, наконец, силой своих упреков и проклятий выгнал их, дрожащих и плачущих, из комнаты.

Ван Хаубитц послал за мной, чтобы умолять о совете в своем нынешнем затруднительном положении; но был настолько сбит с толку страстью и ошеломлен этим внезапным пробуждением от своей мечты об успехе и процветании, что едва ли был в состоянии прислушаться к голосу разума. Его сожаления были настолько отвратительно эгоистичны, его нападки на невинную причину его разочарования настолько яростны и незаслуженны, что я оставил бы его на произвол судьбы и его собственных решений, если бы не подумал, что мой уход только ухудшит положение бедной девушки, которая так безрассудно связала себя с охотником за приданым. Поэтому я остался; через некоторое время он стал спокойнее, и мы обсудили различные планы на будущее. По моему предложению на совещание были приглашены мадам Зендель и ее дочь. Старая дама была угрюма и напугана, едва открывала рот; Эмилия же, напротив, произвела на меня более благоприятное впечатление, чем когда-либо прежде. Теперь я увидел то, чего не подозревал раньше: она была действительно привязана к Ван Хаубитцу; до сих пор я принимал ее за обычную авантюристку, рассчитывающую на его предполагаемое богатство. Она говорила с ним ласково и нежно, улыбалась сквозь слезы, вызванные его недавней грубостью, и явно дрожала каждый раз, когда мать открывала рот, боясь, что та выскажет упрек или напомнит о его бессердечном двуличии. Она старалась говорить уверенно и бодро о будущем. Они должны немедленно ехать в Вену, сказала она; там она будет усердно заниматься своей профессией; директор театра почти пообещал ей прибавку к жалованью через год — она была уверена, что заслужит ее, а тем временем Ван Хаубитц со своими способностями не может не найти какую-нибудь прибыльную работу. Ему нужно избавиться от акцента, добавила она с улыбкой (он говорил на беглом, но совершенно ужасном жаргоне, смешивая голландский и немецкий), и тогда он мог бы выйти на сцену, где, она была уверена, его ждал бы успех. Это последнее предложение было сделано робко, словно она боялась задеть гордость гуляки, предлагая такой план. Во всем, что она говорила, не было ни слова, ни интонации упрека, и я от всего сердца простил ей то кокетство, жеманство и вульгарность, которые замечал в ней раньше, в знак признания интуитивной деликатности и добрых чувств, которые она теперь проявила. Поистине, подумал я, унизительно для нас, бородатой и низшей половины человечества, сравнивать наш гнусный эгоизм с прекрасной самоотверженностью женщины, проявленной даже этой бедной актрисой.

Мадам Зендель отнюдь не была согласна с проектом своей дочери. «Горшки с мясом» Амстердама имели для нее привлекательность, гораздо большую, чем существование в борьбе и неизвестности в Вене. Она явно опиралась на надежду на примирение между Ван Хаубитцем и его отцом и довольно прямо намекала на эффект, который может произвести личная встреча с непреклонным банкиром. Я видел, как она выстраивала дела в своей чудной старой голове по одобренному театральному принципу: раскаявшийся сын и очаровательная невестка бросаются к ногам оттаивающего отца, который, приложив платок к глазам, одаривает их рыдающим благословением и щедрой субсидией. К моему удивлению, Ван Хаубитц также, казалось, был склонен возлагать надежды на обращение к отцу, возможно, как утопающий хватается за соломинку. Он мог думать, что его брак, каким бы неосмотрительным он ни был, будет принят как некоторая гарантия будущей оседлости или, по крайней мере, воздержания от расточительного образа жизни, который до сих пор разрушал всякое доверие к нему. Он вряд ли мог ожидать, что его союз с нищей актрисой восстановит его в милости отца; но он, вероятно, воображал, что сможет вытянуть небольшую ренту как условие проживания вдали от друзей, которых он опозорил. Он спросил меня, что я думаю об этом плане. Я, конечно, не стал отговаривать его от его принятия и в целом счел это его лучшим шансом, ибо действительно не видел другого. После некоторых раздумий и обсуждений он, казалось, почти принял решение, когда меня позвали к моим друзьям, вернувшимся из поездки.

Я уже ложился спать в ту ночь, когда Ван Хаубитц постучал в мою дверь и вошел в комнату с поникшим и удрученным видом, совсем не похожим на его обычную шумную и стремительную манеру.

— Я уезжаю в Голландию, — сказал он. — Это мой единственный шанс, каким бы плохим он ни был.

— Я искренне желаю вам успеха, — ответил я. — В любом случае, не отчаивайтесь; что-нибудь да подвернется. Вы говорили, что у вас есть друзья на родине. Они помогут вам найти занятие.

Он покачал головой.

— Хорошие друзья за бутылкой и костями, — сказал он, — но бесполезные в такой беде. Достаточно приятные ребята, но прохвосты, как... — он хотел добавить «я сам», но не стал. — Я пришел попрощаться, — продолжил он. — Я должен уехать до рассвета. У меня долги во Франкфурте, и если мой отъезд станет известен, у меня на хвосте будет дюжина кредиторов. Беда не приходит одна. Что касается уплаты, то об этом не может быть и речи. У нас на всех едва хватает денег, чтобы добраться до Амстердама. А там — à la grace de Dieu! Но признаюсь, надежды у меня мало. Спасибо за ваш совет — и за сочувствие тоже, ибо я видел сегодня утром, что вы жалели меня, хотя и не считали, что я заслуживаю жалости. Что ж, возможно, и так. Да благословит вас Бог.

Он уже выходил из комнаты, но вернулся.

— Кажется, вы говорили, что собираетесь остановиться в Кобленце перед возвращением в Англию?

— Вероятно, я пробуду там несколько дней ближе к концу месяца.

— Хорошо. Если мне повезет, вы получите от меня известие. Какой у вас там адрес?

— Poste restante меня найдет, — ответил я, не очень жаждая переписки и не желая давать более точный адрес.

Ван Хаубитц кивнул и ушел. За завтраком на следующее утро я узнал, что голландский барон, как называл его официант, уехал на рассвете.

Первые дни октября застали меня все еще в Кобленце, где я бродил по долинам и виноградникам, не желая менять их на осенние туманы и пустоту Лондона. Однако я был вынужден вернуться; и я пытался утешить себя в этой необходимости, обнаружив, что зеленый Рейн стал коричневым, деревья — скудными на листву, а вечера — длинными и холодными. Я ничего не слышал о Ван Хаубитце и перестал думать о нем, когда, прогуливаясь в сумерках накануне дня, назначенного для моего отъезда, внезапно столкнулся с ним. Он только что прибыл на пароходе, идущем вверх по течению; его жена и теща были с ним, и они собирались войти в третьеразрядную гостиницу, которую два месяца назад он счел бы оскорблением, если бы его попросили ее посетить. Я был потрясен переменой, произошедшей со всеми тремя. За пять недель они постарели на пять лет. Эмилия утратила свою свежесть, ее глаза — блеск; и печальная улыбка, с которой она приветствовала меня, заставила мое сердце сжаться. Округлые щеки мадам Зендель опали, она выглядела сердитой, желчной и еще более пропитанной табаком, чем прежде. Ван Хаубитц был худ и изможден, его волосы и усы, прежде блестящие и ухоженные, были всклокочены и запущены, его одежда, когда-то такая щегольская и тщательно подобранная, была грязной и неопрятной. Мое воображение нарисовало мне быстрый и яркий эскиз тревог, разочарований и душевных мук, которые, больше, чем какие-либо реальные физические лишения, произвели столь значительную перемену за столь короткое время. Ван Хаубитц вздрогнул, увидев меня, и замедлил шаг, словно не желая входить в обшарпанный отель в моем присутствии. Колебание было мгновенным. — Хуже, чем те места, где мы обычно встречались, — сказал он с горькой улыбкой. — Я не буду приглашать вас в эту конуру. Подождите мгновение, и я прогуляюсь с вами.

Как бы плохо я ни думал о Ван Хаубитце и как бы ни был не расположен поддерживать знакомство с таким беспринципным авантюристом, у меня не хватило духу, видя его таким несчастным и опустившимся, сразу повернуться к нему спиной. Поэтому я вошел в отель и подождал в общей комнате. Через несколько минут он появился с двумя дамами, и мы все четверо направились в сторону Рейна. Я не стал спрашивать голландца о результатах его поездки. Это было излишне. Его удрученный вид и общий облик говорили историю разочарования, унизительных прошений, которые были сурово отвергнуты, исчезнувших надежд и безрадостного будущего. Он молчал, пока мы проходили сотню ярдов, а затем, оставив жену и тещу вне пределов слышимости, внезапно начал рассказ о своих злоключениях. Как я и предполагал, он полностью провалил попытку смягчить отца, который был в ярости от его дерзости появиться перед ним и чей гнев удвоился, когда он услышал о его злополучном браке. К несчастью для Ван Хаубитца, ювелир и некоторые другие торговцы во Франкфурте, как только узнали о его отъезде, переслали свои счета на адрес амстердамской фирмы; и хотя его отец не имел ни малейшего намерения их оплачивать, он был крайне разгневан тем пятном, которое таким образом легло на его дом и имя. Короче говоря, неудачливый артиллерист сразу понял, что у него нет шансов получить ни крейцера, ни малейшего одобрения со стороны отца. Его обращения к братьям и одно-два к более дальним родственникам были столь же безуспешны. Все были возмущены его беспорядочным образом жизни, сердиты из-за его женитьбы, не верили его обещаниям исправиться; и, проведя жалкий месяц в Амстердаме, он отправился сопровождать жену в Вену, куда она была вынуждена вернуться под угрозой штрафа и потери контракта. Хотя они жили в строжайшей экономии — на хлебе и воде, как выразился Ван Хаубитц, — их финансы были полностью истощены пребыванием в дорогой голландской столице, и только продав все безделушки и излишества (а также, я боялся, и предметы первой необходимости, когда вспомнил скудный багаж, который привезли с ними с лодки), они добыли средства на путешествие самым дешевым и скромным образом, с удручающей уверенностью, что прибудут в Вену без гроша. Ван Хаубитц рассказал мне все это и многие другие подробности с видом мрачного уныния. Он был безнадежен, убит горем, в отчаянии; и некоторые обстоятельства его положения, которые некоторые сочли бы облегчающими, в его глазах лишь усугубляли его. Он мало говорил о своей жене; но из того, что прорвалось, я легко понял, что она проявила силу духа, добрые чувства и привязанность к нему и была готова бороться рядом с ним за скудное и с трудом заработанное пропитание. Его эгоистичные заботы и раздражительное настроение мешали ему оценить или ответить на ее привязанность, и он смотрел на нее как на обузу и помеху, без которой он мог бы снова подняться в мире. Он всегда питал уверенную надежду обогатиться женитьбой; и эта надежда, которая поддерживала его во многих трудностях, теперь исчезла. Из того, что он сказал, я заподозрил, что он прощупывал Эмилию на предмет развода, который так легко получить в Германии, и что она проявила решительное сопротивление. Она явно обладала твердостью характера, которая была сильнее порывистости и насилия ее мужа.

— У меня остался один ресурс, — сказал Ван Хаубитц. — Я обдумывал его последние два дня и почти решил прибегнуть к нему.

— Что это? — спросил я.

— Если я решусь на это, — ответил он, — вы скоро узнаете. Это достаточно отчаянный шаг.

Мы незаметно замедлили шаг, и в этот момент подошли дамы. Ван Хаубитц сделал жест, выражающий нетерпение из-за прерывания.

— Подождите меня здесь, — сказал он и отошел. Не размышляя о причине его отсутствия, я остался стоять и завел разговор с дамами. Мы были на набережной. Ночь была мягкой и спокойной, но пасмурной и необычайно темной. В нескольких футах под нами катилась темная масса Рейна, слегка вздувшаяся от недавних дождей. Свет из соседнего окна освещал это место и отбрасывал мерцающий отблеск на воду. Не желая касаться их несчастий, я заговорил с Эмилией на какую-то общую тему. Но мадам Зендель была слишком поглощена своими бедами, чтобы терпеть любой разговор, который не относился к ним напрямую, и она вмешалась с длинной историей обид, черствости амстердамских родственников, жестокости положения Эмилии, беспомощности ее зятя и множества других вещей, в ворчливом тоне и с пугающей беглостью. Бедная дочь, я ясно видел, съеживалась под этим натиском. Я ждал малейшей возможности прервать нескромную старую даму и вернуться к обыденности, когда до моих ушей донесся отдаленный всплеск воды. Женщины тоже услышали его, и в тот же миг предчувствие беды охватило нас всех. Мадам Зендель внезапно замолчала и затаила дыхание; Эмилия смертельно побледнела и, не говоря ни слова, полетела вдоль набережной в сторону звука. Она прошла всего несколько ярдов, когда силы изменили ей, и она упала бы, если бы не моя поддержка. Раздался крик и шум бегущих людей. Оставив мадам Ван Хаубитц на попечение матери, я быстро побежал вдоль берега реки и вскоре достиг места, где глубокая вода стонала и бурлила у перпендикулярной набережной. Здесь собралось несколько человек, которые торопливо разговаривали и указывали на реку. Другие прибывали каждую минуту, и две лодки были поспешно спущены на воду с соседнего причала.

— Человек в реке, — был ответ на мой поспешный вопрос.

Было так темно, что я не мог различить лиц рядом с собой, а на расстоянии нескольких ярдов едва можно было разглядеть даже очертания предметов. Поблизости не было домов, и прошло несколько минут, прежде чем принесли огни. Наконец несколько лодок отчалили, а люди, стоявшие на носу, держали факелы и фонари высоко в воздухе. Тем временем я расспросил очевидцев, но получил мало информации; никакой о том, с кем произошел несчастный случай. Человек, поднявший тревогу, возвращался после того, как пришвартовал свою лодку к соседнему причалу, когда заметил фигуру, движущуюся вдоль набережной на небольшом расстоянии перед ним. Фигура исчезла, последовал тяжелый всплеск, и лодочник побежал вперед. Он никого не видел ни на берегу, ни в потоке, но услышал звук, как будто кто-то отбивается и борется в воде. Узнав это, я прыгнул в лодку, которая как раз отчаливала, и приказал гребцам плыть вниз по течению, держась на небольшом расстоянии от набережной. Течение было сильным, и я не сомневался, что утопающего унесло им. Двое энергичных гребцов налегали на весла, пока лопасти не сгибались, и лодка, подгоняемая потоком, летела по воде. Третий человек держал факел. Я напрягал глаза в темноте. Вскоре небольшой предмет проплыл в нескольких футах от лодки, которая быстро проходила мимо него. Он блеснул в свете факела. Я ударил по нему багром и втащил на борт. Это была мужская фуражка, покрытая клеенкой, и я вспомнил, что Ван Хаубитц носил такую. Сняв чехол, я увидел офицерскую фуражку с вышитой гранатой на передней части. Мои сомнения, слабые до этого, полностью рассеялись.

Когда поиски, ставшие почти безнадежными из-за крайней темноты и силы течения, были наконец прекращены, я поспешил в отель и спросил мадам Зендель. Она вышла ко мне в состоянии сильного волнения. Ван Хаубитц не вернулся, но она думала об этом меньше, чем о состоянии своей дочери, которая, придя в себя после долгого обморока, была почти в невменяемом состоянии от беспокойства. Она знала, что кто-то утонул, и ее сердце подсказывало ей, что это ее муж. Фуражка, которую мадам Зендель сразу узнала, устранила всякую неопределенность. Единственная оставшаяся надежда заключалась в том, что Ван Хаубитц, хотя его быстро унесло силой течения, смог удержаться на поверхности и выбрался на берег на значительном расстоянии вниз по реке или был подобран проходящей мимо лодкой. Но это была очень слабая надежда, и с моей стороны, и по более чем одной причине, я не возлагал на нее никаких надежд. Я оставил мадам Зендель, чтобы она сообщила печальное известие дочери, и пошел домой, пообещав зайти утром.

Как я и ожидал, о Ван Хаубитце ничего не было слышно, и никаких следов его не было найдено, кроме фуражки, которую я подобрал. Несомненно, Рейн унес его безжизненное тело в страну его рождения. На следующий день Кобленц гудел о смерти несчастного голландца. Будучи чужестранцем и не знакомым с местностью, он, как предполагалось, случайно упал с набережной. Я думал иначе; и я знал, что так же думали мадам Зендель и Эмилия. Я видел первую рано на следующий день. Она была очень подавлена из-за дочери, которая провела бессонную ночь, была очень слаба и страдала, но, тем не менее, настаивала на продолжении своего путешествия на следующее утро.

— Мы должны ехать, — сказала ее мать. — Если мы задержимся, Эмилия потеряет свой контракт, а как мы обе сможем жить на мой скудный доход? Слезами его не вернешь, даже если бы он того стоил. Подумать только, сколько страданий он нам причинил!

Я рискнул намекнуть на вопрос об их средствах для продолжения путешествия. Старая дама поняла намерение и приняла его благосклонно. — Но ей не нужна была помощь, — сказала она; — Ван Хаубитц (и это подтвердило наше сильное подозрение в самоубийстве) отдал их небольшой запас денег на хранение жене всего за несколько часов до своей смерти.

В тот же день я уехал из Кобленца в Англию.

В одну из сред нынешнего года, насладившись великолепной игрой Буффе в двух его лучших ролях, я на мгновение остановился, чтобы поговорить с другом в переполненном фойе театра Сент-Джеймс. Пока я был занят этим, я почувствовал, что стал объектом внимания двух человек, которых, как мне смутно казалось, я уже видел раньше, но когда или где, или кем они могли быть, я не имел ни малейшего представления. Один из них был приятного вида мужчина средних лет с лысой головой, гладко выбритым лицом и начинающимся животиком. Его цвет лица был чистым и здоровым, выражение лица — добродушным, весь его облик свидетельствовал о жизни, свободной от забот, ночах крепкого сна и днях спокойного наслаждения. Его лицо было слишком холеным, чтобы быть очень выразительным, но в глазах был проницательный, быстрый взгляд, и я решил про себя, что это богатый немецкий купец или фабрикант (некоторые мелкие особенности костюма выдавали иностранца), приехавший показать Лондон своей жене — миловидной фрау, полной, белокурой, но на несколько лет моложе сорока, — которая сопровождала его и которая, как и ее вторая половина, казалось, удостаивала меня весьма пристальным вниманием. Моя беседа закончилась, и я уже выходил из театра, когда гладкая мягкая рука была нежно просунута под мою. Это был мой друг, толстый иностранец. Я напряг глаза и память, но тщетно; я чувствовал себя очень озадаченным и, несомненно, выглядел так, ибо он улыбнулся и, подавшись вперед, прошептал мне на ухо имя. Это было имя Ван Хаубитца.

Я вздрогнул, посмотрел снова, усомнился и наконец убедился. Без усов и бакенбард, которые были гладко выбриты, и половины волос, остаток которых значительно поседел; плюс степень полноты, какой я никогда не считал способным достичь худощавого лейтенанта артиллерии; его разгоряченный, загорелый цвет лица и рассеянный вид, сменившиеся свежим цветом и благодушным спокойствием; голландец, которого я оставил на Рейне, стоял рядом со мной в фойе французского театра. Я повернулся к даме: она изменилась меньше, чем ее спутник, и теперь, когда я был на верном пути, я узнал Эмилию Зендель. К этому времени мы были уже на улице. Ван Хаубитц помог жене сесть в экипаж.

— Пойдемте поужинать с нами, — сказал он, — и я все объясню.

Я механически подчинился и менее чем через три минуты, все еще лишенный дара речи от изумления, вышел у дверей модного отеля на улице, прилегающей к Пикадилли.

Несколько строк передадут читателю суть долгого разговора, который не давал воскресшему голландцу и мне лечь спать целых два часа после нашей неожиданной встречи. Я был прав, полагая, что он добровольно бросился в реку; но ошибался в своем убеждении, что он замышлял самоубийство. Будучи отличным пловцом, он вошел в воду, чтобы избавиться от жены. Он, конечно, мог бы выбрать более сухой метод и ускользнуть от нее ночью или в дороге; но она проявляла, всякий раз, когда он упоминал о возможности их разлуки, такую решимость оставаться с ним, несмотря на все риски и жертвы, что он был уверен, что она будет преследовать его, как только обнаружит его отсутствие. Он вынашивал дикий план вернуться в Амстердам и преследовать свою семью до тех пор, пока они, просто от усталости и досады, не снабдят его средствами на снаряжение для поездки на Суматру. Там он надеялся поправить свое состояние, так как слышал, что другие, не обладающие большими способностями или лучшим характером, чем он, уже сделали это. Более экстравагантного проекта никогда не было создано, и, действительно, все его действия в течение шести недель, последовавших за его женитьбой, были более или менее эксцентричными и необдуманными. Это он признал, рассказывая их мне, и, вероятно, не был бы прочь списать их на счет настоящего психического расстройства. Единственным искупающим моментом в его поведении в тот, самый черный период его жизни, было то, что он, как я уже упоминал, оставил деньги, которые у него были, жене и ее матери, оставив лишь несколько флоринов на свое собственное содержание.

С ними в кармане он предложил отправиться пешком в Амстердам. Высадившись на правом берегу Рейна, он шел большую часть ночи, так как это был лучший способ высушить промокшую одежду. Когда усталость наконец заставила его остановиться, было еще не рассвело, ни один дом не был открыт, и он бросился на солому в фермерском дворе. Он проснулся в сильной лихорадке, результате погружения в воду, воздействия стихии и усталости, подействовавших на организм, разогретый и ослабленный тревогой и душевными страданиями. Он получил приют на соседней ферме, чьи добросердечные обитатели заботливо ухаживали за ним несколько недель, в течение которых его жизнь не раз оказывалась под угрозой. Его выздоровление было долгим, и только к концу года он смог возобновить свое путешествие на север, короткими этапами, в основном пешком. Как бы ни были неблагоприятны его перспективы, его счастливая звезда еще не закатилась. Сама эта болезнь, вызвавшая задержку, была удачей. Если бы он сразу отправился в Голландию, его семья, в надежде избавиться от него навсегда, вероятно, дала бы ему небольшую сумму, необходимую для снаряжения в Индийский архипелаг, и он уплыл бы туда до 31 декабря, в день, когда его отец, жизнелюб и убежденный поклонник Бахуса, ел и пил до такой степени, чтобы отпраздновать уход старого года и начало нового, что упал по дороге в свою спальню в громоподобном припадке апоплексии и был трупом до утра. В день его похорон Ван Хаубитц, сбивший ноги и изможденный, доведенный до последнего пфеннига, устало вошел в город Амстердам. Там его ждал большой сюрприз.

— Ваш отец не лишил вас наследства? — воскликнул я, когда голландец сделал минутную паузу в этом месте своего рассказа.

— Он оставил завещание, передающее все его имущество моим братьям, и даже не упомянул меня. Но была упущена небольшая формальность, которая сделала документ не более ценным, чем пергамент, на котором он был написан. Не хватало подписи. У моего отца была слабость, не такая уж редкая, не любить все, что напоминало ему о его смертности. Он вообразил бы себя ближе к могиле, если бы подписал свое завещание. И так он откладывал до тех пор, пока не стало слишком поздно. Я оказался совладельцем вместе с моими братьями. Большая часть крупного капитала моего отца была вложена в его банк и в обширные финансовые операции, которые необходимо было бы ликвидировать с немалым ущербом, чтобы произвести раздел, предписанный законом. Видя это, я предложил своим братьям принять меня в качестве партнера в фирме с условием, что я не буду принимать активного участия в ее управлении, пока мое знание дела и твердость поведения не дадут им необходимого доверия ко мне. После некоторых раздумий они согласились на это; и три года спустя их мнение обо мне изменилось настолько, что двое из них удалились в свои загородные поместья, оставив мне главное управление делами.

— А мадам Ван Хаубитц; когда она воссоединилась с вами?

— Сразу же, как только произошла перемена в моей судьбе. Каким бы безрассудным я тогда ни был и каким бы совершенно лишенным чувств вы меня ни считали, я не мог вспоминать без волнения о бескорыстной привязанности, деликатности и самоотверженности, которые она проявила при обнаружении моих истинных обстоятельств. Во время моей долгой болезни у меня было время поразмыслить, и когда я покинул свою больничную койку на той грубой, но гостеприимной немецкой ферме, это было как раскаяние в прошлых проступках и с твердой решимостью искупить их. Через неделю после похорон отца я был уже на пути в Вену, чтобы забрать Эмилию в тот роскошный дом, на который она рассчитывала, когда вышла за меня замуж. Ее радость при виде меня едва ли увеличилась, когда она услышала, что я теперь действительно тот богатый банкир, за которого она поначалу меня приняла.

— А мадам Зендель?

— Вернулась с нами в Амстердам. В старой даме было что-то хорошее, и, воруя ее искусственные цветы, ограничивая ее нюхательный табак и вымачивая ее в чае, ее можно было сделать вполне сносной. До самой своей смерти, которая произошла пару лет назад, она проводила время попеременно с нами и своей младшей дочерью.

— Она примирилась с мадемуазель Амелиной?

— Амелина все это время была графиней Дж. Они были тайно женаты. По определенным семейным причинам граф поставил условие, чтобы их союз некоторое время держался в секрете. Видя, что ее двусмысленное положение и недовольство матери подрывают ее здоровье и дух, он объявил о своем браке. Она оставила сцену, чтобы стать правящей красавицей в лучшем обществе Австрии, леди полудюжины замков и суверенной госпожой стольких же тысяч венгерских мужиков.

Ван Хаубитц некоторое время оставался в Лондоне, и я часто видел его. Он изменился в характере так же сильно, как и во внешности. Суровые уроки, полученные примерно в период нашего первого знакомства, произвели на него сильное впечатление; а летний прилив процветания, внезапно наступивший, позволил ему реализовать добрые намерения и почетные решения, которые холодное течение невзгод могло бы заморозить в зародыше. Некоторые из тех, кто читает эти строки, могут иметь случай, посещая страну, заклейменную ворчливым французом как землю канардов, каналов и канальи, получить наличные в оживленной конторе и гостеприимство в княжеском особняке одного из ее самых уважаемых банкиров. Никто, я твердо уверен, не разглядит в их любезном и примерном хозяине ни малейшего следа тех постыдных импульсов и злых страстей, которые запятнали раннюю жизнь «Моего друга голландца».

Отпечатано Уильямом Блэквудом и сыновьями, Эдинбург.