««Сломленный»: Человек без гроша»

В Омахе той ночью не было места для бездомного — даже в городской тюрьме. Шла забастовка.

ГЛАВА XIII Сан-Франциско — миссия, тюрьма и бездомные

«Свободу пленникам и открытие темницы узникам». — Исаия 61:1.

Получив много писем с Тихоокеанского побережья с приглашением приехать туда и наслышавшись о том, что это настоящая Мекка для странствующих рабочих, я почувствовал непреодолимое желание исследовать этот «торговый центр» западного побережья. Я уже обратился за помощью в Солт-Лейк-Сити, поэтому отправился прямиком из Денвера к «Золотым Воротам». Я прибыл в Сан-Франциско, один из самых удивительных и красивых городов мира, в понедельник, 8 февраля, и сразу же приступил к серьезному изучению проблемы, ради которой приехал, — проблемы человека, который работает, но которому, возможно, не везет; безденежного человека, временно оставшегося без работы; несчастного юноши, ищущего заработок вдали от дома.

Я обнаружил, что колеса прогресса и промышленности в городе вращаются чрезвычайно активно и бойко; и все же я встретил огромное количество безработных. Бюро по трудоустройству были переполнены до отказа. Я выяснил, что руководители этих учреждений вполне готовы найти человеку работу за тридцать долларов в месяц при комиссии в два с половиной доллара или за пятнадцать долларов в месяц при комиссии в полтора доллара, но они наотрез отказывались пойти навстречу человеку, то есть довериться ему и подождать оплаты комиссии до получения им первой зарплаты.

Однажды утром я стоял в одном из бюро по трудоустройству в этом большом городе и насчитал там двести рабочих, ищущих работу. Рядом со мной был мальчик, голодный, бездомный, без гроша в кармане, который не мог устроиться на работу, потому что у него не было денег, чтобы заплатить за эту привилегию. Пока он не добудет нужную сумму, ему придется просить милостыню, воровать или продолжать голодать. Двумя ночами ранее он ночевал то в дверном проеме товарного склада, то в городской тюрьме, а предыдущую ночь провел в «бесплатной ночлежке» при миссии.

«Я не чист, — сказал он, — я грязный и оборванный, и никто не хочет иметь со мной дела», — и добавил: «Боже, если бы я только мог избавиться от вещей, которые мне дали прошлой ночью, без денег и без платы».

Я сказал ему: «Сходи в общественную баню», и он с ожиданием в глазах спросил: «Где она?». Я ответил: «Не знаю», на что он сказал: «Даже если бы я помылся, это единственная одежда, которая у меня есть, и ее нужно почистить».

Я сделал ровно то, что делают каждый день десятки тысяч добропорядочных граждан Сан-Франциско: я помог удовлетворить сиюминутные нужды этого мальчика; но это было напрасным усилием, и я знал это, ибо следующей ночью ему могло стать вдвое хуже, чем в эту.

Мальчик немного рассказал мне историю своей жизни и причину своего положения. Он рассказал об этом так ясно и прямо, что убедил меня в правдивости своих слов.

«Мой отец — торговец в Огайо, довольно состоятельный человек. У меня была должность помощника кассира и бухгалтера в одном из банков моего родного города с жалованьем семьдесят пять долларов в месяц. Хотя мне всего восемнадцать лет, я чувствовал, что способен на большее и должен зарабатывать больше денег. Учреждение, в котором я работал, посчитало, что не может позволить себе повысить мне зарплату, а поскольку у меня был друг, собиравшийся на Запад, и у меня, как и у всех восточных парней, была мечта о Западе, а также отличные рекомендательные письма, я подумал, что смогу улучшить свое положение, и уехал, направившись прямиком в Сан-Франциско. Мой билет, однако, был до Лос-Анджелеса».

«Проведя здесь десять дней, я обнаружил, что найти работу по моей специальности невозможно, даже если я предлагал работать за гораздо меньшие деньги, чем получал дома. Поняв, что мои деньги быстро тают, я отправился в Лос-Анджелес, где обнаружил еще более удручающую ситуацию, чем здесь».

«Я решил, что стерплю что угодно, прежде чем просить помощи у дома, поэтому наполнял свои письма рассказами о процветании и чудесных перспективах. Но в конце концов у меня закончились все деньги, а также личные вещи, включая хорошую одежду стоимостью двести долларов, которую ломбарды забрали за бесценок. Мой приятель вернулся на Восток, и тогда я начал искать хоть какую-то работу. Я отправился в сельскую местность. Лишения, которые я перенес, пытаясь выжить и найти работу в городах Калифорнии, могли бы заполнить целую книгу, но самым тяжелым испытанием было в Санта-Ане, где меня арестовали и бросили в тюрьму на десять дней за незаконное проникновение на железную дорогу Санта-Фе и бесцельное бродяжничество без видимых средств к существованию и без какой-либо цели. В тот день, когда меня арестовали в Санта-Ане, я потерял шляпу, и когда я выходил, шериф дал мне эту. Когда он мне ее давал, это была вполне приличная "крыша". И вот я вернулся сюда, и если завтра не найду хоть что-то, я пойду в армию. Им придется написать отцу и получить его согласие. Они позаботятся обо мне, пока не получат от него ответ. Прощай, старик, спасибо тебе, теперь я в порядке, пока не получу вестей из дома».

Перед нами был молодой человек, абсолютно трезвый, без единой вредной привычки, молодой человек с умом, силой и твердостью характера; именно такие парни нужны Калифорнии, она должна помогать им и удерживать их, но для него места не нашлось!

Остаток дня я бродил по улицам в поисках работы и, кажется, зашел в сотню мест, где велись работы, но везде, по-видимому, штат был укомплектован, и никто не хотел меня нанимать — по крайней мере, в тот день. В нескольких ресторанах мне предложили мыть посуду за еду.

Я мог бы просить милостыню, это правда, и меня бы не арестовали, так как мэр, избранный от рабочих, был в полном смысле слова гуманистом и вскоре после вступления в должность издал указ полиции не беспокоить никого на улице, кто просит подаяние. Когда ему возражали, он говорил: «Нас могут обманывать много раз, но я лучше помогу двадцати нечестным людям, чем откажу одному честному».

Дух благотворительности в Сан-Франциско был весьма заметен, и я спросил человека, который на моих глазах дал доллар просящему о помощи, почему этот дух так силен. Он ответил: «Если бы вы были здесь и пережили вместе с нами ужасное землетрясение, вы бы все поняли. В то время мы все зависели друг от друга. Мы все осознали, что значит остаться без крова. Мы не забыли».

Это наблюдение, по-видимому, относилось только к распоряжению мэра и к обычным гражданам, которых я встречал на улице; ибо я обнаружил, что религиозные организации — по крайней мере те, с которыми я столкнулся — были совсем иного толка и не отличались особой щедростью.

Наступала ночь. Для обездоленного человека это было крайне зловеще. Начался шторм, с дождем вперемешку со снегом и ледяным ветром с океана.

Мириады огней вспыхнули, словно всплеск радости, от паромной переправы до парка «Золотые Ворота», но они не несли тепла безденежному, легко одетому человеку. Окна ресторанов, казалось, светились от изобилия вкусностей. Я видел многих, очень многих парней и мужчин, а иногда и плохо одетую девушку, которые стояли и с тоской смотрели на заманчивые яства. Я видел одного молодого парня на Третьей улице, стоявшего перед дешевым, но очень чистым рестораном, окна которого были полны аппетитной, здоровой еды. Я остановился и стал наблюдать за ним. Среди проходящей толпы был рабочий с обеденным котелком. Молодой человек, как мне показалось, неохотно попросил у него десять центов. Рабочий зашагал дальше, но, пройдя всего несколько шагов, обернулся. Подойдя к парню, он обнял его за плечо и сказал: «Что бы ты сделал с десятью центами, если бы я их тебе дал?». Лицо безденежного человека просияло от радости и признательности за проявленное сочувствие, когда он сказал: «Я бы купил что-нибудь поесть». Рабочий дал ему четверть доллара, часть своего дневного заработка, и голодный человек вошел в ресторан и ел так, словно был лишен этого благословения очень долгое время. Когда рабочий пошел своей дорогой, я услышал, как он насвистывал мелодию далеко в конце улицы.

“The Small Dark Door Leads down under the Sidewalk and Saloon. San Francisco Free-flop of Whosoever-Will-Mission”

В этом эпизоде я в своем воображении увидел дух прекрасного муниципального ночлежного дома Сан-Франциско с его едой, кровом, баней и медицинской помощью, формированием характера, гражданской ответственности и содействием хорошему управлению. Я почувствовал, что дух доброты, проявленный тем рабочим, станет главной добродетелью этого нового и замечательного дома.

Становилось поздно. Я очень устал и знал, что должен найти укрытие от шторма. Я не стал бы просить никого на улице денег на ночлег. Кто-то из жалости мог бы отдать мне деньги, которые были ему самому нужны. Я решил сначала поискать какие-нибудь благотворительные учреждения, которые занимаются помощью нуждающимся. Но где они находятся, я мог узнать, только спросив у полицейского. Я должен был подойти к ним со всем тем страхом и ужасом, вызванным ожиданием зла, с которым все обездоленные люди в наших американских «городах свободы» привыкли сталкиваться со стороны полиции.

Я подошел к офицеру и спросил его: «Не подскажете, где можно найти бесплатный ночлег?»

Он не посмотрел на меня с подозрением; он не стал брать закон в свои руки, допрашивая меня прямо на улице; он просто по-доброму положил руку мне на плечо и сказал: «Это Керни-стрит. Идите прямо по Керни, пока не дойдете до Пасифик — вы не пропустите Пасифик-стрит — и увидите миссию "Кто хочет, тот придет". У них там есть что-то вроде "бесплатной ночлежки", но если они вас не примут, идите в городскую тюрьму».

Было одиннадцать часов, когда я подошел к миссии «Кто хочет, тот придет». Собрание только что закончилось. Я насчитал двадцать мужчин и парней, стоявших на улице перед зданием. Я подошел к одному из парней и спросил, где находится «бесплатная ночлежка». Он сказал: «Примерно в квартале отсюда». Я спросил его: «Каковы шансы получить бесплатную койку?». «Очень плохие, — ответил он, — мы все пролетели. Если хочешь койку, ты должен быть здесь, пойти на собрание, и если тебе повезет получить талон, то сможешь получить койку».

В этот момент я заглянул в дверь и прочитал надпись: «Приходящего ко Мне не изгоню вон». Изучая это заведение ближе, я обнаружил, что по виду оно напоминает настоящую «Иглу Клеопатры», буквально покрытую цитатами внутри и снаружи. Затем я спросил, где находится ночлежка и есть ли у человека хоть какой-то шанс получить койку без талона. Он ответил: «Можешь попробовать» и направил меня к «бесплатной ночлежке» в квартале отсюда, на углу. Там я встретил еще около двадцати мужчин, праздно стоявших вокруг. Увидев свет в дверях, я вошел, полагая, что вхожу в «бесплатную ночлежку», но оказался в негритянском салуне, который посещали исключительно чернокожие. Я снова вышел в толпу и подошел к худому, изможденному мальчику, который, очевидно, умирал от какой-то затяжной болезни. Я спросил его, где находится «ночлежка», и он указал на тротуар и сказал: «Она под ним, вход там, на углу». Я проскользнул туда и обнаружил очень узкую и почти отвесную лестницу, ведущую под тротуар в подвал под салуном. Эта лестница была буквально забита людьми, ищущими укрытия. Увидев, что больной мальчик вошел последним и что я могу вытолкнуть его обратно в ночь, я вошел, и когда обнаружилось, еще до того, как я едва успел войти, что у меня нет талона, какой-то здоровяк грубо толкнул меня к двери и громким голосом закричал: «Убирайся отсюда», и чуть не выбросил меня вверх по «золотой лестнице» обратно на улицу.

Здесь я обнаружил множество парней и мужчин, которые, как и я, слонялись без талонов и без крова. Я сказал одному из них: «Что нам делать с ночлегом?». Он ответил: «Скажу тебе: ты можешь попасть внутрь, если спустишься через тот люк, а как окажешься внутри, смешаешься с толпой, и тебя не заметят. Я пропустил троих парней таким образом на днях. Он очень тяжелый, но я подержу его, пока ты не спрыгнешь, если хочешь попробовать. Но, скажи, я хочу предупредить: если у тебя ничего нет и ты не хочешь, чтобы у тебя что-то появилось, лучше попробуй лесосклад. Там не так тепло, как внизу, но гораздо чище. Я иду туда».

Я, однако, был полон решимости увидеть этот единственный бесплатный ночлежный дом Сан-Франциско, но на мгновение заколебался. Я не был уверен, куда попаду, и если меня обнаружат, я не был уверен, что меня не убьют. Но мой страх быстро прошел, и я сказал: «Хорошо, поднимай», и я спустился вниз. Прыгать было недалеко, и я оказался в той части «райской ночлежки» под негритянским салуном, где ад наверху уже делал ночь отвратительной. Через щели в старом дощатом полу я видел свет, пробивающийся из салуна. Я не пытался искать койку. Все, что я хотел, — это сделать несколько записей и убраться оттуда.

Комната, в которой я оказался, была заполнена двухъярусными дощатыми нарами, верхние ярусы которых находились так близко к потолку, или полу салуна наверху, что человек мог только вползти в них. Некоторые из этих бедолаг пытались помыться под душем в углу, но даже если им удавалось получить это подобие бани, они были вынуждены снова влезать в свою грязную одежду или ложиться на еще более грязные нары. Некоторых мужчин под тротуаром я видел лежащими на старых газетах, разложенных на досках, немытыми и голодными в своем убожестве.

Выскользнув как можно быстрее и незамеченным, я вышел на улицу. Ночной воздух и открытая улица были как приятный сон, который приходит после часов бодрствования того, кто страдает.

В Армии спасения дежурный сказал мне, что не уполномочен ничего раздавать, и все, что мне оставалось, — это старая городская тюрьма.

Пробираясь по переулку, я оказался у Старой Бастилии Сан-Франциско. Тюремщик у двери сказал, что позволит мне лечь в тюремном блоке, но сначала должен убедиться, что у меня нет при себе ножа, пистолета или бритвы. Убедившись, что я не сбежавший сумасшедший или бандит с арсеналом, спрятанным под одеждой, меня передали надзирателю, который отвел меня в камеру ужасов — длинную комнату размером около шестидесяти на тридцать футов. В центре находился ряд больших камер, или «пьяных танков», в которые бросали несчастных обоих полов во всех стадиях безумия, от буйного белой горячки до полуидиотов, дерущихся пьяниц, смеющихся пьяниц, больных пьяниц и спящих пьяниц. Тюремщик, указывая на груду одеял, сказал: «Возьми одно из них и найди место, где его расстелить». Постояльцам разрешалось ложиться на каменный пол в узком проходе, окружавшем этот ряд камер. Проход был настолько узким, что им приходилось лежать в один ряд, что оставляло лишь достаточно места, чтобы пройти между ними и камерами. Я схватил одеяло; казалось, осталось только одно свободное место.

Если вы когда-нибудь были в сумасшедшем доме или в тюремном блоке государственной тюрьмы, где какой-нибудь необычный звук пугает и приводит в ужас заключенных, вы можете составить некоторое представление о том, что значит спать вокруг «пьяных танков» в городской тюрьме. Женщины с растрепанными волосами и в беспорядочной одежде умоляли, лепетали и просили выпустить их, заявляя, что не могут дышать, и пронзительными голосами кричали, что задыхаются. Как ни странно, эти женщины в ту ночь были более или менее утонченными в голосе и языке, и самые гнусные и вульгарные эпитеты, которыми их осыпали мужчины-отбросы в соседних камерах, не встречали ответа. Мужчины буйствовали, дрались, проклинали и стонали. Тюремщик был занят тем, что разнимал их. Когда он силой переводил агрессивного заключенного из одной камеры в другую, нога несчастного задела меня в бок, что оставило болезненное и жгучее воспоминание об этой ужасной ночи на несколько дней.

Когда раздался призыв к постояльцам уходить, это прозвучало как голос из самого присутствия Божьего. Каждому из нас дали по куску хлеба и чашке субстанции, называемой кофе. Тюремщик, Джордж Маклафлин, был человеком железной решимости и грубости, но в самых тяжелых обстоятельствах его действия по отношению к этим проблемным несчастным были чрезвычайно добрыми. Когда мы выходили из Старой Бастилии, он сказал каждому из нас слово на удачу и весело попрощался. Это была тюрьма, да, и ни один человек не может спать в тюрьме и сохранить свое самоуважение, но нам были рады, и нас не выгнали.

Сан-Франциско работает. Город отправил свою делегацию в Нью-Йорк, чтобы осмотреть его прекрасный и замечательный муниципальный ночлежный дом. Делегаты вернулись, полностью покоренные этой идеей. Скоро в Сан-Франциско появится свой муниципальный дом экстренной помощи.

ГЛАВА XIV Опыт в Лос-Анджелесе

«Вы не сыны ночи, ни тьмы». — 1-е Фессалоникийцам 5:5.

Одним из идеальных зимних субботних утр в Лос-Анджелесе я праздно прогуливался по улице, когда появилась бойкая, приятная на вид женщина, внимательно посмотрела на меня и спросила, не бездомный ли я. Добродушная дама с большой настойчивостью убеждала меня прийти в учреждение, в котором она была заинтересована и где, как она меня заверила, меня будут хорошо кормить и дадут кров столько, сколько я захочу остаться. Описание ее дома было таким приятным, а ее приветствие таким искренним, что я радовался мысли, что здесь, в гостеприимном Лос-Анджелесе, предусмотрен дом экстренной помощи для тех, с кем неблагоприятные обстоятельства обошлись неласково.

Я сразу заинтересовался приглашением, так любезно предложенным мне, и спросил добрую женщину, как мне добраться до «дома». Она начала с того, что сказала, на какой трамвай сесть. Я сказал: «Просто дайте мне улицу и номер, и я дойду пешком». Она ответила: «Я не могу этого сделать». Она объяснила мне, что дала бы мне на проезд, но ей не разрешено это делать. Чуть дальше по улице была другая женщина, которая могла бы и дала бы мне нужный никель. Идя дальше по улице, я услышал от человека, стоявшего на тротуаре, что на углу было несколько женщин, которые уговаривали мужчин прийти в бесплатный дом и раздавали деньги на проезд, но они не вернутся до следующего воскресного утра.

Следуя указаниям женщины, я сел в трамвай. Проехав, как я полагал, около двух миль, я спросил кондуктора, скоро ли мы будем на месте; он со смехом ответил: «Мы еще даже не начинали». И тут я обнаружил, что этот «дом» находится почти в четырех милях от места, где рабочие собирались в центре города. Четырехмильная прогулка — приятная перспектива для ослабленного голодом человека, возможно, к тому же больного!

Добравшись наконец до места, я обнаружил, что это учреждение каких-то религиозных энтузиастов. Там было много людей. Это был один из их праздничных дней, и обед подходил к концу. Меня радушно встретили и дали тарелку картофеля и фасоли. Чай, кофе и мясо, как я узнал, они считали греховными, слишком отдающими плотью.

Эта тарелка картофеля и фасоли, заявил лидер, была освященной пищей. В этот праздничный день был дождь из пирогов и тортов, но освященный пирог закончился. Нас пригласили остаться на четырехчасовой пир религиозного поклонения, за которым последует еще один пир съестного. Поскольку на это последнее развлечение ссылались много раз, у нас были основания полагать, что нас ждет настоящий Валтасаров пир. В каком-то сарае, после четырех долгих часов религиозного восхваления, в шуме голосов и пения, под висящими коллекциями костылей, трубок и бутылок, нас позвали на обещанный ужин. Обратно в банкетный зал? О нет! Мы вынесли скамейки без спинок из сарая и поставили их в ряд вдоль задней или кухонной двери дома. Я заметил, что мест было всего наполовину меньше, чем гостей, так что половина стояла, пока ждала, и прошло почти час с того момента, как мы начали собираться на столь разрекламированный «полноценный обед», прежде чем нас обслужили.

Погода изменилась. На закате солнца в южных субтропических климатах в середине зимы в воздухе чувствуется пронизывающий холод. Холодный туман и дождь — частое явление. С быстро наступающей ночью пришло ледяное туманное облако. Это было ужасающее, притягательное, душераздирающее, жестокое зрелище — эта компания из двухсот пятидесяти мужчин. Среди них не было женщин.

Когда эти обездоленные люди стояли там, полураздетые, окутанные испарениями наступающей ночи, я читал почти на каждом лице отчаяние и безнадежное горе. Я решил, что многие из них больны туберкулезом, или же худые изможденные лица могли быть свидетельством воздействия стихии и нужды. Я тоже страдал от холода и повернулся к крепкому, здоровому парню рядом со мной и сказал ему: «Эта чашка горячего кофе будет принята с радостью». В этот момент из кухни вышел дежурный с очень большим кувшином и наполнил его холодной водой из гидранта. Мой собеседник повернулся и со смехом заметил: «Джек, вот твой горячий кофе!». Затем появился главный лидер этой духовной благотворительности, потирая руки, и сказал навещающему брату, глядя на очередь: «Разве это не славно?».

После еще одной молитвы они подошли к нам, принеся то, что называли сэндвичами, по одному на каждого мужчину. Эти «сэндвичи» представляли собой два очень тонких ломтика хлеба, между которыми они положили немного кислого соуса, и к каждому давали чашку холодной воды. Изможденный человек с запавшими глазами и белыми дрожащими руками сказал мне: «Боюсь, на всех не хватит, и мы не получим». Но мы получили свои, и он проглотил его почти за один укус. Я держал свой, ожидая предлога отдать его ему, и вскоре он спросил меня: «Ты не собираешься есть свой?». Я ответил: «Нет, мне не нравится соус между хлебом». Я никогда не забуду, как жадно тонкая рука схватила ломтик, когда он воскликнул: «Я бы отдал целое состояние, если бы оно у меня было, за чашку горячего кофе!». И тут какой-то голодный бедолага подал голос, сказав: «Если бы Христос был сегодня на земле, я думаю, он бы заменил эту чашку холодной воды, поданную во имя Его, на горячий кофе». Я спросил этого голодающего человека, не может ли он найти работу и нет ли у него профессии. «Да, — ответил он, — я штукатур, но с тех пор, как стали использовать стальные планки, нам трудно получить работу, которую мы делали раньше. Кроме того, — продолжал он, — я уже не молод и не достаточно силен, чтобы постоянно работать, как мог когда-то, даже если бы у меня была работа. Я приехал сюда, полагая, что смогу получить работу, легкую работу, на открытом воздухе в фруктовых и апельсиновых рощах, что было бы полезно для моего здоровья, но фруктовый трест нанимает всех японцев, потому что может получить их дешевле, и, даже если я предлагал работать так же дешево, как они, они не хотят меня нанимать».

День закончился, и этот маленький поток отбросов Лос-Анджелеса поплыл обратно в город, чтобы бороться со случаем и удачей за место для сна.

Когда я впервые прибыл в «учреждение», я попросил разрешения остаться, пока не смогу помочь себе сам. Дежурный сказал мне, что увидит меня после службы. Поскольку мне больше ничего не сказали и никого из нас не уговаривали и не просили остаться, а мне нужно было найти что-нибудь поесть, я ушел. Когда мы уходили, каждому мужчине предложили никель на проезд, и я сказал помощнику, который раздавал никели: «Дадите мне еще один, чтобы вернуться? Мне нужно в город искать работу». Но я обнаружил, что он и подумать не мог о таком.

Без сомнения, в умах доверчивых богачей и благотворительно настроенных людей, которые жертвуют таким учреждениям, отчет об этом праздничном дне и о большом количестве «накормленных» должен был произвести большое впечатление. Эти люди тоже учили Христу, как они понимали или притворялись, что понимают Его. В этот день, если бы они нашли хотя бы одного человека с характером, достаточно сильным, чтобы принять и следовать прекрасной Жизни Христа, разве это не стоило того? С их точки зрения, да, но они совершенно упускали из виду грех продолжения пауперизации этих двухсот пятидесяти человек своей временной благотворительностью. Во время их четырехчасовых восхвалений, молитв и «свидетельств» не было сказано ни единого слова о причинах, которые заставили этих людей оказаться там. Не было упомянуто ни одного средства для изменения условий, ни слова не было сказано против методов, используемых религиозными обществами, миссиями, отдельными и ассоциированными благотворительными организациями, тюремными ассоциациями, обществами по предотвращению преступности и попрошайничества в их обращении с попрошайничеством.

Было уже темно, когда я снова добрался до города. Дождь прекратился, и мириады мерцающих огней наполнили город сиянием великолепия. Я начал проверку щедрости города Лос-Анджелеса по отношению к своим обездоленным бездомным. Как и в других городах, я встретил отпор во всех тех учреждениях и религиозных организациях, которые якобы существуют исключительно для помощи бездомным. Я перепробовал все, о которых слышал или о которых знала полиция. В конце концов, как и в других городах, я был вынужден обратиться в муниципальное здание, предназначенное для нарушителей закона и преступников. Сидя там в ожидании, пока тюремщик закроет меня, я думал об ужасной ночи, проведенной в «бычьих загонах» других мест — о нервной ночи, когда я был близок к обмороку в городской тюрьме Питтсбурга, и, последнее, но не менее важное, об этом сумасшедшем доме, Старой Бастилии Сан-Франциско. Когда я услышал лязг железных дверей и вдалеке проклятия мужчин и крики падших женщин, я сказал себе: «Я не думаю, что мне необходимо проходить через это ужасное испытание, чтобы донести до добрых людей Лос-Анджелеса потребность в муниципальном доме экстренной помощи», и я тихо уполз прочь.

В следующее воскресенье я выступил перед ИМКА и рассказал им о своем опыте в Лос-Анджелесе. Я говорил о том, как сначала пришел в одно очень известное учреждение и мне отказали в любых привилегиях менее чем за тридцать центов, настоящими деньгами. Я не назвал название заведения, и когда я закончил, один из офицеров этой организации встал и сказал: «Если бы мистер Браун пришел сюда, о нем бы позаботились». Я ответил: «Это было первое место, куда я пришел». После того как они перевели дыхание, он запинаясь сказал: «Но мистер Браун, вы не встретили нужного человека».

Я обнаружил в Лос-Анджелесе, как и в любом другом городе, который я посетил, что ИМКА — это не что иное, как клуб для богатых людей. Я обнаружил там людей, стоящих многие тысячи долларов, которые снимали там комнаты. Они платили от тридцати до пятидесяти долларов в месяц за свои комнаты. И я обнаружил там парней с небольшими зарплатами, которые тоже жили там, но питались один-два раза в день, чтобы иметь возможность платить за свою жалкую комнату.

ГЛАВА XV В Портленде

«Жить честно своим собственным трудом — какая милость Небес!» — Гюго.

«Скажите, где я могу найти адвоката?» На ломаном языке эти слова донеслись до меня от немецкого рабочего, который подошел ко мне из пятисот безработных, толпившихся на Второй улице в районе бюро по трудоустройству.

«Я адвокат, — ответил я, — в чем проблема?»

С забавным выражением лица, внимательно разглядывая мои синие джинсы, он сказал: «Вы не адвокат».

«Нет, — ответил я, — я не адвокат, но скажите мне свое имя и в чем ваша проблема, и, возможно, я смогу найти его для вас».

«Меня зовут Стив Гёбель. Ну, я скажу вам, я пошел туда, — указывая на бюро по трудоустройству неподалеку, — семь дней назад, и заплатил два доллара за работу в лесозаготовительном лагере Рейнир, в пятидесяти, может, семидесяти милях отсюда. Я заплатил за проезд туда. Я проработал шесть дней и шесть часов за один семьдесят пять в день, десять часов в день, потом они сказали мне, что я им больше не нужен. Я работал так тяжело под дождем и в сырости, и я износил свою одежду, и я платил пять долларов в неделю за жилье. Когда они сказали мне, что я им больше не нужен, они предложили мне три доллара за мои шесть дней и шесть часов работы. Я должен комиссару, как это называется, пятнадцать центов за немного табака. Потом они вычли из меня один доллар за больничный сбор и три доллара подушного налога, они говорят, или дорожного налога, и предложили мне три доллара. Я не взял эти три доллара — кто-то меня ограбил. У меня было немного денег. Я вернулся часть пути на лодке, насколько хватило моих маленьких денег, потом я дошел пешком обратно сюда. Я рассказал в офисе, как со мной обошлись, и они сказали: "Ничего страшного, мы найдем тебе другую работу", но я сказал, что шел всю ночь, я голоден, тогда они дали мне десять центов на завтрак».

Я отвел этого человека в офис городского прокурора и оставил его там, чтобы он рассказал свою историю. Позже я повторил эту историю одному из ведущих газетных авторов города. Он посмотрел на меня очень серьезно и сказал: «Вы думаете, что-то будет сделано по этому поводу?». Я посмотрел на него без ответа, и он продолжил: «Ничего не будет сделано. Здесь нет закона для бедняка».

MUNICIPAL Lodging House, New York City

Women’s and Children’s Dining Room

Человека ограбили настолько низким и трусливым образом, на который способен только самый развращенный дегенерат. Портленд помог сделать этого человека обездоленным, и теперь он вынужден просить милостыню, воровать или голодать, пока не найдет другую работу, или, возможно, от отчаяния покончит с собой. Подобный опыт в Портленде заставил многих сделать именно это. Несколько человек были найдены мертвыми в красивом зеленом сквере в самом сердце места отдыха Портленда, называемом Плаза, и вскрытие показало, что в их желудках ничего не было. И эти трагедии произошли почти на расстоянии броска камня от Общества благотворительности.

Огромная куча пропитанных водой и смолой обрубков растопочных дров была сложена перед домом № 10 по Северной Второй улице, японским рестораном. Некоторые из блоков были настолько тяжелыми, что их с трудом можно было нести даже по одному. Дрова принадлежали японцам. Старик, американец, лет шестидесяти с лишним, заносил их внутрь. Я спросил его, не нужен ли ему помощник. Он сказал: «Я бы хотел помощника, но здесь так мало платят, и на двоих не хватит. Я заношу все это за тридцать центов, и это займет у меня, я думаю, три часа».

У этого старика было доброе, хорошее лицо, и его одежда, хотя и поношенная, была чистой. Он продолжил: «Мне в последнее время немного не везло, и я должен получить от своей работы все возможное». Затем я спросил его, завтракал ли он. Он не завтракал. Я сказал: «У меня есть немного денег, пойдем позавтракаем, а потом занесешь дрова». Он сказал: «Нет, я не возьму твоих денег, я скоро закончу здесь и получу оплату».

Я сидел на Площади Трагедий (Плаза), рядом с опрятным, хорошо одетым молодым человеком, и пока мы сидели там, две девушки лет шестнадцати или семнадцати вышли из двери через дорогу и прошли через площадь. Молодой человек заметил:

«Видишь этих двух молодых женщин? Они только что вышли из женского отдела Бюро бесплатного труда. По их виду можно сказать, что они честные девушки, но они продали бы все, что им дорого, даже свою чистоту, за что-нибудь поесть и место для сна. Может, я ошибаюсь, но, судя по их виду, я чувствую, что это правда».

Ошеломленный, как ударом, словами с уст этого незнакомца, я с заметным чувством сказал: «Это не может быть правдой. В этом городе богатства, чьи граждане хвастаются своей утонченностью, разумностью и добротой!»

«Я знаю, о чем говорю, — ответил он, — потому что у меня есть подруга, которой я помогаю уже больше года. Совсем недавно она призналась мне, почему забыла учения своего детства и матери, почему забыла свою мечту о почетном замужестве и о том, чтобы стать всем тем, чем была ее мать. Она сказала, что это потому, что она была голодна и ей негде было спать. Она не могла просить милостыню или просить о помощи. "Я не знала, где и как просить, — сказала она, — но потом я встретила тебя, и ты был добр ко мне". Я не знал этого, когда встретил ту девушку. Я думал, что она такая по своему выбору, а не по необходимости».

Когда он встал, чтобы уйти, он сказал: «Я собираюсь жениться на ней, и она будет всем тем, чем Бог предназначил ей быть. Я собираюсь помочь ей, но есть много, очень много девушек, которые приезжают в Портленд и которые из-за нехватки жизненных необходимостей вынуждены забыть».

И этот пример можно умножить тысячу раз, и тысячей способов, в тысяче городов.

Днем я начал искать работу. Я обнаружил, что для труда не существует никаких привилегий; что обездоленный рабочий, человек, который был «сломлен», вынужден искать укрытие там, где ищет укрытие бездомная собака или крыса. Люди здесь, как и в других городах, были вынуждены использовать ферментированные отходы, выброшенные из конюшен, потому что они сохраняли тепло! Часто люди спали на открытом воздухе за рекламными щитами и в сотне других плачевных мест, где они могли немного отдохнуть, если их не обнаруживала полиция и не бросала в тюрьму.

В поисках работы я зашел в офисы Портлендской компании легкой, энергетической и электрической железной дороги. Я спросил клерка, есть ли шанс получить работу водителем или кондуктором. Он ответил: «довольно призрачный». Тем не менее, он спросил, сколько мне лет. Когда я сказал ему, он ответил, что для меня работы нет, что существует братство железнодорожных служащих, которое является придатком компании, и одно из его правил — не нанимать человека старше сорока. Я сказал: «Это правда, мне пятьдесят, но я такой же сильный и здоровый, дееспособный и компетентный, как был в двадцать пять». Но это ничего не изменило. Затем я спросил: "Если бы я был подходящего возраста и вы дали бы мне работу, сколько вы платите?". Он сказал: «Вы должны отработать первые десять дней бесплатно. Затем вы получаете двадцать четыре цента в час в течение пяти лет, затем тридцать центов до конца жизни и работы». Я сказал: «Я сломлен, и даже если бы я был подходящего возраста, я бы отдавал свое время вам в течение этих десяти дней, а человек умрет от голода за девять».

Человек, который ищет работу, не теряет своего достоинства, но человек, который вынужден просить милостыню, просить что-то за ничего, теряет его.

Затем я принял роль съежившегося, опозоренного, зависимого человека, которому нечего терять и нечего приобрести, кроме попытки сохранить Божий дар, искру жизни, пока, по крайней мере, по моему собственному мнению, я не смогу поставить себя в положение, чтобы быть достойным. Я знал, что полиция будет смотреть на меня с подозрением, возможно, бросит в тюрьму; что во всех местах, где я буду просить о помощи, на меня будут смотреть как на подлого, низкого, ничтожного — возможно, умственно отсталого или жертву какой-то ужасной привычки. Моя бедность, конечно, будет полностью моей виной, так как «нет нужды кому-либо быть бедным».

Сначала я искал Общество благотворительности. Я внимательно просматривал газеты, не зная, не рекламируют ли они помощь обездоленному мужчине или женщине, мальчику или девочке. Не найдя объявления, я наконец нашел это место после немалых трудностей. Добравшись туда примерно в пять минут шестого, я увидел на двери вывеску, которая говорила мне, что они придерживаются обычных «банковских» часов, с 9 утра до 5 вечера. Я задался вопросом, не может ли кому-нибудь понадобиться небольшая помощь между 5 вечера и 9 утра.

ИМКА здесь тоже не имела ничего, что можно было бы дать нуждающемуся человеку, как и в других городах, где я был.

Прогуливаясь по Бернсайд-стрит, я подошел к заведению с вывеской «Народный институт» над дверью. Я вошел и попросил о помощи. Им нечего было раздавать, кроме религии. Да, у них был читальный зал, где несколько мужчин сидели, читая в глубокой тишине. Здесь я увидел несколько других вывесок: «Не курить», «Читайте здесь, разговаривайте снаружи, но не у двери».

Я спросил, где человеку полагается разговаривать, и мне сказали, что «в парке или в квартале отсюда».

Я побрел к реке. Взглянув на другую сторону, я увидел огромную вывеску, на которой было написано: «Армия спасения. Промышленный дом». Я перешел реку и, добравшись до этого рабочего дома веры и поклонения, увидел, что нижние этажи заперты и темны. Поднявшись по лестнице, ведущей на второй этаж, я оказался в беспорядочном бараке. Услышав шум в одной из комнат, я направился туда и нашел человека, готовящего ужин. Я рассказал ему о своем невезении и о том, что готов работать за это, если смогу получить ночлег на ночь, ужин и завтрак. Он продолжал чистить лук и картофель, решительно сказав мне, что еда предназначена для офицеров Армии и ему не разрешено ничего раздавать. Промышленная часть «Промышленного дома Армии спасения», казалось, перестала существовать после завершения той большой вывески. Капитан сказал мне позже, однако, что если бы я попросил нужного человека, мне бы помогли, но я попросил повара.

Несколько часов я слонялся вокруг. В некоторых «пивных депо», как они называют там салуны, я находил до двух-трех сотен мужчин одновременно. Полицейский, которого я видел исполняющим свой долг, выгоняя парня, которого он подозревал в несовершеннолетии, из одного из этих заведений, направил меня в две миссии — «Святые роллеры» и «Портленд Коммонс». Если мне откажут в крове там, он сказал мне идти в тюрьму, но добавил, что мне не следует идти туда, если я не вынужден.

«Коммонс» имело название, которое указывало на то, что оно предназначено служить всем. Я поднялся по лестнице в офис. Единственный доступный человек в этом месте сказал мне, что если бы я был здесь и посетил службу, они могли бы что-то для меня сделать. Когда я спросил его, могу ли я получить ужин, баню, кровать и завтрак, выполнив какую-то работу взамен, он уставился на меня и спросил, какое заведение, по моему мнению, они здесь держат!

Это простое изложение того, с чем сталкивается бездомный человек в Портленде. Если бы я встретил штаб-капитана Брэдли из Армии спасения, он, вероятно, дал бы мне кровать; или, если бы я связался с мистером У. Г. Маклареном из «Портленд Коммонс», обо мне бы позаботились. Я не встретил капитана Брэдли после своего расследования, но я встретил У. Г. Макларена и нашел его искренним христианским джентльменом, делающим очень много для помощи нуждающимся. Я обнаружил, впервые в своем опыте, спасательный круг, идущий от городской тюрьмы к миссии, и этой миссией был «Портленд Коммонс». Ночной капитан тюрьмы, капитан Словер, который должен быть начальником полиции этого города, был на одном конце линии, а У. Г. Макларен — на другом.

Многие разочарованные, несчастные рабочие благодаря усилиям этих двух людей стали уважаемыми гражданами. И капитан Словер, и мистер Макларен знают, что частные и индивидуальные усилия — это провал; что это как пытаться вычерпать океан; что при наших национальных, муниципальных, социальных и политических системах их работа бесполезна. Эти люди верят в муниципальную собственность, насколько это касается заботы о нуждающихся. Они являются сильными сторонниками муниципального дома экстренной помощи.

В Портленде я нашел мальчика, которого в два часа ночи вытащили из фургона доставки, где он пытался спать, и посадили в тюрьму. Капитан Словер отправил его в миссию. На улице я видел другого мальчика, которого встретил в Сан-Франциско месяц назад и который теперь направлялся в Такому, куда его брат написал ему приехать, так как у него была для него постоянная работа с хорошей зарплатой. Его вытащили из товарного вагона в три часа того утра и отвезли в тюрьму. Он рассказал свою историю, и они поверили ему. Позже, посещая ту тюрьму (единственный муниципальный ночлежный дом Портленда), я нашел ее настолько грязным, рассадником болезней и преступности учреждением, что удивлялся, как сама полиция не поддалась этому. Я обнаружил там русских, брошенных туда, которые никогда не были в тюрьме, пока не приехали в Америку. Я видел «пьяные танки», в которые были набиты несчастные и где, как мне сказали, их часто находили мертвыми от удушья.

В воскресенье утром я посетил Первую конгрегационалистскую церковь. Это была не обычная служба, а своего рода совместное собрание с Комиссией по иностранным миссиям. Священник проповедовал тридцать минут о том, как сильно он жалеет бедную маленькую карликовую душу. Я не услышал ни единого слова о попытке спасти душу (и тело) сотен бездомных и голодных людей в городе Портленд, которые искали возможность вырезать существование для себя и тех, кто зависит от них. В своем пренебрежении заботой о них церковь казалась соучастником смерти, а не подъема несчастных мужчин и женщин.

За всю свою работу я был удостоен чести только один раз, когда меня пригласил священник и попросил выступить в его церкви. «Церковь на каждый день», так она называется, расположена далеко, почти в пригороде, на восточной стороне Портленда. О ее пасторе, преподобном Джеймсе Даймонде Корби, обязательно услышат в ближайшем будущем. Он один из людей часа в этом городе. «Орегониан», ведущая газета Портленда, которая была вожаком Орегона в течение многих лет и которая считает, что тюрьмы нашей страны слишком привлекательны и должны быть сделаны менее таковыми, выступала за создание муниципального дома экстренной помощи, когда я впервые приехал в Портленд. Однако в пасхальное воскресенье утром они распяли мою идею и изобразили муниципальный дом экстренной помощи в виде волосатой руки социализма, разрывающей американский флаг!

Вскоре после отъезда из Портленда я получил следующее письмо, которое говорит само за себя. Не забудьте прочитать постскриптум.

«Портленд, Орегон, 24 января 1910 г.

«Мистер Браун, я прочитал вашу статью в воскресном выпуске Oregonian о „потерянных людях“, и, поскольку я сам принадлежу к этому клубу, я подумал, что вам будет интересно прочитать это, и, возможно, вы сможете решить вопрос: (что делает человека бродягой). Я родился в Крестоне, Ланкашир, Англия, 27 ноября 1876 года. Мои мать и отец умерли, когда мне не было и четырех лет, и меня воспитывала семья, у которой мы жили. Моя новая мать была ангелом, но ее муж был со мной груб, хотя к своим собственным детям он относился нормально. Но всякий раз, когда я делал что-то не так, я всегда слышал эту старую песню: „Нам следовало бы отправить тебя в работный дом, вместо того чтобы пытаться вырастить из тебя человека“. Заметьте, какой у меня был шанс. В 10 лет меня отправили работать на одну из тех ужасных хлопчатобумажных фабрик: полдня в школе, а полдня — в аду, работая до 13 лет, а потом я перешел на полный рабочий день. Еще 3 года этого рабства, и мне выпал шанс уехать в США, и я ухватился за него. Мой двоюродный брат оплатил мой проезд до Вунсокета, где находились еще одни такие же адские дыры — хлопчатобумажные фабрики, и я снова пошел на фабрику. Но, проработав там чуть больше года и натерпевшись несправедливости, я стал искать новые пути. Я сбежал и отправился в Бостон, штат Массачусетс, где однажды, оказавшись без средств, я пришел в муниципальную ночлежку, где получил плохую постель и немного супа. Одному Богу известно, из чего он был сделан. На следующее утро я отправился искать работу, и, поскольку с детства любил лошадей, я стал околачиваться у конюшен и обнаружил, что всегда можно подзаработать, гоняя лошадей по улицам и отводя их на станцию. Однажды, простудившись и не имея другой одежды, я заболел пневмонией и попал в городскую больницу. Лечение там было хорошее, и я никогда не забуду лицо своей медсестры. Когда я вышел, я был слаб и весил около 90 фунтов. Не имея денег, той ночью мне пришлось снова идти в муниципальную ночлежку. Я рассказал дежурному офицеру, что только сегодня вышел из больницы, и он попросил показать документы о выписке. Я протянул их ему, он посмотрел на них, разорвал прямо у меня на глазах и сказал: „Ах ты... ты притворяешься больным, чтобы лежать в больницах, да?“. Затем он пинками выгнал меня в ванную и сказал, что утром я буду пилить дрова. Он был там, и после того, как я немного поработал, я упал от слабости, а этот зверь пнул меня, пока я лежал беспомощный. Один постоялец что-то сказал ему, его тут же схватили, приехал патруль и увез его, но я заметил, что он не отправил меня к судье. Нет, вместо этого он велел мне убираться и больше не показываться, что я и сделал. Через несколько дней меня поздно ночью подобрали на улице и на следующее утро привели к судье — я впервые был в зале суда — по обвинению в праздности и нарушении общественного порядка, и отправили в исправительное учреждение в Конкорде, где следующие 13 месяцев я был известен как № 9510. Не имея друзей на воле и будучи обязанным иметь место работы, прежде чем тебя выпустят, пришлось пойти на хитрость. Но как бы то ни было, через 13 месяцев я вышел, и мое положение было таким же плохим, как и до заключения, но я набрался знаний от преступников. С 5 долларами, которые мне дали, я отправился в Нью-Йорк. Я застрял в городе под названием Портчестер, и на следующий день мы с другим „потерянным человеком“ отправились пешком в Уайт-Плейнс, и именно там я впервые попросил еду, за что получил 6 месяцев тюрьмы. Уайт-Плейнс — богатый город, и той ночью я попросился переночевать в полицейском участке, а утром они привели в участок хозяина дома, у которого я просил поесть, чтобы он опознал меня, и тогда судья сказал: „6 месяцев“, не дав мне сказать ни слова. Почему? Потому что это был произвол. Меня переправили через два других округа в тюрьму округа Кингс, у которых была своя тюрьма. Я тогда подумал, что воровать так же дешево, как и не воровать, потому что, выйдя на свободу, я был таким же бедняком, и начал преступную жизнь. Я совершил несколько мелких краж в Нью-Йорке, выручил немного денег и отправился обратно в Бостон, но попал в Нью-Лондон, где пришлось ждать суда 3 месяца, а затем, из-за моей молодости и признания вины (которое они никогда не смогли бы доказать, будь я старым бродягой), мне дали год тюрьмы. Когда я вышел, мне дали 3 доллара и сказали: „Начни новую жизнь“. Что ж, я снова отправился в Бостон и нашел работу с лошадьми на ипподроме, а осенью потерял место, так как лошадей отправили домой, и я снова начал скитаться, на этот раз на запад. Но я дошел только до Буффало, и, оставшись без гроша, однажды вечером совершил налет на оптовый продуктовый магазин, где взял около 15 долларов и велосипед. Я потратил 15 долларов в районе Тендерлойн за столько же часов, а потом попытался продать велосипед, но еврей давал мне только 2 доллара, а я хотел 5. Подоспел полицейский и закончил разбирательство, отведя меня в участок. После 2 месяцев ожидания суда судья сказал: „9 месяцев“. Причина, по которой я получил такой маленький срок, заключалась в том, что я провернул это дело прямо перед участком № 1 средь бела дня. Когда я вылезал через окно, разбив его, я посмотрел на улицу и увидел полдюжины крупных полицейских, сидевших на ступенях прямо напротив, и это заставляло меня смеяться время от времени. В тюрьме Буффало я поклялся, что брошу воровать ради заработка, и по сей день я сдержал это обещание — это было около 8 лет назад, — потому что это неправильно, а тюрьмы сделали из меня вора. Я приехал на запад, работая на ранчо, ипподромах, железнодорожных лагерях, лесозаготовках и выполняя всякую общую работу. Но есть один вопрос, который я хотел бы задать вам, прежде чем закончу это письмо. Время от времени я оказываюсь без гроша и без работы, вынужденный просить милостыню на улицах, чтобы получить самое необходимое для жизни, поэтому я должен закончить это письмо, так как у меня больше нет бумаги для письма и, конечно, нет денег. Но я иду на улицу, чтобы посмотреть, не удастся ли мне наскрести несколько старых ржавых десятицентовиков. А теперь прощайте — надеюсь, вы преуспеете в своем начинании по созданию муниципальных ночлежек, как в Нью-Йорке, потому что я был там и знаю, что это хорошо, но главное — иметь порядочных офицеров в этих местах, а не таких зверей, как в Бостоне. Но вопрос: (Почему бродяга продолжает бродяжничать?)»

P. S. Я только что спустился из бесплатного бюро по трудоустройству, и на окне висит большая вывеска: «Не слоняйтесь перед этим зданием, заходите внутрь», а когда заходишь внутрь, там висит другая вывеска: «Не слоняйтесь в этом офисе».

Никто в этой части страны не знает моего настоящего имени, потому что у меня их около дюжины, а может и больше, но если вы захотите написать, можете адресовать письмо Джону Мерфи, в Народный институт, угол 4-й улицы и Бернсайд-стрит, Портленд, Орегон.

ГЛАВА XVI. Такома

«Величайшая храбрость у тех, кто смиренно дерзает и не знает похвалы».

Однажды я стоял на тротуаре главной улицы Такомы, наблюдая за строительством небоскреба. Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати пяти, тоже наблюдая. В ответ на мой вопрос о заработках этих строителей, которые так страшно рисковали, он сказал:

«Они получают четыре с половиной доллара в день, но не обязательно парить в открытом воздухе на стальной балке на высоте пятнадцати этажей, чтобы держать свою жизнь на волоске. Я работаю на лесопромышленный трест за два доллара в день внизу, в заливе Пьюджет-Саунд. Я работаю на скользких бревнах, под которыми течение настолько быстрое и коварное, что один неверный шаг был бы абсолютно фатальным. Но я был рад даже получить эту работу, потому что, когда я добрался сюда, я был без гроша и три ночи спал сидя на стуле в салуне. Полиция, наверное, думала, что я никчемный старый бродяга, потому что каждые полчаса они подходили и стучали по мне, чтобы разбудить. Из своих двух долларов я немного откладываю, и у меня есть обещание получить работу получше. Если я ее получу, то скоро смогу прислать за женой и малышами», и когда он ушел, эта мысль озарила его лицо радостью.

Был дождливый день, так как в зимние месяцы в районе Пьюджет-Саунд полно дождей и облаков. Я дошел до мэрии, Общества благотворительности, Бюро бесплатного труда и городской тюрьмы, которые находятся совсем рядом. Я насчитал двадцать пять человек, стоящих под дождем в ожидании работы. Это были жалкие люди. Зайдя внутрь, я обнаружил, почему они были вынуждены оставаться под дождем. Офисное пространство для подачи заявлений о приеме на работу было достаточно большим, чтобы с комфортом разместить шесть человек, и там также висела очень заметная вывеска: «Не слоняться здесь».

Такома не предлагала никаких привилегий для обездоленного безработного. Здесь он не найдет ни бесплатной бани, кроме залива, ни бесплатной постели, кроме стула в круглосуточном салуне или тюрьме, ни бесплатной еды, если не просить милостыню или не воровать со стойки с бесплатными закусками. Я насчитал ровно сто человек, сидящих всю ночь на стульях в различных салунах города, и я еще раз призываю Такому, как и любой другой город, не отбирать салун у нуждающихся, пока не будет предложено что-то взамен.

Какой конфликт мнений возникает при упоминании слова «салун»! Салун — это ливидная, злокачественная опухоль, ядовитая гноящаяся язва, источающая разложение, отвратительная, одиозная. Он дышит болезнью от запущенных дешевых ночлежек, «бычьих загонов» и тюрем. Он — разрушитель города, штата и страны; убийца репутации, характера и общества, губитель веры, любви, надежды и веры в Бога. И все же я нашел его (кто может это отрицать?) христианским учреждением, спасающим жизни людей. Он делает то, чего не делает или не хочет делать церковь. Он служит пристанищем для человека, который находится в отчаянии. Он предлагает кров и пищу бездомным и обездоленным, не требуя, чтобы они становились нищими. Это правда, что это может быть только стул, но он находится под крышей и обеспечивает укрытие от ночи. Еда может быть украдена с кишащей мухами стойки с бесплатными закусками, но пьет он или нет — вопросов не задают.

Всем городам я хочу сказать: «сохраняйте свои салуны, пока у вас не появится что-то другое, чтобы занять их место».

Пока я проводил свои исследования в Такоме, я зашел в Пенитенциарную миссию. Там была довольно большая компания, восхваляющая Бога и свидетельствующая о том, что Бог сделал для них. Увидев то, что я видел, и зная то, что я знал, я не мог удержаться от того, чтобы не сказать им, что, поскольку Бог сделал для них так много, они, безусловно, должны начать делать что-то для Бога. Поэтому я начал с того, что рассказал им немного о страданиях, которые открылись мне в Сиэтле и Такоме. Меня резко прервал лидер, который спросил, христианин ли я, и дал понять, что это собрание свидетельств. Это было именно то, что я, как мне казалось, делал — свидетельствовал о Христе — и хотя несколько человек, полуверующих, упрекали меня за уход, я молча ускользнул.

Находясь в Такоме, я встретил архидиакона Граймса, старого, испытанного и верного друга. Он представил меня Женскому клубу Такомы, который, как я обнаружил, является одним из самых активных женских клубов в этой стране. Трудовые советы также были глубоко заинтересованы. Возможно, в прошлом Такома была бездумной, но теперь это уже не так. Город осознал свои потребности и собирается позаботиться о том, чтобы они были удовлетворены.

ГЛАВА XVII. В Сиэтле

«Нет плохих трав или плохих людей; есть только плохие садовники» — Гюго.

Я никогда не забуду свой первый визит в Сиэтл несколько лет назад. Я приехал из Такомы на лодке. Когда мы обогнули мыс в заливе, волшебный город предстал перед глазами. Это казалось делом рук гениев, этот могучий коммерческий шлюз в страну аляскинцев — чудесный, красивый город, прочно, величественно построенный и за такое короткое время. Это чудо американской индустрии и предприимчивости. Его граждане обладают силой, мощью и решительным характером. И все же здесь, в этом прекрасном месте, я обнаружил, как и в других городах, голодающих, бездомных и обездоленных.

«Не дадите ли вы мне достаточно, чтобы купить что-нибудь поесть?» — спросил восемнадцатилетний юноша, остановив меня на одной из главных, процветающих улиц Сиэтла. Он был таким жалким зрелищем, что я заколебался и внимательно посмотрел на него, прежде чем ответить. Он был настолько грязным и несчастным, что я отошел в сторону, чтобы он не коснулся меня. Не только его одежда говорила о его нищете, но и его лицо казалось выжженным грехом и пренебрежением.

«Идите в Благотворительное общество», — сказал я.

«Они помогут мне?» — с надеждой спросил он.

Я посмотрел на часы неподалеку и увидел, что было пятнадцать минут шестого.

«Вам будет бесполезно идти туда сейчас, так как они закрываются в пять, но, — сказал я, — хотя я тоже почти без гроша, я куплю вам пива».

Его губы задрожали, и слезы наполнили глаза, когда он сказал: «Я могу найти много парней, которые купят мне пива, но я не могу найти никого, кто купил бы мне что-нибудь поесть».

На следующий день я искал работу и хотел посмотреть, какие привилегии предоставляются безработным и обездоленным людям в Сиэтле. Сначала, после долгих поисков, я нашел Благотворительное общество. Прождав полчаса высоко в очень высоком здании в темной комнате с кучей хлама, меня приняли и подвергли унизительному допросу. Меня не спрашивали, болен ли я, голоден ли, есть ли у меня удобная одежда или нужны ли мне лекарства. Меня спрашивали, являюсь ли я членом церкви, содержу ли я жену и многие другие подобные вопросы. Затем мне предложили талон на два двадцатицентовых обеда в ресторане и ночлег в миссионерской ночлежке. Я взял названия и адреса этих мест и, придумав какой-то пустяковый предлог, чтобы не брать талоны (хотя я мог бы раздать сотни их в ту ночь), ушел. Я нашел ресторан в трущобах, и пока стоял в его дверях, насчитал восемь салунов. Ночлежку я нашел в самом сердце худшего района Тендерлойн, когда-либо созданного. Спальные помещения находились в подвале. Его ближайшими соседями были китайцы и японцы, которые приезжают в эту страну, привозя все свои пороки, а затем быстро перенимают все наши. В трех дверях от входа в ночлежку находится бордель самого низкого пошиба. В нем обитает семьдесят пять падших женщин самого худшего типа, и это лишь один из многих поблизости. Эти места, которые вместе со всеми другими разлагающими влияниями греха составляют худший ад Сиэтла, невозможно описать. И все же именно сюда главы величайших из всех добродетелей отправляют своих бездомных на отдых. Я был рад узнать, что Сиэтл упразднил этот ужасный Тендерлойн в конце администрации, которая контролировала город во время моего визита.