«Литературные тропы: очерки о книгах»

ОКОЛЬНЫЕ ПУТИ В КНИЖНОМ МИРЕ.

ОКОЛЬНЫЕ ПУТИ В КНИЖНОМ МИРЕ

Короткие эссе на литературные темы

АВТОР:

Уильям Генри Дэвенпорт Адамс

АВТОР «СЛОВАРЯ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» И ДР.

«И пробует краткие отступления». «Георгики», IV, 194.

ЛОНДОН ЭЛЛИОТ СТОК, 62, ПАТЕРНОСТЕР-РОУ 1888

МОЕМУ ОТЦУ, УИЛЬЯМУ ГЕНРИ ДЭВЕНПОРТУ АДАМСУ, ЭТОТ НЕБОЛЬШОЙ ТОМ ПОСВЯЩАЕТСЯ С ЛЮБОВЬЮ.

На следующих страницах автор по большей части касается небольших тем в несложной манере. Он покидает столбовые дороги литературы и сворачивает на поля и тропинки, срывая то цветок, то лист, и никогда не заходя далеко. Здесь нет попытки исследовать что-либо систематически или продлить экскурсию дальше скромной прогулки. Автор наугад блуждает по путям, которые его привлекли, и, как он надеется, читатель будет готов составить ему компанию.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE PAPER-KNIFE PLEASURES 1 RUSKIN AS POET 10 ELECTIONS IN LITERATURE 19 FAMILIAR VERSE 28 SHAKESPEARE’S ENGLAND 36 HEREDITY IN SONG 44 STINGS FOR THE STINGY 51 DIALOGUES OF THE DEAD 59 SERMONS IN FLOWERS 66 ‘DON QUIXOTE’ IN ENGLAND 74 BEDSIDE BOOKS 83 THEIR MUCH SPEAKING 91 PEERS AND POETRY 99 THE PRAISE OF THAMES 107 ENGLISH EPIGRAPHS 114 THE ‘SEASON’ IN SONG 123 THE ‘RECESS’ IN RHYME 131 JAQUES IN LOVE 139 MOCKING AT MATRIMONY 148 PARSON POETS 156 THE OUTSIDES OF BOOKS 164 THE NOT IMPOSSIBLE SHE 172 NONSENSE VERSES 180 SINGLE-SPEECH HAMILTONS 188 DRAMATIC NOMENCLATURE 196 PUNS AND PATRONYMICS 203 ‘YOURS TRULY’ 209 POSTSCRIPTS 217

ОКОЛЬНЫЕ ПУТИ В КНИЖНОМ МИРЕ

УДОВОЛЬСТВИЯ ОТ НОЖА ДЛЯ РАЗРЕЗАНИЯ СТРАНИЦ.

Только и слышишь разговоры о старых книгах и тех, кто их любит. Существует целая литература на эту тему. Сами эти люди, начиная с Чарльза Лэма, снова и снова описывали свои восторги — с какой радостью они набрасывались на редкое издание и с каким благоговением относились к нему впоследствии. Прошло немало времени с тех пор, как мистер Бьюкенен нарисовал свой квазипатетический портрет книжного охотника, торгующегося за свою добычу,

«С последним шестипенсовиком в руке, И жадностью в серых глазах;»

имея, к тому же, перед мысленным взором, пока он шел,

«Перспективы пыльных библиотек, Протянувшиеся в вечность».

Мистер Эндрю Лэнг тоже воспел нам человека, который «охотится за книгами, пока бездельники разлетаются», который «охотится за книгами, даже если декабрь морозит», для которого

«Каждый трактат, трепещущий на ветру, Наполнен надеждами и страхами»,

в то время как

«В заплесневелых романах воображение видит Альды, Бодони, Эльзевиры».

Существуют периодические издания, которые обслуживают исключительно поклонников старых книг; и если, с одной стороны, ваш энтузиаст публикует свои «Удовольствия» и «Развлечения», то, с другой стороны, современник посвящает целый том темам, которые привлекают и интересуют «книжного любителя».

Между тем, неужели нечего сказать о поклоннике новых книг — мужчине или женщине, которые радуются приятному занятию перелистывания новых страниц? В то время, когда тома выходят десятками с прилавков издателей, разве не стоит запечатлеть счастье, которое заключается в созерцании, в чтении литературного продукта, только что вышедшего из печати? Ведь, во-первых, новые книги имеют по крайней мере одно большое преимущество перед старыми — они чистые. Не каждый может разразиться дифирамбами по поводу «пыльного» и «заплесневелого». Том может быть слишком «подержанным». Ваш преданный поклонник, конечно, с нежностью думает о многих руках, давно ушедших в небытие, через которые прошла его «находка»; он любит воображать, что ее, возможно, держали пальцы какой-то выдающейся особы; он на седьмом небе от восторга, если может быть совершенно уверен, что она удостоилась такой чести. Но предположим, что этого надуманного очарования на самом деле нет? Предположим, том грязный, и притом постыдно? Неужели обязательно нужно восторгаться собачьими ушами, греться в тени пятен от пива и «хихикать» при виде следов от сыра? Конечно, одно из достоинств новых страниц в том, что они приходят прямо от печатника и переплетчика, хотя они, увы, могли оставить случайные отпечатки большого пальца в чернилах.

Можно было бы поспорить, что новый том, если не сказать больше, «слишком ярок и хорош» — слишком красив и слишком великолепен — для «низменных целей». В них, несомненно, есть некое amari aliquid. Они, безусловно, как будто говорят, что мы «можем смотреть, но не должны трогать». Говорят об ужасе, с которым ваш книжный охотник взирает на древний или редкий том; что это по сравнению с уважением, которое другой класс книголюбов испытывает к тому, который попадает к ним «облеченным» в виртуальную безупречность? У кого хватит духу нарушить эту невинную свежесть? Стоит только взять книгу в руки, и вред нанесен — если, конечно, это не делается в деликатно надетых перчатках. Прикосновение пальца во многих случаях фатально. На гладкой ткани, велене или пергаменте, увы, обязательно останется какой-нибудь след. Любитель новых книг часто будет спешить заключить их в бумажные обложки; но книга в таком виде для многих — едва ли вообще книга; она потеряла большую часть своего очарования. Почти лучше неизбежное потускнение. Все, что ярко, должно увянуть; новая книга не может долго сохранять свой блеск. Но она имела его поначалу. И это немало. Мы чувствуем, по крайней мере, первый тонкий беззаботный восторг. Что бы ни случилось, никто не может лишить нас этого — первого нежного взгляда на безупречность.

Но дело, конечно, не только во внешнем виде. Некоторый интерес, по крайней мере, привязан к содержанию, как бы скучна ни была тема, как бы ни был малоизвестен автор. Новая книга — это новое рождение, не только для эстетического, но и для литературного чувства. Она содержит в себе безграничные возможности. Есть печатные тома, которые являются книгами только по форме — которые представляют собой лишь сборники фактов или цифр, или еще чего-то, и которые не в счет. Но если том является подлинным образцом изящной словесности, воображение любит играть с ним. Каким он будет? Какие сокровища скрыты в нем? Какие удовольствия он приготовил для нас? В своем любопытстве мы похожи на мальчика из фарсовой комедии мистера Пинеро: «Это ужасная неопределенность, которой мы жаждем». Никто не может сказать, что может притаиться в глубине новых страниц. Даже в отношении хорошо известных писателей мы не можем быть абсолютно уверены. Они могут обмануть свою репутацию. Прославленный Смит может потерпеть неудачу; малоизвестный Браун может добиться успеха. В кои-то веки Робинсон мог создать что-то, что мы можем прочитать; к всеобщему удивлению, великий Джонс скатился до ужаснейшей чепухи. И если эта неопределенность существует в отношении тех, кого мы знаем, насколько более многообещающе это в случае с теми, кто для нас совсем нов? Какие драгоценные камни чистейшего сияния могут покоиться на страницах нераскрытой книги перед нами!

А говоря о нераскрытых книгах, сколько удовольствия мы получаем от недавно изданных томов, заключается в процессе, посредством которого мы впервые знакомимся с ними. Есть те, кто хотел бы, чтобы все книги выпускались с обрезанными краями страниц. Причины этого очевидны. Во-первых, покупателю тем самым экономится некоторый труд; экономится также и определенное количество времени. Рецензент, у которого нет ни минуты свободного времени, может анафематствовать страницы, которые он должен разделить ножом для разрезания страниц; путешественник по железной дороге может проклясть производителей работы, которую он не может разрезать, потому что у него нет под рукой необходимого инструмента. Повсюду есть жадные и поспешные читатели, которые раздражаются из-за задержки, которую неразрезанная книга навязывает их нетерпеливому духу. С другой стороны, ваш истинный книголюб, ваш энтузиаст, который любит извлекать из тома все, что он способен дать, не может не одобрить привычку, которая позволяет ему с наслаждением задержаться над своим новым приобретением. Какие особые сладости могут быть скрыты именно на тех самых страницах, которые в данный момент закрыты для него! Omne ignotum для него pro magnifico — здесь могут быть самые сливки. И так обожатель медлит со своей добычей. Сначала он заглядывает внутрь страниц и собирает предложение здесь и там. А затем он начинает использовать нож — медленно, медленно — с восторженной неспешностью останавливаясь на каждой странице, которую он открывает.

Кто скажет, что у новых страниц нет недостатков? Поистине, они есть. Нельзя предположить, например, что они всегда полностью приемлемы для вышеупомянутого профессионального цензора. Рецензент, сидящий в окружении их, ярус за ярусом, может ругать продуктивность века и желать, чтобы выходило не более одной новой книги в неделю. И всеядный читатель, стремящийся не отставать от литературы дня, мог бы справедливо вторить этому стремлению. Кто, в самом деле, может надеяться перелистать десятую часть новых страниц, которые выходят ежедневно? Нельзя рекомендовать и неограниченное их потребление. Мистер Лоуэлл в некоторой степени оправдан, когда говорит, что

«Чтение новых книг подобно поеданию свежего хлеба; Сначала можно вытерпеть, но постепенно человек Доходит до порога смерти от умственной диспепсии».

Безусловно, новые книги настолько похожи на свежий хлеб, что мы не должны потреблять их в слишком быстрой последовательности. В то же время давайте будем благодарны за них, поскольку они обладают бесспорным даром новизны. Леди Монтфорт лорда Биконсфилда сказала, что предпочитает новую книгу, даже если она плохая, классике. Это было сильное заявление, но есть точки зрения, с которых оно вполне защитимо.

РЁСКИН КАК ПОЭТ.

Недавно прошел слух, что мистер Рёскин собирается выпустить том стихов, состоящий в основном из уже опубликованных произведений. Это заявление, вероятно, было первым намеком для многих, что автор «Современных художников» когда-либо писал что-то в форме стихов. То, что он всегда был, подобно Сидни, «певцом поэтической прозы», недавно было подчеркнуто журнальным автором; но далеко не всем известно, что в период между 1835 и 1845 годами мистер Рёскин довольно значительно фигурировал как поэт в популярном смысле этого многострадального слова. В то время он создал немало стихов, в дополнение к призовой поэме, которая всегда была легко доступна его поклонникам.

Даже если бы кто-то не знал, было бы нетрудно предположить, исходя из ритмического характера прозы мистера Рёскина, что он в свое время «попробовал себя в поэзии». Такой мастер риторики вряд ли мог прожить жизнь, не ухаживая за Музой Песни, как бы временно или безуспешно это ни было. Было бы неестественно, если бы он этого не сделал. И, действительно, вероятно, что ни один великий прозаик-риторик не преминул отдать ту же дань очарованию словесной мелодии и каденции. Во всей самой звучной прозе, созданной английскими авторами, можно найти ритм и размах, которые без труда перевели бы себя в стихи. «Самые несчастные люди», — говорит Шелли, — «колышутся в поэзию от несправедливости». Большинство литераторов были укачаны в ней своим непреодолимым чувством и склонностью к ритму, вместе с той общей поэтической чувствительностью, которая редко отсутствует в натуре литературного художника. Несомненно то, что практика в стихах всегда признавалась лучшей из всех подготовок к работе в прозе, и, без сомнения, большая часть успеха мистера Рёскина как прозаика была обязана его ранней преданности Музе.

Он сам говорит нам, в ходе своей дани уважения своему «первому редактору» (У. Г. Харрисону), что

«Определенная способность к ритмической каденции (достаточно заметная во всех моих поздних писаниях) и жизнерадостность очень оберегаемого, но не глупо избалованного детства сделали меня рано рифмоплетом».

И он добавляет — дань была отдана в 1878 году —

«Полка маленького шкафчика, за которым я сейчас пишу, загружена поэтическими излияниями, которые были восторгом моего отца и матери, и которые у меня не хватает духу сжечь».

Гораздо более полный отчет о поэтических стадиях, через которые он прошел в детстве, дан мистером Рёскиным в его «Претерите», где он рассказывает нам о шести «поэмах», которые он произвел на свет на седьмом году жизни (1826), одна из них была на тему паровой машины и радовалась таким двустишиям, как:

«Когда яростно из шахт вода льется, И очищает от ржавой влаги все руды».

Другая, о радуге, была написана белым стихом и была впечатляюще дидактичной по тону. Затем, когда ему было девять лет, он разразился еще одним излиянием под названием «Эвдосия»; а когда ему было всего одиннадцать, он начал сочинение сложного «поэтического» описания своих различных путешествий под названием «Итериада».

Легко понять, как эта любовь к ритмическому поощрялась вышеупомянутым родительским восхищением и как она еще больше усиливалась восхищением мальчика, последовательно, Скоттом и Байроном. Некоторые ранние дружеские связи открыли молодому стихотворцу перспективу публикации, и именно так мы находим его на шестнадцатом году жизни фигурирующим в качестве автора «Подношения дружбы и Зимнего венка: подарок на Рождество и Новый год» за 1835 год. Это была эра старомодных «ежегодников», и «Подношение дружбы» было одним из самых примечательных в своем роде. В выпуске за названный год мы отмечаем Барри Корнуолла, Джона Клэра, Уильяма Хауитта и Г. Ф. Чорли среди писателей, одним из которых был юный Рёскин. Здесь, рядом с действительно превосходными стальными гравюрами, изображающими томных дам в штопорообразных локонах и иллюстрирующими литературный материал, не всегда недостойный данного ему украшения, мы обнаруживаем первые опубликованные стихи мистера Рёскина — «Зальцбург» и некоторые «Фрагменты» поэтического дневника, который велся во время поездки. В первом мы, кажется, улавливаем влияние Роджерса, а не Скотта или Байрона. Он открывается так:

«На тихом приливе Зальца заходящее солнце Мягко мерцает; и удлиняющиеся тени смуглые, В клетку с красноватыми полосами от шпиля и крыши, Начинают ткать мистическую основу прекрасных сумерек; Пока тусклая ткань, словно великолепная вуаль, Не окутывает гордый город, бледный в своей красоте».

Чуть дальше мы читаем:

«Сладок сумеречный час на берегу Зальца, Хотя аркадские видения не украшают землю; Не просыпается звук, который не проплывает сладко мимо, Пока последние лучи дня умирают на пейзаже; Низко поет рыбак там, где льются воды, И бормочущие голоса тают вдоль берега; Плеск волн мягко доносится со стороны Проходящей баржи, медленно скользящей по приливу; И звуки доносятся из города, поля и холма, Берега, леса, потока; но все мягко и тихо».

Здесь, как можно увидеть, есть нечто от силы описания, которую писатель впоследствии проявит гораздо более эффективно в прозе.

Четыре года спустя инициалы мистера Рёскина можно было увидеть под парой стихотворных произведений, внесенных в «Амарант», ежегодник гораздо более внушительного вида, чем «Подношение», — под редакцией Т. К. Херви, прекрасно иллюстрированный и счастливый практической поддержкой таких литературных светил, как Гораций Смит, Дуглас Джерролд, Шеридан Ноулз, Томас Гуд, Праед и миссис Браунинг. Одно из двух упомянутых произведений — «Крушение», в котором поэтическая способность мистера Рёскина, какова бы она ни была, видна в одном из своих самых привлекательных настроений. Последний стих гласит:

«Голоса ночи безмолвны Под затмением луны; Тишина прерывистой флейты В умирающих губах! Тишина моего одинокого сердца Хранится навсегда В затишье Волн Низкого подветренного берега».

К тому же году относятся вклады в «Лондонский ежемесячный сборник» и вышеупомянутая призовая поэма («Сальсет и Элефанта»). В «Сборнике» появились некоторые строки, которые в некоторых отношениях являются своего рода предвосхищением манеры Суинберна; как, например:

«Нам все равно, какие небеса самые ясные, Какие сцены самые прекрасные из всех; Небеса и сцены, которые самые дорогие Навсегда, это те, что напоминают Мыслям безнадежно влюбленных Свет снов, которые насмехаются, С образом дорогого и ушедшего, Их одиночество, усталое и широкое».

Можно предположить, что «Сальсет и Элефанта» была прочитана всеми, кто интересуется этим предприятием. Она была прочитана в театре в Оксфорде, напечатана в том же году (1839) и переиздана ровно сорок лет спустя. Это отнюдь не непривлекательное произведение риторики.

Другим ежегодником, в который мистер Рёскин вносил вклад в те дни, был «Кепсейк», в котором он фигурировал в 1845 году под редакцией графини Блессингтон, с Лэндором, Монктоном Милнсом, лордом Джоном Мэннерсом и будущим лордом Биконсфилдом в качестве соавторов. Его также приветствовали на страницах «Книги красоты Хита». Пять лет спустя он собрал свои разрозненные произведения и, добавив несколько новых, включил все в том, частно распространявшийся в 1850 году. Говорят, что экземпляры этой книги покупались на распродажах в разное время за 31 фунт и 41 гинею. Шесть лет назад подборка из «ежегодных» стихов была опубликована вместе с призовой поэмой и другим материалом в Америке.

Просматривая стихи мистера Рёскина, приходится признать, что они не обладают особой индивидуальностью или очарованием. Они имеют дело с условными темами в более или менее условной манере. Здесь есть классический элемент, и привкус иностранных пейзажей, и случайная экскурсия в сторону таких тем, как «Весна», «Месяцы», «Старое водяное колесо», «Старый моряк», «Воспоминание», «Последняя улыбка» и тому подобное. Ритм всегда правильный и плавный, а описательные пассажи имеют свет и цвет; но «лирический крик» не имеет особого тона, который мог бы привлечь публику. Самым длинным произведением, когда-либо написанным мистером Рёскином, была не призовая поэма, а та, что озаглавлена «Сломанная цепь», отрывком из которой я могу завершить этот краткий обзор стихотворного творчества великого прозаика:—

«Где цветок имеет самый прекрасный оттенок, Где бриз имеет самый бальзамический вдох, Где рассвет имеет самую мягкую росу, Где небо имеет самую глубокую синеву, Там смерть. «Где нежные потоки мышления, Протекающие через наши сердца так свободно, Имеют самое глубокое, самое мягкое погружение, И самую полную мелодию, Где корона надежды ближе всего, Где голос радости яснее всего, Где сердце юности легче всего, Где свет любви ярче всего, Там смерть».

ВЫБОРЫ В ЛИТЕРАТУРЕ.

Неудивительно, что парламентские состязания занимали значительное место в английских пьесах, рассказах и стихах прошлого. То, что они будут занимать столь видное место в них в будущем, конечно, отнюдь не гарантировано. Если выборы стали чище, чем были, они стали менее живописными. В них теперь мало романтики. Почти все в них точно и практично. Литературный художник, следовательно, вероятно, найдет в них мало вещей, которые могли бы его привлечь, и будет, в этой степени, в невыгодном положении по сравнению с теми, кто предшествовал ему. Были дни, когда предварительная агитация, дни выдвижения кандидатов и голосования имели черты, которые приглашали к обработке на сцене или в печати. Вся атмосфера предвыборной борьбы была иной, чем та, что существует сейчас. Те, кто был вовлечен в нее, занимались своей работой с безрассудной веселостью, приносящей результаты, исключительно интересные для исследователей характера и нравов. Битва на выборах выявляла все самое характерное в англичанах того времени, и описать такой конфликт было естественно целью многих литераторов.

Несколько театральных произведений были основаны почти полностью на разнообразных инцидентах такого состязания. Был, например, тот «музыкальный интерлюдия», «Выборы», написанный Майлзом Питером Эндрюсом и поставленный в Друри-Лейн в 1774 году. В нем Трасти и сэр Кортли являются кандидатами на место, и, хотя один Джон, пекарь, охотно проголосовал бы за первого, его жена желает, чтобы он поддержал второго. Как она вкрадчиво замечает,

«Сэр Кортли говорит, если вы только проголосуете за него, Он наполнит ваши карманы до самых краев».

Но Джона нельзя подкупить:

«Честного Джона никакой взяткой не очаровать; Его сердце, как его печь, теплое; Хотя беден, как Иов, Он не будет грабить, И не продаст свою правду, чтобы наполнить свой кошелек».

Нет, даже если, сделав это, он может обеспечить мужа для своей дочери Салли. Он голосует за Трасти, и возлюбленный Салли уважает его за это еще больше. Как говорит любовник леди:

«Заслуга вашего отца выставляет его на всеобщее обозрение, И еще больше повышает мое уважение к вам».

И, по правде говоря, все в восторге, ибо, как они поют в хоре:

«Что может быть так приятно для британца, Как видеть триумф Свободы и Добродетели?»

Затем есть та забытая пьеса Джоанны Бейлли, также называемая «Выборы», напечатанная в 1802 году и превращенная в оперу в 1817 году. Здесь, опять же, у нас есть два кандидата — один Балтимор, из древней, но пришедшей в упадок семьи, и один Фримен, нувориш того же знакомого типа — соседи, но не друзья, и соперники за представительство боро Вестаун. О «Оспоренных выборах» Тома Тейлора, поставленных в 1859 году, большинство людей слышали, если у них не было возможности увидеть их исполнение. Она дает довольно верную картину нереформированного метода ведения предвыборной борьбы. Есть адвокат, которого первоначально играл Чарльз Мэтьюз, который берется обеспечить успех Ханибана и вполне готов платить за голоса, которые могут быть ему обещаны. Есть также некий Пиковер, президент «Синих ягнят», который столь же готов принять предложенную оплату для себя и друзей. Ханибан не проходит, но это едва ли вина его адвоката или результат какого-либо общего нежелания продавать голоса тому, кто предложит больше. Взяточничество, как помнится, является важным элементом в «Члене парламента» Робертсона, который датируется не ранее 1870 года, хотя действие комедии, если я правильно помню, также относится к дореформенным временам. Сесилия готова покупать голоса для Тэлбота, и три типичных избирателя готовы распорядиться ее деньгами с наибольшей выгодой. Последняя сцена довольно захватывающая. Тэлбот обращается к толпе из своего окна, и много воодушевления, когда объявляется результат состязания. К более недавним представлениям выборов на сцене едва ли стоит упоминать.

Переходя от драмы к песне, сразу вспоминается поэма «в семи книгах», которую ее автор, Джон Стерлинг, друг Карлейля, окрестил «Выборы» и опубликовал в 1841 году. Стерлинга опередил, несколькими годами ранее — в 1835 году — автор сатиры под названием «День выборов», который предоставил довольно подробное описание такого дня под соответствующими заголовками «Гостиница», «Избирательная трибуна», «Торжественное шествие» и «Обед». «Хотя», — сказал автор в своем предисловии, — «есть некоторые большие улучшения в том, как выборы проводятся сейчас, все же аморальные и деградирующие принципы, которые сопровождают их, по-видимому, остаются почти такими же». Согласно этому искреннему и подавленному наблюдателю —

«Грязь и камни и машущие шляпы, И разбитые головы и тухлые кошки, Это подношения, сделанные, чтобы помочь делу Порядка, правительства и законов».

Но особенно его поражает количество еды и питья, которое кажется неотделимым от выборов в его время:

«Странно, как много великолепная кладовая Разжигает предвыборный пыл; Вы скоро просыпаетесь к патриотической любви, Когда взбудоражены элем и шумом».

Стерлинг, хотя и поет о

«Те высокие дни, когда Элборо гордо посылал Своего человека заседать в Парламенте Англии»,

заставляет сюжет своей поэмы вращаться вокруг любовной интриги, в которую вступает один из кандидатов, и ради которой, действительно, он притворяется, что просит голоса избирателей. Есть, однако, несколько пассажей, описывающих предвыборные явления. Нам рассказывают, например, как один из кандидатов вышел агитировать:

«С улыбающимся видом и словом, и смелым обещанием, И изысканной лестью, подходящей для молодых и старых, Нежный поцелуй, запечатленный на кричащих ртах, Блестящая лента для груди девы, Серьезный разговор с мужчинами о том, как процветает эта бедная Империя, Дорогая покупка для их благоразумных жен, Сочувствующий взгляд, внимательное ухо, Пожатие рук, трудолюбиво искреннее».

У нас есть, тоже, графическая картина дня выдвижения кандидатов, рассказывающая, как

«Десять пабов, открывающихся для Синих, Свои потоки морального влияния распространяют, И каждый из семи свой безупречный нектар проливает, Чтобы подбодрить дух доблестных Красных».

Вскоре мы читаем:

«И вот начинается голосование. Оценщики сидят Возвышенно уверенные, что написанное есть написанное. Юристы следят за голосами. Небеса смотрят вниз Непростительно спокойно, не обращая внимания на город».

В скольких романах фигурируют выборы, мне не нужно говорить. Имя политических сказок — легион, и просто перечислить их заняло бы немало места. Кто, например, не помнит состязание, описанное Джордж Элиот в «Феликсе Холте» — то, которое ведет к бунту, в который Феликс оказывается непреднамеренно и к несчастью втянут? «День выдвижения кандидатов», — говорит романистка, — «был великой эпохой успешного жульничества, или, говоря более парламентским образом, военной стратегии, со стороны искусных агентов». И она продолжает описывать

«поднятие рук, и ликование, суету и забрасывание, рев и шипение, сильные удары маленькими снарядами и мягкие удары маленькими шутками».

О дне голосования она пишет:

«Каждый паб в Треби был оживлен сменяющейся и многочисленной компанией. Не то, чтобы было какое-то угощение; угощение обязательно прекратилось, из моральных соображений, как только «были выданы предписания»; но было питье, которое делало то же самое под любым названием».

Это было в 1832 году. В 1840 году в Дублине была опубликована сказка под названием «Выборы», в которой автор прямо заявил, что «взяточничество и лжесвидетельство — это возвращающие офицеры». Он был, по правде говоря, очень «высокопарным» писателем, ибо мы находим его энергично декламирующим против того, что Стерлинг упоминает как одно из агитационных орудий кандидата — «практику пожимания рук всем и каждому, чей голос запрашивается, будь то старые друзья или знакомые момента». Есть, нам говорят, «случаи, когда такая пышная фамильярность неуместна — когда она принимает слишком много вида вульгарной лести, чтобы быть принятой как комплимент». В другом месте мы натыкаемся на поучительный кусочек разговора между ирландской девицей определенного возраста и одним из джентльменов, который желает получить ее «голос и интерес». Леди протестует, что она не знает разницы между вигами, тори и радикалами:

«Я знаю, двое из них есть в истории Англии, где они доставили достаточно хлопот, кем бы они ни были. Но что касается радикалов, это газетное слово, с которым я не могу сказать, что хорошо знакома».

На что кандидат отвечает, что все, что он может сказать о вигах, это то, что

«они очень красноречивы, когда это соответствует их удобству. Но радикалы — это сквернословящая раса, по любому поводу, и являются горькими врагами Церкви и Государства».

Тем не менее, состязание (конечно, ирландское), которое составляет главную черту сказки, заканчивается возвращением сэра Эндрю Шривела, радикала, вместе с Фаддеем О'Салливаном Гаффри, эсквайром, представляющим националистов.

ЗНАКОМЫЕ СТИХИ.

Существует вид стихов, до сих пор не классифицированный отчетливо, для которого кажется желательным найти название. Во-первых, может быть необходимо, возможно, еще раз подчеркнуть простое различие между стихами и поэзией. Есть, действительно, отличные и счастливые люди, для которых нет разницы между ними — для которых все, что не проза, есть поэзия, и которые не признают других разновидностей в литературе. Счастливы они, и велика их награда. Их не беспокоит необходимость различать то и это — выносить суждение о том, что есть поэзия, а что нет. И, без сомнения, если бы критик заботился только о своем индивидуальном комфорте, он принял бы эту грубую и готовую классификацию и больше ничего бы не говорил об этом. К несчастью, различие должно быть сделано. Ритмическая поэзия должна быть в стихах какого-то рода, но стихи не должны быть поэзией. Что такое ритмическая поэзия по существу, критики еще не договорились сказать; но, грубо говоря, ее можно описать как язык воображения и страсти, в противоположность стихам, которые являются лишь средством фантазии и чувства. Многие могут достичь последнего; первое открыто только для немногих. Одно — естественное выражение поэтического гения; другое — это натуры, которые могут претендовать только на поэтическое чувство. Одно — исключительное; другое, к счастью, довольно широко распространено. Авторов стихов, которые не являются поэзией, было много и они были способны, и много удовольствия можно извлечь из их работы.

Их нельзя, однако, всех группировать под одним охватывающим названием. Если есть поэзия и стихи, есть также стихи и стихи. Поэзию можно назвать фиксированным качеством; но это не так с низшим продуктом. Есть много разных видов стихов. Есть те, которые сильно сентиментальны, есть те, которые широко комичны, и есть те, которые представляют собой нечто среднее между ними — ни слишком сентиментальные, ни слишком комичные, но в целом легкие по тону и отмеченные в основном остроумием и юмором. Теперь, этому последнему классу стихов было дано, в общем, название vers de société или vers d'occasion — стихи общества или момента. Мистер Фредерик Локер, почти двадцать лет назад, так пометил свой том «Lyra Elegantiarum» — до сих пор, даже на таком расстоянии времени, лучшую доступную коллекцию наших более легких стихов. Но ярлык недостаточно отличительный; он слишком случайный и слишком узкий. Термин vers de société не будет включать все, что обычно относится к нему. Ибо что, в действительности, есть vers de société? Это то, чем он претендует быть — это стихи общества, стихи, которые имеют дело с различными явлениями модного мира. Авторы подлинных vers de société сами были мужчинами и женщинами общества, которые уловили его тон и могли воспроизвести его в своих ритмических упражнениях. «Сент-Джеймс-стрит» мистера Локера, «Роттен-Роу» мистера Добсона, строки Прайора «К ребенку качества» и «Ода мисс Гарриет Банбери» сэра Чарльза Хэнбери Уильямса — это истинные vers de société, истинная «поэзия» бального зала и салона.

Что же тогда станет с большим количеством стихов, которые остаются неучтенными — которые не являются ни отчетливо сентиментальными, ни отчетливо комичными, и все же не имеют права на обозначение светских стихов? Что ж, это тот класс стихов, который, как мы сказали, до сих пор не был окрещен и для которого желательно найти название. Это очень восхитительный вид ритмической работы, и он заслуживает своего собственного наименования. Он имеет тон, меньше общества и Двора, чем знакомого общения каждый день — общения, то есть, которое происходит между людьми обычного воспитания и образования. Он не балуется фразами гостиных, и он не поднимается до высоты чувства и не опускается до глубин низкой комедии. Он «знакомый, но отнюдь не вульгарный». Его первое качество — легкость — отсутствие усилий, спонтанность, свобода, dégagé воздух. Это в ритме то, чем должно быть и является идеальное прозаическое письмо — плавное и непреднамеренное без неряшливости — имеющее характеристики лучшей беседы, в отличие от простого спора или харанги. Его второе качество — игривость — отказ быть слишком серьезным в любом направлении и решимость не доходить до какой-либо нежелательной крайности. Он имеет оттенки чувства и следы остроумия и юмора; но его доминирующая нота — одна из умеренной доброжелательности. Иногда он может склоняться к сентиментальному, иногда к остроумному, иногда к юмористическому; но всегда стиль и атмосфера — это повседневная жизнь, повседневные воссоединения; и отсюда предложение, что он должен быть признан как «Знакомые стихи».

Я сказал, как многочисленны его производители. Часто он был написан теми, кто был поэтами, а также стихотворцами; часто теми, кто хорошо известен как остроумцы и юмористы. Он процветал, естественно, в периоды терпимости, а не в напряженные времена, и был в лучшем виде, поэтому, в Каролинскую, Августинскую и Викторианскую эпохи нашей литературы. Его было немного в Елизаветинские дни, хотя некоторые несут подпись редкого Бена Джонсона. Он вошел, в полной силе, с толпой джентльменов, которые писали с легкостью — с Саклингом, чье «Прошу, почему так бледен, влюбленный?» в точности в правильном тоне; и с Дорсетом, чье «Ко всем вам, дамы, теперь на суше» — еще один типичный образец. Вскоре Драйден показал, как хорошо он может писать в знакомом стиле, когда он сочинил песню о прекрасной Ирис:

«Она непостоянна и лжива, и в этом мы согласны, Ибо я так же лжив и непостоянен, как она; Мы оба не верим тому, что каждый может сказать, И оба не веря, мы оба не предаем».

Затем пришло царствование Поупа, и Свифта, и Прайора, и Питерборо — Поуп, с его поистине игривым «Что такое жеманство?», Свифт, с его очаровательными строками к Стелле; Прайор, с его «Дорогая Хлоя, как заплакано это милое лицо!», и Питерборо, с тем шедевром знакомого жанра:

«Я сказал своему сердцу, между сном и бодрствованием, Ты, дикая вещь, которая всегда прыгаешь и болит, Какая черная, коричневая или светлая, в каком климате, в какой нации, По очереди не научила тебя этому пит-а-пат-ации?»

Затем были леди Уортли Монтегю, с ее строками к Конгриву; и Честерфилд, с его «Советом леди осенью»; Филдинг, с его неподражаемыми посланиями к Уолполу; и Голдсмит, с его несравненным «Возмездием». Позже, опять же, пришел Купер, с его «Носом и глазами» и «Именами малого значения»; Байрон, с его стихами «К Тому Муру»; Мур сам, с его «Временем, которое я потерял в ухаживании»; Бархэм, с его «Строками, оставленными у Хука»; Пикок, Каннинг, Джеймс Смит, Праед и Махони; и, еще позже, Гуд, с его «Академией Клэпхэм»; Бро, с его «Соседкой Нелли»; Мортимер Коллинз, с его данью своему «Старому пальто»; и сотня других, все из которых могли играть восхитительно на знакомой струне.

И, к счастью, производство знакомых стихов все еще идет плавно. Лауреат занимался этим, и даже мистер Браунинг снизошел до этого. Он никогда, за весь курс своей карьеры, не был написан лучше, чем мистером Холмсом и мистером Лоуэллом, и, среди нас, мистером Фредериком Локером и мистером Остином Добсоном. Никакая эпоха, действительно, не была более благоприятной, чем наша собственная, для сочинения стихов, которые должны, прежде всего, никогда не быть преданы преувеличению — которые могут иметь, если угодно, soupçon остроумия и юмора, и даже чувства, но которые должны, в частности, быть терпимыми и вежливыми.

АНГЛИЯ ШЕКСПИРА.

С истинным инстинктом один из наших самых энергичных ораторов, желая на днях подчеркнуть цитатой призыв к патриотическим чувствам своей аудитории, обратился к пьесе Шекспира за отрывком. Ибо бард Эйвона есть par excellence поэт Англии. Как бы ни была сильна в поздние годы любовь к стране, проявленная такими людьми, как Томсон, Вордсворт, лорд Теннисон и мистер Суинберн, именно на страницах Шекспира мы находим самые великолепные всплески национального чувства. Пусть будет признано, что поэт не колебался бросить несколько сатирических камешков в своих соотечественников. Все вспомнят забавный диалог в «Гамлете», в котором Могильщик юмористически размышляет о здравомыслии английского народа, заявляя, что, если Гамлет безумен, это не будет замечено в Англии, ибо там люди так же безумны, как он. А затем есть тот другой забавный диалог в «Отелло», в котором Яго клеймит англичан как «самых могущественных в питье», утверждая, что они «пьют с легкостью вашего датчанина до смерти», так экспертен ваш англичанин в своем питье.

Но это насмешки датчан и итальянцев — не человека Шекспира или англичан, говорящих его голосом. Истинно то, что если Шекспир был сильно патриотичен, он был таковым только в общем с англичанами своего дня. Он жил в эпоху, когда английский народ был поглощен духом жгучей привязанности к острову, который они населяли — когда великий религиозный переворот, который мы называем Реформацией, заставил кровь бежать по их венам и вдохнул новую жизнь в их сердце и мозг — и когда страх испанского господства соединил все классы в нерасторжимый союз любви и лояльности. Вероятно, английская нация никогда не была более тщательно объединена, более глубоко искренна, более тесно привязана к своим традициям и своей почве, чем в те просторные времена великой Елизаветы. И если Шекспир создавал пьесу за пьесой, имеющие дело с историей своей страны, и представлял на подмостках многих из самых известных англичан прошлого, он был приведен к этому, без сомнения, не только потому, что тема имела привлекательность для него, но потому, что англичане его дня наслаждались такими напоминаниями о волнующих годах, ушедших — о великих солдатах, государственных деятелях, священнослужителях и тому подобных, которые пролили свет на национальное имя. Должен был быть решительный и непрерывный спрос на эти сложные хроникальные драмы, и можно утверждать, что поэт, поставляя их, лишь следовал призыву, сделанному ему его общественными покровителями.

Тот факт, однако, что Шекспир находил исторические пьесы оплачиваемым продуктом, не будет полностью объяснять мощно патриотическую струю, в которой они были сочинены. Это не только то, что длинная серия, простирающаяся от «Короля Джона» до «Генриха VIII», пульсирует от начала до конца любовью к стране и гордостью за нее; это не только то, что поэт заставляет великих англичан говорить величественно — что, помещая их в положения, в которых декларации патриотизма естественны и необходимы, он делает эти декларации красноречивыми и захватывающими; — это то, что он заряжает все свои пассажи об Англии и англичанах страстью энтузиазма, которая может быть объяснена только на гипотезе, что он вкладывал все свое сердце в работу и сочувствовал глубоко высказываниям своих созданий. Есть, например, нечто большее, чем просто уместность характеру и случаю в том чудесном куске панегирика, о котором, в «Ричарде II», Джон Гонт сделан представителем. Поэт кажется неспособным удержать свое восхищение в границах:

«Этот королевский трон королей, этот скипетроносный остров, Эта земля величия, это место Марса, Этот другой Эдем — полу-рай —.... Эта счастливая порода людей, этот маленький мир, Этот драгоценный камень, установленный в серебряном море,.... Этот благословенный участок, эта земля, это королевство, эта Англия, Эта кормилица, эта плодовитая утроба Королевских Королей... Эта земля таких дорогих душ, эта дорогая, дорогая земля, Дорогая за свою репутацию по всему миру»—

на какую другую страну была излита такая великолепная похвала ее поэтами? Можно видеть, тоже, как искренен Шекспир был в своих чувствах как англичанин по фразам и эпитетам, которые он везде дарует своей отчизне. Есть знаменитое описание ее Хором в «Генрихе V» как «Маленькое тело с могучим сердцем»; есть аллюзия Королевы, в «Генрихе VI», к ее «благословенному берегу». Теперь она называется «прекрасной», теперь «плодородной», а теперь «счастливой». «Дорогая мать Англия», — кричит Бастард в «Короле Джоне». Болингброк радуется, что, хотя изгнан, он все же может похвастаться, что он «истинно рожденный англичанин»; и в другом месте мы читаем о «наших крепких англичанах», наших «благородных англичанах», наших «сердцах породы Англии» — Рамбюр, француз, признавая, что «этот остров Англия разводит очень доблестных существ».

И заметьте, как Шекспир заставляет одного и всех своих патриотов поздравлять себя с тем, что Британия — остров. Теннисон призвал своих соотечественников

«Поблагодарить Того, кто сделал нас островом здесь, и грубо поместил Своего британца в раздутых морях и штормовых ливнях;»

и в другом месте заставил «старшего сына члена партии тори» сказать —

«Боже, благослови узкое море... Которое сохраняет нашу Британию целой внутри себя».

Томсон, тоже, рассказывает, как «стремительный поток» повернул «этот излюбленный остров», «сверкая в сторону от континента», «его защитник она». Но Шекспир был раньше обоих в этих выражениях благодарности за нашу островную изоляцию. Эрцгерцог Австрии, в «Короле Джоне», говорит об Англии как

«Тот бледный, тот белолицый берег, Чья нога отталкивает ревущие приливы океана, И запирает от других земель своих островитян... Та Англия, огороженная главной землей, Тот защищенный водой бастион, все еще безопасный И уверенный от иностранных целей».

Так, в «Ричарде II», Джон Гонт описывает Англию как

«Эта крепость, построенная Природой для себя Против инфекции и руки войны».

«Серебряное море», говорит он, служит ей

«В должности стены, Или, как ров, защитный для дома, Против зависти менее счастливых земель;»

в то время как еще раз он ссылается на Англию как

«Связанная триумфальным морем, Чей скалистый берег отбивает завистливую осаду Водяного Нептуна».

Существует, однако, одна вещь, без которой, по мнению Шекспира, даже наша счастливая изоляция не сможет спасти нас, как нацию, от гибели. «Если бы они (англичане) были верны самим себе, им нечего было бы бояться, даже если бы все народы ополчились против них». Так писал Эндрю Борд, когда королем был Генрих VIII; а в старой пьесе «Джон, король Англии» автор вложил в уста одного из своих персонажей следующие слова:

«Пусть Англия живет, верная самой себе, И весь мир никогда не сможет причинить вред ее государству».

Так и Шекспир, когда он обратился к той же теме, заставил Бастарда заявить, что

«Эта Англия никогда не лежала и никогда не будет лежать у гордой ноги завоевателя, кроме как тогда, когда она сама впервые помогла нанести себе рану... Ничто не заставит нас раскаиваться, если Англия останется верна самой себе».

В этом «если» много смысла, и поэт повторяет это предостережение в другой пьесе. В «Генрихе VI, часть 3» Гастингс говорит:

«Разве Монтегю не знает, что Англия сама по себе в безопасности, если она верна самой себе?»

И опять же, то, что больше всего беспокоит Джона Гонта в уже процитированном отрывке, — это тот факт, что Англия, которая привыкла завоевывать других, «совершила постыдное завоевание самой себя»; в то время как Хор в «Генрихе V» сетует, что Франция нашла в Англии «гнездо пустых сердец, которое она наполняет предательскими коронами», добавляя:

«Что могла бы ты сделать, что честь воздала бы тебе, если бы все твои дети были добрыми и естественными?»

Вот, значит, урок для наших времен. То, что Шекспир считал истинным в свои дни, в равной степени, даже более, верно и сейчас — что Англия, «покоящаяся в серебряном море», находится в безопасности от всех нападений, кроме тех, которым она может подвергнуться от рук своих собственных «выродившихся и неблагодарных» сынов.

НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ В ПОЭЗИИ.

Говорят, что стихи в недавнем номере «Macmillan’s Magazine» под названием «В Капри» и подписанные «У. Вордсворт» принадлежат перу внука знаменитого автора «Прогулки». Они написаны изящно, в приятном ритме и с большим мастерством владения удачным выражением. Если, следовательно, автор действительно состоит в том родстве с великим Вордсвортом, которое ему приписывают слухи, то этот факт интересен и наводит на некоторые размышления о передаче поэтического дара от одного поколения к другому.

Можно было бы подумать, что эта передача была бы довольно обычным явлением; что сыновья, по крайней мере, если не внуки, настоящего поэта вряд ли могли бы не унаследовать что-то от особых способностей своего предка. Можно было бы даже предположить, что поэзия передавалась бы — как передавались другие вещи — в семьях, делая «бардов» почти отдельным родом или классом. Поэзия, в конце концов, — это дело главным образом темперамента, фантазии и воображения, чувства и страсти; и это те качества, которые, можно было бы вообразить, передавались бы, не сильно ослабевая, от отца к сыну и так далее, по крайней мере, в течение довольно длительного периода.

Действительно, были случаи, когда литературные способности были особой характеристикой лиц, состоящих в близком родстве друг с другом: сразу вспоминаются Шериданы, Колриджи, Вордсворты и другие, которые были примечательны своей продуктивностью в прозе и стихах. Но случаи, когда чисто поэтический дар — видение и божественная способность — был унаследован и реализован, действительно редки. Определенная интеллектуальная сила будет отличать членов семьи и проявляться в различных привлекательных формах, но меньше всего в области поэзии, чем в любой другой. Похоже, что чистая умственная сила может передаваться, но высшие качества человеческого духа передаются не так легко; они, по сути, едва ли передаваемы, во всяком случае, в той же степени. Мало того, что примеры поэтической наследственности редки, но в истории английской литературы еще меньше случаев, когда сын или дочь сравнялись бы с родителем в поэтических способностях.

Случай с Колманами и Дибдинами — это скорее литературная, чем поэтическая способность. В каждом случае отец и сын писали стихи, многие из которых были хороши по-своему, но, безусловно, не первого порядка. Одно имя всегда будет ассоциироваться с удивительно юмористическими выступлениями, в то время как другое будет продолжать сиять в списке авторов морских песен. Но работа такого рода — это скорее дело сноровки, чем вдохновения, и «поэзия» — это слово, которое едва ли можно упоминать в отдаленной связи с ней. Совсем другие обстоятельства, когда мы переходим к детям Сэмюэла Тейлора Колриджа — к Хартли и к Саре, и к Хартли в частности. Сара имела менее чем половину доли поэтического наследства. Она писала очень приятные стишки для детей, и некоторые из них до сих пор задерживаются в сборниках; но они не обладают исключительными достоинствами. Гораздо лучше них лирика, которую можно найти разбросанной по ее прозаическому роману «Фантасмион» — лирика, которая, несомненно, имеет художественную ценность. Они гораздо менее известны, чем того заслуживают, хотя некоторые из них были недавно переизданы. Однако их нельзя сравнивать с лучшим, что предоставил Хартли. У Сары были идеи, но ее манера выражения склонялась к напыщенности. Хартли был яснее и плавнее в своем стиле, и время от времени, как в некоторых его сонетах, и особенно в строках, начинающихся со слов,

«Она не прекрасна на внешний вид, Как многие девы бывают»,

он действительно достиг совершенства. Последняя названная жемчужина, вероятно, просуществует так же долго, как и все, написанное старшим Колриджем.

Миссис Нортон и леди Дафферин — примеры способностей, переходящих от деда к внучкам, и способностей, более того, которые, что касается поэтического творчества, росли и улучшались в процессе передачи. Автор «Дуэньи» создал ряд изящных и живых стихов, но, каким бы великим драматургом ни был Шеридан, он, безусловно, не был поэтом. Теперь же его внучки были настоящими поэтессами, хотя отнюдь не первого ранга. Почти никто сейчас не читает стихи миссис Нортон, но некоторые из них вполне стоят того, чтобы их прочитать. С другой стороны, леди Дафферин, которая опубликовала гораздо меньше, чем ее сестра, запомнилась гораздо лучше, хотя бы потому, что она была автором «Письма Кэти» и «Плача ирландского эмигранта». Эти произведения отличаются подлинным человеческим чувством, и отсюда их постоянная популярность. Об Аделаиде Энн Проктер, дочери «Барри Корнуолла», не нужно много говорить, ибо некоторые из ее лирических стихотворений знакомы (во всяком случае, в женских устах) как домашние слова. Все, увы! знают «Потерянный аккорд»; многие из нас хотели бы, чтобы мы его не знали. То, что «Легенды и лирика» Аделаиды значительно более широко известны, чем все, что создано ее отцом, к сожалению, слишком верно; и все же, полные нежности и грации, они не имеют тех претензий на внимание, которыми обладают песни и драматические фрагменты «Барри Корнуолла». Последние незаслуженно забыты; в то время как песни являются одними из самых мужественных и энергичных в языке. Отец был в целом более сильной натурой; дочь подала пример нежной слезливости, которому, к сожалению, последовали слишком многие поэтессы.

В последние годы нам было даровано несколько примеров наследственности в поэзии. Младший Худ обладал беглостью своего отца, но, по-видимому, очень малой долей его воображения. Филип Бурк Марстон был в лирическом плане, возможно, столь же успешен, как доктор Уэстленд Марстон в драматическом, и вполне вероятно, что его будут читать гораздо больше, пусть даже его поэтический результат и «окутан бледным налетом мысли». Работы нынешнего лорда Литтона и мистера Обри де Вера слишком хорошо оценены, чтобы нуждаться в большой характеристике. Эти авторы, несомненно, возражали бы против любого сравнения их произведений с произведениями первого лорда Литтона и сэра Обри де Вера, но это сравнение, от которого, с точки зрения абсолютных достоинств, им не было бы повода уклоняться. Мистер Оскар Уайльд и мистер Эрик Маккей, несомненно, писали стихи потому, что леди Уайльд и доктор Чарльз Маккей писали стихи до них; а достопочтенный Халлам Теннисон показал в ритмической версии детской сказки, что некоторая мера поэтического дара была отпущена и ему.

ЖАЛА ДЛЯ СКУПЕРДЯЕВ.

Мало какие человеческие слабости подвергались более язвительному осмеянию, чем скупость в денежных делах. Из двух зол расточительность считалась меньшим. Человека, который беден, не порицали за бережливость; скорее, его хвалили за то, что он не стыдится признать свою бедность. Но зрелище богатого человека, который копит свое богатство и не живет по средствам, всегда вызывало недовольство человечества — не только, возможно, потому, что деньги, хранящиеся в запасе, кажутся на время бесполезными, но и потому, что, если бы они были потрачены, они были бы очень желанны для тех, кто их получает. Мир хвалил человека, который дает из своего избытка, но осуждал того, кто оставляет слишком много себе. Вся литература, с самых ранних времен, полна осуждения такого характера. Скупые и прижимистые люди снова и снова были пронзены мечом сатирика.

Скупость не ограничивалась безвестными людьми; у нее были некоторые выдающиеся приверженцы — как, например, его милостивое величество король Яков I, чьи экономические склонности были печально известны. О нем было замечательно написано, что

«На «Бракосочетании» в Крайст-Черч, устроенном перед Королем, Чтобы те ученые мужи не остались без подношения, Король сам сделал подношение — Что, умоляю вас? Он предложил, дважды или трижды, уйти прочь».

Возьмем, опять же, великого герцога Мальборо, чьи два главных качества ума были очень удачно подмечены в двустишии «На высоком мосту через небольшой ручей в Бленхейме»:

«Высокая арка показывает его высокое честолюбие, Ручей течет как эмблема его щедрости».

Гаррика обвиняли в стяжательстве, и его слабость в этом отношении была предметом не одной остроты Фута. Когда кто-то, по поводу замечания Гаррика о скупости других, спросил: «Почему, ради всего святого, Гаррик не вынет бревно из собственного глаза, прежде чем нападать на соринку в чужих?» — Фут ответил: «Он не уверен, что сможет продать это дерево». И снова, когда Гаррик, уронив гинею и не сумев ее найти, сказал, что она, по его мнению, «отправилась к дьяволу», Фут заметил: «Ну, Дэвид, оставь тебя в покое, ты умеешь заставить гинею идти дальше, чем кто-либо другой» — парирование, которое, возможно, было в уме Ширли Брукса, когда, ссылаясь на мастерство шотландской стрельбы на дальние дистанции, он написал:

«Но это мы все знали, Что шотландец может сделать — Заставить маленький кусочек металла пройти ужасно далеко».

Затем был лорд Элдон, чья скупость была притчей во языцех и чье нежелание тратить деньги заметно проявлялось в его продовольственном отделе. Анонимная эпиграмма претендовала на то, чтобы зафиксировать «Чрезвычайное дознание»:

«Найден мертвым крыс — никакой случай не мог быть тяжелее: Вердикт — Заперт на неделю в кладовой Элдона».

Нам также рассказывают, что когда Элдон и сэр Артур Пиготт поссорились из-за правильного произношения юридического термина «lien» — первый называл его «lion», а второй «lean» — Джекилл сочинил следующее:

«Сэр Артур, сэр Артур, что же вы имеете в виду, Говоря, что «лев» Канцлера — «тощий»? Вы думаете, что его кухня настолько плоха, Что в ней ничего никогда не может разжиреть?»

О лорде Кеньоне, другом судье с подобными негостеприимными наклонностями, кто-то сказал, что в его доме на кухне всегда был Великий пост, а в гостиной — Страстная неделя. В другом случае было замечено, что «на кухне его светлости огонь тусклый, но вертела всегда блестят»; на что Джекилл, притворяясь сердитым, ответил: «Вертела! во имя здравого смысла, не говорите о его вертелах — ведь на них ничего не крутится!» Когда его светлость умер, слова «Mors Janua Vita» были по ошибке гробовщика написаны на гробу; но когда кто-то прокомментировал замену «Vitæ» на «Vita», лорд Элленборо возразил, что ошибки нет. Кеньон, заявил он, распорядился, чтобы было «Vita», чтобы его поместье могло сэкономить на расходах на дифтонг.

Большинство людей знают историю о Футе и лорде Стормонте, последний из которых пригласил первого на обед и поставил перед ним вино, поданное в самых маленьких графинах и разлитое в самые маленькие бокалы. Пэр распространялся о выдержке и возрасте напитка; на что актер, подняв один из бокалов, скромно сказал: «Он очень мал для своего возраста!» Это напоминает случай с Теодором Хуком, когда его пригласил обедать неназванный дворянин в «Звезду и Подвязку» в Ричмонде. Их было четверо, и когда крышки были сняты, оказалось, что угощение состояло из четырех бараньих отбивных, четырех рассыпчатых картофелин и пинты хереса. Когда с этим было покончено, пэр попросил Хука спеть, и остроумец ответил, из всех вещей на свете, государственным гимном, который он исполнял правильно, пока, дойдя до строки «Счастливый и славный», он не добавил — как будто под влиянием выпивки — «Пинта на четверых — Боже, храни Короля!» Другая форма скупости, по-видимому, была проявлена Бригамом Янгом, когда (если мы можем верить этой истории) он назвал причиной женитьбы на некой женщине-враче в мужской одежде то, что он сможет «перешить» ее одежду для своих мальчиков.

Скупой хозяин всегда был особой мишенью для презрения своих ближних. Это греческий сатирик рассказывал, как

«Скупой в своей комнате увидел мышь И вскричал, пораженный: «Что ты делаешь в моем доме?» Она, со смехом: «Добрый хозяин, не бойся, Я пришла сюда не ради стола, а ради ночлега».

И с тех пор поток насмешек не иссякает. Геррик жалуется на неизвестного человека, что тот пригласил его домой поесть и показал ему там много серебряной посуды, но мало еды. Гаррик (который, очевидно, снова забыл о соринке и бревне) писал о неком дворянине, который построил большой особняк:

«Маленький дом лучше всего подошел бы Тебе, мой очень маленький лорд! И тогда точно соответствовали бы Твой дом и твое гостеприимство!»

Почти так же Ричард Грейвс писал о хозяине дома, который был хорошо ухожен, но не открыт для гостей:

«Если судить по комнатам, таким опрятным, Это стоит вам больше на швабры, чем на мясо!»

Заметьте, опять же, версификацию Эгертона Уорбертона замечания, приписываемого лорду Элвенли. Джентльмен обратил внимание на то, что его дом обставлен в стиле Людовика XIV:

««Тогда я желаю», — сказал гость, — «когда вы приглашаете нас поесть, Чтобы вы обставили свой стол в стиле Людовика XVIII. Может ли глаз пировать, когда желудок голодает? Прошу меньше вашей позолоты и больше вашей нарезки».