«Журнал Чемберса: Популярная литература, наука и искусство (№ 123, 1886)»

ЖУРНАЛ ЧЕМБЕРСА ПОПУЛЯРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА.

CONTENTS

ИДЕИ СЕЛЬСКИХ ЖИТЕЛЕЙ. ВО ВСЕХ ОТТЕНКАХ. НЕПОПУЛЯРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. ПОХИЩЕННЫЕ ДУХАМИ. КАК УТВЕРДИТЬ ЗАВЕЩАНИЕ. ОКЕАНСКАЯ ТАЙНА.

№ 123. — Том III.

Цена 1½ пенса.

СУББОТА, 8 МАЯ 1886 ГОДА.

ИДЕИ СЕЛЬСКИХ ЖИТЕЛЕЙ.

РИЧАРД ДЖЕФФРИС.

Проходя мимо кухонной двери, я услышал, как Луиза, служанка, напевала ребенку, сидевшему у нее на коленях:

Feyther stole th’ Paason’s sheep;

A merry Christmas we shall keep;

We shall have both mutton and beef—

But we won’t say nothing about it.

Чтобы правильно понять эту рифмовку, ее нужно петь с протяжным акцентом на каждом слове, растягивая его по меньшей мере на два слога; первый — своего рода гекзаметр, второй — пентаметр звука:

Fey-ther sto-ole th’ Paa-son’s sheep.

Последняя строка должна звучать более бегло, как «ремарка в сторону». Этот старый напев, несомненно, передавался из поколения в поколение со времен, когда рабочие действительно воровали овец — преступление, к счастью, исчезнувшее вместе с дешевым хлебом. Луиза была из тех редких людей старой закалки: трудолюбивая, всегда готовая к делу, никогда не жалующаяся, довольствующаяся любой едой, какая была под рукой; рассудительная и крепкая — женщина, на которую можно было полностью положиться. Ее сундуки были полны хороших платьев, добротных и скромных, которые долго носились — идеальный гардероб. Ее кошелек всегда был полон денег; она откладывала сбережения и посылала деньги родителям, хотя до недавнего времени ее жалованье было небольшим. Исполняя свой долг перед другими, она делала добро себе. Герцогиня была бы рада видеть ее в своем доме. С самого детства она работала в фермерских хозяйствах и, несомненно, многому научилась у хороших хозяек; жены фермеров — лучшие учителя, и девушкам для их же блага гораздо полезнее находиться под их началом, чем тратить столько времени на изучение бесполезных знаний в обязательных школах.

Freckles said, when he came in,

He never would enter a tawny skin,

была еще одна из ее песенок. Веснушки появляются летом, но никогда не видны на темной коже, так что веснушчатым стоит радоваться этим признакам белизны.

Your father, the elderberry,

Was not such a gooseberry

As to send in his bilberry

Before it was dewberry.

Некоторые дети по ночам страдают от неприятного недуга; от него есть верное средство. Мышь запекают в духовке до состояния «сухарика», затем растирают в порошок, и этот порошок дают больному. Многие дамы до сих пор верят в это странное лекарство; оно напоминает порошок из мумии, некогда считавшийся великим средством от всех человеческих болезней. Деревенские места не всегда имеют романтические названия — например, ферма Уопса или ферма «Свиной пудинг». Уопс — это провинциальное название осы.

Деревенские девушки не все так проницательны, как Луиза; мы слышали о двух — это было некоторое время назад, — которые, работая в Лондоне, заплатили по десять шиллингов каждая мадам Рейчел за ванну, чтобы стать красивыми навсегда. По полсоверена из их скудных накоплений! С другой стороны, городские слуги хорошо одеты и имеют много нарядов, но редко обладают запасом хорошей одежды, какой был у Луизы. Все, кто знает деревню, сожалеют о переменах, которые постепенно происходят со слугами и классом, из которого они выходят. «Бог в помощь той бедной хозяйке, которой достанешься ты!» — воскликнула одна сельская женщина своей дочери, чье поведение оставляло желать лучшего: «Бог в помощь бедной хозяйке, которой приходится терпеть тебя!» Замечание, которое решительно поддержала бы не одна жена фермера и сельский житель. «Не оставайся, если она кричит на тебя», — говорила другая сельская мать своей дочери, только что уезжавшей на службу, — то есть не оставайся, если тебе не нравится; не оставайся, если хозяйка хоть в чем-то тебя упрекнет. «Возвращайся домой, если тебе не нравится». Домой к чему? В данном случае это была самая жалкая лачуга, буквально построенная в канаве; никаких удобств, никакой санитарии; а отец — пьяница, который едва приносил домой достаточно денег, чтобы купить хлеба.

Можно было бы подумать, что мать в таком положении внушит своим детям необходимость попытаться хоть что-то сделать. Ради того духа независимости, которым они, кажется, так гордятся, можно было бы предположить, что они захотят видеть своих детей способными прокормить себя. Но все как раз наоборот; чем беднее люди, тем меньше они, кажется, стремятся хоть что-то предпринять. «Возвращайся домой, если тебе не нравится»; и слоняйся вокруг лачуги в неряшливой праздности, с оборванным подолом, в стоптанных башмаках с дырами на носках, полуголодая на картошке и слабом чае — оставайся, пока не покроешь себя позором и не потеряешь единственное, что у тебя есть в мире — твое право по рождению — твою репутацию. Странный совет для матери.

И это чувство свойственно не только неряшливой части населения, но часто проявляется и у весьма почтенных сельских жителей.

«Моя мать никогда не пошла бы в услужение — она не хотела», — сказала однажды служанка своей хозяйке в доверительной беседе.

«Тогда что же она делала?» — спросила хозяйка, зная, что они были очень бедными людьми.

«О, она сидела дома».

«Но как же она жила?»

«О, ее отец должен был ее содержать. Если она не хотела идти работать, конечно, ему приходилось как-то справляться».

Эта мать не отпустила дочь на одно место, потому что на территории был колодец с воротом; а отец возражал против другого места, потому что путь к дому лежал по длинной и пустынной дороге. Сама девушка, однако, была достаточно разумна, чтобы удержаться на месте; но это было явно против настроений в ее доме; и все же они были почти самой бедной семьей в округе. Они были очень почтенными, их уважали во всех отношениях, и они принадлежали к лучшему классу сельских жителей.

Бесполезные чувства! Вредные чувства — саморазрушительные; но я всегда утверждаю, что чувства сильнее фактов и даже сильнее личного интереса. Я ясно вижу, насколько глупы эти чувства и как они действуют во вред тем, на кого влияют. И все же признаюсь, что, будь я в таком же положении, я был бы таким же глупым. Если бы я жил в коттедже из трех комнат и зарабатывал на хлеб трудом рук своих под летним солнцем и зимним морозом; если бы я жил впроголодь и, что самое важное, если бы у меня не было надежды на будущее, не было ожиданий улучшений, я чувствовал бы то же самое. Я предпочел бы, чтобы мои дети делили со мной корку хлеба, чем ели ростбиф в чужом доме. Возможно, чувства в моем случае имели бы иное происхождение, но результат был бы схожим. Я предпочел бы видеть свою семью рядом с собой — это единственное удовольствие, которое у меня было бы, — и чем беднее и несчастнее они были бы, тем меньше мне хотелось бы с ними расставаться. Это может быть глупо, но, полагаю, такова человеческая природа.

Англичане совсем не «мирятся» со своей бедностью; они не едят «смиренный пирог» с удовольствием; они возмущены тем, что они бедны и презираемы. Иностранцы, кажется, принимают это как нечто естественное; англичанин же почему-то всегда чувствует, что с ним поступили несправедливо. Он обижен; он не получил своих прав. Мне кажется самым странным, что состоятельные люди ожидают, что бедняки будут в восторге от своего положения. Надеюсь, они никогда не будут — это был бы черный день, если бы он когда-нибудь настал для англосаксонской расы. Мне всегда казалось, что есть что-то особенно отталкивающее в доктрине старого Катехизиса, некогда так усердно вбиваемой в умы сельских жителей путем постоянного повторения, учащей их быть довольными «исполнением своего долга на том месте, куда Богу было угодно их призвать» — то есть всю жизнь окапывать канавы и мыть жирные тарелки, в зависимости от того, мужчины они или женщины, служанки или работники. Трогать шляпы и чубы, делать реверансы (не из вежливости как равные, а в знак низкого положения). Быть смиренными духом перед глиной, одетой в сукно — своего рода идолопоклонство — подавлять и уничтожать те внутренние чувства независимости, естественные для всех. Невозможно представить себе что-то более противоположное тому поступательному движению, с которым связаны надежды человеческого рода.

Одна девушка очень гордилась тем, что принадлежит к своего рода клубу или страхованию — если она умрет, ее мать получит десять фунтов. Десять фунтов, десять золотых соверенов, были для нее такой огромной суммой, что она, казалось, действительно желала своей смерти, чтобы их получили. Она постоянно твердила, говорила и размышляла об этом. Если она простужалась, это не имело значения, говорила она, ее мать получит десять фунтов. Это казалось странным переворотом идей, но факт остается фактом: бедняки со временем начинают меньше думать о смерти, чем о деньгах. Другая девушка рассказывала своей хозяйке, как встретила призрак возчика в скирде; колесо повозки переехало его, но он продолжал являться на старом месте, и они встречали его так же часто, как воробьев.

«Ты когда-нибудь говорила с ним?»

«О нет. С ними нельзя разговаривать; если заговоришь, они набросятся на тебя».

Зимой мужчинам разрешалось выкорчевывать корни поваленных деревьев и забирать древесину домой для собственных нужд; это обеспечивало их топливом на всю зиму без необходимости его покупать. «Но им не платят за эту работу». Она считала настоящей несправедливостью, что им не платят за получение подарка. Сельские жители смотрят на вещи под таким странным, кривым углом! Одна мать ворчала, потому что викарий не пришел навестить ее больного ребенка. При этом она не ходила в церковь и не интересовалась ни церковью, ни ее доктринами — дело было не в этом — она так ужасно ворчала, потому что «это был его долг — прийти».

Одна дама переехала жить в деревню ради здоровья и, наслышавшись о бедности фермерских работников и о том, как плохо приходится их семьям, подумала, что найдет множество желающих заработать лишние шиллинги, выполняя для нее мелкие поручения. Сначала ей понадобился крепкий мальчик, чтобы помогать тянуть ее кресло-каталку, пока лакей толкал сзади, так как местность была холмистой. Вместо того чтобы выбирать из полудюжины претендентов, как она ожидала, трудность заключалась в том, чтобы найти хоть кого-то, кто согласился бы даже рассмотреть такую работу. Парни не хотели этим заниматься; их отцы не хотели; и их матери не хотели, чтобы они это делали. В одном коттедже было три парня, которые сидели дома без дела, но мать считала, что они слишком нежные для такой работы. В конце концов, мальчика нашли, но не сразу. Никто не стремился заработать лишний шиллинг таким образом. Следующим делом было найти кого-то, кто ежедневно приносил бы пару ведер родниковой воды. Один мужчина не хотел, другой не хотел; и даже тот, у кого был небольшой участок земли и который держал осла и бочку для воды на колесах именно для этой цели, покачал головой. Он всегда носил воду людям летом, когда было сухо, но никогда не носил в это время года — он не мог этого делать. Через некоторое время мелкий лавочник взялся носить воду из родника для нее — его мальчик мог ее нести; рабочие не могли. Он был сравнительно состоятельным, но не гнушался лишним шиллингом.

Это одна из самых любопытных черт характера сельских жителей — они не заботятся о малых суммах; они не хотят подбирать шестипенсовики. Они, кажется, боятся оказывать услуги людям — как будто сделать это, даже к своей выгоде, было бы против их личной чести и достоинства. В Лондоне любая мелочь тут же подхватывается, и идет большая давка за право заработать пенни, причем не самыми достойными способами. В деревне все совсем иначе. Огромные состояния были сделаны на спичках; теперь же настоящий сельский житель презирал бы такую жалкую долю пенни, которую представляет собой спичка. Я слышал, как маленькая девочка пела —

Little drops of water, little grains of sand.

Именно они создают океаны и горы; именно пенни создают миллионеров. Но этого сельский житель не видит. И не он один; нелюбовь к мелкой прибыли — национальная черта, хорошо заметная у фермера и, действительно, у всех классов. Я тоже должен быть смиренным и признать, что часто замечал ту же глупость в себе, так что пусть не подумают ни на мгновение, что я выступаю в роли цензора; я лишь описываю. Работа для сельского жителя должна быть такой, чтобы она ему нравилась; а чтобы она ему нравилась, она должна быть привычной, той, которую он делал рядом с отцом в детстве, которую делал его отец и его отец до него; тот же старый плуг или кирка, та же дойка, то же самое кошение, по возможности на том же поле. Он не заботится о новомодных работах: он их не признает, у них нет locus standi — они не устоялись. И все же он очень стремится к работе, хорошо работает и является, по сути, лучшим рабочим в мире. Но это национальный характер. Чтобы понять нацию, нужно пойти к сельскому жителю.

Состоятельные люди образованны, они путешествовали, если не в своих идеях, то они более или менее космополитичны. В сельском жителе характер проявляется в самом грубом рельефе; в сельском жителе вы добираетесь до «коренной породы», как говорят американцы; вот фундамент. Характер идет снизу вверх, а не сверху вниз. Не природа аристократа проникает в сельского жителя, а природа сельского жителя проникает в аристократа. Лучшие из нас — это отполированные сельские жители. Поскребите достаточно глубоко, и вы доберетесь до этого; так что, чтобы узнать народ, идите в коттедж, а не в особняк. Рабочий человек не может быстро изменить свои привычки. Может ли производитель? Все одинаково пытаются идти по той же старой колее, пока беда не посетит их упорство. Это английская человеческая природа.

ВО ВСЕХ ОТТЕНКАХ.

ГЛАВА XXV.

Они достигли вершины каменных ступеней, когда до них донеслись два голоса с двух концов коридора напротив. Первый принадлежал мистеру Дюпюи. «Где она?» — сказал он. — «Миссис Перейра, где Нора? Вы не хотите сказать, что это правда, о которой говорит мне Том, — что вы действительно позволили ей пропустить танец с этим самодовольным ниггером, доктором Уитакером? Честное слово, дорогая мадам, то, до чего докатился этот остров в наши дни, — это действительно больше, чем я могу себе представить».

Второй голос был более громким и мягким. «Мой сын, мой сын», — сказал он несколько густым акцентом, — «мой дорогой сын, Уилберфорс Кларксон Уитакер! Где он? Он в саду? Я хочу представить его жене губернатора. Жене губернатора было угодно проявить интерес к наследнику трех имен, наиболее тесно связанных с великой социальной революцией, в которой я имел честь быть главным действующим лицом на благо миллионов моих соотечественников. — Гуляет в саду, не так ли, с дочерью моего уважаемого друга, достопочтенного Теодора Дюпюи из Оранж-Гарден? Ха-ха! Таков путь молодых псов — таков путь у них! Всегда гуляют в саду с хорошенькими дамами. Ха-ха-ха! Я их не виню!»

Доктор Уитакер, с пылающим лицом и горящими ушами, быстро прошел прямо через центр сада, внешне не обращая внимания ни на один голос, но идя прямо вперед, с Норой под руку, пока не достиг открытых окон-дверей, ведущих прямо в большой бальный зал. Там, кипя душой, но внешне спокойный и вежливый, он с условной улыбкой передал свою партнершу капитану Кастелло и, повернувшись на каблуках, горько зашагал через бальный зал к внешней двери. Немало людей заметили его, когда он уходил в своем гневном достоинстве, ибо Том Дюпюи уже шумел — со своим обычным вкусом — в коридорах и буфете о своей доблестной угрозе хорошенько выпороть кнутом шерстистого мулата. В вестибюле доктор остановился и попросил свой пыльник. Негритянский слуга в красной ливрее, ухмыляясь от удовольствия при виде того, что он считал конфузом смуглого человека, подержал его, чтобы тот продел руки. Доктор Уитакер заметил злобную ухмылку парня и, сделав безуспешную попытку просунуть левую руку в правый рукав, сердито схватил пальто в руку, сложил его в свободную складку на локте, а затем, передумав, как это бывает с разгневанным человеком, снова бросил его поспешным жестом на столик в холле. «Неважно, пальто», — сказал он свирепо. — «Приведите мою лошадь! Вы слышите, парень? Мою лошадь, мою лошадь! Сию минуту, я говорю вам!»

Слуга в красной ливрее позвал невидимого негра снаружи, который вскоре вернулся с горным пони доктора.

«Лучше взять пальто, сэр», — сказал человек в ливрее с саркастическим хохотом. — «Оно поможет защитить вашу спину и бока от кнута мистера Дюпюи!»

Доктор Уитакер вскочил на лошадь и повернулся к человеку с лицом, бледным и искаженным от невыразимого гнева. «Ты, черный негодяй!» — крикнул он страстно, используя слова упрека, которые даже мулат в своем гневе бросит своему еще более темному брату, — «ты думаешь, я убегаю от жалкого кнута Тома Дюпюи? Я не боюсь сотни дерущихся Дюпюи и всех их кнутов. — Ты, черное изваяние! Как ты смеешь говорить со мной? Как ты смеешь? — как ты смеешь?» И он злобно ударил его в бессильной ярости маленьким хлыстом, который держал в пальцах.

Негр снова рассмеялся громким хриплым смехом и вскинул обе руки с растопыренными пальцами в африканской насмешке. Доктор Уитакер вонзил свою шпору глубоко в бок лошади, дико сидя там в своем вечернем костюме, и в безумном отчаянии повернул голову к внешней тьме. Луна все еще ярко светила над головой, но по контрасту с огнями в ярко освещенном бальном зале тропинка под зарослями бамбука в кустарнике выглядела очень мрачной, темной и угрюмой.

Двое или трое молодых людей, желая увидеть, устроит ли Том Дюпюи «сцену» прямо здесь и сейчас, поспешно высыпали к дверям, чтобы посмотреть, как ниггер ускачет, спасая свою жизнь из страха перед поркой. Когда они стояли в дверях, вглядываясь в темноту вслед удаляющейся прямой фигуре, внезапно, с пугающей внезапностью, сверкнула одинокая яркая вспышка молнии, какую никогда не увидишь за пределами тропиков, осветив своим ужасным светом всю длину садов и овраг под ними. В ту же секунду раздался оглушительный удар грома, который, казалось, разразился, как бесчисленные залпы тяжелейшей артиллерии, прямо над крышей бунгало губернатора. Это было жутко в своей внезапности и силе. Никто не мог сказать, куда ударила молния, ибо казалось, что она ударила со всех сторон сразу: все, что они увидели, — это сплошной лист всепроникающего огня, посреди которого мулат и его лошадь стояли силуэтами в сплошном черном цвете, статуарная группа живой скульптуры на фоне яркого огненного фона. Лошадь встала на дыбы, вытянувшись на задних ногах; а доктор Уитакер сдерживал ее и успокаивающе похлопывал по шее приподнятой рукой. Вспышка была настолько мгновенной, что в фигурах не было заметно никакого движения или изменения. Лошадь выглядела как бронзовая лошадь, застывшая в воздухе на твердых металлических ногах и лишь имитирующая движение вставания на дыбы.

Минуту или две никто не произносил ни слова и никак не нарушал мертвую тишину, последовавшую за этим ужасным и неожиданным взрывом. Оркестр перестал играть, словно по инстинкту, и каждый человек во всем бальном зале замер и смотрел друг на друга с немым изумлением. Затем, по общему побуждению, они медленно вышли все вместе и с удивленными глазами уставились на безмятежный лунный свет. Звезды ярко сияли над головой: удар раздался из абсолютно чистого неба. Только к северу, на самых вершинах высочайших гор, скопление глубоких черных облаков медленно двигалось вперед, угрожая пройти через разделяющую их долину. Сквозь глубокую тишину звон копыт лошади доктора Уитакера был отчетливо слышен внизу, на твердом полу горной тропы.

«Кто уже уехал?» — тревожно спросил губернатор у негритянских слуг.

«Доктор Уитакер, ваше превосходительство, сэр», — ответил человек в красной ливрее, почтительно ухмыляясь.

«Позовите его обратно!» — сказал губернатор властным тоном. — «Приближается ужасная гроза. Ни один человек не доберется живым до дна долины, пока она не закончится».

«Это бесполезно, сэр», — ответил негр. — «Его лошадь скачет вниз по склону холма, как будто он обезумел, сэр!» И пока он говорил, белая манишка доктора Уитакера на секунду блеснула в лунном свете далеко внизу, на повороте тропы рядом с угрожающим оврагом.

Почти прежде чем кто-либо успел начать его звать, дождь и гром обрушились на них с тропической яростью. Облака быстро пронеслись по небу; свет луны был полностью стерт; черная тьма воцарилась над горами; ни звезды, ни дерева, ни какого-либо объекта теперь нельзя было разглядеть сквозь смоляную атмосферу. Дождь! Это был едва ли дождь, а скорее непрерывный поток, изливающийся, как из какого-то огромного небесного фонтана. Каждую минуту или две ужасная вспышка на мгновение освещала мрачную тьму; и почти одновременно громкие раскаты грома гремели и отдавались эхом от пика к пику. Танцы были прерваны, по крайней мере на время, и все молча столпились на веранде и в коридорах, откуда можно было легче наблюдать за молнией и дождем, смешивающимися с громом в один ужасный шум и образующими потоки, которые с ревом низвергались по сухим оврагам в равнины внизу.

А доктор Уитакер? Он ехал дальше, молния пугала его маленького горного пони при каждой вспышке, дождь безжалостно обрушивался на него с экваториальной свирепостью, тьма простиралась перед ним и под ним, за исключением тех моментов, когда время от времени ужасные вилки пламени освещали на секунду бездны и пропасти, зияющие внизу в глубочайшем мраке. И все же он ехал дальше, прямой и безразличный, его шляпа теперь была потеряна, с непокрытой головой под безжалостным штормом, холодный снаружи и пылающий жаром внутри. Его теперь ничего не заботило — ничего — ничего. Нора поставила финальную точку в том мрачном росте черного отчаяния внутри его души, том дворце глубочайшей тьмы, в котором ему отныне предстояло обитать. Более того, в пылу и горечи момента, не запечатал ли он даже свою собственную судьбу? Не опустился ли он фактически до уровня тех, кто презирал и поносил его? Не был ли он виновен в презрительном высокомерии к своему собственному цвету кожи в словах, которые он так дико бросил в голову негра в ливрее? Какое теперь имело значение, что бы с ним ни случилось? Все, все было потеряно; и он ехал безрассудно, безумно, в отчаянии, по той дикой и крутой горной тропе, он не знал и не заботился, куда.

Это была узкая тропа, просто нить конной дороги, достаточно опасная даже в лучшие времена, подвешенная на полпути вверх по крутому склону холма, с пиком, возвышающимся прямо над головой с одной стороны, и пропастью, зияющей черной внизу с другой. Камни и лианы загромождали землю; галька и земля, смытые сразу же силой шторма, блокировали и стирали тропу во многих местах; здесь стремительный поток прорывался через нее с непреодолимой силой; там маленькая расщелина отмечала место, где небольшой оползень сделал ее непроходимой. Лошадь спотыкалась, вставала на дыбы и пятилась снова и снова в испуганном ужасе; доктор Уитакер, слишком безрассудный в конце концов, чтобы даже похлопать и подбодрить ее, позволял ей идти куда угодно, куда ей вздумается, среди глубоких зарослей кактусов и древовидных папоротников. И все же дождь спускался огромными листами и хлопьями воды, и все же молния вспыхивала и дрожала среди ущелий и оврагов тех разорванных и измятых горных склонов. Мулат больше не обращал внимания; он только пел вслух диким, вызывающим, полубезумным голосом стонущие ноты своей собственной ужасной «Ураганной симфонии».

Так они шли, вперед и вниз, вперед и вниз, вперед и вниз всегда, сквозь огонь и воду, лошадь металась, лягалась и пятилась; всадник беззаботно размахивал руками, пока они не достигли поворота дороги рядом с глиняным коттеджем Луиса Дельгадо. Старый африканец сидел, скрестив ноги, в одиночестве у двери своей хижины, мрачно наблюдая за дождем при прерывистом свете частых вспышек. Внезапно более яркая, чем любая другая, вспышка ворвалась к нему с пугающим хлопком; и в ее свете он увидел огромный разрыв посреди тропы, двадцать ярдов шириной, рядом с коттеджем; а на его верхнем конце — лошадь и всадника, дрожащих на самом краю свежевырезанной бездны. В следующее мгновение вспышка исчезла, и когда пришла следующая, Луис Дельгадо не увидел ничего, кроме самого разрыва и дикого потока, который так мгновенно его прорезал. Старик улыбнулся ужасной улыбкой удовлетворенной злобы. «Ха-ха!» — сказал он себе вслух, обнимая свою иссохшую старую грудь в злорадной радости; — «Я полагаю, этот бакра уже лежит мертвым, внизу, внизу, внизу, на дне оврага. Ха-ха; ха-ха, ха-ха; он лежит мертвым на дне оврага; и это одним бакра меньше осталось в живых, чтобы беспокоить нас здесь, на острове Тринидад». Он не видел лица мулата; но он сразу принял его за белого человека, потому что, несмотря на дождь и забрызганную грязь, его белая манишка все еще отчетливо выделялась в красном зареве яркой молнии.

НЕПОПУЛЯРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ.

Историки по большей части пересказывают только великие события мира; хотя, с помощью кратких анекдотов и знакомых иллюстраций, они иногда бросают взгляд на нравы и мораль определенного периода. Но в действительности человеческое счастье зависит гораздо больше от гармоничных социальных отношений, чем от смены династий или возвеличивания империй; и философское рассмотрение слабостей человеческой природы в связи с домашней жизнью может быть для нас столь же полезным, как и изучение описания тех поразительных событий, которые, по-видимому, привели к взлету и падению наций. Мы говорим «по-видимому», ибо причины большинства происходящих вещей гораздо более отдаленные, чем мы можем себе представить.

Мы видим, как индивидуальные характеры, интересы и общественные события действуют и реагируют друг на друга; но наш разум очень склонен играть в противоречия и путать причину со следствием. Одно, однако, несомненно: семейная жизнь нации является величайшим из всех факторов ее благополучия или неблагополучия. Счастливый, хорошо устроенный дом — это, как правило, гнездо, в котором с наибольшей вероятностью вырастут мудрые мужчины и хорошие женщины. И все же идеальная патриархальная жизнь не обязательно будет реализована даже теми, кто наиболее приспособлен к ней. Самые счастливые супружеские пары не всегда доживают до того, чтобы увидеть своих детей взрослыми, не говоря уже о том, чтобы увидеть детей своих детей до третьего и четвертого поколения. Несомненно, потеря мудрой и любящей матери — одно из величайших несчастий, которое может постичь семью. Эта истина во всех отношениях настолько является трюизмом, что нет необходимости распространяться о ней. То, что мы собираемся рассмотреть, — это предрассудки, которые так часто преобладают против мачех.

Давайте представим себе семью среднего класса, возможно, с четырьмя или пятью детьми нежного возраста, внезапно лишенную материнской заботы. Счастлив в одном отношении отец, что его деловые обязанности императивны и поэтому в некоторой степени отвлекают его от горя; но они в то же время препятствуют его надзору за домашними делами, даже если он один из тех женоподобных мужчин — к счастью, немногих, — которые любят вмешиваться в домашние дела. При лучших слугах и даже при наличии какой-то родственницы, которая «управляет» за него, шансы очень велики, что многое пойдет не так — что дети будут либо избалованы, либо заброшены, и что ежедневные инциденты так напоминают ему о его потере, что его печаль даже после долгого интервала остается неутоленной. Конечно, при таких обстоятельствах снова жениться — часто самое мудрое, что может сделать вдовец. Поскольку у него есть опыт семейной жизни, предполагается, что он знает качества женщины, которые сделают его счастливым, и менее склонен к опрометчивому браку, чем молодой холостяк. По сути, вторые жены часто являются очень достойными женщинами, а вторые браки — очень счастливыми.

И все же нельзя отрицать, что мачеха, как правило, рассматривается с подозрением родственниками детей, которые переходят под ее опеку. Кажется, не имеет значения, что до сих пор она была известна своим здравым смыслом и добротой сердца — считается само собой разумеющимся, что она не может проявить эти качества по отношению к маленьким существам, вверенным ее попечению. Самое жестокое то, что детей часто настраивают против жены их отца глупые люди, которые думают, что таким образом они отдают дань памяти умершей.

«Ах», — вздыхает, возможно, тетя; — «конечно, дорогая, ты должна называть ее «мамой», если твой отец этого хочет; но ты не должна ожидать, что она будет любить тебя так, как любила дорогая мама».

«Но, тетя», — может ответить ребенок, готовый расплакаться при упоминании умершей, — «но, тетя, она говорит, что любит нас, и целует нас, как будто она действительно любит».

На что тетя снова стонет и с выразительным покачиванием головы восклицает: «Надеюсь, что так» — тоном, который подразумевает: «Я в это не верю».

Дети удивительно быстро интерпретируют тона, взгляды и жесты.

Дети отнюдь не все маленькие ангелы, что бы ни писали некоторые поэты в их восхваление. Врожденные характеристики проявляются очень рано; и когда огонь бунта против власти разгорается в их юных сердцах — как бы он ни тлел — это делает задачу управления ими ужасно трудной. Насколько мудрее и добрее было бы, если бы друзья и родственники играли роль веселых миротворцев, а не серьезных наблюдателей и сомневающихся! Насколько действительно разумно было бы учить детей тому, что они должны быть благодарны той, кто приходит утешить их отца и взять на себя обязанности умершей матери. Во множестве случаев эту истину следует решительно внушать; ибо мы полагаем, что мало женщин, чей идеал счастья — выйти замуж за вдовца с детьми.

Когда второй брак происходит сравнительно поздно в жизни и когда дети уже выросли, испытания бывают другого рода. Сыновья, уже живущие вдали от дома и делающие карьеру в мире; и дочери двадцати лет, которые, вероятно, выйдут замуж в течение следующих нескольких лет, часто имеют мало чувств к одиночеству закатных лет своего отца. Конечно, пожилые люди иногда совершают глупые поступки, так же как и молодые; но даже если второй брак во всех отношениях является подходящим, дети во многих случаях ревнуют к мачехе и склонны придираться ко всему, что она делает. Действительно, большая часть этого недоброго чувства — это плохая привычка мышления, результат популярного предрассудка, который совпадает со слабой стороной человеческой природы.

Но если мы возражаем против преобладающей идеи о мачехах, что мы скажем против еще более абсурдных представлений, которые изобилуют относительно тещ! Несправедливо и, можно сказать, глупо высмеиваемые пером и карандашом в комических газетах, они все же, как правило, поддерживают ровный ход своей жизни, гораздо чаще как благотворное влияние, чем что-либо другое. Представленные как синоним всего, что является назойливым и вредным, мы признаемся, что за довольно долгий опыт мы видели лишь немногих, очень близко приближающихся к этому типу. Но мы знали многих матерей, которые приняли мужа дочери к своему сердцу, как если бы он был действительно сыном, а он отвечал на ее привязанность почтительным уважением. И это совсем не неестественная вещь, которая может произойти между здравомыслящими людьми.

Мать взрослых сыновей и дочерей, как правило, не является вульгарной, некрасивой мегерой, которую карикатуристы любят рисовать; напротив, она часто женщина в расцвете сил, очень вероятно, влиятельная в обществе, и обладающая мудростью, которая должна приходить с опытом жизни. Она не забыла свою собственную юность, и она сочувствует молодым больше, чем они вполне верят. Будь то муж дочери или жена сына, которых нужно учитывать, пока выбор достаточно благоразумен, она обязательно порадуется перспективе счастья и будет благодарна, что опасности неразумных увлечений позади. Если, к несчастью, выбор не был благоразумным, и все же она не в состоянии предотвратить его последствия, мать во многих случаях является той, кто может стать миротворцем и извлечь лучшее из всего. Если это жена сына, которая нуждается в культуре, она пытается дать ее; если это муж дочери с небольшими средствами, она увеличивает доход за счет личных жертв; или если она сама слишком бедна, чтобы сделать это, мы знали, как она помогала иголкой или каким-то другим эффективным способом, когда не могла сделать это кошельком.

Предположим, теща иногда предлагает или советует, следует ли считать это непростительным преступлением? По сути, ее ошибка часто заключается в другой стороне, и из страха показаться навязчивой она воздерживается от того, чтобы сказать мудрое слово в нужное время. Карлайл где-то говорит, что «опыт учит как никто другой», но берет ужасно высокую «плату за обучение» в этом процессе. Большинство из нас могут вспомнить случаи, когда мы могли бы быть избавлены от некоторой «платы за обучение», если бы мы приняли, как любящий дар, чтобы извлечь из него пользу, опыт наших старших. Как часто во время болезни теща помогает в уходе за внуками; как часто, в случае неизбежного отсутствия родителей, она оказывается их самым надежным опекуном!

Мы боимся, однако, что в основном, когда она вдова и бедна, теща становится мишенью для легкомысленных сатириков, которые не видят патетической стороны ее положения. И все же, к чести человеческой природы, можно сказать, что существует множество домохозяйств, в которых мать жены или мужа, полностью зависящая от своих детей, рассматривается с уважением и привязанностью, подобающими обстоятельствам, и без каких-либо ассоциаций, которые могут напомнить жалкие остроты комических писателей. Мы задаемся вопросом, размышляют ли молодые матери, чьи дети все еще вокруг них, о быстро проходящих годах, которые изменят сцену! За одно десятилетие, какие изменения могут произойти в домашнем кругу, и как естественно может случиться, что сегодняшняя невестка станет тещей будущего.

Есть еще один непопулярный персонаж, за которого мы хотим замолвить доброе слово; не то чтобы, как правило, она была безупречна, или даже настолько близка к этому, как нам хотелось бы ее видеть — мы имеем в виду хозяйку меблированных комнат. Она тоже долгое время была излюбленной темой карикатуриста, и, без сомнения, ее призвание ведет ко многим юмористическим инцидентам. Какая это жизнь, если мы подумаем об этом серьезно на мгновение! Простые, но проницательные женщины, которые сдают комнаты, часто приобретают удивительное знание характера; и действительно, если они этого не делают, они, скорее всего, будут горестно обмануты. Столь же большая ошибка полагать, что все арендаторы правдивы и справедливы в своих сделках, как и то, что все хозяйки жадны и ненадежны. Представьте себе небольшой меблированный дом, сдаваемый супружеской паре среднего возраста на три года за низкую арендную плату, главным образом потому, что не было детей, которые добавили бы износа мебели. Но события показали, что были маленькие внуки, которые совершали длительные визиты, по случаю которых детская коляска безжалостно каталась по новому ковру в столовой, и подобное безрассудное разрушение имущества продолжалось многими другими способами. Это правдивая история, и мы не очень удивляемся, что хозяйка потеряла терпение и, не имея возможности выселить своих арендаторов, попыталась возместить себе ущерб всеми законными методами — особенно потому, что она полностью зависела от своего дома как средства к существованию.

Следует помнить, что люди не сдают комнаты ради удовольствия; прием жильцов — это всегда более или менее деловой вопрос, и с обеих сторон должна быть справедливость и поступание так, как вы хотели бы, чтобы поступили с вами. Иногда хозяйка меблированных комнат — это обедневшая дворянка, но чаще она принадлежит к классу, социально более низкому, чем класс ее арендаторов. В любом случае, немного доброго внимания к чувствам и интересам домовладельца часто будет щедро вознаграждено. Обедневшая дворянка остро оценит манеру говорить и торговаться, которая, кажется, признает ее истинное положение; а обычная хозяйка меблированных комнат быстро отличит «настоящих джентльменов» от «высокомерных людей» по признакам, которые последние редко понимают.

Люди положения, отправляющиеся на морское побережье на несколько недель, никогда не ожидают роскоши и элегантности, которыми они наслаждаются дома; но поскольку они обычно щедро платят за жилье, которое получают, они требуют обычных удобств. Было бы в интересах всех сторон, если бы хозяйки меблированных комнат помнили об этом. Не только постельные принадлежности должны быть безупречны с точки зрения чистоты, но, поскольку существуют люди ростом шесть футов и выше, следует предусмотреть возможность размещения высокого жильца, который мог бы спать, не складываясь вдвое, как складной метр плотника. Белые занавески определенно выглядят по-деревенски и чисто; но если нет также ставней на окнах спальни, горе легко просыпающемуся человеку, которого будит ранний рассвет. Подушки в меблированных комнатах должны быть более объемными, а одеял — больше, чем обычно; кресла должны заслуживать своего названия; подставки для ног должны быть обнаруживаемы; а окна и жалюзи должны быть легко управляемыми. Кулинария в меблированных комнатах также часто может быть улучшена, хотя, если люди довольны тем, что называется «хорошей простой кухней», у них часто мало причин жаловаться; особенно это касается случаев, когда хозяйки меблированных комнат — это вышедшие на пенсию слуги, которые жили в хороших семьях.

В обмен на описанные основные удобства арендатор обычно был бы готов обойтись без родовых портретов, которые так часто украшают стены меблированных комнат. Несомненно, это пристальные изображения усопших достойных людей; но они всегда, кажется, смотрят на арендатора с чем-то вроде упрека за его присутствие; и если, как это часто бывает, они являются настоящими мазней, они в конце концов становятся абсолютно раздражающими. Также большинство людей предпочли бы иметь место для своих собственных мелочей, чем видеть столы и полки, занятые семейными реликвиями в виде треснувших ваз, неспособных держать воду для цветов, но наполненных пыльными перьями, бумажными розами или сушеными морскими водорослями. Не то чтобы мы презирали простые украшения; к счастью, многие очень обычные вещи очень красивы и вполне способны порадовать самый художественный глаз; именно несоответствие действительно оскорбляет.

Но со всеми их недостатками мы не верим, что как класс хозяйки меблированных комнат заслуживают тех резких слов, которые комические писатели ради шутки говорили о них. У многих хозяек меблированных комнат есть патетическое прошлое и настоящее, которое является суровой борьбой за существование; и иногда их достоинства настолько ценятся, что они заводят влиятельных друзей среди своих арендаторов. Приятно слышать, как хозяйка говорит, что ей почти не нужно давать объявления; она сдает свои комнаты по рекомендации людей, которые занимали их, и часто имеет одну и ту же семью снова и снова. Там, где это так, мы можем быть почти уверены, что при расставании нет никаких мелких ссор из-за треснувшего фарфора или отколотой спинки стула, которые оставляют после себя жало недобрых чувств. Напротив, есть, возможно, воспоминание о добром усердии во время болезни или о маленьких услугах сверх договора с одной стороны; и с другой — приятное осознание того, что такие услуги были признаны.

Возможно, что арендатор иногда забывает свои обязанности так же, как и хозяйка свои. Столь же жадно пытаться перехитрить с одной стороны, как и с другой. Не так давно был сделан запрос на жилье в популярном районе — они должны были быть идеальными с санитарной точки зрения, и с домовладельцами, у которых ценное имущество было бы в безопасности — но поскольку потенциальный арендатор часто отсутствовал бы, претендентка надеялась получить их за «ничтожную» арендную плату. Мы полагаем, что она еще не совсем преуспела в своем поиске. Безусловно, существуют беспринципные, а также невнимательные жильцы, помимо ненадежных хозяек. Мы боимся, что существует столько же людей, которые, выздоравливая после инфекционных заболеваний, снимают квартиры в деревне или на морском побережье, не уведомляя домовладельцев о своем состоянии; сколько и хозяек меблированных комнат, которые принимают новых арендаторов после того, как размещали больных лихорадкой, не приняв надлежащих мер предосторожности против распространения болезни. Короче говоря, жильцы и арендаторы принадлежат к той же человеческой природе, которая развращается злыми влияниями и падает, но слишком часто каждый индивид под своими собственными особыми искушениями.

ПОХИЩЕННЫЕ ДУХАМИ.

В ТРЕХ ГЛАВАХ. — ГЛ. II.

Я проснулся внезапно и вздрогнул, так как, потягиваясь, привел свою ногу в сильный контакт с одной из реек кровати. Боль, возникшая от удара, была настолько острой, что на время исключила сон, поэтому я сел в постели и уставился вокруг; не то чтобы было что видеть, даже очертаний окна. Все было интенсивно тихо; вероятно, прошло несколько часов с тех пор, как я лег в постель, и, несомненно, обитатели дома давно удалились. Район был тихим, по-видимому, на некотором расстоянии от любой главной магистрали, так как даже шум проезжающего кэба или транспортного средства любого рода не нарушал тишину — ничего, по сути, кроме шагов какого-нибудь запоздалого пешехода или, возможно, шагов полицейского, совершающего свой обход.

Когда нога стала немного меньше болеть, я снова лег; но мой мозг к этому времени был в полном возбуждении, и я погрузился в размышления о том, что видел в Лондоне во время своей вечерней прогулки, и начал строить воздушные замки на будущее. Я был бодр как никогда в жизни. Пока я так лежал, черную тишину нарушил слабый скрип двери, по-видимому, той, что была в комнате рядом с моей. Был ли это просто один из тех необъяснимых шумов, с которыми более или менее знакомы все, кто бодрствует в ночное время, или же он был вызван человеком? Вероятно, это был хозяин кафе или Жан, тихо поднимавшиеся наверх спать. У меня не было возможности даже угадать время, и вместо того, чтобы спать уже несколько часов, как я себе представлял, возможно, было еще не намного больше полуночи. Вряд ли грабители стали бы посещать столь бедное жилище; все же было хорошо, что я задвинул засов на своей двери, прежде чем лечь в постель. Но, тише! Что это было? Шаги, проходящие мимо моей двери, а затем мягко поднимающиеся по верхнему лестничному пролету. Кто-то определенно ходил по дому. Но с какой целью? И вот теперь послышался звук еще нескольких шагов, следующих за первыми. Мертвая тишина на несколько мгновений, а затем снова шаги, но такие приглушенные и крадущиеся, что только затаив дыхание и прислушиваясь изо всех сил, я мог их услышать.

Что могло означать столь таинственное происшествие? Пока я все еще ломал голову над этим вопросом и спорил с самим собой, не будет ли самым разумным планом лечь спать и больше не беспокоиться об этом, дверь какой-то комнаты наверху, казалось, внезапно распахнулась, за чем последовал тяжелый топот ног, затем громкий, резкий, нечленораздельный крик, выстрел из пистолета, звук, похожий на короткую борьбу, а затем ничего, кроме низких суровых тонов кого-то, кто, казалось, отдавал приказы или инструкции, а после этого, минуту спустя, снова наступила самая глубокая тишина. Но к этому времени я уже встал с постели; и, пробираясь к двери, я отодвинул засов и повернул ручку, ожидая, конечно, что дверь откроется без труда; но она не поддалась моим усилиям, и мгновения или двух хватило, чтобы убедить меня, что она заперта снаружи. Я дернул ее изо всех сил, а затем понял, что она держится лишь на веревке, которая, слегка поддавшись моим усилиям, оставила зазор в пару дюймов между дверью и косяком. Уперевшись одной ногой в стену и открывая дверь одной рукой насколько мог, я другой рукой пошарил в кармане, нашел свой нож и открыл его зубами; затем, просунув длинное острое лезвие в щель между дверью и косяком, я перерезал веревку, которая держала меня в плену. Мгновение спустя я взлетел по лестнице и ворвался в одну из верхних комнат, ведомый узкой полоской света, которая пробивалась из-под двери. Зрелище, представшее моему взору, было странным. Комната была довольно большой; и на краю кровати, лишь частично одетый, но связанный и с кляпом во рту, сидел хозяин кафе, в то время как на небольшом расстоянии стояла группа из пяти человек, в одном из которых я сразу узнал незнакомца в золотых очках, хотя теперь он был без очков; а другой был Жан, официант. Остальных троих мужчин я, насколько мне известно, раньше не видел. Посреди пола лежал забытый револьвер.

Глаза всех присутствующих молниеносно обратились на меня, когда я ворвался в комнату. На мгновение или два воцарилась мертвая тишина, затем незнакомец, которого впредь я буду называть мсье Легро, чтобы отличать его от остальных — хотя он, безусловно, не был французом, — зашагал ко мне, нахмурившись, и потребовал сказать, по какому праву я сюда вторгся.

«По праву, которое есть у каждого человека, чтобы вмешаться, когда он слышит крик о помощи и верит, что совершается злодейство».

«А, ба! Вы говорите как ребенок, — ответил он. — Здесь нет никакого злодейства, молодой человек — в этом вы можете быть уверены. Мы не воры и не убийцы. Кто мы такие, вас никоим образом не касается. Раз уж вы решили вторгнуться сюда, где ваше присутствие было определенно не нужно, вы оставили мне только один путь. Вы должны пожинать плоды своей глупости».

Он быстро произнес несколько слов трем незнакомцам на неизвестном мне языке, и прежде чем я понял, что должно произойти, я оказался схвачен, с кляпом во рту, связан и привязан к стулу, беспомощный, как новорожденный младенец.

«Мне несколько жаль поступать с вами так, — сказал мне мсье Легро, как только я в некоторой степени перевел дыхание; — но ваша собственная опрометчивость лишила меня возможности поступить иначе. Однако я могу сказать вам это для вашего успокоения: вам не будет причинено никакого вреда, при условии, что вы будете беспрекословно выполнять приказы, которые могут быть вам навязаны. Но если вы предпримите малейшую попытку к бегству до того времени, когда я буду готов сказать вам прощайте, или если вы попытаетесь привлечь чье-либо внимание, можете быть уверены, что этот момент станет последним в вашей жизни. Я прошу вас принять мои слова со всей серьезностью. Мы здесь, чтобы сделать определенное дело, и ни одна дюжина жизней не помешает нам его сделать».

Его тон был низким, но очень суровым; его проницательные стально-серые глаза, казалось, пронзали меня насквозь. Я никогда не видел лица, на котором решимость и сила воли были бы запечатлены более отчетливо. Он был явно человеком, который, во благо или во зло, сдержит свое слово.

Я взглянул на Каравича. Он был мертвенно-бледен, но его глаза светились в глубоких глазницах каким-то мрачным огнем, и в глубоком взгляде, который он время от времени бросал на своих похитителей, не было ни смятения, ни трусливого страха. Кто и что он был? В чем заключалось его преступление? Что он сделал, чтобы его так схватили и заткнули ему рот посреди ночи в его собственном доме и в самом сердце Лондона? Затем, кто и что были Легро и его сообщники? Я почти забыл о своем собственном затруднительном положении на некоторое время, задавая себе эти и подобные вопросы.

Легро и остальные разговаривали тонами, которые едва поднимались выше шепота. Беседуя таким образом между собой как тогда, так и впоследствии, они использовали язык, с которым я не был знаком. Это мог быть русский, польский или венгерский. Я почти не сомневаюсь, что это был один из трех, но какой именно, я не знал тогда и не знаю по сей день. Внезапно Легро, взглянув на свои часы, поднял предупреждающий палец, и в группе сразу воцарилась тишина. Все они стояли, словно прислушиваясь к какому-то ожидаемому звуку. Минуту спустя он раздался — медленный, тяжелый топот кого-то, проходящего по улице. Мог ли это быть ночной полицейский, совершающий свой обход? Как раз когда человек, кем бы он ни был, проходил мимо, Легро взглянул на окно, и мои глаза невольно последовали за направлением его взгляда. Окно было зашторено тяжелыми занавесками, теперь плотно задернутыми; комната была тускло освещена лишь одной свечой; с улицы, даже если бы ночь была ясной, дом должен был казаться окутанным тьмой. Тишина в комнате оставалась нерушимой, пока последние слабые отголоски шагов снаружи не замерли.

Словно это был сигнал, которого ждали, все теперь пришло в движение. Жан принес из моей спальни мое пальто, ботинки и другие вещи; путы, связывавшие меня, были развязаны, и мне было велено немедленно закончить свой туалет. Подобный процесс произошел в отношении Каравича; но в то время как, когда он был полностью одет, его руки сразу же снова были связаны, в моем случае, по приказу Легро, от пут отказались. Оба мы, однако, все еще были с кляпами во рту. Вскоре послышался слабый шум колес, который с каждой минутой становился все громче и отчетливее. Длинный темный плащ, воротник которого эффективно закрывал нижнюю часть его лица, был поспешно наброшен на плечи Каравича, а на голову ему была надета широкополая мягкая фетровая шляпа. После этого двое мужчин вывели его из комнаты, и я услышал, как все трое спустились по лестнице. К этому времени экипаж, каким бы он ни был, шум которого мы слышали, остановился напротив дома. Через полминуты мы услышали, как он уехал, и вскоре всякий звук его затерялся вдали.

Был ли Каравич увезен в нем? И если да, то почему и куда его везли? Но едва я успел сформулировать эти вопросы в своем уме, как шум приближающихся колес стал слышен во второй раз. Плащ, похожий на тот, в который был завернут хозяин кафе, был теперь наброшен на мои плечи, а воротник поднят вокруг моего лица. После нескольких прошептанных слов предупреждения от Легро мне было велено следовать за ним вниз по лестнице как можно бесшумнее, что я и сделал, а четвертый человек замыкал шествие. К этому времени второй экипаж остановился напротив двери. Нижняя часть дома и магазин были в полной темноте. Легро взял меня за руку и повел туда, куда мне следовало идти. Кто-то — полагаю, это был Жан — стоял у внешней двери и молча открыл ее, когда мы приблизились; и так, не говоря ни слова, мы втроем вышли на улицу. Туман немного рассеялся, но не очень сильно. Свет фонаря на противоположной стороне улицы казался слабым размытым пятнышком пламени, видимым издалека. Экипаж, который при том тусклом свете выглядел как обычный лондонский четырехколесный кэб с человеком на козлах, был припаркован вплотную к бордюру. Столько я смог увидеть, но не более. Меня поспешно втолкнули в экипаж; Легро и другой мужчина сели после меня; дверь закрылась без шума; окна были подняты; Жан, которого мы оставили позади, сказал что-то кучеру; и мгновение спустя нас быстро повезли прочь.

Я совершенно не мог определить время; но, судя по безлюдности улиц и редкости, с которой мы встречали другие экипажи, должно быть, было еще очень раннее утро. Даже если бы ночь была совершенно ясной, в нашем виде не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание самого подозрительного полицейского. Кэб с двумя или тремя пассажирами ранним утром на лондонских улицах — слишком обычное явление, чтобы вызвать второй взгляд у любого, кто может его встретить.

Мы были молчаливой компанией. Никто из нас не проронил ни слова после того, как мы сели в экипаж. Мои спутники откинулись назад со скрещенными на груди руками и шляпами, надвинутыми на брови. Спали они или бодрствовали, определить было невозможно. У моих мыслей было достаточно времени, чтобы заняться любым количеством запутанных проблем, прежде чем наша поездка подошла к концу, что и произошло, насколько я мог судить, примерно через час. Мы съехали с мощеных улиц некоторое время назад и теперь ехали по обычной макадамовой дороге. Внезапно мы остановились, и в тот же момент оба моих спутника насторожились.

«Прошу прощения, — сказал мсье Легро, вынимая из одного из своих карманов шелковый шарф, — но необходимо, чтобы я завязал вам глаза на несколько минут». Затем он добавил: «Делайте беспрекословно то, что вам говорят; доверьтесь мне, и вам не будет причинено никакого вреда».

Кто-то снаружи, по-видимому, к этому времени открыл ворота; мы проехали через них, продвинулись еще немного вперед шагом, а затем окончательно остановились. До этого ловкие пальцы мсье Легро эффективно завязали мне глаза. Дверь кареты была теперь открыта, и один из моих спутников, подав мне руку, помог выйти, а затем повел вперед. Был подъем на три или четыре ступеньки, а затем я почувствовал, что перешел из холодного ночного воздуха в более теплую атмосферу дома. Минуту спустя с моих глаз сняли повязку, и, что еще лучше, кляп был вынут у меня изо рта.

Я оказался в большой и элегантно обставленной комнате, освещенной лампой на центральном столе и свечами в жирандолях над каминной полкой. В камине весело горел дровяной огонь. Стоя к нему спиной и наблюдая за моим выражением изумления с насмешливой, циничной улыбкой, был мсье Легро. Мы были одни.

«Надеюсь, вы чувствуете себя не хуже после вашего небольшого путешествия? — сказал он. — Нам предстоит совершить более долгое путешествие в скором времени, поэтому я думаю, что лучшее, что мы можем сделать, — это подготовиться к нему должным образом».

«Еще одно путешествие! — пробормотал я. — Куда на этот раз?»

«Это вы узнаете, когда придет подходящее время», — сухо ответил он.

«А Каравич — он будет сопровождать нас?» — спросил я.

«А, ба! Зачем беспокоиться о Каравиче? — потребовал он, нахмурив брови. — Он для вас ничего не значит, как и вы для него». Затем, мгновение спустя, он добавил, почти как если бы говорил сам с собой: «Но да; этот дорогой Каравич, безусловно, будет сопровождать нас. Мы не можем позволить себе оставить его позади».

В этот момент появился слуга с подносом, на котором были холодная курица и другие съестные припасы. Это было дополнено вторым подносом, на котором были кофе, вина и ликеры. «Пойдемте, — сказал Легро с улыбкой, садясь на стул, который поставил для него человек, — давайте сделаем себя, как вы, англичане, говорите, веселыми».

«Веселыми! — воскликнул я с жалкой попыткой рассмеяться. — Я вряд ли буду чувствовать себя веселым при таких обстоятельствах!»

«Почему нет? — мягко спросил он. — Ах, дитя мое, когда вы проживете столько, сколько я, вы узнаете, что самая истинная философия — это наслаждаться настоящим, пока можете, и предоставить будущему заботиться о себе. Садитесь, и позвольте мне предложить вам крылышко этой птицы; или что вы скажете об этом майонезе? Он выглядит так, будто мог бы соблазнить даже отшельника».

«Я не голоден; я не могу есть».

«Глупый мальчик! Помните, что вам предстоит долгое холодное путешествие. Попробуйте, по крайней мере, пару этих бутербродов с икрой».

Я покачал головой. «Я выпью чашку кофе, ничего больше».

Мсье Легро дернул себя за концы усов, но не стал больше пытаться убедить меня; поэтому, пока я сидел и потягивал кофе, он продолжал свой ужин — если это можно было назвать ужином. Он ел быстро, и через несколько минут встал и отодвинул свой стул.

После того как слуга вышел из комнаты, за исключением звука открывания или закрывания далекой двери пару раз, никаких звуков снаружи не было слышно. Я не слышал и не видел ничего ни о Каравиче, ни об остальных. Но едва мсье Легро встал из-за стола, как мы снова услышали шум колес — шум, похожий на шум какого-то тяжелого экипажа, который, медленно подъехав к дому, остановился. В последовавшей тишине можно было услышать, как лошади бьют копытами по гравию и грызут удила. Я заметил, что мой спутник прислушивается так же внимательно, как и я. «Я должен попросить вас остаться здесь, пока я не вернусь к вам, — сказал он вскоре. — Меня не будет больше нескольких минут»; и с этими словами он улыбнулся, кивнул и вышел из комнаты.