«Chambers's Journal: Популярная литература, наука и искусство (№ 706, 7 июля 1877 г.)»

CHAMBERS'S JOURNAL OF POPULAR LITERATURE, SCIENCE, AND ART.

CONTENTS

ИСТОРИЯ ФЭРБЕРНОВ. ПОСЛЕДНИЕ ИЗ ХЭДДОНОВ. ИСТОРИЯ КВИГРИЧА, ИЛИ ПОСОХА СВЯТОГО ФИЛЛАНА. КУЗЕН ДИК. ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОЗЕРУ НЬЯСА. ЛЮБОПЫТНЫЕ НАХОДКИ. РЖАВОЕ ЖЕЛЕЗО. О РУЧНОМ ГОЛУБЕ, УБИТОМ СОБАКОЙ.

No. 706.SATURDAY, JULY 7, 1877.Price 1½d.

ИСТОРИЯ ФЭРБЕРНОВ.

К концу прошлого века семья Эндрю Фэрберна проживала в нижней части Вудмаркета, в Келсо. Эндрю был человеком скромного достатка, но умным, трудолюбивым и любившим читать. Свою юность он провел в качестве помощника пахаря, а затем садовника, благодаря чему, наряду с чтением книг, приобрел хорошие знания в сельском хозяйстве. Пытаясь поправить свое положение, он переехал жить недалеко от морского порта в Англии, где во время трудностей Американской войны был насильно завербован на фрегат, с которого его перевели на линейный корабль, и он служил под началом лорда Хау при уничтожении испанского флота у Гибралтара. По окончании войны он оказался в Спитхеде, когда 29 августа 1782 года затонул «Ройал Джордж», и помогал спасать выживших. Получив увольнение, он вернулся в Шотландию, обосновался в Келсо, женился на мисс Хендерсон, дочери ремесленника из Джедборо, и со временем у них родились сыновья и дочери. Это можно назвать началом истории Фэрбернов.

Эндрю не вернулся к морской жизни. С него было достаточно морских приключений. Келсо, где он разбил свой лагерь, — это красивый внутренний город на северном берегу Твида, некогда знаменитый своим аббатством, руины которого сохранились до сих пор, и имеющий в непосредственной близости дворцовый особняк Флерс, резиденцию герцогов Роксбургских. Вокруг простирается прекрасная плодородная местность, где есть широкие возможности для занятий сельским хозяйством. Этому он и посвятил себя, хотя работа отнимала у него шесть дней в неделю, вынуждая возложить воспитание детей в значительной мере на жену, которая была исключительно приспособлена для этой важной обязанности. Она была далеко не крепкого здоровья, и ее плохое самочувствие могло бы послужить хорошим оправданием для праздности, но, обладая духом неутомимого трудолюбия, она трудилась так, что напоминает нам о необычайно достойной жене, упомянутой в Писании: «Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками... Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности... Встают дети и ублажают ее». Картина точна в каждой детали. Согласно укладу того времени, когда еще работала домашняя прялка, миссис Фэрберн покупала шерсть и лен, которые пряла в нити, сматывала в мотки и отдавала ткачу для изготовления ткани. Из разнообразных материалов, полученных таким образом, она обеспечивала семью рубашками, простынями и одеялами. И не только это, но в течение нескольких лет она шила все пальто, брюки и другую одежду для мужа и сыновей, помимо всех платьев, необходимых для ее маленьких дочерей.

Уильям Фэрберн, старший и самый выдающийся из ее сыновей, родился в Келсо 19 февраля 1789 года. Там он получил начальное образование в приходской школе, плескался, как и другие мальчишки, в Твиде и научился ловко лазать по высоким живописным руинам аббатства. В 1799 году семья была вынуждена переехать в Мой, на ферму в нескольких милях от Дингуолла в Россшире. Здесь началась отчаянная борьба за то, чтобы добыть средства к существованию на участке земли, густо усеянном утесником, камнями, скалами и другими препятствиями. Эндрю, отец, получил возможность применить все свои сельскохозяйственные знания. Как и многие шотландцы в подобных обстоятельствах, он не отчаивался. Чтобы устранить различные помехи для плуга, он применил остроумный метод. Сумев собрать большие камни и скалы в кучи, он обложил их сухим утесником, который поджег. Камни и скалы раскалялись докрасна, и от поливания их холодной водой из бутылки трескались и разлетались вдребезги. Удивленные соседи сочли этот дешевый и быстрый способ очистки земли от утесника и камней необычайным достижением. Затем была внедрена система дренажа, и через два-три года на земле, которая до этого была немногим лучше пустыни, выросли великолепные урожаи репы и ячменя.

Пока семья жила в Мой, Уильям не получил дополнительного образования и должен был большую часть времени проводить в качестве няньки для своего младшего брата Питера, которому тогда было пятнадцать месяцев. Чтобы избавить себя от хлопот носить ребенка на спине, он придумал сделать маленькую тележку на четырех колесах. Это было довольно сложное предприятие, так как его единственными инструментами были нож, бурав и старая пила. С их помощью и раскаленной кочергой, чтобы прожечь в колесах отверстия для осей, он смог сколотить небольшую тележку, которая оказалась вполне успешной. Он возил Питера по ферме, к восторгу младенца и удовлетворению матери. Воодушевленный успехом конструкции, он начал делать ножом маленькие лодки и мельницы, которые вызывали восхищение у соседских мальчишек; такие занятия, как полагают, придали его уму склонность к механическому конструированию. Некоторые неблагоприятные обстоятельства заставили Эндрю Фэрберна покинуть Мой и стать управляющим у горного лэрда в Маллочи. В этой должности он пробыл всего два года, и теперь, разочаровавшись в Хайленде, в 1803 году он вернулся с семьей в Келсо. Там он оставил их, а сам занял должность управляющего фермой в Йоркшире. Это был мрачный период в истории Фэрбернов. Отец делал все возможное, чтобы обеспечить семью, пересылая часть своего жалованья, но платили нерегулярно, и иногда семья была на грани нужды. Будучи уже высоким четырнадцатилетним подростком, Уильям попытался найти работу, которая приносила бы несколько шиллингов в неделю. Он счел себя удачливым, получив работу чернорабочего каменщика на строительстве нового моста через Твид в Келсо — одного из красивых сооружений Ренни. Проработав всего несколько дней на этой изнурительной работе, Уильям потерпел тяжелое несчастье. Из-за неуклюжего обращения товарища с ручной тачкой тяжелый камень упал ему на ногу, нанеся глубокую рану и выведя его из строя почти на три месяца. Когда семья находилась в глубокой нищете, отцу удалось получить место на угольной шахте Перси-Мейн, недалеко от Саут-Шилдса, в качестве управляющего фермой, принадлежащей владельцам шахты. По-прежнему оставалось неудобство разлуки с семьей, но регулярно выплачиваемое жалованье обеспечило ему комфорт, и у него появилась возможность найти какую-то работу для своего старшего сына.

Полученная работа была невелика: всего лишь управление угольной тележкой, но ничего лучшего не нашлось, и он добросовестно терпел это среди распутного и сварливого населения, пока по настоянию владельцев шахты Уильям в 1804 году не был отдан в семилетнее ученичество к мистеру Джону Робинсону, механику-строителю предприятия. Таким было начало жизненного пути Уильяма Фэрберна как инженера. Сначала его жалованье составляло пять, а затем поднялось до двенадцати шиллингов в неделю, но была и дополнительная работа, оплачиваемая отдельно, благодаря чему его небольшое жалованье часто удваивалось, и он мог помогать родителям, которые боролись с очень ограниченным доходом.

Как мы все знаем, есть два способа заниматься промышленным трудом в юности. Один — делать не больше того, что требуется немедленно, мало заботясь о будущем; другой — стремиться всеми доступными средствами проложить путь к самосовершенствованию, не только ради удовольствия от этого, но, возможно, в надежде получить какую-то будущую выгоду. Уильям Фэрберн выбрал последний метод прохождения своего ученичества. Он составил для себя программу самообразования, в то время как большинство других парней вокруг него тратили все свое свободное время на грубые и бесполезные развлечения. Его еженедельная программа заслуживает внимания молодых людей, находящихся в подобных обстоятельствах. У каждого дня была своя задача: вечера понедельника — изучение арифметики и геометрии. Вторник — чтение истории и поэзии. Среда — отдых, чтение романов и повестей. Четверг — математика. Пятница — Евклид, тригонометрия. Суббота — отдых и разное. Воскресенье — церковь, чтение Мильтона и т. д. Эти занятия облегчались книгами, полученными в абонементной библиотеке Норт-Шилдса, билет в которую купил ему отец. Помимо прохождения курса чтения лучших исторических и других произведений, которые расширили его знания и развили чувства, он за три года прошел полную систему геометрии и столько алгебры, сколько позволило ему решать уравнения, а также курс тригонометрии, навигации и некоторые другие отрасли науки. Временами он придумывал детали машин, что научило его необходимости систематизировать и концентрировать свои идеи в вопросах механической изобретательности. Имея вкус к музыке, он сделал скрипку, на которой учился играть знакомые шотландские мелодии, хотя и без особого блеска. Его ум тяготел к более солидным достижениям. В качестве своего рода повышения его перевели из мастерской заведовать паровой машиной и насосами. Теперь он был более свободен и имел в своем распоряжении свободные промежутки времени. Однако никакое количество досуга не отвлекало его от курса самообразования. Его товарищи тратили немало времени и денег на распитие пива, что держало их в бедности и эффективно препятствовало их продвижению. Один из его ранних современников был, к счастью, выше этих низменных занятий. Это был Джордж Стефенсон, с которым он познакомился. Джордж заведовал машиной на балластном холме Уиллингтон, всего в миле или двух отсюда, и, будучи недавно женатым, был несколько стеснен в средствах к существованию. Чтобы дать ему возможность заработать несколько шиллингов, Фэрберн часто брал на себя управление его машиной, пока тот подрабатывал на выгрузке балласта из угольных судов. Интересно слышать о таких фактах, как этот, о двух людях, которые поднялись до высот благодаря самообразованию и неустанному упорству.

По окончании ученичества, в возрасте двадцати двух лет, Уильям Фэрберн отправился в Лондон в поисках работы в качестве механика-строителя или инженера-практика. В это время Ренни был занят строительством моста Ватерлоо и предложил работу Уильяму Фэрберну. Но — и это было печальное «но» — Общество механиков-строителей, которое присвоило себе право определять, кто должен быть нанят, не позволило дать ему работу, и некоторое время вместе с товарищем, оказавшимся в подобном положении, он терпел серьезные лишения. Если бы не помощь некоторых гостеприимных родственников, которые давали ему обед по воскресеньям, он был бы почти голоден. Наконец настал более светлый день. Ряд рабочих проявил стойкость, чтобы противостоять монополии Общества механиков-строителей, и, объединившись, создали Общество свободных и независимых рабочих, под эгидой которого Фэрберн получил работу на патентной канатной фабрике в Шедуэлле. Здесь и в других местах он два года работал подмастерьем в столице, все это время получая хорошее жалованье от двух до трех фунтов в неделю и, как и прежде, занимая свои досужие часы в основном чтением. Поскольку он жил умеренно, он скопил немного денег, с помощью которых надеялся проложить себе путь вперед. К несчастью, он столкнулся с безумным прожектером, который разработал план вспашки земли с помощью машин. Вещь была остроумная, но непрактичная. Убежденный сделать машину для изобретателя, Фэрберн лишился своих небольших сбережений. В следующем заказе ему повезло больше. Нужно было сделать машину для рубки мяса на колбасы, за которую свиноторговец обещал тридцать три фунта. Машина, сконструированная с маховиком и двойным кривошипом, с дюжиной перекрещивающихся ножей, выполняла свою работу превосходно. Свиноторговец был в восторге и щедро заплатил за машину.

Положив в карман деньги от этого дела, Фэрберн отправился в Дублин в поисках работы и получил место по конструированию машин для изготовления гвоздей. Это продолжалось в течение лета, и он вернулся в Англию, причем путешествие на пакетботе до Ливерпуля заняло два дня. Счастливая мысль направила его попробовать Манчестер в качестве поля деятельности. Здесь он получил работу у мистера Адама Паркинсона, у которого проработал два года и из своего заработка смог отложить двадцать фунтов — сумму, которую он предназначал для начала семейной жизни. В течение нескольких лет он переписывался с Дороти Мар, дочерью фермера из Морпета, к которой питал пылкую привязанность. Удача, как он полагал, теперь была благосклонна, брак с мисс Мар можно было благоразумно планировать, и свадьба состоялась 16 июня 1816 года. Молодая пара начала вести хозяйство в очень маленьком и скромном жилище в Манчестере. Уильяму Фэрберну еще предстояло пробиться в мире, и, благословленный этой хорошей женой, он энергично взялся за дело. Для определенных сфер деятельности Манчестер предлагает лучшие возможности, чем даже Лондон. В партнерстве сначала с мистером Джеймсом Лилли он начал независимую карьеру в качестве механика-строителя, или, по сути, подрядчика для любого крупного предприятия, от моста до прядильной фабрики. У них двоих при открытии бизнеса почти не было денег, но у них были мозги, которые были довольно хорошо натренированы, и люди были склонны давать работу тем, кто казался двумя энергичными и умными молодыми людьми. Крупный заказ, выполненный для мистера Мюррея, хлопкопрядильщика, поставил их на ноги. Успешному делу нужно только начало. Почти сразу последовала работа над новой хлопчатобумажной фабрикой для мистера Джона Кеннеди, партнера фирмы Messrs M'Connel and Kennedy, тогда крупнейших прядильщиков в королевстве. Умелый способ, которым были внедрены улучшения на новой фабрике, вызвал наплыв заказов. Бизнес процветал настолько сильно, что через пять лет два молодых человека обнаружили, что обладают запасами и инструментами на сумму пять тысяч фунтов. Были построены большие и удобные помещения, и были приняты контракты на гигантские работы в Англии, Шотландии и Швейцарии.

Фэрберн жил в то время, когда мир был поражен чудесами паровой тяги на железных дорогах, и он вообразил, что подобные средства передвижения могут быть приняты на каналах. В этом, после нескольких дорогостоящих экспериментов, он обнаружил, что ошибся, и утечка денег была настолько велика, что привела к расторжению его партнерства с мистером Лилли. Теперь (1832 г.) он полагался исключительно на свои собственные силы и ресурсы, но, будучи сильным в своей уверенности в себе, он не боялся результата. Он обратил свое внимание на новую отрасль инженерного производства — строительство железных судов. Некоторое время у него было два предприятия, одно в Лондоне, другое в Манчестере, и в общей сложности он нанимал две тысячи рабочих. В 1835 году начались его знаменитые исследования прочности железа в отношении балок, перекрытий, опор и так далее; его эксперименты имели большое научное и механическое значение. Это, действительно, можно было бы описать как великую работу жизни Фэрберна, ибо из его открытий выросло то замечательное приспособление чугуна в различных формах — для строительства домов, возведения мостов и других работ. Примерно в то же время, из-за забастовки котельщиков в Манчестере, он изобрел метод клепки листов котлов с помощью машин, который сразу же вытеснил ручной труд. Больше людей не донимал шум сотни молотков, клепающих железные листы; машина изобретения Фэрберна заменила быстрый, бесшумный и сравнительно дешевый метод строительства.

До своего пятидесятилетия мистер Фэрберн написал автобиографический отчет о своей карьере и проектах, в которых он участвовал, который был включен в недавно изданную работу «Жизнь сэра Уильяма Фэрберна, баронета», написанную У. Поулом (Longmans, 1877). Мистер Поул продолжает повествование, но в такой фрагментарной и скудной форме, что дает нам мало представления о частной жизни человека, о котором он говорит, или о семье, к которой он принадлежал. К счастью, мы были удостоены дружбы не только с сэром Уильямом, но и с его братом, сэром Питером Фэрберном из Лидса — братом, которого он, будучи ребенком, возил в маленькой тележке собственного изготовления давным-давно в Хайленде. Наше последнее интервью с сэром Уильямом состоялось незадолго до его кончины, когда он был, как мы полагаем, с прощальным визитом в Шотландии. От обоих братьев мы узнали множество деталей, касающихся их соответствующих профессиональных занятий, и во всех случаях были поражены сильным практическим здравым смыслом и тактом, которые вели их по жизни. Из самых скромных обстоятельств каждый по-своему достиг признания благодаря проявлению здравого суждения и упорного трудолюбия, связанных с производством машин. Урок, который преподала их жизнь, заключался в следующем: успех в жизни реже объясняется гениальностью, чем неукротимым усердием в сочетании с честностью характера.

Сэр Уильям Фэрберн никогда, насколько мы знаем, не стремился быть великим человеком. Он хотел только быть полезным в свое время и для своего поколения. Его привычки к трудолюбию были необычайными. Помимо того, что он специально посвящал себя новым механическим приспособлениям и научным исследованиям, он проводил много времени в свои последние годы, написав статьи для Британской ассоциации и других общественных организаций. На одном предмете он сосредоточился особенно остро. Это было предотвращение дыма из фабричных труб, что, как он показал, может быть эффективно сделано путем более совершенного сгорания топлива. Статья появилась в «Трудах Британской ассоциации» за 1844 год. Сомнительно, чтобы она привлекла много сторонников. Похоже, среди производителей существует решимость игнорировать любые советы или протесты по этому поводу. Более тридцати лет мы использовали план по поглощению дыма с полным успехом и значительной экономией топлива, но наши соседи по большей части упрямо продолжают загрязнять атмосферу, как обычно.

Как хорошо известно, сэр Уильям Фэрберн отличился своим изобретением трубчатого железного моста, поддерживаемого без растяжек, который, будучи принят Стефенсоном, был использован при строительстве знаменитого трубчатого железного моста через пролив Менай, который имеет право называться механическим чудом Англии. Мы никогда не проносились в железнодорожном поезде через эту железную трубу, образованную последовательностью квадратных ячеек, расположенных одна за другой, не думая о смелой изобретательности Фэрберна. Репутация, которую он приобрел благодаря этому и другим изобретениям полезного рода, принесла ему почести из многочисленных источников. Он отказался принять рыцарское звание и был прибережен для более высокого достоинства баронета, которое было присвоено во время пребывания мистера Гладстона в должности в 1869 году. Двумя годами ранее его постигло несчастье потерять старшего сына Джона, удар, который он тяжело пережил. Происходя из долгоживущей семьи — его отец умер в 1844 году в возрасте восьмидесяти шести лет — и будучи высоким, крепким и активным, он наслаждался здоровьем почти до конца своих дней. Он мирно скончался 18 августа 1874 года, оставив трех сыновей и дочь, а также вдову, оплакивающих его потерю. В титуле баронета его сменил сын Томас. Хотя семья хотела, чтобы похороны были частными, в качестве добровольного знака уважения на них присутствовало свыше пятидесяти тысяч человек. Таков был конец одного из величайших инженеров нашего времени. Вся его жизнь указывала на ценную мораль, которую нет необходимости повторять. Его брат, сэр Питер Фэрберн из Лидса, скончался раньше него, также оставив потомков, чтобы увековечить репутацию Фэрбернов.

У. К.

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ ХЭДДОНОВ.

ГЛАВА XXXI. — У СТИЛЯ.

Когда я впервые осознала это? Когда первая слабая тень этого была замечена другими? Трудно было бы сказать точно когда; но по мере того, как шли дни, происходила какая-то тонкая перемена, которая давала о себе знать среди нас. Постепенно что-то неопределимое извлекало солнечный свет из наших жизней. Никто из нас не признавался в этом друг другу; на самом деле, я думаю, мы все одинаково стремились к тому, чтобы думали, что все идет точно так же, как и раньше. И все же — где была та откровенная уверенность и легкость, которые еще совсем недавно так отличали наше общение? Она уступила место скованности и беспокойному стремлению казаться непринужденными.

Мне казалось, что я могу объяснить нервозность и скованность Лилиан; но веселость Филипа, казалось, становилась все менее и менее спонтанной; а дорогая старая миссис Типпер выглядела подавленной, если не сказать несчастной; в то время как я сама чувствовала себя неловко, не будучи в состоянии найти причину, если только она не возникала из сочувствия к остальным. Тщетно я пыталась объяснить эту перемену. Между нами, безусловно, не было недобрых чувств; на самом деле, я думаю, мы все и каждый были более внимательны к чувствам друг друга, чем до сих пор, проявляя гораздо больше беспокойства, чтобы доказать, что сила нашей привязанности друг к другу осталась такой же нетронутой, как и всегда.

Я не чувствовала ни тени разницы в своих собственных чувствах; я знала, что отношусь к ним точно так же, как и раньше, хотя постепенно перенимала их тон. Что больше всего меня беспокоило, так это отчужденность, растущая между Лилиан и мной. Я не раз пыталась прорваться сквозь нее; но ее настоящее горе — ее слезы, когда она цеплялась за меня, умоляя поверить в ее любовь, причиняли мне боль, не проясняя ситуации. И когда я немного нетерпеливо отвечала, что скорее кажется, будто она не верит в мою любовь, это вызывало лишь новые слезы и страдания.

Теперь она часто извинялась, отказываясь сопровождать Филипа и меня в наших прогулках и поездках; и запиралась в своей комнате на многие часы в течение дня. Объяснение, что она увлеклась изучением французской истории, не было для меня удовлетворительным. Правда, были доказательства того, что она усердно корпит над определенным объемом работы; но почему это должно нас разделять? Занятия, которыми она до сих пор занималась, не закрывали меня от ее доверия. Она часто заявляла, что большая часть удовольствия от такой работы заключается в том, чтобы сравнивать заметки со мной по темам, которые мы читаем; и почему французская история должна быть исключением?

Я начала терять терпение — тайна всегда была и всегда будет для меня провокационной — и однажды вечером, когда Роберт Вентворт задал мне несколько вопросов о нашей работе, я раздраженно ответила, что он должен спросить Лилиан; я теперь могу отвечать только за себя.

— Я только немного занимаюсь французской историей, — пробормотала она, очень побледнев и вскоре найдя предлог, чтобы выйти из комнаты.

— Что это? Что так изменило ее? — спросила я, повернувшись к нему.

— Я не замечаю никакой особой перемены, — ответил он, опуская глаза перед моими.

— Умоляю, не становитесь таким же загадочным, как остальные, — сказала я сердито.

Но он был загадочным. Даже Роберт Вентворт, который всегда был таким откровенным и беспощадным, становился внимательным, вплоть до вежливости. Он не ответил, стоя перед открытым окном, по-видимому, погруженный в мысли. Я собиралась добавить какое-то небольшое замечание о том, что до сих пор доверяла его дружбе, тоном, который должен был быть язвительным, когда увидела его лицо и снова спряталась в свою раковину. Что заставило его выглядеть так? Что это значило? И почему он так поспешно ушел, как только старая миссис Типпер вошла в комнату, так непохоже на Роберта Вентворта прошлого, насколько это было возможно?

Но не следует полагать, что я собиралась поддаться такому положению вещей. Прежде чем поддаться, я должна знать причину. Потребовалось бы еще многое, чтобы заставить меня потерять надежду. Я слишком уважала их и верила в силу своей собственной любви, чтобы остаться без надежды на успех в рассеивании туч, которые собрались вокруг нас. Единственное, что нужно было сделать, — это выяснить, что же встало между нами. Если бы я могла однажды это выяснить, я бы не отчаялась в остальном. После некоторых тревожных размышлений я вообразила, что обнаружила причину перемены в поведении Лилиан, и посвятила Филипа в свои мысли.

Он слушал серьезно, я думала, даже тревожно, и все же он не казался считающим необходимым для меня делать какие-либо попытки изменить положение вещей.

— Если... она предпочитает быть больше одна, я думаю... Не лучше ли не вмешиваться, Мэри? — нерешительно.

— Если бы я не заботилась о ней, возможно, было бы лучше не вмешиваться, как ты выражаешься, — горячо возразила я. — Но так как это случилось, я забочусь о ней, и поэтому не могу видеть ее такой изменившейся, не предприняв каких-то усилий, чтобы помочь ей.

— Никто не мог бы усомниться в твоей любви к ней, Мэри, — ответил он тихим голосом, мягко положив свою руку на мою.

— Тогда как я могу не беспокоиться, особенно когда вижу, что ей не идет на пользу хандрить в одиночестве? Любой мог бы увидеть, что это вредит ей. Разве ты не видишь разницы в ней в последнее время? — Он не ответил; и, приняв его согласие как должное, я продолжила: — Знаешь, я очень боюсь, что она тоскует... — Я не хотела прямо говорить об Артуре Трэффорде, но добавила: — Она начинает выглядеть точно так же, как в первый момент потрясения, когда обнаружила, что потеряла Артура Трэффорда! — Ах, пощади мои розы!

Он безжалостно, хотя, я думаю, бессознательно, разрывал на части красивый букет светлых и темных роз, которые мне подарил один из сельских жителей, разбрасывая лепестки во все стороны.

— Я... прошу прощения.

— Я действительно думаю, что вам следует, сэр! — был мой игривый ответ. — Если мой путь должен быть усыпан розами, нам не нужно быть такими расточительными в этом. Я больше не доверю вам нести цветы.

Он так долго молчал, стоя в том же положении, что я собиралась спросить его, о чем он думает, когда он порывисто повернулся ко мне и поспешно сказал: — Почему должна быть еще какая-то задержка, Мэри? Почему наша свадьба не может состояться немедленно — на следующей неделе? Ради Бога, не давай нам продолжать в том же духе!

— Продолжать в том же духе! — повторила я, глядя ему в лицо. — Продолжать в том же духе, Филип?

— Скажи, что это будет скоро — скажи когда? — схватив мои руки в свои с такой хваткой, что я поморщилась, когда он поспешно продолжил: — Почему ты хочешь всей этой задержки?

Если бы это было сказано другим тоном — если бы он только выглядел иначе! Я пыталась поверить, что это было нетерпение счастья на его лице; но увы! это выглядело ужасно похоже на страдание! На мгновение мое сердце замерло в агонии страха; затем я отбросила нелояльное сомнение, говоря себе, что это мои слишком возвышенные представления привели к разочарованию. Я ожидала гораздо большего, чем любая женщина имеет право ожидать; и так далее. Затем, через мгновение или два, я честно ответила: — Я не хочу этого, Филип. Конечно, я скажу на следующей неделе, если ты хочешь; и... — со слабой попыткой пошутить — ...если ты не возражаешь, что у меня будет меньше оборок для упаковки?

— Я хочу этого; и... и... до тех пор я должен просить тебя извинить меня за то, что я не прихожу так регулярно. Так много нужно устроить, знаешь ли, — поспешно продолжил он, — на случай, если нам взбредет в голову остаться за границей на некоторое время.

— Да; очень хорошо, — пробормотала я, как во сне. Все было так иначе — так ужасно иначе, чем я ожидала.

Но вскоре я убедила себя, что вина, если она и была, должна быть моей. Как он мог измениться — или если он изменился, почему он так настойчиво призывает меня больше не откладывать нашу свадьбу?

Как будто в упрек моему сомнению, он повернулся ко мне и мягко сказал: — Дай Бог, чтобы я был достоин тебя, Мэри! Ты хорошая женщина. Я должен надеяться со временем стать более достойным тебя.

Я осознавала, что именно тогда я могла бы лучше вынести любящую шутку над моими несовершенствами, чем эту маленькую заготовленную речь с похвалой. Я никогда раньше не заботилась так мало о том, чтобы быть «хорошей женщиной», как в тот момент. Но я сказала себе, что не буду критичной — как ужасно критичной я, казалось, становилась! Поэтому я посмотрела ему в лицо с улыбкой, когда сказала что-то о том, что он достаточно идеален для меня.

— Ты хорошая.

— О, пожалуйста, не говори больше ничего о моей доброте!

Наступила еще одна пауза; а затем он сказал: — Я думаю, ты упоминала, что хочешь, чтобы это было тихое событие, Мэри, и в маленькой церкви в долине — Сент-Джонс, кажется, она называется?

— Да, Филип.

— И ты должна дать мне знать, что я должен сделать, помимо приобретения кольца и лицензии. Я уверен, ты отдашь мне должное за желание не быть нерадивым в чем-либо и не будешь возражать дать мне подсказку, если я буду выглядеть склонным к тому, чтобы не выполнить какие-то... надлежащие обряды.

Надлежащие обряды! Как холодно эти слова отозвались во мне!

— Разве ты не придешь хотя бы раз, Филип? — пробормотала я.

— Раз? О да, конечно; и... ты можешь дать мне любое небольшое поручение письмом, знаешь.

Затем, посмотрев на свои часы, он обнаружил, что может успеть на восьмичасовой поезд, и поспешно попрощался со мной; попросив меня извинить его в коттедже и рассказать им о наших планах.

— Eh bien, Philippe, — ответила я, более разочарованная, чем хотела бы признать, тем, что он не попросил меня сопровождать его остаток пути до стиля, до которого я всегда ходила с ним, когда Роберта Вентворта не было с нами. Более того, я думала, что прощальный поцелуй будет забыт. Я верю, что он был забыт на мгновение. Но он повернулся назад и на мгновение прижал свои губы к моему лбу.

— Спокойной ночи, Мэри. Дай Бог, чтобы я был достоин тебя!

— Спокойной ночи, Филип, — пробормотала я.

Как во сне я пошла по переулку, вошла в коттедж и повернула в маленькую гостиную, почувствовав немалое облегчение, не обнаружив там никого.

Жара была почти удушающей, ласточки летали низко под опускающимся небом, и стояла тяжелая тишина — так сказать, пауза в атмосфере, которая предвещает приближающуюся бурю. Окна и двери были распахнуты настежь; и я могла слышать, как миссис Типпер и Бекки разговаривают друг с другом в своей доверительной манере, суетясь в заднем саду и обратно, забирая белье, которое первая всегда вывешивала, чтобы «освежить», как она выражалась, после того, как оно возвращалось из стирки. Лилиан была, я полагаю, в своей комнате, как это было у нее в последнее время.

Сбросив шляпу, я села и, крепко сцепив руки на коленях, попыталась думать — понять свои собственные ощущения, спрашивая себя снова и снова, что не так — что заставило меня чувствовать себя так? наполовину осознавая все это время дискуссию о дыре в скатерти, которую не следовало допускать до такой стадии, не заштопав.

— Своевременный стежок экономит девять, знаешь ли, Бекки; никогда не оставляй тонкое место, и тебе никогда не придется чинить дыру; и так далее.

Внезапно, когда мои глаза бесцельно блуждали по комнате, они упали на какие-то документы на столе, относящиеся к продаже Хилл-Сайда, которые Филип принес, чтобы показать нам, и которые, как я знала, он намеревался забрать. Размышляя о том, что он очень хотел завершить покупку, что задержка почты может иметь значение, и что я, возможно, еще смогу догнать его, если буду быстрой, я поспешно схватила бумаги в руку и побежала по переулку к стилю. Упоминала ли я, что в переулке был крутой поворот перед тем, как он достигал стиля, так что вы оказывались вплотную к последнему, прежде чем он появлялся в поле зрения? Я только что подошла к повороту, когда до меня донеслись звуки голосов; и, вспомнив, что я не дождалась, чтобы надеть шляпу, и не желая быть узнанной кем-либо, я на мгновение остановилась, чтобы натянуть капюшон плаща на голову.

Роберт Вентворт и Филип! У меня было время на мгновение удивиться, что первый оказался там, когда мы не видели его в коттедже, прежде чем слова Филипа достигли меня: — И ты ждал здесь, чтобы сказать мне это. Но я не настолько низок, Вентворт! Я только что умолял ее стать моей женой немедленно, и она согласилась. Она ничего не подозревает.

— Слава Богу за это! — воскликнул Роберт Вентворт.

Я не могла бы пошевелиться сейчас, даже если бы от этого зависела моя жизнь — хотя моя жизнь, казалось, действительно зависела от этого. — Подозревать что? Что было подозревать? — спросила я себя в каком-то недоумении.

— Дай Бог, чтобы она всегда была избавлена от этого знания!

— Она будет, Вентворт, если в моих силах избавить ее.

— Великие небеса! что возможно любить другую женщину после того, как узнал ее! Человек, ты никогда не мог знать ее такой, какая она есть, или было бы невозможно, чтобы другая женщина встала между вами. Другая не идет ни в какое сравнение...

— Уважай ее, Вентворт; вини меня, как хочешь, но уважай Лилиан.

— Лилиан! — пробормотала я. — Лилиан!

— Она, я думаю... я верю, совершенно не подозревает о моем... безумии. Но если бы она знала, и если бы она... заботилась обо мне, она была бы верна правде. Ты должен быть уверен в этом, зная, какова ее любовь к Мэри, Вентворт.

— Да; она верна; она будет стараться быть верной. Но уже самое время, чтобы...

Я знала, что голоса звучат все тише и тише, и что смысл слов ускользает от меня, потому что они уходили; я знала, что это крупные капли дождя, а не слезы, барабанят по мне, где я лежала ничком на земле; и я могла вспомнить, что бумаги не должны быть потеряны; так что я сохранила свои чувства.

ИСТОРИЯ КВИГРИЧА, ИЛИ ПОСОХА СВЯТОГО ФИЛЛАНА.

Недавнее приобретение того любопытного средневекового произведения искусства, называемого Квигрич, или посох Святого Филлана, Обществом антикваров Шотландии и его окончательное размещение в их Национальном музее в Эдинбурге само по себе является событием более чем обычного интереса. Помимо своих исторических ассоциаций, «Когерах», «Койгерах» или «Квигрич», как его по-разному называют в писаниях XIV и XV веков, не имеет себе равных по интересу как произведение искусства класса и периода, от которого, как известно, не сохранилось ни одного другого шотландского образца. Кратко описанный, это просто массивное серебряное навершие пастырского посоха формы, характерной для Кельтской церкви в очень ранние времена. Его форма напоминает изогнутую головку трости с наклонным продолжением внешнего конца. Нижняя часть крюка расширяется в большое луковичное гнездо, красиво украшенное переплетенным узловым узором. Гребень или хохолок, пронзенный квадрифолиями, поднимается из гнезда и продолжается по задней части крюка, заканчиваясь бюстом священнослужителя, вероятно, предназначенным для Святого Филлана. Наклонная передняя часть навершия посоха украшена большой овальной оправой из кернгорма, а на концевой пластине есть гравированное изображение Распятия. Тело крюка покрыто ромбовидными пластинами филигранной работы в виде цветочных завитков.

То, что можно назвать частной историей посоха, начинается в начале VIII века, когда в качестве «bacul», или прогулочного посоха, Святого Филлана он сопровождал его в его миссионерском путешествии в дикие земли Глендочарта. Святой происходил из королевского рода. Его мать, Кентигерна, была дочерью короля Лейнстера; и она, и ее брат Святой Комган внесены в списки святых кельтской Альбы. Часто помещаемые в самые темные и дикие районы страны, исключительно с целью обращения людей из язычества и распространения преимуществ христианской цивилизации, эти монастырские церкви были поистине центрами света и прогресса. Такой была знаменитая церковь Колумкилле в Хай. Таким же был монастырь Святого Мунда на Святом озере, где Святой Филлан провел часть своих дней и в котором он сменил основателя в качестве аббата. Устав от сравнительно мирной жизни, он искал пустыню для себя в диких землях Глендочарта, где мог бы возделать новый сад для церкви и закончить свои дни среди церковной семьи собственного воспитания. Как основатель и первый аббат Глендочарта, его память нежно лелеялась общиной клириков, над которыми он председательствовал. Их почитание возрастало со временем, по мере того как традиции его святой жизни закреплялись постоянным повторением; и не было объекта, вокруг которого это почитание и эти легенды могли бы более уместно сгруппироваться, чем вокруг посоха, который был символом его аббатской должности и вечным памятником его присутствия среди них.

Не последней из многих живописных ассоциаций, которые собираются вокруг посоха Святого Филлана, является та, которая связывает его с королем-воином Шотландии Робертом Брюсом и отводит ему видную роль в великой борьбе за независимость Шотландии, которая завершилась славной победой при Бэннокберне. Нет никаких доказательств в записях, с помощью которых мы могли бы положительно доказать присутствие посоха на знаменательном поле; но это традиция Деваров, его наследственных хранителей, что он был там; и есть доказательства того, что некоторые другие реликвии Святого Филлана были принесены на поле битвы аббатом Инчафрея, церковным начальником церкви Стратфиллана, который был духовником короля; и что это было сделано, если не по прямому желанию короля, то, по крайней мере, в знании того, что это будет соответствовать его личным чувствам и вере в их эффективность. Если повествование, написанное Боэсом, вообще должно быть принято, оно должно быть принято в той мере, в какой оно устанавливает, что на Бэннокберне была реликвия Святого Филлана. Он называет ее костью руки святого и рассказывает в своей живописной манере, что когда король, будучи сильно обеспокоенным в душе вечером перед битвой, удалился в свою палатку и молился Богу и Святому Филлану, внезапно серебряный футляр, содержащий кость руки святого, открылся сам по себе, показал ему реликвию, а затем «clakkit to again» (захлопнулся). Священник, который отвечал за него, немедленно провозгласил чудо, заявив, что принес на поле только «tume cais» (пустой футляр), опасаясь, что драгоценная реликвия попадет в руки англичан.

Если мы примем утверждение Боэса в той мере, чтобы поверить на основании его, что какие-либо из реликвий Святого Филлана были принесены на поле, мы можем поверить, что они все были там, и что их носили вокруг армии утром в день битвы, когда аббат Инчафрея шел босиком перед рядами, неся высоко «the croce in quhilk the crucifix wes hingin» (крест, на котором висело распятие). Что такие практики не были редкостью, можно узнать из других примеров, таких как посох Святого Колумбы — «Cath Bhuaidh», или «Победа в битве», — названный так потому, что он имел обыкновение давать победу людям Альбы, когда его носили в их битвы. Если тогда посох Святого Филлана присутствовал в битве при Бэннокберне, и победа была приписана вмешательству святого, это могло быть поводом для его прославления такой великолепной серебряной святыней.

Но если бы у него не было публичной истории и живописных ассоциаций, история его передачи из века в век, связанная, как она была, с переменчивыми судьбами религиозного фонда, к которому он был прикреплен, и странными и разнообразными обстоятельствами, в которых он сохранялся чередой наследственных хранителей, через терпящие крах состояния и смены веры, в бедности и изгнании, достаточна, чтобы наделить его превосходящим интересом.

С момента его прибытия в Эдинбург было сделано удивительное открытие, что позолоченный серебряный футляр посоха был сконструирован с целью заключения в него более старого навершия посоха из литой бронзы. Оно было извлечено из своего укрытия и теперь выставлено рядом с серебряным. Поверхность этого более старого посоха разделена на панели приподнятыми гребнями, украшенными чернью. Эти панели соответствуют по количеству, форме и размеру серебряным пластинам, находящимся сейчас на внешнем футляре, и они пронзены заклепочными отверстиями, которые также соответствуют положению штифтов, которыми крепятся пластины. Таким образом, ясно, что когда старый посох был заключен в футляр, он был сначала очищен от своих декоративных пластин филигранной работы, которые снова были использованы при создании внешнего покрытия, насколько они были доступны. Те из них, которые либо полностью отсутствовали, либо были настолько изношены, что требовали переделки, были обновлены в стиле, настолько отличающемся от оригинального мастерства, что демонстрирует, что это просто имитация искусства, с которым мастер был незнаком. Это устанавливает две различные фазы в истории посоха и предполагает, что в какой-то конкретный период возник особый случай для такого прославления старой реликвии дорогостоящим обрамлением. Каким был этот случай, можно предположить из некоторых соображений, связанных с его публичной историей.

Мы ничего не знаем об истории фонда Святого Филлана в течение первых пяти веков, в которые посох основателя переходил из рук в руки его различных преемников как символ должности аббата Глендочарта. Но во времена короля Вильгельма Льва мы обнаруживаем, что должность стала секуляризированной, и аббат появляется как великий светский лорд, рангом после графа Атолла, и назначается попеременно с ним в качестве держателя ассизы во всех случаях кражи скота в том районе Шотландии. Держал ли он посох в силу своей должности, мы не можем сказать; но вероятность заключается в том, что именно тогда, когда должность была впервые узурпирована мирянином, посох был помещен последним из истинных преемников Святого Филлана на хранение «девару», или наследственному хранителю, с пошлинами и привилегиями, которые мы впоследствии находим прикрепленными к этой должности. Такое устройство не было редкостью в связи с подобными реликвиями древней Кельтской церкви. Таким образом, мы находим девара Когераха Святого Филлана во владении землями Эйич в Глендочарте в 1336 году. Со временем официальный титул девара стал фамилией Девар; и у нас есть любопытный пример кельтской формы патронима в грамоте, дарованной в 1575 году Дунканом Кэмпбеллом из Гленорчи Дональду Маку в Деора вик Когерах.

Естественным образом возникает вопрос, почему реликвии с такими ассоциациями, по сути своей столь ценной и всегда столь высоко почитаемой, было позволено оставаться во владении мирян и храниться в их частных жилищах, зачастую не лучших, чем дерновые хижины в долине. Посох был достаточно великолепен, чтобы украсить собой процессии высшего церковного сановника, и, таким образом, стать желанным приобретением для богатейшего монастыря в стране. О том, что он был столь желанным, можно справедливо судить по тому факту, что 22 апреля 1428 года Джон де Спенс из Перта, бейли Глендочарта, созвал следственную комиссию из жителей Глендочарта для проведения дознания относительно полномочий и привилегий «некой реликвии Святого Филлана, называемой Квигрич». Из пятнадцати вызванных трое были Макнабами, происходившими от сына бывшего аббата; трое были из клана Грегор; и один был назван Филланом в честь святого. В их вердикте изложено, что Квигрич находился в законном владении девара, поскольку должность его хранителя была наследственно передана преемником Святого Филлана некоему предку Финлея, девара во время проведения дознания; что привилегии, относящиеся к этой должности, соблюдались и использовались со времен короля Роберта Брюса; и что, когда скот или имущество были украдены или захвачены силой у любого жителя долины, а они не могли преследовать их из-за страха или вражды, девар был обязан следовать за скотом или имуществом, где бы они ни были найдены по всему королевству.

Мы больше не слышим о правах на Квигрич до 1487 года, когда девар обратился за санкцией королевской прерогативы, чтобы помочь ему удерживать свою должность со всеми ее древними правами. В том году король Яков III издал грамоты об утверждении под Тайной печатью в пользу Малиса Дуара, который, как гласит документ, «имел реликвию Святого Филлана, называемую Квигрич, на хранении у нас и наших предков со времен короля Роберта Брюса и ранее, и не оказывал повиновения и не давал ответа ни одному лицу, духовному или светскому, в чем-либо касающемся ее, иным образом, нежели содержится в старом феодальном пожаловании, дарованном нашими предками». Цель состояла в том, чтобы установить права Короны на реликвию, в отличие от прав Церкви; и мы можем предположить, что королевское пожалование, на которое он ссылается, могло быть даровано Брюсом по случаю, когда старый посох был прославлен заключением в серебряный ковчег в знак смиренной благодарности короля Богу и Святому Филлану за победу при Бэннокберне.

Мы находим следы деваров и их земель в хартиях вплоть до времен королевы Марии. Реформация лишила их средств к существованию и превратила реликвию, хранителями которой они были, в «памятник идолопоклонства», годный лишь для того, чтобы быть отправленным в тигель. Тем не менее они оставались верны своему долгу, хотя вместо вознаграждения это могло принести им лишь неприятности. В последующие столетия их состояние действительно пришло в упадок. В 1782 году проезжий турист увидел Квигрич в доме Малиса Дуара, поденщика в Киллине. Его сын, девятнадцатилетний юноша, лежал в дальней комнате, умирая от чахотки; и путешественник был настолько тронут беспокойством о вероятной судьбе Квигрича ввиду скорой смерти наследника этого бесценного владения, что написал отчет об обстоятельствах и передал его вместе с рисунком посоха в Общество антиквариев Шотландии. В то время Общество не могло приобрести его; но, к счастью, их вмешательство не потребовалось для его сохранения. После пресечения старшей линии со смертью этого юноши реликвия перешла в руки младшего брата Малиса Дуара. Его сын переехал в Гленартни, где Квигрич снова был увиден доктором Джеймисоном и описан им в его издании «Брюса» Барбура. Арчибальд Дуар переехал из Гленартни в Балкуиддер, где арендовал овцеводческую ферму; но, понеся тяжелые убытки в конце Французских войн в 1815 году, он эмигрировал в Канаду, где и скончался в возрасте семидесяти пяти лет.

Его сын, Александр Дуар, последний из наследственных деваров посоха, — крепкий старик восьмидесяти восьми лет, обеспеченный человек, патриарх нового поколения Дуаров, радующийся более чем тридцати внукам, а также бесчисленным племянникам и племянницам. Именно вследствие его желания увидеть древнюю реликвию возвращенной в Шотландию до его смерти и помещенной в Национальный музей в Эдинбурге, «чтобы оставаться там во все времена для использования, пользы и наслаждения шотландской нации», Общество антиквариев смогло, частично путем покупки, а частично благодаря его дару, приобрести Квигрич — самую примечательную из всех существующих реликвий, связанных с ранней историей шотландской нации.

Ей было пять веков, прежде чем свет достоверных записей открыл ее в 1336 году во владении девара Квигрича, и с тех пор ее можно проследить непрерывно в роду Дуаров на протяжении пятисот сорока лет. «Ее связи с шотландской монархией, — говорит доктор Дэниел Уилсон, — древнее, чем королевские регалии, так свято охраняемые в Эдинбургском замке; а ее более священные воспоминания уносят воображение к первым миссионерам христианской веры, когда сын Святой Кентигерны из королевского рода Ленстера удалился в пустыню Глендочарт и там положил начало благому делу, которое с тех пор сделало Стратфиллан знаменитым в легендарной истории Шотландской церкви».

КУЗЕН ДИК.

Мистер и миссис Вудфорд наслаждались доверительной супружеской беседой за десертом тет-а-тет и довольно долго обсуждали прошлое и вероятное будущее своего кузена, мистера Ричарда Бротона, который недавно свалился на них не с неба, а с ливерпульского экспресса. В молодости этот джентльмен был «неудачлив в любви». Будучи всегда музыкальным энтузиастом, он привязался к милой девушке, молодой концертной певице, которая была главной опорой своей матери — вдовы армейского капитана — и нескольких младших сестер; и поскольку он сам еще не успел твердо встать на ноги, старшие члены обеих семей восстали против этого союза.

Миссис Вудфорд, почти одного возраста со своим кузеном Диком, была его доверенным лицом в их мальчишеские и девичьи годы, горячо сочувствовала его разочарованию, не совсем точно понимая, как это произошло, и теперь уверяла мужа, что эта привязанность была гораздо более серьезным делом, чем обычно бывают очень юношеские увлечения. Правда, джентльмен утешился настолько, что женился на другой даме; хотя поговаривали, что он взял в жены мегеру, которая не сделала его безмерно счастливым. Но он потерял жену за некоторое время до отъезда из Австралии; и теперь, после почти двадцатилетнего пребывания в колониях, вернулся в Англию с состоянием, превышающим просто достаток.

— А что стало с мисс Клифтон? — спросил мистер Вудфорд.

— Этого я не знаю, — ответила дама. — Клифтон было лишь ее сценическим именем; настоящее я совершенно забыла; поэтому, если в силу каких-либо обстоятельств она перешла к частной жизни, отследить ее было бы нелегко. Дик называл ее при мне только Элис.

— Вероятно, она тоже вышла замуж, — сказал мистер Вудфорд.

— Возможно, — ответила его жена; — хотя женщины более постоянны, чем мужчины; и хотя она перестала отвечать на письма Дика и действительно довела его до состояния отчаяния, которое выгнало его из Англии, я никогда не думала, что вина была полностью ее.

В то время как миссис Вудфорд еще говорила, раздался стук в дверь, и был объявлен мистер Бротон.

— Почему вы не пришли к обеду? — воскликнул мистер Вудфорд, вставая, чтобы поприветствовать гостя. — Но мы можем попросить вернуть ягненка, — добавил он.

— Спасибо, спасибо, — сказал мистер Бротон; — но я обедал в отеле. Я уверен, что должен извиниться за визит в такое время и за то, что привел с собой Дэнди.

Дэнди был терьером и почти неразлучным спутником своего хозяина.

— Ну, Дэнди, веди себя прилично! — продолжал его хозяин; — и иди попроси прощения за нас обоих. Скажи, что мы знаем, что мы два невоспитанных колониальных мужлана, в настоящее время непригодных для хорошего общества.

Как будто смышленое животное поняло каждое слово этого обращения, он подошел к миссис Вудфорд и сел на задние лапы в просящей позе.

— Он хочет печенья, — сказала дама со смехом, подкрепляя действие словом, давая ему одно и в придачу погладив его.

— А если серьезно, — сказал мистер Бротон, — я бы не пришел в такой час, но мне очень хотелось сказать вам, что я наконец нашел жилье, которое, как мне кажется, мне как раз подойдет. Или, вернее, я должен сказать, что Дэнди нашел его для меня.

— Дэнди! Ну, он умная собака! Скоро он заговорит, я полагаю. Но, — продолжала миссис Вудфорд, — сейчас его хозяин должен объясниться.

— Звучит, возможно, нелепо рассказывать о таких мелочах, — ответил ее кузен; — но последние три или четыре дня — с тех пор как установилась жаркая погода, я чувствовал себя довольно заинтересованным магазином по соседству с вами — главным образом, я думаю, из-за человечности, проявленной владельцем, который поставил у двери большую чашу с прозрачной водой для удобства бедных задыхающихся собак, за что Дэнди был благодарен не раз. Это музыкальный магазин в небольшом масштабе; но там также продают украшения для каминов, дамское рукоделие в стиле «Берлин» и так далее...

— Я знаю этот магазин, — прервала миссис Вудфорд: — его держат вдова и ее незамужняя сестра, которые кажутся очень достойными людьми.

— О, я рад, что вы знаете это место, — продолжал мистер Бротон. — Что ж, сегодня днем, как обычно, я ждал, заглядывая в витрину магазина, пока Дэнди утолял жажду, и желая, чтобы я мог решить, что купить, чтобы погасить долг моей собаки, когда заметил карточку, которая гласила, что сдаются комнаты. Там были указания постучать в частную дверь; но, видя, что я задержался на месте дольше обычного, Дэнди вошел в магазин, и когда я последовал за ним, чтобы присмотреть за ним, я увидел, что он твердо стоит у внутренней двери и принимает ласки маленькой девочки лет семи, как будто знал ее всю свою жизнь. Я навел справки о комнатах и обнаружил, что они состоят из второго этажа, хорошей спальни и приятной гостиной; гарантируется обслуживание с хорошей кухней, и других жильцов не берут. Конечно, я поднялся наверх, чтобы посмотреть комнаты, Дэнди шел впереди с той собачьей важностью, которую вы заметили в нем на днях. Он запрыгнул на стул, чтобы выглянуть в окно, а затем на диван, как будто проверяя мягкость подушек, и наконец издал небольшой визг, который был лишь наполовину лаем и который, казалось, говорил: «Хозяин, это подойдет; здесь мы чувствуем себя как дома». Даже хозяйка дома, миссис Грей, рассмеялась, видя явную удовлетворенность собаки. Но что меня очаровало, так это то, что не было никакого упрека за то, что мой бедный Дэнди запрыгнул на мебель; и, вспоминая, кроме того, чашу с водой, я был склонен полагать, что Дэнди будут не просто терпеть в доме. Соответственно, с хорошей надеждой я намекнул, что моя собака — мой постоянный спутник, и что я надеюсь, что его присутствие не будет нежелательным.

— О, сэр, — сказала вдова, — мы только потеряли дорогую старую собаку в течение этих трех месяцев; и ради нашего собственного бедного питомца — если не ради чего другого — мы должны быть добры к собаке. Что касается моих детей, я верю, что они пошли в свою тетю; а моя сестра души не чает в собаках.

— Ах, это была незамужняя сестра, я полагаю, которая была хозяйкой оплакиваемой собаки, — воскликнула миссис Вудфорд. — У меня есть некоторое воспоминание о том, что я видела очень старого черного ретривера в магазине.

— Без сомнения, это был он. Я понимаю, что сестра дает уроки музыки; хотя в настоящее время она в небольшом отпуске, гостит у друзей на морском побережье. Есть еще одно преимущество в этом жилье, — продолжал мистер Бротон; — поскольку дом является музыкальным магазином, и кто-то из семьи явно музыкален, я надеюсь, что они не будут возражать против моих упражнений на скрипке, так же как и против Дэнди в качестве жильца. Что мне нужно сейчас, так это комфорт, чтобы наслаждаться жизнью на свой манер и иметь возможность сделать немного добра в мире, когда представляется то, что мне кажется подходящим случаем. Еще пять лет на Антиподах, и я мог бы вернуться домой более богатым человеком; но, возможно, за это время здоровье было бы подорвано чрезмерным трудом, и я был бы менее способен, чем сейчас, свернуть на новые пути жизни и возобновить привычки культуры. Как бы то ни было, моих средств достаточно для всего, что мне может понадобиться. С книгами, музыкой и Дэнди я рассчитываю отлично устроиться. К тому же я намерен приходить и навещать вас довольно часто.

— Действительно, я надеюсь, что вы будете, — воскликнули муж и жена вместе.

— Если мы будем приходить слишком часто, они должны нас выгнать — не так ли, Дэнди? — сказал мистер Бротон, разговаривая со своей собакой и поглаживая ее; а затем он добавил, обращаясь к своей кузине: — Кстати, я рискнул дать вас в качестве рекомендации относительно моей респектабельности, ответственности и т. д.

— И я дам вам хорошую характеристику, Дик, обещаю, — ответила миссис Вудфорд; — и, что более важно, я порекомендую Дэнди особому вниманию миссис Грей. Он, безусловно, самая умная собака, которую я когда-либо видела. Посмотрите на него сейчас, он виляет хвостом, глядя на меня, как будто понимает каждое слово, которое я говорю!

— Сказано в точности как кузина Мэгги ранних дней, — сказал мистер Бротон с некоторой дрожью в голосе, которая доказывала, что его чувства были затронуты. — Всегда полна сочувствия и вдумчивой доброты. И все же даже вы вряд ли можете сказать, каким другом был Дэнди для меня на протяжении лет одиночества.

— Да, могу, Дик, — сказала миссис Вудфорд; — если бы у меня не было кучи детей, о которых нужно думать, я совершенно уверена, что мне захотелось бы иметь собак или четвероногих питомцев какого-нибудь рода.

Прошло всего две недели, но «кузен Дик» кажется настолько полностью обосновавшимся в своем новом жилье, как будто он занимал его месяцами. Все его самые заветные личные вещи были распакованы и расставлены по комнатам по его собственному вкусу и прихоти. Несколько потрепанных книг, которые он увез из Англии в юности, все еще занимали почетное место, хотя теперь они были окружены множеством более свежих на вид томов; а старая и заветная скрипка покоилась в одном углу и помогала придать гостиной обжитой вид, хотя письменные принадлежности у окна и разбросанные газеты способствовали этому эффекту.