«Очерки испанской литературы»

Еще многое можно сказать о романсе о Сиде, которые Саути отверг слишком легкомысленно; но мое время истекает, и я должен перейти к следующим балладам, переведенным Локхартом. «Гарси Перес де Варгас» — это перевод

Estando sobre Sevilla el rey Fernando el tercero;49

а «The Pounder» («Крушитель»), на который ссылался Дон Кихот, когда предлагал вырвать дуб с корнем и использовать его в качестве оружия, — это версия

Jerez, aquesa nombrada, cercada era de cristianos.50

Ни то, ни другое не должно нас задерживать; оба они современные, а последнее принадлежит Лоренсо де Сепульведе. Гораздо любопытнее группа баллад о Петре Жестоком. В испанской драме Петр представлен как Rey Justiciero, автократ с демократическими симпатиями, вершащий скорый суд над дворянами и богачами, которые притесняют бедняков. Но это лишь то, что искушенный средний класс считал демократической точкой зрения. Демократия, как мы видим из анонимных народных поэтов, считала Петра гораздо худшим, чем он был на самом деле, и романсе фиксируют преднамеренную клевету, придуманную сторонниками торжествующего бастарда, брата Петра, Генриха Трастамарского. Это заметно в переводе

Yo me estabá allá en Coimbra que yo me la hube ganado,51

который Локхарт называет «Убийство магистра». Это правда, что Петр приказал казнить своего брата, дона Фадрике, магистра Ордена Сантьяго, в Севилье в 1358 году; также правда, что Фадрике был хитрым и опасным заговорщиком, которого уже не раз разоблачали и прощали. Романсе обходит молчанием заговоры Фадрике, и это довольно обычно для политических писак; но он продолжает намекать, что преступление было внушено Петру его любовницей. Это почти наверняка ложь, и ни одного следа доказательств в пользу этого привести нельзя; но никого не просят клясться в правдивости песни, и драматическая сила романсе — который, как предполагается, читается самим убитым — неоспорима.

Подобное искажение исторической правды встречается в «Смерти королевы Бланки», которую Локхарт переводит из

Doña María de Padilla, no os mostredes triste, no.52

Локхарт, действительно, говорит: «что Педро был соучастником насильственной смерти этой юной и невинной принцессы, на которой он женился и которую сразу же навсегда покинул, не может быть никаких сомнений». Но дело отнюдь не так свободно от сомнений, как хотел бы нас убедить Локхарт. Это правда, что поведение Петра по отношению к Бланке Бурбонской было бесчеловечным, но обстоятельства — и даже место — ее смерти неясны. Однако, если предположить, что она была убита, несомненно, что Мария де Падилья не имела никакого отношения к этому преступлению. Мария, по-видимому, была кротким и сострадательным существом, чьей единственной виной было то, что она слишком сильно любила Петра. Но справедливость не очень-то культивируется политическими партизанами, и мстительность романсе поэтически эффективна. Локхарт завершает серию версией (по-видимому, Вальтера Скотта)

Los fieros cuerpos revueltos entre los robustos brazos,53

и разочаровывающим переводом очень яркой баллады, в которой заметен подспудный оттенок сочувствия к Петру:—

A los pies de don Enrique yace muerto el rey don Pedro.54

Рефрены любого рода являются исключением в романсе, но в данном случае художественно используется двойной рефрен:—

Y los de Enrique

Cantan, repican y gritan:

¡Viva Enrique!

Y los de Pedro

Clamorean, doblan, lloran

Su rey muerto.

Это, действительно, блестящее исполнение, достойное, как говорит сеньор Менендес-и-Пелайо, самого Гонгоры в его лучшие моменты; но сама блестящая версификация достаточна, чтобы доказать, что баллада не могла быть написана народным поэтом. И все же, хотя она не является ни древней, ни народной, мы можем быть благодарны Локхарту за то, что он включил ее в свой том.

Он был менее удачлив, решив дать нам «Лорда Буитраго», версию баллады, начинающейся со слов

Si el caballo vos han muerto, subid, rey, en mi caballo.55

Она не представляет большой ценности, и в каком-либо смысле не является народной или древней: по-видимому, это произведение Альфонсо Уртадо де Веларде, гвадалахарского драматурга, жившего в конце XVI века, и большая часть ее популярности объясняется тем, что она приглянулась Велесу де Геваре, который использовал первые шесть слов в качестве названия одной из своих пьес. Локхарт был лучше осведомлен, выбрав «Короля Арагона», перевод

Miraba de Campo-Viejo el rey de Aragón un dia.56

Сеньор Менендес-и-Пелайо считает, что это, возможно, произведение какого-то солдата, служившего в Неаполе при Альфонсо V Арагонском, и в любом случае оно имеет народное вдохновение. Текст Лоренсо де Сепульведы содержит намек на пажа — un pajecico, — которого Альфонсо, как говорят, любил больше, чем самого себя, и переводчик был, естественно, озадачен этим. Именно благодаря вниманию к таким деталям мы часто можем установить дату написания; так происходит и в данном случае. Более полный и лучший текст дает Эстебан де Нахера, который читает «un tal hermano» вместо непонятного «un pajecico». Это чтение проясняет дело. Речь идет о смерти брата Альфонсо V, Педро; это произошло в 1438 году, и романсе, вероятно, был написан вскоре после этого.

На этом этапе Локхарт переходит к серии пограничных баллад, называемых romances fronterizos, и начинает с перевода

Reduan, bien se te acuerda que me distes la palabra,57

процитированного Гинесом Пересом де Итой в первой части его «Guerras civiles de Granada», опубликованной в 1595 году под названием «Historia de los bandos de los Zegríes y Abencerrajes». Перес де Ита говорит о нем как о древнем, и Локхарт, конечно, не виноват в том, что перевел балладу именно так, как нашел ее в тексте перед собой. Любой переводчик сегодня был бы обязан сделать то же самое, если бы предпринял новый перевод поэмы; но он, несомненно, счел бы целесообразным указать в примечании результат критического анализа, который едва начался, когда писал Локхарт. Сейчас кажется вполне вероятным, что Перес де Ита объединил два романсе в один, и что стихи с четвертой строфы и далее у Локхарта —

They passed the Elvira gate, with banners all displayed—

являются частью баллады об экспедиции Боабдиля против Лусены в 1483 году. Это воинственное повествование, описывающее великолепные эскадроны Эль Рей Чико, проходящие мимо башен Альгамбры, заполненных аплодирующими мавританскими дамами, сводит к незначительности «Бегство из Гранады», хотя перевод является улучшением по сравнению со скрипучим оригиналом Лоренсо де Сепульведы:—

En la ciudad de Granada grandes alaridos dan.58

Следующая по порядку — «Смерть дона Алонсо де Агилара», перевод

Estando el rey don Fernando en conquista de Granada.59

Эта баллада увековечивает смерть Алонсо де Агилара, старшего брата «Великого капитана» Гонсало де Кордовы, которая произошла в бою при Сьерра-Бермехе 18 мая 1501 года. Эта дата важна. Серьезная хронологическая ошибка встречается в первой строке баллады, которая помещает смерть Агилара до сдачи Гранады в 1492 году; и это указывает на вывод, что романсе был написан спустя долгое время после события, когда точные детали были забыты. Он, несомненно, имеет народное вдохновение, но явно не является древним. Тем не менее, за неимением других romances fronterizos, мы принимаем его с благодарностью. Этот раздел книги Локхарта, безусловно, наименее адекватен. Пограничные баллады, которые он приводит, по большей части превосходны, но, к сожалению, он приводит их слишком мало. Некоторые из его пропусков можно объяснить. Он почти прямым текстом говорит нам, что опускает более позднюю балладу о смерти Агилара:—

¡Río Verde, río Verde, tinto vas en sangre viva!61—

потому что уже существовала «изысканная версия» епископа Дромора — которого некоторые из вас могут не сразу идентифицировать как Томаса Перси, редактора «Reliques». Скорее всего, Локхарт опустил балладу с эффективным рефреном (возможно, заимствованным из какой-то арабской песни) —

Paseábase el ray moro per la ciudad de Granada—

потому что она была переведена, хотя и без особого успеха, Байроном немного ранее. Нельзя винить Локхарта и за то, что он опустил старейший из romances fronterizos:—

Cercada tiene á Baeza ese arráez Audalla Mir.64

Скрытая в «Nobleza de Andalucía» Арготе де Молины, эта баллада в целом оставалась незамеченной до 1899 года, когда сеньор Менендес-и-Пелайо оказал нам добрую услугу, перепечатав ее. Она все еще ждет английского переводчика, который, взявшись за нее, возможно, сможет сказать нечто разрушительное относительно ее предполагаемой даты (1368). Такой переводчик мог бы также дать нам английскую версию

Moricos, los mis moricos, los que ganáis mi soldada,66

которая считается следующей по древности из этих romances fronterizos. Или он мог бы попытаться перевести

Álora la bien cercada, tu que estás á par del río,67

которая увековечивает смерть Диего де Риберы во время осады Алоры в 1434 году. Отрывок в «Laberinto de Fortuna» подразумевает, что смерть Риберы была темой многих народных песен во времена Хуана де Мены, и, возможно, сохранившийся романсе можно считать их представителем. Есть еще одна прекрасная баллада об исторической победе инфанта Фернандо (первого регента во время несовершеннолетия Хуана II) при Антекере в 1410 году:—

De Antequera partió el moro tres horas antes del dia.69

Она также требует перевода, ибо все, чем мы располагаем, — это версия Гибсона переработки Тимонеды, копия стихов, обезображенная сверхтонкими вставками:—

His words were mingled with the tears

That down his cheeks did roll:

‘Alas! Narcissa of my life,

Narcissa of my soul.’

Нимфы по имени Нарцисса никогда не встречаются в народной примитивной поэзии; но Гибсон (из чьей версии Тимонеды я только что цитировал) удачно перевел некоторые подлинные образцы romances fronterizos. Так, он дал нам версию справедливо знаменитого

¡Abenámar, Abenámar, moro de la morería!—70

в котором Хуан II допрашивает мавра и объявляет себя, согласно арабской поэтической конвенции, поклонником Гранады:—

‘Abenámar, Abenámar,

Moor of Moors, and man of worth,

On the day when thou wert cradled,

There were signs in heaven and earth....

Abenámar, Abenámar,

With thy words my heart is won!

Tell me what these castles are,

Shining grandly in the sun!’

‘That, my lord, is the Alhambra,

This the Moorish mosque apart,

And the rest the Alixares

Wrought and carved with wondrous art.’...

Up and spake the good King John,

To the Moor he thus replied:

‘Art thou willing, O Granada,

I will woo thee for my bride,

Cordova shall be thy dowry,

And Sevilla by its side.’

‘I’m no widow, good King John,

I am still a wedded wife;

And the Moor, who is my husband,

Loves me better than his life!’

Гибсон упустил возможность, не переведя одну из народных баллад о рано повзрослевшем магистре Ордена Калатравы, Родриго Хироне, который был убит при осаде Лохи в 1482 году:—

¡Ay, Dios qué buen caballero el Maestre de Calatrava!71

Но он возмещает это версией романсе XVI века, который он называет «Леди и львы»: история была положена на стихи Шиллером и еще более восхитительно пересказана Браунингом в «Перчатке». И у нас также есть от Гибсона версия довольно загадочного романсе, приведенного Пересом де Итой:—

Cercada está Santa Fe, con mucho lienzo encerado.73

Тот факт, что полные рифмы занимают место ассонансов, является решающим аргументом против древности, а также против народного происхождения этой баллады, в которой, как отмечает сеньор Менендес-и-Пелайо, довольно незначительный Гарсиласо де ла Вега конца XV века путается с тезкой и родственником, павшим при Басе в 1455 году, и, кроме того, представлен как герой подвига — убийства мавра, оскорбительно прикрепившего девиз «Ave Maria» к хвосту своей лошади, — который на самом деле был совершен его предком примерно на сто пятьдесят лет раньше. Этот поздний Гарсиласо был любимцем судьбы, ибо в конце XVI века Габриэль Лобо Лассо де ла Вега написал романсе, приписывающий ему дерзкий подвиг Эрнандо дель Пульгара — его въезд в Гранаду, прикрепление кинжалом плаката с надписью «Ave Maria» к двери главной мечети и, таким образом, провозглашение своего намерения превратить ее в христианскую церковь.

Нет необходимости обсуждать группу так называемых «мавританских баллад» Локхарта. Если кто-то хочет перевести романсе такого рода, пусть попытается передать нам искусно предложенный ориентализм

Yo me era mora Moraima, morilla de un bel catar:

cristiano vino á mi puerta, cuitada, per me engañar.75

Почти без исключения «мавританские баллады» не показывают никаких следов мавританского происхождения, и за очень редким исключением они не являются народными балладами. Это умные, искусственные представления живописного мавра, предложенные в анонимной «Historia de Abindarraez» и разработанные Пересом де Итой. Мы не преувеличим, если скажем, что «Guerras civiles de Granada» Переса де Иты — первый исторический роман — ответственен за всех невозможных мавров и невероятных мавританских женщин поэзии и художественной литературы.

Unmask me now these faces,

Unmuffle me these Moorish men, and eke these dancing Graces...

To give ye merry Easter I’ll make my meaning plain,

Mayhap it never struck you, we have Christians here in Spain.

Но голос Гонгоры был как голос вопиющего в пустыне. Прилив поднялся, перехлестнул через Пиренеи, вывел в моду «Альмахиду» мадемуазель де Скюдери и «Заиду» мадам де Лафайет, и не спадал долгое время после того, как Вашингтон Ирвинг последовал примеру Переса де Иты, приписав свою изящную, фантастическую «Хронику завоевания Гранады» несуществующему историку, которого он решил назвать фра Антонио Агапидой. Мавр из художественной литературы настолько привлекательнее мавра из истории, что он навязал себя миру. Большинство из нас до сих пор видят его, в свете былых дней, таким, каким мы впервые встретили его в «Талисмане» Скотта или в «Приключениях последнего Абенсеража» Шатобриана. Тем не менее, остается фактом, что он — условная манекенная фигура, и что испанская поэма, в которой он предстает преображенным и прославленным, не является ни древней, ни народной, а неизбежно является работой какого-то позднего испанского писателя, который знает о маврах не больше, чем может почерпнуть из роскошно воображаемых страниц Переса де Иты.

Нельзя найти серьезных изъянов в выборе Локхартом того, что он называет «романтическими балладами». Большинство из них — отличные примеры, хотя «Мавр Калайнос», сокращенный перевод

Ya cabalga Calaynos á la sombra de una oliva,76

уже не «считается повсеместно одной из самых древних» баллад. Она, безусловно, была широко известна, как говорит Локхарт, ибо теги из нее стали пословицами; но в ней упоминаются Пресвитер Иоанн и султан Вавилона, а эти персонажи неизвестны подлинной старой народной поэзии. Согласно Мила-и-Фонтанальсу и сеньору Менендесу-и-Пелайо, баллада о Калайносе — одна из последних в цикле о Карле Великом и происходит из провансальской версии «Фьерабраса». С другой стороны, оригинал «Побега Гайфероса» —

Estábase la condesa en su estrado asentada77—

является аутентичным старым народным романсе, происходящим, как полагают, более или менее прямо из «Roman de Berthe», в то время как гораздо более поздняя баллада о Мелисендре —

El cuerpo preso en Sansueña y en Paris cautiva el alma78—

обязана большей частью своей знаменитости тому факту, что она цитируется Гинесом де Пасамонте, когда он выступает в роли кукловода в «Дон Кихоте». Опять же, «Сон леди Альды» —

En Paris está doña Alda la esposa de don Roldan79—

древний романсе необычайно трогательной красоты, навеянный знаменитым отрывком из «Песни о Роланде», описывающим объявление Карлом Великим смерти Роланда его невесте Альде, сестре Оливье:—

‘Soer, chere amie, d’hume mort me demandes...’

Alde respunt: ‘Cist moz mei est estranges.

Ne placet Deu ne ses seinz ne ses angles

Après Rollant que jo vive remaigne!’

Pert la culur, chiet as piez Carlemagne,

Sempres est morte. Deus ait mercit de l’anme!

Еще одна знаменитая баллада цикла о Карле Великом, переведенная Локхартом под названием «Адмирал Гуаринос» —

Mala la vistes, franceses, la caza de Roncesvalles80—

также повсеместно известна благодаря тому, что цитируется в «Дон Кихоте». Ее происхождение неясно, но она, по-видимому, связана с «Ogier le Danois», и она, безусловно, прожила долгую жизнь и пропутешествовала далеко, если, как сообщает Георг Адольф Эрман, ее пели по-русски в Сибири еще в 1828 году. Особый интерес представляет прекрасная эльфийская баллада —

A cazar va el caballero, á cazar como solía81—

которую Локхарт называет «Леди у дерева». Это, как он говорит, «одна из немногих старых испанских баллад, в которых упоминаются феи», а семилетнее очарование напомнило ему «те восточные вымыслы, влияние которых оставило так много неизгладимых следов в творческой литературе Испании». Теория восточного влияния в наши дни выдвигается не так часто и оспаривается там, где, как считалось, была ее неприступная крепость. Меланхоличный кельт занял место скользкого восточного человека; но теории приходят и уходят, и мы можем только надеяться, что наши внуки будут улыбаться нашим кельтам так же снисходительно, как мы улыбаемся арабам наших дедов.

Hélo, hélo por do viene el infante vengador82

является оригиналом «Мстителя-отрока» (The Avenging Childe) — превосходной баллады, которая лучше представлена в версии Гибсона. Сравните, например, следующий перевод с версией Локхарта:

’Tis a right good spear, with a point so sharp, the toughest plough-share might pierce,

For seven times o’er was it tempered fine, in the blood of a dragon fierce,

And seven times o’er was it whetted keen, till it shone with a deadly glance,

For its steel was wrought in the finest forge, in the realm of mighty France.

115Its shaft was made of the Aragon wood, as straight as the straightest stalk,

And he polished the steel, as he galloped along, on the wings of his hunting hawk;

‘Don Quadros, thou traitor vile, beware! I’ll slay thee where thou dost stand,

At the judgment seat, by the Emperor’s side, with the rod of power in his hand.’

Этот перевод более точен, а следовательно, и более выразителен; сохранение титула Императора, которого Локхарт (ради соблюдения метра) низвел до Короля, дает английскому читателю полезную подсказку о том, что баллада относится к циклу о Карле Великом. Однако ее источник неясен, а символика столь же запутанна, сколь это свойственно символике вообще.

Все, кто читал «Птиц перелетных» (Birds of Passage) — то есть все, кто вообще что-либо читает, —

remember the black wharves and the slips,

And the sea-tides tossing free;

And Spanish sailors with bearded lips,

And the beauty and mystery of the ships

And the magic of the sea.

Эти строки вспоминаются при чтении «Графа Арнальдоса» (Count Arnaldos) — локхартовского перевода чарующего романса, который Лонгфелло включил в свой сборник «У моря и у очага» (The Seaside and the Fireside):

116¡Quien hubiese tal ventura sobre las aguas del mar,

como hubo el Conde Arnaldos la mañana de san Juan!84

Вероятно, девять из десяти читателей обратились бы к «Книге песен» (Buch der Lieder) в поисках прекраснейшего лирического стихотворения о колдовской силе песни:

Die schönste Jungfrau sitzet

Dort oben wunderbar,

Ihr goldnes Geschmeide blitzet,

Sie kämmt ihr goldenes Haar.

Sie kämmt es mit goldenem Kamme,

Und singt ein Lied dabei;

Das hat eine wundersame,

Gewaltige Melodei....

Ich glaube, die Wellen verschlingen

Am Ende Schiffer und Kahn!

Und das hat mit ihrem Singen

Die Lore-Ley gethan.

Возможно, они правы, но если десятый читатель предпочтет «Графа Арнальдоса» (El Conde Arnaldos), я не сочту его неправым. Хотя Гейне говорит о

Ein Märchen aus alten Zeiten,

это, по-видимому, лишь оборот речи (façon de parler), поскольку легенда о Лорелее была придумана Клеменсом Брентано едва ли за двадцать лет до того, как Гейне написал свою знаменитую балладу. Как бы то ни было, создавая эффект мистической странности, немецкий художник не затмевает анонимного испанского певца, жившего четырьмя столетиями ранее. Это смелое утверждение, однако никто из тех, кто читал «Графа Арнальдоса», не сочтет его слишком смелым.

Минуя приятную песню (не в форме романса), мы переходим к незаконченному романсу о Хулианесе (Julianesa), который Локхарт, по его собственным словам, напечатал главным образом потому, что в нем содержался намек на красивый испанский обычай собирать цветы в день святого Иоанна:

¡Arriba, canes, arriba! ¡que rabia mala os mate!86

Но романс о Хулианесе, будучи вовсе не художественным произведением (в отличие от своего непосредственного предшественника в книге Локхарта), является одним из самых примитивных в группе Гайфероса. Его мощное вдохновение резко контрастирует со слишком слащавой «Песней о галере», за которой следует «Песнь странствующего рыцаря» — превосходная версия романса, известного во всем мире благодаря тому, что его процитировал Дон Кихот на постоялом дворе:

Mis arreos son las armas, mi descanso es pelear.88

Нам не нужно ничего говорить о «Серенаде», «Пленном рыцаре и дрозде», «Вальядолиде» и «Корсаре Драгуте». Мы бы с радостью обменяли эти переводы поздних и посредственных оригиналов на версии

Fonte-frida, fonte-frida, fonte-frida y con amor;93

или одного из немногих, но интересных романсов, принадлежащих к бретонскому циклу, таких как старинный романс о Ланселоте, который цитирует Антонио де Небриха —

Tres hijuelos habia el rey, tres hijuelos, que no mas;94

или любопытного романса, который комментировали Жил Висенте, Кристобаль де Кастильехо и Хорхе де Монтемор —

La bella mal maridada, de las lindas que yo ví;95

или хорошо известной баллады, которая, по-видимому, выпала из серии пограничных романсов (romances fronterizos) —

Mi padre era de Ronda, y mi madre de Antequera.96

К счастью, они были переведены Гибсоном. Но мы не должны расставаться с Локхартом в плохих отношениях, ибо он завершает книгу балладой о «Графе Аларкосе и инфанте Солисе»:

Retraída está la Infanta bien así como solía.97

Этот романс, который часто приписывают некоему Педро де Рианьо, безусловно, не старше XVI века и является скорее художественным, чем народным стихотворением; однако это, несомненно, впечатляющее произведение, примечательное своей концентрированной и патетической красотой.

Хотя я далеко вышел за рамки отведенного мне времени, я лишь слегка коснулся темы; все же, возможно, было сказано достаточно, чтобы пробудить ваш интерес и побудить вас к чтению романсеро под мудрым руководством сеньора Менендеса-и-Пелайо. Это займет у вас много долгих дней. Тем, у кого нет времени читать все, но кто хочет прочесть самое лучшее из лучшего, я не ошибусь, порекомендовав изысканную подборку романсов, опубликованную М. Фульше-Дельбоском несколько месяцев назад.

ГЛАВА V ЖИЗНЬ СЕРВАНТЕСА

Некоторые люди проживают свои романы, а некоторые их пишут. Сервантесу было дано и то, и другое, и, поскольку его искусство не было безличным, вряд ли возможно читать его произведения, не желая узнать больше о богатой и внушительной индивидуальности, которая их наполняет. Вокруг людей героического склада, которыми при жизни пренебрегали, часто складываются посмертные легенды, и потомство, кажется, наслаждается этой дешевой формой искупления. Сервантес — тому пример. Но исследования последних лет выявили много нового материала и рассеяли облако мифов вокруг него: мы еще не можем видеть его таким, каким он был на каждом этапе своей полной превратностей карьеры, но мы ближе к нему, чем когда-либо прежде. Мы выходим из тумана басен и узнаем, что в случае с Сервантесом факты столь же странны, как и вымысел, — и гораздо интереснее.

Биографы великих людей имеют слабость наделять своих героев внушительным списком предков, и происхождение Сервантеса было прослежено этими генеалогами-любителями до конца X века. Мы можем восхититься их усердием, но отвергнуть их выводы. Вполне возможно, что Сервантес был из хорошей семьи, но мы не можем заглянуть дальше двух поколений. Его дед, Хуан де Сервантес, по-видимому, был сельским адвокатом, который умер, не достигнув ни известности, ни состояния, примерно в середине XVI века. Сыном Хуана был Родриго де Сервантес, женившийся на Леонор де Кортинас; великий романист был четвертым из их семи детей. Родриго де Сервантес был скромным предшественником Санградо — простым цирюльником-хирургом низкого профессионального статуса, редко задерживавшимся на одном месте и зарабатывавшим на жизнь постановкой банок и кровопусканием. Его сын Мигель родился в Алькала-де-Энарес — возможно, как предполагает его имя, в день святого Михаила (29 сентября) — и был крещен там в воскресенье, 9 октября 1547 года, в церкви Санта-Мария-ла-Майор. Существовало предание, что Сервантес учился в Алькала, и его имя было обнаружено в университетских реестрах исследователем, который искал его с верой в душе. Это одна из многих приятных, благочестивых легенд. Родриго де Сервантес не был в состоянии отправить своих сыновей в университеты. Бедный, беспомощный, оптимистичный человек, он скитался в поисках пациентов и удачи из Алькала в Вальядолид, из Вальядолида в Мадрид, из Мадрида в Севилью, и высказывалось предположение, что Мигель де Сервантес Сааведра провел некоторое время в иезуитской школе в Севилье. Пес Берганса в «Диалоге собак» вспоминает свое назидание, видя «любовь, рассудительность, заботу и умение, с которыми эти святые отцы и наставники учили этих юношей, чтобы нежные побеги их юности не искривились и не свернули на неверный путь добродетели, на который они, наряду с гуманитарными науками, постоянно им указывали». Но очевидно, что Сервантес мог получить лишь малое формальное образование. Он учился в университете практического опыта и набирался знаний как мог.

Он извлекал максимум из своих случайных возможностей. Очевидно, что человек, написавший «Дон Кихота», должен был читать рыцарские романы, ведущих поэтов, хроники, драматические произведения, такие как «Селестина», плутовские романы, такие как «Ласарильо с Тормеса», пасторальные повести, такие как «Диана», кансьонеро и бесчисленные летучие листки с народными балладами; и он должен был читать их в то время, ибо его зрелые годы прошли в походах или в исполнении мелких, обременительных обязанностей. В ранней юности он также познакомился с театром, наблюдая за выступлениями предприимчивого Лопе де Руэды, актера, антрепренера и драматурга, первого человека в Испании, который установил передвижной балаган и стал бороться за поддержку публики. Впечатление было неизгладимым: из рассказа Сервантеса о своем опыте, данного полвека спустя, можно заключить, что он слушал и смотрел с некритическим восторгом умного, пылкого юноши и что его амбиция стать успешным драматургом родилась именно тогда. Тем временем, следуя за отцом в его тщетных путешествиях, он получил широкое образование. Путешествуя по большим дорогам, останавливаясь на придорожных постоялых дворах, прогуливаясь по рыночным площадям, он встречал людей всех сословий, от дворян до крестьян, и таким образом начал накапливать свой литературный капитал.

Как и большинство молодых людей с литературными амбициями, Сервантес начал с версификации, и, поскольку он никогда не старел душой, он писал стихи до конца своих дней. Недавно был обнаружен сонет, написанный между 1560 и 1568 годами, и он интересен исключительно как самая ранняя из сохранившихся работ Сервантеса. К 1566 году он обосновался в Мадриде, а два года спустя написал серию элегий на смерть королевы Изабеллы Валуа: они были опубликованы в томе под редакцией Хуана Лопеса де Ойоса, мадридского школьного учителя, который называет Сервантеса своим «дорогим и любимым учеником». Поскольку ученику было двадцать лет до основания школы Лопеса де Ойоса, смысл этой фразы неясен. Возможно, Сервантес был учеником Лопеса де Ойоса в другом месте: возможно, он был помощником учителя в новой школе Лопеса де Ойоса: откровенно говоря, мы ничего не знаем о его обстоятельствах. Он делает свой официальный вход в литературу, а затем исчезает из виду и, по-видимому, из Испании. Что произошло с ним в это время, неясно. Мы знаем из его собственного заявления, что он был когда-то камергером (camarero) у кардинала Джулио Аквавивы; мы знаем, что Аквавива, еще не будучи кардиналом, был в Мадриде зимой 1568 года и что он отправился в Рим ближе к концу года; и мы знаем из документальных свидетельств, что Сервантес был в Риме в конце следующего года. Как он туда попал, как и когда он поступил на службу к Аквавиве, или когда и почему он ее покинул — все это, как сказал бы сэр Томас Браун, «вопросы вероятных предположений».

Пока Сервантес был в Риме, Испания, Венеция и Святой Престол формировали лигу против султана Селима: война была на пороге, и каждый пылкий молодой испанец в Италии должен был чувствовать, что его место в строю. Считалось, что Сервантес служил сверхштатным солдатом до того, как присоединился к дому Аквавивы; но твердая почва появляется лишь в 1571 году, когда Сервантес обнаруживается в качестве солдата в роте под командованием Диего де Урбины, «знаменитого капитана из Гвадалахары», как назвал его Пленник в «Дон Кихоте» тридцать четыре года спустя. Рота Урбины принадлежала к прославленной терции Мигеля де Монкады, и в сентябре 1571 года она была погружена в Мессине на галеру «Маркеса», одну из галер под командованием дона Хуана Австрийского. На рассвете в воскресенье, 7 октября, армада дона Хуана находилась у Куроларских островов, когда на горизонте показались два паруса, а вскоре за ними последовал турецкий флот. Сервантес был болен лихорадкой, но отказался слушать товарищей, умолявших его остаться внизу: смерть на службе Богу и Королю, сказал он, предпочтительнее, чем оставаться в укрытии. «Маркеса» была в самом пекле сражения при Лепанто, и когда битва была выиграна, Сервантес получил три ранения: два в грудь и одно в левую руку. Как и большинство старых солдат, он любил снова сражаться в своих битвах, и, судя по его сочинениям, он гордился участием в Лепанто не меньше, чем созданием Дон Кихота и Санчо Пансы.

Он провел семь месяцев в госпитале в Мессине, получил прибавку к жалованью и вернулся к службе в апреле 1572 года. Это проливает свет на личный вопрос. Нынешние изображения Сервантеса, все воображаемые и большинство из них лишь варианты портрета, созданного в XVIII веке Уильямом Кентом, обычно представляют его потерявшим руку. Это явно неверно: однорукий рядовой был бы уволен как не стоящий своего жалованья и пайка. Сервантес был назначен в роту Мануэля Понсе де Леона в терции Лопе де Фигероа — яростного служаки, который появляется в «Алькальде Саламейском» Кальдерона — и принял участие в трех кампаниях; он присутствовал при фиаско в Наварино в 1572 году, при оккупации Туниса в 1573 году и при попытке освобождения Ла-Гулет в 1574 году. Он уже нес гарнизонную службу в Генуе и на Сардинии, а теперь был последовательно расквартирован в Палермо и Неаполе. Было ясно, что сражений в ближайшее время не предвидится, и, поскольку для Сервантеса в Италии не было перспектив, он решил искать повышения в Испании. Дон Хуан Австрийский рекомендовал его на должность капитана в один из полков, формируемых тогда для Италии, и подчеркнул его «заслуги и службу», аналогичная рекомендация была дана герцогом де Сеса, вице-королем Сицилии. Этим лестным рекомендациям и свидетельствам суждено было причинить много смущения и страданий их предъявителю; но они побудили его с уверенным сердцем отправиться в Испанию.

Его оптимизму предстояло пройти проверку. 26 сентября 1575 года галера «Соль», на борту которой находились Сервантес и его брат Родриго, отделилась от остальной испанской эскадры в районе Ле-Сент-Мари близ Марселя и была захвачена мавританскими пиратами. Отчаянное сопротивление испанцев было тщетным; они были побеждены превосходящими силами и увезены в Алжир. То, что последовало за этим, показалось бы экстравагантным в приключенческом романе, но детали подтверждаются неопровержимыми доказательствами. Поскольку Алжир в то время был центром работорговли, у пленников не могло быть сомнений в том, что их ждет. Первым хозяином Сервантеса был некий Дали Мами, греческий ренегат и капитан галеры. Он прочитал рекомендательные письма от дона Хуана Австрийского и герцога де Сеса и (не без оснований) пришел к выводу, что ему достался ценный приз: его раб, возможно, был не очень полезен в плане физического труда, но любой, кто был лично знаком с такими двумя персонами, как дон Хуан и герцог, должен был, по-видимому, быть человеком значительным и, безусловно, стоил бы большого выкупа. Первым результатом этой фиктивной важности стало то, что Сервантеса заковали в кандалы и цепи; а когда их наконец сняли, за ним стали тщательно следить.

Сервантес нашел способы обмануть своих стражников. Его первая попытка побега была предпринята в 1576 году: она закончилась позорным провалом. Он и его товарищи по плену отправились пешком в Оран, ближайший испанский форпост; их мавританский проводник предал их, и ничего не оставалось, как вернуться в Алжир. В 1577 году Родриго де Сервантес был выкуплен — его сочли дешевле брата — и он обязался прислать судно, чтобы вывезти Мигеля и его друзей. Тем временем Сервантес заручился симпатией испанского ренегата, садовника из Наварры по имени Хуан; вместе они вырыли пещеру в саду у моря и по одному переправили в нее четырнадцать христианских рабов, которых тайно кормили в течение нескольких месяцев с помощью другого ренегата из Мелильи, негодяя, известного как Эль Дорадор. Легче сказать, что план был плохим, чем предложить что-то лучшее: он был на волосок от успеха. Судно, присланное Родриго де Сервантесом, подошло к берегу 28 сентября и уже собиралось принять на борт тех, кто прятался в пещере, когда мимо проплыла мавританская рыбацкая лодка и напугала экипаж, который снова вышел в море. Была предпринята вторая попытка спасения, но было слишком поздно. Заговор был раскрыт Эль Дорадором Хасану-паше, дею Алжира, и когда часть экипажа высадилась, чтобы забрать беглецов, сад был окружен войсками Хасана. Весь отряд христиан был захвачен, и Сервантес сразу же объявил себя единственным организатором заговора. Приведенный связанным к Хасану, он придерживался своего заявления, что его товарищи невиновны и что он берет на себя всю ответственность за заговор. Садовник был повешен; после некоторых колебаний Хасан решил пощадить жизнь Сервантеса и в конце концов выкупил его у Дали Мами за пятьсот эскудо.

Трудно объяснить этот акт относительного милосердия со стороны человека, который описан в «Дон Кихоте» как убийца человеческого рода, гематоманьяк, наслаждавшийся убийством ради самого убийства, человек, который каждый день вешал, сажал на кол, пытал и калечил своих пленников. Возможно, он был искренне поражен непоколебимым мужеством Сервантеса; возможно, он ожидал огромного выкупа за человека, который явно был лидером пленников. Несомненно одно: Сервантес теперь был рабом Хасана; хотя он был закован в кандалы, он вскоре показал, что его героический дух не сломлен. Он отправил письмо Мартину де Кордове, губернатору Орана, с просьбой о помощи, чтобы позволить себе и трем другим пленникам бежать; казалось, что гонец выполнит свою миссию, но он был арестован недалеко от Орана, отправлен обратно и посажен на кол. За написание письма Сервантеса приговорили к двум тысячам ударов палками, но приговор был отменен, и кажется, что Сервантес полностью забыл об этом инциденте, ибо в «Дон Кихоте» он специально отмечает, что un tal Saavedra — некий Сааведра, какой-то Сааведра (который не может быть никем иным, как им самим) — никогда не был бит Хасаном и никогда не получал от Хасана угроз ударом. Это может показаться озадачивающим, но, поскольку автор продолжает говорить, что Хасан никогда не обращался к этому Сааведре с резким словом, ясно, что весь отрывок — идеалистическая арабеска; несоответствие между глоссой и фактами показывает опасность поиска точных биографических данных в любом художественном произведении, как бы сильно оно ни было нагружено личными воспоминаниями.

Хасан отменил приговор и, заметив, что «пока у него под стражей этот увечный испанец, его христиане, корабли и весь город в безопасности», удвоил бдительность. В течение двух лет пленник не предпринимал никаких действий, но было ясно, что он не смирился и не пал духом, ибо у него возникла идея побудить христианское население Алжира к восстанию и захвату города. Это был не безумный, невозможный проект; подобное восстание было успешным в Тунисе в 1535 году, а в Алжире было более двадцати тысяч христиан. Сервантеса снова предали, и снова он избежал смерти. Менее амбициозный план также сорвался. В 1579 году он доверился испанскому ренегату и двум валенсийским торговцам и убедил валенсийцев предоставить вооруженное судно для спасения его и еще около шестидесяти христианских рабов; но прежде чем план был осуществлен, он был раскрыт Хасану доминиканским монахом Хуаном Бланко де Пасом. Очень мало известно о Бланко де Пасе, кроме того, что он был родом из Монтемолина близ Ллерены и выдавал себя за комиссара и фамильяра инквизиции. Почему он вообще стал доносчиком — загадка: почему он выбрал Сервантеса объектом своей особой ненависти — не меньшая загадка. Валенсийские купцы узнали о его предательстве и, опасаясь, что могут быть замешаны, умоляли Сервантеса бежать на корабле, который должен был отправиться в Испанию. Принять это предложение означало бы бросить друзей и подвергнуть их жизни опасности: Сервантес отверг его, заверив встревоженных валенсийцев, что он ничего не выдаст, чтобы скомпрометировать их, даже если его будут пытать. Он сдержал свое слово. Приведенный к Хасану со связанными за спиной руками и петлей палача на шее, он получил угрозу немедленной смерти, если не назовет имена своих сообщников. Но он был неустрашим и непоколебим, утверждая, что заговор был спланирован им самим и четырьмя другими, которые уже скрылись, и что никто другой не принимал в нем активного участия. Возможно, в этом заявлении была доля правды, но оно послужило своей непосредственной цели: хотя Сервантеса поместили под более строгую охрану, Хасан пощадил остальных шестьдесят рабов.

Это была последняя попытка побега Сервантеса. Его семья делала все возможное, чтобы добиться его освобождения. Они были ужасно бедны, а бедность часто толкает честных людей на странные поступки. Чтобы вызвать жалость и получить уступку, которая помогла бы выкупить сына, мать Сервантеса выдавала себя за вдову, хотя ее муж был еще жив — лишний старик, ставший неизлечимо глухим и имевший меньше пациентов, чем когда-либо. С помощью таких сомнительных средств было собрано около двухсот пятидесяти дукатов, которые были переданы брату Хуану Хилю и брату Антону де ла Белье, двум монахам, занимавшимся выкупом христианских рабов в Алжире. Суммы было недостаточно. Хасан сухо сказал брату Хуану Хилю, что все его рабы — дворяне, что он не расстанется ни с одним из них менее чем за пятьсот дукатов, а за Херонимо де Палафокса (по-видимому, арагонца высокого положения) он потребует выкуп в тысячу дукатов. Брат Хуан Хиль был особенно заинтересован в освобождении Палафокса и предложил пятьсот дукатов; но Хасан не снизил свои требования. Дей и монах торговались с весны до осени. Затем Хасан ушел в отставку и приготовился к отъезду в Константинополь, чтобы отчитаться о своем управлении. Его рабы уже были погружены на суда 19 сентября 1580 года, когда брат Хуан Хиль, видя, что нет надежды добиться освобождения Палафокса за пятьсот дукатов, выкупил Сервантеса за эту сумму. Обидно думать, что если бы тринитарский монах смог собрать еще пятьсот дукатов, у нас, возможно, никогда не было бы «Дон Кихота». Палафокс был бы освобожден, а Сервантес отправился бы вверх по Дарданеллам навстречу насильственной смерти в последней попытке побега.

Он сошел на берег свободным человеком после пяти лет рабства, но его испытания в Алжире не закончились. Загадочный злодей драмы, Хуан Бланко де Пас, был занят фабрикацией ложных обвинений против Сервантеса в Испании. Это был низкий и презренный поступок, должным образом осужденный биографами; но у нас есть основания быть благодарными Бланко де Пасу, ибо Сервантес ответил на обвинения, вызвав одиннадцать свидетелей, которые дали показания перед братом Хуаном Хилем. Их показания доказывают, что Сервантес был признан человеком исключительного мужества, доброты, благочестия и добродетели; что его авторитет среди товарищей по плену вызвал злобную зависть Бланко де Паса, который пытался подкупить некоторых свидетелей; и — смехотворная деталь! — что доносчик был вознагражден за свою подлость дукатом и горшком масла. Это свидетельство, записанное нотариусом, подтверждается независимыми показаниями самого брата Хуана Хиля и доктора Антонио де Сосы, пленника значительного положения, который письменно ответил на двадцать пять вопросов. Расследование знакомит нас со всеми обстоятельствами плена Сервантеса и показывает, что те, кто мог судить лучше всех, повсеместно считали его героическим лидером.

Его оправдание было полным, 24 октября он покинул Алжир и направился в Дению, достигнув Мадрида до 18 декабря. Его положение было плачевным. Ему шел тридцать четвертый год, и жизнь нужно было начинать сначала. Возможно, если бы дон Хуан был жив, Сервантес мог бы вернуться в армию; но дон Хуан умер, и его память не чтили при дворе. У Сервантеса не было ни степени, ни профессии, ни ремесла, кроме сочинения сонетов: его жизнь прошла на службе Королю, и он попытался получить какую-нибудь небольшую официальную должность. Соответственно, он отправился в Португалию, недавно аннексированную Филиппом II, попытался найти место и был отправлен королевским гонцом в Оран с инструкциями заехать в Мостаганем с депешами от алькальда. Миссия была быстро выполнена, и Сервантес оказался не у дел. Он обосновался в Мадриде, познакомился с некоторыми видными авторами того времени и, за неимением более прибыльной работы, занялся литературой. Он всегда был готов снабдить друга хвалебным сонетом на его бессмертный шедевр и таким образом приобрел определенную репутацию легкого, беглого стихотворца. Но сонеты — дорогая роскошь, а Сервантесу нужен был хлеб. Он зарабатывал его, работая для сцены: к этому периоду, несомненно, мы должны отнести «Нумансию» и «Алжирские нравы», а также многие другие пьесы, которые не сохранились. Сервантес был похож на актеров в «Гамлете». Сенека не был для него слишком тяжел, а Плавт — слишком легок: он был готов предоставить «трагедию, комедию, историю, пастораль, пасторально-комическое, историко-пасторальное, трагико-историческое, трагико-комико-историко-пасторальное, сцену неделимую или поэму безграничную». Это была тяжелая борьба за существование, но, возможно, это был самый счастливый период в жизни Сервантеса. Он был в дружеских отношениях с такими поэтами, как Педро де Падилья и Хуан Руфо Гутьеррес; антрепренеры не платили ему щедро за пьесы, но, по крайней мере, их ставили на сцене, и аплодисменты партера были для него самой сладкой музыкой в мире. Более того, следуя примеру своего друга Луиса Гальвеса де Монтальво, он работал над прозаической пасторалью и, с его оптимистичной натурой, легко убедил себя, что этот роман создаст ему репутацию — а возможно, и состояние. Он приближался к роковому сорокалетнему возрасту, и было самое время отбросить юношеские глупости. Прервав мимолетный роман с некой Аной Франкой (вернее, Франсиской) де Рохас, он женился на девятнадцатилетней девушке Каталине де Паласиос Саласар-и-Возмедиано, дочери вдовы, владевшей умеренным поместьем в Эскивиасе, небольшом городке близ Толедо, который тогда славился своим вином, о чем Сервантес не преминул нам сообщить. Несомненно, его ухаживания были похожи на ухаживания Отелло.

I spake of most disastrous chances,

Of moving accidents by flood and field,

Of hair-breadth ‘scapes i’ the imminent deadly breach,

Of being taken by the insolent foe

And sold to slavery, of my redemption thence

And portance in my travels’ history.

Каталина серьезно склонялась к тому, чтобы слушать это, однако есть основания полагать, что члены ее семьи были менее восприимчивы и считали Сервантеса нежелательным женихом. С мирской точки зрения он, несомненно, был таковым; но свадьба состоялась 12 декабря 1584 года, а следующей весной была опубликована Первая часть «Галатеи» (лицензия на которую была получена в феврале того же года). Возможно, не без значения то, что том был издан в Алькала-де-Энарес: было бы естественнее и, вероятно, выгоднее опубликовать книгу в Мадриде, где жил Сервантес, но его имя не имело веса у книготорговцев столицы, и, несомненно, он был рад заключить сделку со своим земляком Бласом де Роблесом. Роблес повел себя достойно, заплатив автору, тогда еще неизвестному за пределами узкого литературного круга, гонорар в 1336 реалов — скажем, 30 фунтов стерлингов, что (как нам говорят) равно почти 150 фунтам в наши дни. Возможно, некоторые современные романисты получили еще меньше за свою первую работу. С этим небольшим капиталом молодожены обосновались в Мадриде: у невесты действительно было небольшое приданое, включая сорок пять кур, но приданое было передано ей только двадцать месяцев спустя. Брак, кажется, не был несчастливым, по меркам того времени; но из-за скитальческой жизни Сервантеса супруги мало видели друг друга до последних десяти-двенадцати лет их совместной жизни.

После смерти отца 13 июня 1585 года Сервантес стал главой семьи, и это положение не было синекурой. Его сестра Луиса вступила в монастырь босоногих кармелиток в Алькала-де-Энарес за двадцать лет до этой даты, а его брат Родриго получил офицерский чин в армии за выдающуюся храбрость на Азорских островах. Но мать Сервантеса и его сестры, Андреа и Магдалена, остались без средств к существованию и рассчитывали на его помощь. Он возобновил работу для сцены и был замечен при подписании юридического документа по просьбе Инес Осорио, жены театрального антрепренера Херонимо Веласкеса, с чьим именем неприятно ассоциируется имя Лопе де Веги. Теперь, если не раньше — как может свидетельствовать комплиментарный намек в «Галатее» — Сервантес должен был встретить того удивительного юношу, который вскоре станет самым популярным драматургом эпохи. Тем временем дела Сервантеса шли плохо. По его собственному заявлению, он написал от двадцати до тридцати пьес между 1582 и 1587 годами; но эти пьесы не могли принести ему много денег, ибо есть доказательства того, что некоторые из его семьи продали ростовщику определенные вещи, которые Сервантес оставил в залоге двумя годами ранее. Ясно, что он был в тяжелом положении. Он пополнял свой доход, принимая другую работу, не связанную с литературой, выполнял деловые поручения вплоть до Севильи и подыскивал постоянную работу. Он нашел ее в качестве комиссара Непобедимой Армады, которая тогда снаряжалась, и осенью 1587 года приступил к своим новым обязанностям в Андалусии. Это равносильно признанию поражения. Если человек с исключительным литературным даром может процветать на литературе, он не бросает ее ради менее приятного занятия. Хорошо писать шедевры, но чтобы писать их, нужно умудриться выжить. Шедевры Сервантеса были в будущем, а тем временем он чувствовал уколы голода.

По-видимому, он получил назначение благодаря влиянию судьи Высокого суда Севильи Диего де Вальдивии, тезки приветливого капитана из «Лиценциата Видриеры»; и после нескольких месяцев испытательного срока его назначение было подтверждено заново в январе 1588 года. Он уже обнаружил, что с его должностью связаны серьезные неудобства, ибо он наложил на себя отлучение от церкви за незаконную реквизицию пшеницы в Эсихе. Было бы утомительно следовать за ним в его служебных поездках по отдаленным районам Андалусии. Все когда-нибудь заканчивается — даже снаряжение Непобедимой Армады: когда флот отплыл навстречу врагу, Сервантес приветствовал его победу восторженной одой, а во второй оде оплакивал великую катастрофу. Он продолжал находиться на государственной службе в качестве комиссара по делам галер, собирая провизию с жалованьем двенадцать реалов в день, сделав Севилью своим центром и поселившись в доме Томаса Гутьерреса. Устав от убогой жизни, он подал в 1590 году прошение о должности в Америке, но не получил ее. В конце прошения доктор Нуньес Моркечо написал: «Пусть ищет какую-нибудь работу здесь». Благословение доктору Нуньесу Моркечо, добросовестному чиновнику! Если бы он удовлетворил просьбу просителя, Сервантес мог бы быть более процветающим, но он не написал бы «Дон Кихота». Он был вынужден оставаться там, где был, поглощенный сухой и досадной рутиной.

Все же можно представить, что он должен был выполнять свои обязанности эффективно, ибо он был одним из четырех комиссаров, особо рекомендованных Королю в январе 1592 года новым генеральным интендантом Педро де Исунсой. Тем временем его положение стало скорее хуже, чем лучше: его бедность была крайней. Финансовая администрация была полностью дезорганизована, и в 1591 году Сервантес еще не получил жалованье за 1588 год. Он, по-видимому (что неудивительно), потерял интерес к своей работе и стал ответственным за неосмотрительные действия подчиненного в Тебе. С тех пор у него были постоянные неприятности с властями. В августе 1592 года его счета были признаны не в порядке, и его пять поручителей были вынуждены выплатить остаток; в сентябре он был заключен в тюрьму в Кастро-дель-Рио за предполагаемый незаконный обыск в Эсихе, но был освобожден после апелляции. Время от времени его посещало искушение вернуться к литературе. В начале сентября 1592 года он подписал контракт в Севилье, обязуясь предоставить антрепренеру Родриго Осорио шесть пьес по пятьдесят дукатов за каждую: условия соглашения заключались в том, что Осорио должен был поставить каждую пьесу в течение двадцати дней после ее доставки, и что Сервантес не должен был получать ничего, если пьеса не была «одной из лучших, которые ставились в Испании». Тюремное заключение в Кастро-дель-Рио две недели спустя помешало этому проекту: больше о нем ничего не было слышно, и Сервантес возобновил свою работу комиссара. В последующие годы следует отметить два момента личного интереса: осенью 1593 года Сервантес потерял мать, а осенью 1594 года посетил Басу, где (как недавно показал сеньор Родригес Марин в открытом письме ко мне) проживал его старый враг Бланко де Пас. Поскольку население Басы в то время составляло всего 1537 человек, двое мужчин могли легко встретиться: эта встреча стоила бы того, чтобы на нее посмотреть, ибо Сервантес был мастером острого слова.

Он продолжил свой унылый путь в Малагу и Ронду, вернувшись в свою штаб-квартиру в Севилье, где, скорее всего, написал стихотворение в честь святого Гиацинта, которое получило первый приз в Сарагосе 7 мая 1595 года. Поскольку приз состоял из трех серебряных ложек, это не сильно облегчило его финансовые затруднения. Они быстро ухудшались. Сервантес доверил государственные деньги португальскому банкиру в Севилье; банкир обанкротился и бежал, и, поскольку Сервантес не смог возместить сумму, он был отстранен от должности. В его истории есть пробел с сентября 1595 года по январь 1597 года, когда деньги были взысканы из имущества банкрота. Сервантес, однако, не был восстановлен в должности. Это неудивительно; ибо, хотя большинство из нас относится к нему с такой искренней привязанностью, какую можно испытывать к человеку, который лежит в могиле почти триста лет, даже наша предвзятость не позволяет назвать его образцовым чиновником. Он не был отлит в чиновничью форму. Сервантес, собирающий масло и спорящий из-за зерна в Андалусии, похож на Самсона, мелющего зерно в тюрьме в Газе. Несчастье преследовало его. Казначейские бухгалтеры потребовали от него предоставить поручителей в том, что он явится в Казначейский суд в Мадриде в течение двадцати дней после получения повестки от 6 сентября 1597 года. Не имея возможности найти залог, он был заключен в тюрьму до начала декабря, когда был освобожден с инструкциями явиться в Мадрид в течение тридцати дней. Он, по-видимому, не покинул Севилью и проигнорировал аналогичную повестку в феврале 1599 года. Это может показаться неуважением к суду, но, несомненно, истинная причина в том, что у него не было денег на поездку.

2 июля 1600 года Родриго де Сервантес, тогда прапорщик, служивший под началом эрцгерцога Альберта во Фландрии, был убит в бою; но Мигель де Сервантес, вероятно, узнал об этом лишь спустя долгое время. Теперь он исчезает из виду, ибо в его записях есть еще один пробел с мая 1601 года по февраль 1603 года. Мы можем предположить, что он жил в крайней нищете в Севилье, и когда о нем снова услышали — в Вальядолиде в 1603 году — его обстоятельства не сильно улучшились. Его сестра Андреа работала швеей у маркиза де Вильяфранка, и ее небольшой счет составлен почерком Сервантеса: ясно, что каждый член семьи вносил свой вклад в домашние расходы, и каждый мараведи был кстати. По-видимому, Сервантес приехал в Вальядолид во исполнение принудительного судебного приказа (mandamus) Казначейского суда. Краткое расследование должно было убедить регистраторов, что при всем желании он не в состоянии возместить сумму, которая (как они утверждали) причиталась казне, и они оставили его в покое на три года с пятном на репутации. Он достиг дна. Он доблестно переносил удары судьбы и теперь собирался получить свою награду.

Его разум был для него королевством, и в годы своего позора в Севилье он жил, не стесненный убогими обстоятельствами, в саду воспоминаний и воображения. Все остальные двери были для него закрыты, он вернулся в дом литературы, взял перо и бумагу, придал литературную форму своим переживаниям и воображению и, приближаясь к шестидесяти годам, создал шедевр, сделавший его имя бессмертным. Вполне может быть, как он сам намекает, что «Дон Кихот» был начат в севильской тюрьме: возможно, он был там закончен. Во всяком случае, к нему мало что можно было добавить, когда автор прибыл в Вальядолид в 1603 году — разве что предисловие и бурлескные предварительные стихи. К лету 1604 года Сервантес нашел издателя, и просочились слухи, что книга содержит несколько язвительных упоминаний о выдающихся современниках. Это может объяснить мнение Лопе де Веги, высказанное в августе 1604 года (за шесть месяцев до публикации произведения), что «нет поэта хуже Сервантеса, и нет такого глупца, который хвалил бы Дон Кихота». Это был не совсем удачный прогноз. «Дон Кихот» появился в начале 1605 года, был встречен с восторгом и получил сомнительный комплимент в виде пиратского издания в Лиссабоне. Сервантес был человеком момента, на пике своей популярности, когда случай сыграл с ним злую шутку. В ночь на 27 июня 1605 года наваррский галант по имени Гаспар де Эспелета был ранен в окрестностях Калле-дель-Растро, позвал на помощь у двери дома № 11, где жил Сервантес, был внесен в дом и умер там два дня спустя. Обитатели были арестованы по подозрению, допрошены магистратом и освобождены 1 июля. Протоколы допроса не публиковались до недавних лет, и эта скрытная тактика серьезно повредила памяти Сервантеса, ибо они наводили на мысль, что допрос выявил что-то, порочащее его. Он показывает, что внебрачная дочь Сервантеса, Изабель де Сааведра (чья мать, Ана Франка де Рохас, умерла в 1599 году или ранее), теперь жила со своим отцом; это доказывает, что Сервантес все еще был беден и что в Вальядолиде ходили клеветнические сплетни; но нет ни малейшего доказательства того, что кто-либо из семьи Сервантеса когда-либо слышал об Эспелете до того, как он встретил свою смерть.

Сервантес создал себе большую репутацию, но «Дон Кихот», по-видимому, не обогатил его: иначе он не просил бы у своего издателя аванс в 450 реалов, как мы знаем, что он сделал это до 23 ноября 1607 года. Однако мы должны отказаться от претензии на понимание финансовых дел Сервантеса. Его дочь Изабель, которая была незамужней в 1605 году, вновь появляется в 1608 году как вдова Диего Санса дель Агилы и как мать дочери: в 1608 году она вышла замуж за некоего Луиса де Молину, и существуют запутанные заявления относительно дома в Ред-де-Сан-Луис, из которых невозможно понять, принадлежал ли дом Изабель, ее дочери или ее отцу. Мы не можем удивляться, что Сервантес был отчаянием казначейских чиновников: эти чиновники действительно предприняли последнюю попытку получить от него объяснения 6 ноября этого самого 1608 года, а с тех пор оставили его в покое.