«Характеры XVII века»

ЖАНР «ХАРАКТЕРОВ»

XVII

ВЕКА

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

ГЕНРИ МОРЛИ, ДОКТОРА ПРАВА

ЗАСЛУЖЕННОГО ПРОФЕССОРА АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ УНИВЕРСИТЕТСКОГО КОЛЛЕДЖА ЛОНДОНА

1891

СОДЕРЖАНИЕ.

ЖАНР «ХАРАКТЕРОВ» ДО XVII ВЕКА.

ТЕОФРАСТ.

«Предостережение для мошенников» ТОМАСА ХАРМАНА

«Всяк вне своего нрава» и «Цинтия» БЕНА ДЖОНСОНА

ЖАНР «ХАРАКТЕРОВ» XVII ВЕКА.

СЭР ТОМАС ОВЕРБЕРИ

ДЖОЗЕФ ХОЛЛ

Virtues

Vices

ДЖОН СТИВЕНС

ДЖОН ИРЛ

НИКОЛАС БРЕТОН

ДЖЕФФРИ МИНШЕЛЛ

ГЕНРИ ПАРРОТТ [?]

«МИКРОЛОГИЯ», Р. М.

«ПРИЧУДЫ, ИЛИ НОВЫЙ НАБОР ХАРАКТЕРОВ»

ДЖОН МИЛЬТОН

УАЙ СОЛТОНСТОЛЛ

ДОНАЛЬД ЛУПТОН

«ХАРАКТЕРЫ», ОПУБЛИКОВАННЫЕ В 1642–1646 ГОДАХ СЭРОМ ФРЭНСИСОМ УОРТЛИ, Т. ФОРДОМ И ДРУГИМИ

ДЖОН КЛИВЛЕНД

«ХАРАКТЕРЫ», ОПУБЛИКОВАННЫЕ В 1647–1665 ГОДАХ

РИЧАРД ФЛЕКНО

«ХАРАКТЕРЫ», ОПУБЛИКОВАННЫЕ В 1673–1689 ГОДАХ

СЭМЮЭЛ БАТЛЕР

ЖАНР «ХАРАКТЕРОВ» ПОСЛЕ XVII ВЕКА.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ

«Характер счастливого воина»

ЖАНР «ХАРАКТЕРОВ»

XVII

ВЕКА.

Жанр «характеров» как самостоятельная литературная форма возник более двух тысяч лет назад в «Этико-характерах» (Ethic Characters) Тиртама с Лесбоса, ученика Платона, которого за красноречие прозвали Божественным оратором — Теофраста. Аристотель оставил ему свою библиотеку и все рукописи, назначив своим преемником в школах Ликея. Никомах, сын Аристотеля, был в числе его учеников. Он следовал по стопам Аристотеля. Диоген Лаэртский приписывал Теофрасту двести двадцать книг. Своей «Историей растений» он заложил основы ботаники как науки; ныне же он наиболее известен своим небольшим вкладом в моральную философию, в котором он посвятил двадцать восемь кратких глав лаконичному описанию двадцати восьми различных человеческих качеств. Описание в каждой главе относилось не к человеку, а к качеству. Метод Теофраста, как отмечал Казобон, находился на стыке философии и поэзии. Он описывал качество, но делал это через олицетворение, и его целью было исправление нравов. Дошедшие до нас двадцать восемь глав, вероятно, являются лишь фрагментом более обширного труда. В них описываются пороки, причем не все. Другая часть, ныне утраченная, возможно, описывала добродетели. В кратком вступлении автор говорит о себе как о девяностодевятилетнем старце. Вероятно, эти две девятки были лишь поэтическим намеком на богатый опыт, из которого были почерпнуты эти картины, составляющие человеческую жизнь и поступки. Он признавался, что прежде, чем задуматься о написании такой книги, он удивлялся разнообразию нравов среди греков, рожденных под одним небом и воспитанных одинаково. Много лет он наблюдал и сравнивал людские повадки; он дожил до девяноста девяти лет. Наши дети могут стать лучше, зная о наших повседневных привычках, чтобы они могли вырасти достойными людьми. Наблюдайте и судите, верно ли я их описываю. Я начну, говорит он, с Притворства. Сначала я дам определение порока, а затем опишу качество и манеры человека, который притворяется. После этого я постараюсь описать и другие душевные качества, каждое в своем роде. Затем следуют «Характеры» этих двадцати восьми качеств: Притворство, Льстивость, Болтливость, Деревенщина, Угодливость, Бестолковость, Многословие, Сплетничество, Наглость, Скупость, Нечистоплотность, Неуместность, Бестолковое усердие, Глупость, Упрямство, Суеверие, Ворчливость, Недоверие, Грязь, Утомительность, Низменное или суетное тщеславие, Нещедрость, Хвастовство, Гордыня, Робость, Олигархия, или страстное желание почестей без жажды наживы, Дерзость и Злословие. Один из этих «Характеров» может послужить примером их метода и показать их место в родословной «характеров», какими они писались в Англии в XVII веке.

ГЛУПОСТЬ.

Глупость можно определить как медлительность ума в словах или делах. Но Глупец — это тот, кто, сидя за своими счетами и закончив все вычисления, спрашивает сидящего рядом, сколько получилось. Когда кто-то подает на него в суд, и наступает день, когда дело должно быть решено, он забывает об этом и уходит в поле. Часто бывает и так: он сидит на представлении, все уходят, а он остается, заснув в театре. Тот же человек, переев, выходит ночью по нужде и натыкается на соседскую собаку, которая его кусает. Тот же человек, спрятав полученное, вечно ищет его и никогда не находит. А когда ему сообщают, что один из его близких друзей умер, и приглашают на похороны, он с лицом, выражающим печаль и слезы, говорит: «Удачи ему!» Получив причитающиеся ему деньги, он зовет свидетелей, а среди зимы ругает своего слугу за то, что тот не собрал огурцов. Чтобы приучить своих мальчиков к борьбе, он заставляет их бегать, пока они не выбьются из сил. Варя в поле чечевицу, он дважды сыплет соль в котелок, делая ее несъедобной. Когда идет дождь, он говорит: «Как сладка мне эта небесная влага». А когда кто-то спрашивает: «Сколько прошло через врата смерти?» [пословица, означающая великое множество], отвечает: «Столько, надеюсь, сколько хватит на нас с тобой».

Первая и лучшая последовательность «Характеров» в английской литературе — это серия очерков о паломниках в Прологе к «Кентерберийским рассказам» Чосера. «Характеры» настолько разнообразны, что в совокупности представляют всю картину английской жизни времен Чосера; и все они написаны по единому плану, с указанием как внешнего облика и одежды, так и внутреннего состояния ума. Но Чосер ничем не был обязан Теофрасту. В своих «Характерах» он черпал все из природы, полагаясь на собственный острый ум. Лабрюйер во Франции перевел «Характеры» Теофраста, и его собственное написание «Характеров» в XVII веке последовало моде, возникшей из восхищения остроумием тех греческих «Этико-характеров». Лабрюйер родился в 1639 году и умер в 1696 году. Наш Джозеф Холл, чьи «Характеры пороков и добродетелей» были написаны в 1608 году и переведены на французский язык за двадцать лет до рождения Лабрюйера, в предисловии к ним писал: «Я сделал, что мог, следуя за тем древним учителем морали, который считал это достойнейшим занятием для девяносто девятого года своей жизни и самым полезным памятником, который он мог оставить в качестве прощания своим грекам».

В те яркие елизаветинские времена, когда даже портные и повара создавали фантазии из шелка и бархата, сахара и теста, существовало стремление к кратким и остроумным очеркам характеров в описаниях изобретательности конских барышников и мошенников, которые использовали острый ум для обмана простофиль. Томас Харман, чей дед был клерком Короны при Генрихе VII, а сам он унаследовал поместья в Кенте, живо заинтересовался бродячими нищими, приходившими к его порогу. Он изучил их, приехал в Лондон, чтобы издать свою книгу, и поселился в Уайтфрайарс, в пределах монастыря, ради удобства близости к ним и более глубокого познания их образа жизни. Впервые он опубликовал свою книгу в 1567 году под названием «Предостережение для обычных мошенников, вульгарно называемых бродягами» — «Предостережение для обычных мошенников, вульгарно называемых бродягами, изложенное Томасом Харманом, эсквайром, для пользы и выгоды его родной страны», и посвятил ее Елизавете, графине Шрусбери. Она содержала двадцать четыре очерка характеров, приводила имена главных бродяг, живших тогда в Англии, и словарь их воровского жаргона. Вот первый «характер» Хармана:--

РАФЛЕР (ЗАДИРА).

Рафлер, поскольку он первый в иерархии этого гнусного сословия и так назван в статуте, изданном для наказания бродяг в двадцать седьмой год правления короля Генриха VIII, ныне достопамятного, должен быть поставлен первым как самый достойный из этой неуправляемой толпы. И так его называют, когда он впервые выходит на промысел. Либо он служил на войне, либо был слугой, но, устав от добродетельной жизни и стряхнув с себя всякое бремя, выбирает этот праздный путь; и жалко скитается по большинству графств этого королевства, и с дерзкой наглостью требует — там, где считает, что может быть смелым, и проявляя достаточную осмотрительность, где видит причину, — просить милостыню так жалобно и горестно, что это заставило бы смягчиться даже каменное сердце и пожалеть о его жалком состоянии, о том, как он был искалечен и изранен на войне. Быть может, он покажет вам какую-нибудь внешнюю рану, полученную в пьяной драке, или прихрамывание от тайной раны, воспалившейся от грязного клейма. Ибо будьте уверены, что самые стойкие солдаты либо убиты, либо искалечены, а если они избегают всех опасностей и возвращаются домой, то, не имея поддержки друзей, они непременно в отчаянии грабят и воруют, и либо вскоре оказываются на виселице, либо жалко умирают в тюрьме. Ибо они настолько стыдятся и презирают просить милостыню, что скорее будут так же отчаянно сражаться, чтобы жить и содержать себя, как мужественно и доблестно они рисковали собой в деле государя. Теперь эти Рафлеры, изгои из слуг, когда прошение или выпрашивание им не удается, обирают и обворовывают других, более мелких нищих, которых встречают по пути, таких как бродяги, пальяры, морты и доксы. Да, если они встречают женщину, едущую на рынок одну, или старика, или мальчика, о которых знают, что те не окажут сопротивления, таких они грабят и обирают. Эти Рафлеры через год или два в крайнем случае становятся «честными людьми» [крепкими бродягами, которые просят и берут только деньги, грабят курятники, воруют из лавок или карманов и имеют свои притоны для пьянства и сбыта краденого], если их не остановит скрученная пенька.

Несколько лет назад у меня был арендатор, старик, который по обыкновению долгое время дважды в неделю ездил в Лондон — то с фруктами, то с горохом, когда приходило время. И когда он возвращался домой, на Блэкхите, в конце его, ближе к Шутерс-Хиллу, он нагнал двух Рафлеров, один из которых чинно следовал за другим, словно один был господином, а другой его слугой, несущим плащ хозяина. Старик был очень рад, что может составить им компанию через холм, потому что в тот день он хорошо поторговал. Ибо у него в кошельке было семь шиллингов и старый ангел, о котором этот бедняк думал, что его нет в кошельке; ибо он просил жену с вечера вынуть эту монету и отложить до его возвращения, и он был уверен, что жена так и сделала, хотя она на самом деле забыла. Итак, после приветствий этот господин Рафлер вступил в разговор с простодушным стариком, который, тихо ехав рядом с ними, беседовал о разных делах. Так, усыпляя старика приятной беседой, пока они не оказались на вершине холма, где эти Рафлеры могли хорошо видеть, что берег вокруг них чист, они быстро подходят к бедняку, хватают его лошадь под уздцы и ведут в лес, и спрашивают его, что и сколько денег у него в кошельке. «Ну, клянусь честью, — сказал старик, — вы веселый джентльмен! Я знаю, вы не собираетесь ничего у меня отбирать, а скорее дадите мне немного, если я попрошу».

Тотчас же этот вор-слуга набросил плащ, который нес на руке, на лицо бедняка, чтобы тот не мог их заметить или разглядеть, и резкими словами потребовал быстро отдать то, что у него есть, и честно признаться, что в кошельке. Бедняк, совершенно сбитый с толку, сдался и признался, что у него в кошельке семь шиллингов; и правда в том, что он не знал о большем. Этот старый ангел выпал из маленького кошелька на дно большого. Теперь эти семь шиллингов серебром они быстро нашли, думая, что больше ничего нет; однако, продолжая шарить и искать, нашли этого старого ангела. И с великим изумлением этот джентльмен-вор начал креститься, говоря:--

«Господи помилуй, что это за мир! Как может, — сказал он, — человек верить или доверять ему? Видите ли вы, — сказал он, — этот старый плут сказал мне, что у него только семь шиллингов, а здесь еще ангел! Что за старый плут и лживый плут перед нами!» — сказал этот Рафлер. «Господь помилуй нас, неужели этот мир никогда не станет лучше?» — и с тем ушли своей дорогой, оставив старика в лесу, не причинив ему больше вреда.

Но скорбно вздыхая, старик, вернувшись домой, поведал о своем злоключении со всеми словами и обстоятельствами, описанными выше. Над чем в то время немало посмеялись, и бедняк, из-за своих потерь, был в конце концов хорошо вознагражден своими любящими соседями.

Такое изображение характеров просто проистекало из острого интереса к жизни, который в то же время развивал энергичную драму. Но в конце правления Елизаветы написание кратких остроумных «характеров» вошло в моду как одна из многих форм изобретательности, которые нравились обществу и могли быть отдаленно связаны с эвфуизмом того времени.

В пьесе Бена Джонсона «Цинтия», впервые поставленной в 1600 году, за два или три года до конца правления Елизаветы, в текст вставлены небольшие очерки характеров. Вот два из них:--

ПУТЕШЕСТВЕННИК.

Тот, кто настолько составлен из смеси лоскутов и форм, что сам по себе поистине деформирован. Он чаще всего ходит с гвоздиком или зубочисткой во рту, он — сама чеканка комплиментов, все его манеры напечатаны, его лицо — еще один том эссе, а его борода — Аристарх. Он говорит одними сливками, и более жеманно, чем дюжина горничных. Он сам себе промоутер в любом месте. Жена хозяина харчевни дает ему еду, чтобы он поддерживал ее стол беседой; что, по правде говоря, является чистой тиранией над другими гостями, ибо он узурпирует весь разговор; десять констеблей не так утомительны. Он не большой любитель переодеваться; раз в год его одежда готова взбунтоваться. Он часто берется судить ссоры, а сам дерется, и весьма успешно, из окна. Он будет лгать дешевле любого нищего и громче большинства часов; за что он по праву приспособлен к точильному камню, своему пажу. Другой галант — его шут, и проделывает большинство этих трюков вслед за ним; потеет, подражая ему во всем до волоска, кроме бороды, которая еще не выросла. Он учится готовить странные соусы, есть анчоусы, макароны, улиток, фасоль и икру, потому что любит их; говорит как он, смотрит, ходит, носит одежду и моду: во всем он такой, будто отлит по его образу. Правда, до встречи с ним у него были другие весьма милые способности, от которых он сохранил легкое впечатление; например, посещение танцевальной школы и мучительное истязание незнакомцев расспросами о его грации в гальярде. Он покупает новое знакомство любой ценой. Его глаза и его наряд много совещаются, пока он идет по улице. Он ступает изящно, как человек, идущий по канату, особенно в первое воскресенье своих шелковых чулок; и когда он наиболее опрятен и нов, вы разденете его похвалами.

ИСТИННЫЙ КРИТИК.

Существо самого совершенного и божественного темперамента: тот, в ком нравы и элементы мирно встретились, без соперничества за первенство. Он не слишком фантастически меланхоличен, не слишком медленно флегматичен, не слишком легкомысленно сангвиничен и не слишком опрометчиво холеричен; но во всем настолько уравновешен и упорядочен, что ясно: Природа взялась за какую-то полную работу, она сделала больше, чем просто человека, когда создала его. Его речь подобна его поведению — необычна, но не неприятна; он не расточителен ни в том, ни в другом. Он стремится скорее быть тем, что люди называют рассудительным, чем казаться таковым; и он настолько истинно образован, что не стремится это показать. Он будет думать и высказывать свою мысль свободно; но столь же далек от того, чтобы порочить чужие заслуги, как и от того, чтобы провозглашать свои. Что касается его доблести, то она такова, что он так же мало осмелится нанести обиду, как и принять ее. В сумме, он обладает самым благородным и милым духом, острым и приправленным умом, прямым суждением и сильным разумом. Судьба никогда не могла сломить его или сделать меньше. Он считает своим удовольствием презирать удовольствия и больше радуется добрым делам, чем товарам. Для него достаточно того, что он может быть добродетельным. Он не жаждет и не боится; у него слишком много разума, чтобы делать и то, и другое; и это рекомендует ему все вещи.

Пьесой, предшествовавшей «Цинтии», была «Всяк вне своего нрава». Она была впервые напечатана в 1600 году, и Бен Джонсон позабавил себя тем, что добавил к списку действующих лиц этот фрагмент «характера»:--

ХАРАКТЕР ПЕРСОНАЖЕЙ.

Аспер. Он обладает изобретательным и свободным духом, ревностен и постоянен в упреках, без страха обличая злоупотребления мира. Тот, кого никакая рабская надежда на выгоду или ледяной страх перед опасностью не могут заставить стать паразитом — ни времени, ни места, ни мнения.

Масиленте. Человек хорошо сложенный, достаточно образованный и путешествовавший; который, не имея того места в оценке мира, на которое, как он считает, заслуживает, впадает в такую завистливую апоплексию, от которой его суждение настолько ослеплено и искажено, что он становится яростно нетерпимым к любому чужому счастью.

Пунтарволо. Тщеславный рыцарь, чрезмерно англизирующий свои путешествия и всецело посвященный оригинальности; сам посох Иакова в комплиментах; сэр, который дожил до того, чтобы увидеть смену времен в большинстве своих нарядов. Внешности достаточно приятной, но настолько явно озабоченный собственной похвалой, что за неимением льстецов он хвалит сам себя, на посмешище собственной семье. Он имеет дело с возвращениями и странными представлениями, решив, вопреки всеобщему осмеянию, придерживаться собственной особой моды, фразы и жеста.

Карло Буффоне. Публичный, сквернословящий и нечестивый шут, который быстрее Цирцеи, с помощью абсурдных сравнений, превратит любого человека в уродство. Хорошая гончая по пирам или банкетный пес, который учует ваш ужин за три мили и поклянется своим покровителям, черт возьми! что приехал на веслах, когда его перевезли на лодке. Раб, обладающий необычайным даром ублажать свой вкус и способный выпить за один присест больше сака, чем хватило бы на весь караул. Его религия — ругань, а его речь — сквернословие. Выше всего в его уважении стоят те, кого он больше всего стремится порицать.

Фэстидиус Бриск. Опрятный, щеголеватый, жеманный придворный, тот, кто хорошо носит одежду и по моде; упражняется перед зеркалом, как приветствовать; говорит хорошими обрывками, несмотря на бас-виолу и табак; ругается изысканно и с разнообразием; не заботится о том, чьей дамской милостью или знакомством с великим человеком он хвастается; хорошее свойство, чтобы надушить сапог кареты. Он одолжит чужую лошадь, чтобы похвалить ее, и оседлает ее как свою собственную. Или, в случае нужды, пешком может проложить себе путь в кредит у своего купца, только звоном шпор и взмахом трости.

Делиро. Добрый, помешанный на жене горожанин, который, как полагают, мог бы быть в городском совете из-за своего богатства; малый, искренне одурманенный собственной женой и настолько охваченный представлением о ее совершенствах, что просто считает себя недостойным ее. И в этом ослепленном нраве живет скорее как проситель, чем как муж; пребывая в таком же истинном страхе перед ее недовольством, как когда впервые ухаживал за ней. Он жертвует два пенса на можжевельник для нее каждое утро, прежде чем она встанет, и будит ее гнусной, фальшивой музыкой, которую она из своего презрения (хотя и не из своего суждения) наверняка невзлюбит.

Фаллаче. Жена Делиро и его идол; гордая, жеманная кокетка, и такая же упрямая, как он услужлив. Она так же идеально обожает придворного, как ее муж ее, и ей не хватает только смелости, чтобы быть нечестной.

Савиолина. Придворная дама, чья самая весомая похвала — легкий ум, которым восхищается она сама и еще один, ее слуга Бриск.

Сордидо. Жалкий, грубый мужлан, чье развлечение — чтение альманахов, а счастье — дурная погода. Тот, кто никогда не молился, кроме как о скудном урожае, и всегда плакал в тучный год.

Фунгозо. Сын Сордидо, студент; тот, кто кутил в свое время и следует моде издалека, как шпион. Он делает весь упор своих усилий на то, чтобы выжать достаточно средств из своего жалкого отца, чтобы одеться по-придворному; к чему он искренне стремится, но так неудачно, что ему всегда не хватает костюма.

Сольярдо. Сущий клоун, брат Сордидо, но настолько влюбленный в звание джентльмена, что хочет его иметь, даже если купит. Он приходит каждый семестр, чтобы научиться курить табак и посмотреть новые представления. Он в своей стихии, когда может попасть в компанию, где над ним можно вдоволь посмеяться.

Шифт. Потертый мошенник; тот, кто никогда не был солдатом, но живет на займы. Его профессия — вымогательство и обман, его банк — собор Святого Павла, а склад — Пикхэтч. Берет одиночные монеты под клятву до судного дня. Попадает под взыскания в три шиллинга и вступает в долговые обязательства на пять грошей. Он подстерегает рассказы о службе и заучивает их наизусть, клянясь, что только что вернулся оттуда, в то время как все это время лечился в борделе или был заложен в своей комнате за аренду и еду. Он обладает такой удивительной и счастливой памятью, что приветствует человека как старого знакомого, которого никогда в жизни не видел. Он присваивает себе обманы, ссоры и грабежи, которых никогда не совершал, только чтобы сделать себе имя. Его главные упражнения — затягиваться табаком, опекать куртизанку и устраивать тайные обыски для тех, кто дает деньги.

Клов и Оранж. Неразлучная пара болванов, уроженцы города; Близнецы, или двойняшки глупости; которые, как пара деревянных рапир, годны только на то, чтобы на них упражнялись. Будучи хорошо польщенными, они дадут денег в долг и будут раскаиваться, когда сделают это. Их слава — приглашать актеров и устраивать ужины. А в компании более высокого ранга, чтобы избежать подозрения в неполноценности, будут отчаянно навязывать свое невежество, чтобы взяться за понимание чего угодно. Оранж — самый комичный из двоих, чья малая порция сока будучи выжатой, Клов служит для того, чтобы осыпать его похвалами.

Кордатус. Друг автора; человек, глубоко знакомый с размахом и направлением его сюжета; с рассудительным и понимающим суждением; и занимает место модератора.

Митис. Персонаж без действий, и поэтому у нас есть причина не давать ему характеристики.

К этому роду относятся «ХАРАКТЕРЫ» СЭРА ТОМАСА ОВЕРБЕРИ, которые были опубликованы только в 1614 году, через год после смерти их автора в возрасте тридцати двух лет; но они могли быть написаны раньше, чем «Характеры добродетелей и пороков» — этические характеры — написанные Джозефом Холлом, которые были впервые опубликованы в 1609 году.

Сэр Томас Овербери умер от отравления в Тауэре 15 сентября 1613 года. 5 января 1606 года по желанию Якова I юный граф Эссекс, четырнадцати лет, был женат на леди Фрэнсис Говард, тринадцати лет, младшей дочери графа Саффолка. «Маска Гименея» Бена Джонсона была поставлена при дворе в честь этого союза. Юный Роберт Деверё, третий граф Эссекс, обладал хорошими качествами, слишком солидными для вкуса легкомысленной девушки; и когда после путешествия за границу восемнадцатилетний муж потребовал семнадцатилетнюю жену, он нашел ее счастливой в кокетстве с фаворитом короля, сэром Робертом Карром. Хотя она была вынуждена жить с мужем, она отвергала все его ухаживания и после трех лет такой неприязни попыталась добиться развода. Шотландский фаворит короля, Карр, в марте 1611 года был сделан английским пэром, виконтом Рочестером, когда юной графине Эссекс было девятнадцать лет. Он был человеком, наиболее приближенным к королю Якову. Если бы развод, которого добивалась графиня в начале 1613 года, был получен для нее, подразумевалось, что Карр женится на ней и что поддержка развода станет путем к будущей выгоде через его добрые услуги. Так она заручилась поддержкой своего отца и дяди, графов Саффолка и Нортгемптона. Влияние короля было на стороне желаний фаворита. Судебный процесс 1613 года, закончившийся указом о недействительности брака, был четырехмесячным скандалом в стране. Среди близких друзей Роберта Карра, лорда Рочестера, был сэр Томас Овербери, родившийся в Уорикшире в 1581 году и посвященный в рыцари королем Яковом в 1608 году. Он решительно выступал против политики развода, полученного под ложными предлогами, за которым последовал брак его покровителя с разведенной женой. Основания его оппозиции могли быть отчасти личными, отчасти политическими. Его оппозиция была решительной, и если он предлагал себя в качестве свидетеля перед Комиссией, он, вероятно, знал достаточно о тайных происках леди, чтобы дать такие показания, которые сорвали бы ее замыслы. Поэтому было сочтено желательным убрать Овербери с дороги. Король предложил ему должность за границей. Он не хотел ее принимать и в конце концов был доведен до прямого отказа. Король был разгневан и приказал своему Совету заключить сэра Томаса Овербери в Тауэр за неуважение к приказам Его Величества. Его никто не должен был видеть, и у него не должно было быть слуги. Сэр Уильям Вуд, лейтенант Тауэра, был смещен, и на его место был поставлен сэр Джервейс Хелвис с тайными договоренностями, замысел которых мог заключаться лишь в том, чтобы помешать сэру Томасу Овербери сказать что-либо, что могло бы дойти до ушей мира, пока развод не был предоставлен. Но леди Эссекс хотела, чтобы сэр Томас Овербери был более эффективно заставлен замолчать. Она пыталась и не смогла добиться его убийства. Теперь она решила отравить его. Она добилась найма своего собственного человека по имени Уэстон в качестве его непосредственного тюремщика. Уэстон ложно заявил леди Эссекс, что дал ему яд, который она ему передала, и что результатом была не смерть, а потеря здоровья. Существует много неопределенности относительно доказательств деталей и причастности других к замыслам леди Эссекс, которая, по-видимому, в конце концов завершила свою работу руками помощника аптекаря. Он дал смертельную дозу в инъекции, от которой Овербери скончался за десять дней до того, как Комиссия вынесла решение в пользу развода. На Рождество фаворит женился на разведенной жене, получив титул графа Сомерсета, чтобы в качестве его жены она могла оставаться графиней. В следующем, 1614 году, «Характеры» сэра Томаса Овербери были опубликованы вместе с его «Характером» в стихах «Жена», которая была описана как «Жена, ныне вдова». Это было опубликовано немного раньше в том же году отдельно, без каких-либо добавленных «Характеров». Когда «Характеры» появились, они были описаны как «Многие остроумные характеры и причудливые новости, написанные им самим и другими учеными джентльменами, его друзьями». Двадцать один «Характер» в том издании, следовательно, были не все из одной руки. Их популярность подтверждается тем фактом, что в следующем, 1615 году, они достигли шестого издания. Еще три издания были опубликованы в 1616 году. Это произошло потому, что интерес к книге был усилен Великим судебным процессом об отравлении, судом в мае 1616 года над графом и графиней Сомерсет за убийство Овербери, в котором оба были признаны виновными, хотя графиня взяла всю вину на себя. Затем последовало десятое издание в 1618 году, одиннадцатое в 1622 году, двенадцатое в 1627 году, тринадцатое в 1628 году, четырнадцатое в 1630 году, пятнадцатое в 1632 году, шестнадцатое в 1638 году; а затем пауза, семнадцатое издание вышло в 1664 году, за два года до лондонского пожара. К этому времени первоначальный набор из двадцати одного «Характера» был значительно увеличен «дополнениями новых характеров и многими другими остроумными выдумками, никогда ранее не печатавшимися»; так что «Характеры» Овербери, которые с самого начала включали несколько произведений, написанных его друзьями, стали названием самого популярного сборника произведений в жанре «характеров», бытовавшего в XVII веке, и показывают, как остроумие проявлялось таким образом полудюжиной или более джентльменов, которые писали легко. Это произведения, ставшие таким образом популярными как

ХАРАКТЕРЫ СЭРА ТОМАСА ОВЕРБЕРИ;

ИЛИ,

ОСТРОУМНЫЕ ОПИСАНИЯ СВОЙСТВ РАЗЛИЧНЫХ ЛИЦ.

ДОБРАЯ ЖЕНЩИНА.

Добрая женщина — это утешение, подобно мужчине. Ей не хватает от него только жара. Отсюда ее сладость нрава, которая встречает его твердость более приятно; так шерсть встречает железо легче, чем железо, и превращает сопротивление в объятия. Ее величайшее учение — религия, и ее мысли о своем поле или о мужчинах, без подчеркивания различий. Нечестность никогда не подходит ближе ее ушей, а затем удивление останавливает ее, и избавляет добродетель от труда. Она оставляет опрятного юношу, рассказывающего свои слащавые сказки, и отталкивает настойчивость слуги хмурым взглядом: все же ее доброта достаточно свободна, чтобы быть замеченной, ибо в ней нет вины; и ее веселье ясно, что вы можете смотреть сквозь него в добродетель, но не дальше. У нее нет поведения «наверняка», но она создает его по случаю. У нее столько знаний, чтобы любить их; и если у нее их нет дома, она их добудет, ибо иногда в приятном недовольстве она осмеливается упрекать свой пол, хотя и не пользуется им хуже. Она много внутри, и приспосабливает внешние вещи к своему уму, а не свой ум к ним. Она носит хорошую одежду, но никогда лучшую; ибо она не находит степени выше приличия. У нее есть собственное довольство, и поэтому она не ищет мужа, а находит его. Она действительно больше всего, но не много описания, ибо она пряма и едина, и не имеет разнообразия зла. Теперь она отдана свежей и живой мужу, и она не делает ничего больше, чем любит его, ибо она берет его для этой цели. Так его благо становится делом ее действий, и она делает себе добро через него. После его, ее главная добродетель — хороший муж. Ибо она — это он.

СУЩАЯ ЖЕНЩИНА.

Сущая женщина — это недопеченный мужчина, или Она, предназначенная для мужчины, но не дотянула на два локтя: силы и понимания. Ее добродетель — изгородь, скромность, которая удерживает мужчину от перелезания в ее недостатки. Она ухмыляется, как будто у нее нет зубов, одни губы; и она делит свои глаза, и оставляет половину себе, а другую отдает своему опрятному юноше. Сев за стол, она придает своему лицу выражение, которое длится всю трапезу и убирается вместе с остатками. Ее глоток доходит до хороших манер, а не до жажды, и часть их тайны — не признаваться в голоде; но природа берет свое наедине и растягивает ее на еде. Она брачного возраста и четырнадцати лет одновременно, и после она не живет, а ждет. Она перечитывает свое лицо каждое утро, а иногда стирает бледное и пишет красное. Она думает, что она прекрасна, хотя часто ее мнение остается при ней, и она любит свое зеркало и рыцаря солнца за ложь. Она спрятана вся, кроме лица, а оно увешано игрушками и приспособлениями, как вывеска трактира, чтобы привлекать незнакомцев. Если она показывает больше, она предотвращает желание, и слишком свободным даром не оставляет подарка. Она может сбежать от слуги, но не от горничной. Ее философия — показное пренебрежение к тем, кто слишком хорош для нее. Она — младший брат по своей доле, но не по доле ума — он выходит из нее в трелях, которые все еще слишком велики для него; все же ее тщеславие редко сводит ее с кем-то своего круга, ибо тогда она породит другое существо-нищего, и обычно, если она выходит замуж лучше, она выходит замуж хуже. Она много получает от простоты своего жениха, и ради шутки смеется над ним без причины. Так она наряжает мужа для себя, а после берет его за его терпение и прилегающую землю, вы можете увидеть это в свежем белье слуги, и его нога ступает в неизвестный чулок. Мне не нужно говорить о его подвязках, кисточка показывает себя. Если она любит, она любит не человека, а лучшее в нем. Она — жестокое существо Соломона и ходячая чахотка мужчины; каждый кодиль, который она дает ему, — это слабительное. Ее главная похвала — она приводит мужчину к покаянию.

ЕЕ СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ.

Ее легкомыслие заставляет ее плавать на вершине стола, где ее кривой мизинец выдает умение резать; соседи в конце стола знают, что они желанны, и для этой цели она утоляет свою жажду. Она путешествует туда и сюда, и так становится женщиной хорошего приема, ибо вся глупость в округе приходит в чистом белье навестить ее; она делится с ними своим горем в сахарных пирожных и получает из их уст в обмен много историй, которые ни к чему не ведут. Ее старший сын похож на нее, как ни крути, и это позорит его больше всего; ее крайний предел — превратить его в дурака, чего она обычно добивается к годам рассудительности. Она совершает путешествие иногда в дом своей племянницы, но никогда не думает дальше Лондона. Ее преданность — хорошая одежда — она носит ее в церковь, выражает ее материал и фасон, и молчит, если она более набожна; она поднимает определенное количество глаз вместо молитв, и принимает проповедь, и отмеряет по ней сон, точно такой же длины. Она посылает религию вперед к шестидесяти, где она никогда не догоняет ее, или снова гонит ее перед собой. Ее самые необходимые инструменты — ожидающая дворянка и горничная; она носит свою дворянку всегда, но чаще всего оставляет другую в окне своей комнаты. У нее есть маленькая собачка на коленях, и она пахнет слаще от этого. Крайний предел ее провидения — жирность каплуна, а ее величайшая зависть — лучшее платье соседней дворянки. Ее самое похвальное умение — заставить мужнин бумазейный костюм носить ее бархат. Это она делает много раз, а затем доставляется старости и креслу, где все ее оставляют.

ПРИТВОРЩИК

Есть сущность, нуждающаяся в двойном определении, ибо он не тот, кем кажется. Для глаза он приятен, для уха он резок, но для понимания запутан и полон извилин; он — первоматерия, и его намерения придают ему форму; он окрашивает свои средства и свое значение в два цвета; он наживляет ремесло смирением, и его лицо — картина нынешнего расположения. Он побеждает не натиском, а подкопом, и его дыба — сглаживание. Он завлекает, не будучи завлеченным своими привязанностями, ибо они — разрушители его наблюдения. Он знает страсть только по страданию и сопротивляется, подчиняясь. Он делает свое время бухгалтером своей памяти, и из нравов людей плетет сеть для случая; инквизитор должен смотреть сквозь его суждение, ибо только для глаза он не виден.

ПРИДВОРНЫЙ,

По мнению всех людей, есть человек, и для большинства людей — самый лучший; все остальное определяется пониманием, но это — чувствами; но его самый верный признак — то, что его можно найти только при принцах. Он пахнет и откладывает много своего суждения о ситуации своей одежды. Он не знает никого, кто не известен повсеместно. Его ум, подобно календуле, открывается с солнцем, и поэтому он не встает раньше десяти часов. Он возлагает больше уверенности в свои слова, чем в значение, и больше в произношение, чем в слова. Случай — его Купидон, и у него есть только один рецепт ухаживания. Он не следует ничему, кроме непостоянства, не восхищается ничем, кроме красоты, не чтит ничего, кроме судьбы: не любит ничего. Пища его беседы — новости, и его осуждение, подобно выстрелу, зависит от заряда. Его нет, если он вне двора, но, подобно рыбе, дышит разрушением, если вне своей стихии. Ни его движение, ни аспект не регулярны, но он движется по высшим сферам и является отражением высших субстанций.

Если вы не найдете его здесь, вы найдете его в соборе Святого Павла, с зубочисткой в шляпе, плащом-накидкой и длинным чулком.

ЗОЛОТОЙ ОСЕЛ

Есть молодая вещь, чей отец отправился к дьяволу; за ним следуют, как за сукой в течке, и его разрывают те, кто первым доберется; его нрав разрезан, и плуты рвут его, как крючья; он слеп, как его мать, и глотает льстецов за друзей. Он высок в своем воображении, но это воображение — как камень, который поднят насилием, опускается естественно. Когда он идет, он смотрит, кто смотрит; если он не находит большого запаса поклонников, он возвращается домой жестким и сухим, пока не будет заново смазан и полит своими мужиками. Где бы он ни ел, у него есть офицер, чтобы предупреждать людей не говорить вне его стихии, а его собственная чрезвычайно чувствительна, потому что она чувственна; но он не может обменяться куском разума, хотя может куском золота. Его не ощипывают, ибо его перья — его красота, и больше, чем его красота, они — его рассудительность, его лицо, его все. Он теперь в конце, ибо он имел волка тщеславия, которого он кормил, пока сам не стал пищей.

ЛЬСТЕЦ

Есть тень дурака. Он хороший лесоруб, ибо он выбирает никого, кроме богатых. Его поведение всегда цвета его пациента; и ради него он будет хромать или носить кривую шею. Он не порицает ничего, кроме бедности и слабого питья, и хвалит его Светлость за то, что тот мочится. Он продает себя, перечисляя своих великих друзей, и учит присутствующих, как завоевать его похвалы, перечисляя другие дары; он готов ко всем занятиям, но особенно перед обедом, ибо его мужество и его желудок идут вместе. Он будет играть любого на своем лице, и где он не может быть допущен как советник, он будет служить как дурак. Он часто посещает Суд опеки и харчевни, и подбирает этих гостей в тогах с женами или хуже. Он вводит молодых людей в знакомство с долговыми книгами. Одним словом, он — оттиск последнего семестра, и будет таким до прихода нового семестра или семестрового.

НЕВЕЖЕСТВЕННЫЙ ОХОТНИК ЗА СЛАВОЙ

Есть насекомое животное, ибо он — личинка мнения; его поведение — другая вещь, отличная от него самого, и приклеено и просто приставлено. Он развлекает людей повторениями и возвращает им их собственные слова. Он не знает ничего, нет, даже тех вещей, где невежество — меньший позор. Он получает имена хороших умов и выдает их за своих компаньонов. Он признается в пороках, в которых он невиновен, если они в моде; и не смеет приветствовать человека в старой одежде или не по моде. Нет публичного собрания без него, и он приложит любые усилия для знакомства там. В любом шоу он будет одним из них, хотя он будет лишь зазывалой или факельщиком, и подавляет незнакомцев историей своих действий. Он не касается ничего, что не редкость, и защищает свой гардероб, диету и все обычаи, приписывая их начала принцам, великим солдатам и странным народам. Он смеет говорить больше, чем понимает, и рискует своими словами без помощи каких-либо секунд. Он рассказывает о битвах и стычках, как очевидец, когда его глаза воровато украли балладу о них. Одним словом, чтобы быть уверенным в восхищении, он не позволит себе понять себя, но надеется, что слава и мнение будут читателями его загадок.

ПРИСПОСОБЛЕНЕЦ

Есть имя прилагательное настоящего времени. У него нет больше совести, чем страха, и его религия — не его, а принца. Он почитает слугу слуги придворного; сначала он свой собственный раб, а затем чей угодно, кто выглядит важным. Когда он дает, он проклинает, а когда продает, он поклоняется. Он читает статуты в своей комнате и носит Библию на улицах; он никогда не хвалит никого, кроме как перед ними самими или друзьями; и не не любит действия ни одного великого человека при его жизни. Его новогодние подарки готовы на День всех святых, и костюм, который он намеревался обдумать перед ними. Он угождает детям великих людей и обещает усыновить их, и его любезность распространяется даже на конюшню. Он напрягается, чтобы говорить мудро, и его скромность подошла бы невесте. Он — серьезность с головы до ног, но не от головы до сердца. Вы можете найти, какое место он занимает, ибо он ползет так близко к нему, как может, и так страстно ухаживает за ним; если в любое время его надежды затронуты, он раздувается ими, и они вырываются наружу, слишком хорошие для сосуда. Одним словом, он танцует под мелодию Фортуны и не учится ничему, кроме как держать ритм.

ВЛЮБЛЕННЫЙ

Это человек, пораженный недугом или влиянием планет, пес, который ведет слепого Купидона; в лучшие свои моменты он выглядит куда значительнее, чем стоит на самом деле. Он никогда не расстается со стихами и мускусными конфетами, а вздыхает так, что пуговицы трещат. Его глаза всегда белесы — то ли чтобы соответствовать цвету лица дамы сердца, то ли чтобы Купидон не попал в черное. Он сражается со страстью и теряет много крови из-за собственного оружия; отсюда его бледность. Руками он размахивает небрежно, словно их единственное предназначение — объятия. Он расхристан, не застегнут и без подвязок — не из небрежности, а из заботы; ведь его конечная цель — лишь добраться до постели. Порой он облекает свою мольбу в изящную форму, но не ходит в одиночку; ибо тогда он заставляет какое-нибудь иное качество облагородить его привязанность, и его опрятность становится украшением этого украшения. Ее благосклонность возносит его, как солнце — влагу; когда же она немилостива, он, не в силах удержать это счастье, рассыпается слезами. Его пальцы — его ораторы, и он выражает многое из того, что у него на душе, с помощью какого-нибудь инструмента. Он не отвечает или отвечает невпопад, и немудрено, ибо он не в себе. Он коротает время, танцуя с дамой сердца, подбирая ее перчатку и нося ее перо; он ограничен ее цветом и не смеет выйти за пределы круга ее памяти. Его воображение — дурак, и ходит оно в пестром красно-белом кафтане. Короче говоря, он превращается из человека в глупость; его воображение — зеркало похоти, а сам он — предатель собственного благоразумия.

МОДНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК

Это ходячая мода; он приложил немало усилий, чтобы стать посмешищем, и видел больше, чем понял. Его наряд говорит по-французски или по-итальянски, а походка кричит: «Посмотрите на меня!». Он осуждает все вокруг, выражая это гримасами и пожиманием плеч, а на родном языке говорит стыдливо и шепеляво; он скорее удавится, чем признает пиво хорошим напитком, а зубочистка — главная часть его манер. Он предпочитает прослыть шпионом, нежели не быть политиком, и поддерживает свою репутацию, фамильярно упоминая великих людей. Он скорее налжет, чем не удивит, и беседует с людьми поодиночке; его речь звучит веско, но не значит ничего, а его слуга обязан восхищаться им при любых обстоятельствах. Он вечно является от знатных особ, но ходит в компании ничтожеств. Он пользуется случаем, чтобы показать драгоценности, подаренные ему за добродетель, которые были куплены на Сент-Мартинс; и вскоре после того, как с видом шарлатана объявил их стоимость в тысячи, закладывает их за несколько шиллингов. В праздничные дни он ходит ко двору и приветствует всех, не дожидаясь ответа; по вечерам в трактире он обсуждает текущие дела и кажется настолько осведомленным обо всех замыслах и заговорах, будто сам их породил. Его необычный способ общения с людьми состоит в том, чтобы сначала рассказать им о последствиях всех важных дел, а затем одолжить у них денег; он предлагает любезности, чтобы показать их, а не себя, смиренными. Он презирает все, что выше его понимания, и предпочитает все страны своей собственной. Свою нужду и бедность он приписывает невежеству времени, а не собственной никчемности; и завершает свою речь полуфразой или словом, оставляя остальное воображению. Словом, его религия — мода, а тело и душа управляются молвой; он больше любит голоса, чем истину.

МУДРЕЦ

Это истинное воплощение определения человека, то есть разумного существа. Его нрав меняется, но сам он — нет. Он скрывается под одеждой простолюдина и в безразличных вещах довольствуется тем, что следует их правилам. Он выглядит сообразно природе, так же ведет себя и его поведение. Его разум наслаждается постоянной безмятежностью, оттого его мысли всегда при нем. Он молча сносит недостатки всех людей, кроме своих друзей, для которых он — зеркало их поступков; благодаря этому его покой исходит не от фортуны, а от него самого. Он хитер в людях не для того, чтобы застать врасплох, а чтобы сохранить свое, и отгоняет их дурные нравы не иначе, как если бы это были мухи. Он не выбирает друзей по налоговым спискам и не проявляет излишней роскоши в знакомствах. Он поддерживает крепость своего тела не деликатесами, а воздержанием, а свой разум — отдавая ему предпочтение перед телом. Он понимает вещи не по их форме, а по качествам, и его сравнения направлены не на то, чтобы оправдать, а чтобы побудить его к большему. Он не подвержен случайностям, ибо фортуна не имеет власти над разумом, если только тот не утоплен в теле; но он отделил свою душу от ее оболочки, чьей слабости он помогает не иначе как из сострадания — не потому, что она его, а потому, что она есть. Он таков и будет таким; он живет, не подчиняясь ни времени, ни своим слабостям, будучи слугой добродетели, а через добродетель — другом Всевышнего.

БЛАГОРОДНЫЙ ДУХ

Он изучил и укрепил свой нрав и превращает все происходящее в опыт, между которым и его разумом заключен брак; плод этого брака — его поступки. Он обдумывает свои намерения и видит конец, прежде чем начать. Люди — инструменты его искусства, и нет человека, который не принес бы пользы. Случай побуждает его, но не соблазняет; он движим привязанностью, но не ради нее. Он любит славу, презирает позор, правит и подчиняется с одним и тем же выражением лица, ибо все это исходит из одного соображения. Он не называет разнообразие мира случайностями, ибо его размышления уже прошли через них, и его взор, вознесенный над его пониманием, видит их как нечто низменное. Он не покрывает свое тело деликатесами и не оправдывает эти деликатесы своим телом, но учит его, раз уж оно не способно защитить свою собственную немощь, проявлять себя или терпеть. Он не позволяет своей слабости носить судьбу, но, зная, что разум — не праздный дар природы, он сам правит своей судьбой. Истина — его богиня, и он трудится, чтобы обрести ее, а не чтобы казаться ею. Он знает устройство мира: что он должен сыграть одну роль, как другую, а затем еще одну. К ним он направляет свои желания, а не они его, и не застревает на пути (ибо такое довольство есть раскаяние), но, зная, что круг всех путей, всех намерений, всех вещей имеет лишь один центр или период, без всякого отвлечения, он спешит туда и заканчивает там, как в своей истинной и естественной стихии. Он не презирает Фортуну, но и не признает ее. Он не игрок в этом мире (которые лишь жалуются на нее или хвалят), но, будучи чувствительным лишь к честности поступков, презирает частную выгоду как отбросы. Для общества людей он — солнце, чья ясность направляет их шаги в правильном движении. Когда он более частен, он — друг мудреца, пример для безразличных, лекарство для порочных. Так время не уходит от него, а идет вместе с ним; и он чувствует старость скорее по силе своей души, чем по слабости тела. Так он не чувствует боли, а почитает все подобные вещи друзьями, которые стремятся снять его оковы и помочь ему выбраться из тюрьмы.

СТАРИК

Это существо, которое в свои дни было человеком. Стариков можно узнать с завязанными глазами, ибо их болтовня так же ужасна, как и их облик. Они восхваляют свои времена так яростно, словно хотят их продать. Они покрываются морщинами от хмурого взгляда на молодежь; они восхищаются своими старыми обычаями, вплоть до поедания селедки и хождения в мокрой обуви. Они закладывают большой палец за пояс — это важность; и поскольку они едва могут что-то унюхать, их букеты цветов заткнуты за пояса. Они считают украшением речи заканчивать фразу кашлем; и почтенно (говорят они) тратить время на вытирание слюнявых бород. Их рассуждения неоспоримы из-за их упрямства; их речь обильна, хотя и малосодержательна. Истины и ложь проходят с одинаковым утверждением; ибо их воспоминания сливаются в один сосуд, и потому выходят с одним смыслом. Они учат своих слуг обязанностям с таким же презрением и тиранией, с какими некоторые люди учат своих собак приносить дичь. Их зависть — одна из их болезней. Они снимают и надевают одежду с такой уверенностью, словно знают, что их головы не смогут ими руководить, и поэтому обычай должен. Они гордятся тем, что хромают и ходят с трудом, и поэтому их посохи резные и с наконечниками; они доверяют своей одежде большую часть своей важности; и они не смеют выходить без мантии летом. Их шляпы вычищены, чтобы отвлечь взоры людей от их лиц; но больше всего для дела носятся их помандеры, ибо их зловонное дыхание не должно оставаться без запаха для защиты или собаки для оправдания.

СЕЛЬСКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Это существо, из разложения которого рождается мировой судья. Он говорит статутами и о хозяйстве достаточно хорошо, чтобы соседи считали его мудрецом; он хорошо разбирается в арифметике или ставках и обладает достаточным красноречием, чтобы сэкономить два пенса. Его общение среди арендаторов отчаянно, но среди равных полно сомнений. Его путешествия редко заходят дальше ближайшего рыночного города, а его любопытство касается лишь цены на зерно. Когда он путешествует, он сделает десять миль крюка до дома кузена, чтобы сэкономить расходы; он вознаграждает слугу, пожимая ему руку при отъезде. Ничто, кроме повестки, не может вытянуть его в Лондон; а когда он там, он застревает на каждом предмете, таращит глаза и становится добычей каждого карманника. Когда он возвращается домой, эти чудеса служат ему темой для праздничных разговоров. Если он идет ко двору, то в желтых чулках; а если зимой — в легком тафтяном плаще, туфлях и пантофлях. Он скован, умоляя шталмейстера о допуске в присутствие, где становится обузой из-за неумелого обращения со своей шпагой и ношения пояса одного фасона, а перевязи — другого. К этому времени он научился целовать руку и делать реверанс одновременно, а также выучил имена лордов и советников. У него есть кое-что для развлечения и вежливости, но последней он пользуется чаще, ибо, пересказывая слова лорда, он заклинает своих бедных соотечественников. Но это не его стихия; он должен вернуться домой, будучи подобен навозному жуку, который заканчивает свой полет в куче навоза.

ИЗЫСКАННЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Это коричное дерево, чья кора стоит дороже, чем само тело. Он прочитал книгу хороших манер, и к этому времени каждый из его членов может ее прочесть. Он не признает иного судьи, кроме глаза: живопись, подкладки и набивка — его ораторы. Благодаря им он доказывает свое усердие, ибо приобрел ноги, волосы, красоту и стройность, большие, чем дала ему природа. Он отпирает девичьи сердца своим языком и говорит на эвфуизме не столько изящно, сколько сердечно. Его речь не определяет его поведение; но он покупает его при дворе, как сельские жители — одежду в Бирчин-Лейн. Он чем-то похож на саламандру и живет в пламени любви, каковые муки выражает комично. И ничто не огорчает его так сильно, как отсутствие поэта, который мог бы воспеть его любовь. Все же он вздыхает сладко и говорит жалобно, ибо его дыхание надушено, а слова — ветер. Лучше всего он выглядит на Рождество, ибо кабанья голова и гуляка приходят вместе. Его надежды возложены на его качество; и, чтобы скрипачи не застали его врасплох, он носит туфли в кармане; а чтобы самому не застать скрипачей врасплох, он насвистывает свою собственную гальярду. Он — календарь десяти лет, и брак ржавеет его. Впоследствии он поддерживает себя как предмет домашнего обихода, занимаясь резьбой и сопровождением. При всем этом он судит только о портных и цирюльниках; но его мнение всегда наготове и всегда праздное. Если вы хотите узнать больше о его делах, лавка ростовщика — свидетель его доблести, где лежат израненные, просроченные и вышедшие из моды многие щегольские костюмы, поверженные его фантазиями.

СТАРШИЙ БРАТ

Это существо, рожденное с наилучшими преимуществами внешних вещей; у него есть фора в начале, но он растрачивает ее до конца. Он выглядит как своя земля — так же тяжело, грязно и упрямо. Он смеет делать все, кроме как сражаться, и боится всего, кроме жизни отца и своего несовершеннолетия. Первое, что он дает понять, — это свое состояние, и магнит, который притягивает его, — это верхний конец стола. Он ухаживает по описи, и его самый сильный аргумент — это размер вдовьей доли. Его наблюдения касаются только моды, и он хвалит воротники как редкое изобретение. Он не говорит ни на каком языке, но пахнет собаками или ястребами, а его амбиции летают на высоте правосудия. Он любит, когда его хвалят; и он пойдет на кухню, лишь бы добиться этого. Он любит славу, но настолько ленив, что довольствуется лестью. Он больше всего говорит о старшинстве и провозглашает фортуну величайшей добродетелью. Он созывает старых слуг и рассказывает, какие странные дела он будет творить, когда начнет править. Он искренне верит, что рачительные хозяева — лучшие государственные мужи, и поэтому изучает выпечку, пивоварение, смазку и тому подобное как части добродетели. Он считает немалым признаком мудрости много говорить; его язык поэтому постоянно бегает по его поручениям, но никогда не успевает. Если бы его понимание не было честнее его воли, никто не сохранил бы о нем хорошего мнения, ибо он не считает воровством продавать все, что может, общественному мнению. Его родословная и отцовский перстень — костыли его расшатанного нрава. Он скорее будет водиться с отбросами общества, чем не быть первым человеком. Его инсинуация — это приглашение людей в свой дом; и он считает великой скромностью ограничить свое угощение куском баранины и кроликом. Если к этому времени он не будет узнан, он пойдет домой, ибо он не может вынести, чтобы его скрывали, как и его землю. И все же он (как вы видите) ни на что не годен, кроме как быть жеребцом для поддержания породы.

ХВАСТЛИВЫЙ ВАЛЛИЕЦ

Это устрица, в которой находится жемчужина, ибо человека можно выудить из него. Он обладает способностями ума в потенции, а на деле — ничем, кроме дерзости. Его одежда в моде раньше, чем его тело, и он считает дерзость главной добродетелью. Больше всех людей он любит герольда и говорит о родословных естественно. Он не считает никого благородного происхождения, кто не называет его кузеном, и предпочитает Оуэна Глендоуэра любому из Девяти Достойных. Первый признак его фамильярности — признание его доблести, и так он предотвращает ссоры. Он утверждает, что валлийский — чистый и непокоренный язык, и ухаживает за дамами с помощью историй из их хроник. В заключение, он драгоценен в своем собственном представлении, а в день Святого Давида — вне сравнения.

ПЕДАНТ

Он ходит по правилам, одной рукой сканирует стихи, а другой держит свой скипетр. Он не смеет подумать мысли, которой именительный падеж не управляет глаголом; и у него никогда в жизни не было смысла, ибо он путешествовал только ради слов. Его амбиция — критика, а его пример — Туллий. Он ценит фразы и выбирает их по звучанию, а восемь частей речи — его слуги. Короче говоря, он — гетероклит, ибо ему не хватает множественного числа, имея лишь единственное качество слов.

СЛУГА

Это существо, которое, даже если не пьяно, все равно не принадлежит самому себе. Он сообщает без расспросов, кто его владелец, по надписи на своей ливрее. Его жизнь — для легкости и досуга, почти как у джентльмена. Его богатства достаточно, чтобы удовлетворить природу, и достаточно, чтобы сделать его счастливым, если бы он был в этом уверен, ибо у него мало, и он ни в чем не нуждается; он ценит себя выше или ниже в зависимости от своего хозяина. Он ненавидит или любит людей так же, как его хозяин — хозяина. Он обычно гордится лошадьми своего хозяина или своим Рождеством; он спит, когда хочет спать, придерживается его религии, только часы его желудка настроены на час позже его. Он редко рвет свою собственную одежду. Он никогда не пьет иначе как двойную, ибо должен быть заложен; и обычно не без короткой фразы не к месту, и редко воздерживается, пока не дойдет до жажды. Его благоразумие — заботиться о кредите своего хозяина, а его достаточность — расставлять блюда на столе и хорошо резать; его опрятность состоит в основном в волосах и верхней одежде; его ухаживающий язык — видимые грубые шутки; и если его дело не удается, он всегда готов с песней. Его наследство — горничная, но часто он покупает дочь своего хозяина, по причине возможности, или за неимением лучшего, он всегда делает себя рогоносцем и никогда не женится, кроме как на своей собственной вдове. Его хозяин, будучи умиротворенным, он становится приверженцем и закрепляет себя и свое потомство за своим наследником мужского пола навсегда.