«Хармид»

ДИАЛОГИ ПЛАТОНА

ХАРМИД

Платон

Перевод на английский язык с аналитическими комментариями и введениями Б. Джоуэтта, магистра искусств

Глава Баллиол-колледжа, королевский профессор греческого языка в Оксфордском университете, доктор богословия Лейденского университета

МОИМ БЫВШИМ УЧЕНИКАМ

из Баллиол-колледжа и Оксфордского университета, которые на протяжении пятидесяти лет были для меня лучшими друзьями, посвящаю эти тома в знак признательности за их неизменную привязанность.

Дополнения и изменения, внесенные как во введения, так и в текст настоящего издания, затрагивают по меньшей мере треть всей работы.

Принимая во внимание масштаб этих изменений, а также досаду, которую естественным образом испытывает владелец книги, обладая ею в несовершенном виде, и еще более остро — сам автор, который всегда стремится быть прочитанным в своем лучшем качестве, я подумал, что владелец любого из предыдущих изданий (1870 и 1876 годов) может пожелать обменять его на настоящее. Поэтому я договорился, что те, кто хотел бы произвести такой обмен, сдав безупречный и неповрежденный экземпляр первого или второго издания любому агенту издательства Clarendon Press, получат право приобрести экземпляр нового издания за полцены.

Contents

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ И ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЯМ.

ПРИМЕЧАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ.

ХАРМИД, ИЛИ О РАССУДИТЕЛЬНОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ.

Текст, который по большей части был взят за основу в данном переводе Платона, — это последнее издание Штальбаума в формате 8vo; основные отклонения отмечены внизу страницы.

Я должен выразить признательность многим старым друзьям и ученикам. Это: мистер Джон Пёрвес, член Баллиол-колледжа, с которым я пересмотрел около половины всего перевода; преподобный профессор Кэмпбелл из Сент-Эндрюса, помогавший мне в пересмотре нескольких частей работы, особенно «Теэтета», «Софиста» и «Политика»; мистер Робинсон Эллис, член Тринити-колледжа, и мистер Альфред Робинсон, член Нью-колледжа, которые читали со мной «Кратила» и «Горгия»; мистер Паравичини, студент Крайст-черч, помогавший мне с «Пиром»; мистер Рейпер, член Куинз-колледжа, мистер Монро, член Ориел-колледжа, и мистер Шедуэлл, студент Крайст-черч, оказавшие мне подобную помощь в работе над «Законами». Доктор Гринхилл из Гастингса также любезно прислал мне замечания по физиологической части «Тимея», которые я включил в качестве исправлений в раздел опечаток в конце Введения. Степень точности, которой мне удалось достичь, в значительной мере является заслугой этих джентльменов, и я сердечно благодарю их за труд и время, которые они посвятили моей работе.

Далее я должен пояснить, в какой мере я получил помощь от других тружеников на этом же поприще. Книги, которые я нашел наиболее полезными: немецкий перевод Платона с введениями Штейнхарта и Мюллера; «Философия греков» и «Платоновские исследования» Целлера; «Генетическое развитие платоновской философии» Суземиля; «История платоновской философии» Германа; «Платоновские исследования» Боница; примечания и введения Штальбаума; издания «Теэтета», «Софиста» и «Политика» профессора Кэмпбелла; «Федр» профессора Томпсона; «Этюды о Тимее» Т. Мартена; издание и перевод «Филеба» мистера Поста; перевод «Государства» мистеров Дэвиса и Вогана и перевод «Горгия» мистера Коупа.

Я также получил большую помощь от фундаментального труда мистера Грота, который содержит превосходный анализ диалогов и богат оригинальными мыслями и наблюдениями. Я согласен с ним в том, что попытка Шлейермахера и других представить диалоги Платона как гармоничное целое является тщетной. Любое подобное упорядочение представляется мне не только не подтвержденным доказательствами, но и содержащим анахронизм в истории философии. В сочинениях Платона присутствует общий дух, но нет единства замысла во всем корпусе, да и, пожалуй, нет совершенного единства ни в одном отдельном диалоге. Гипотеза об общем плане, который последовательно раскрывается в диалогах, — это позднейшее измышление критиков, приписавших систему сочинениям, относящимся к эпохе, когда философия еще не была охвачена системностью.

Если мистер Грот окажет мне честь прочитать какую-либо часть этой работы, он, вероятно, заметит, что я стремился подойти к Платону с точки зрения, противоположной его собственной. Цель введений в этих томах состояла в том, чтобы представить Платона как отца идеализма, которого нельзя измерять мерками утилитаризма или любой другой современной философской системы. Он — поэт или творец идей, удовлетворяющий потребности своей эпохи и предоставляющий инструменты мышления будущим поколениям. Он не мечтатель, а великий философский гений, борющийся с неравными условиями освещенности и знания, в которых он живет. Его можно иллюстрировать сочинениями современников, но интерпретировать его следует через его собственные труды и его место в истории философии. Наша задача — не определять, какой остаток истины остается для нас самих. Его истина может не быть нашей истиной, но тем не менее она может иметь для нас чрезвычайную ценность и интерес.

Я не могу согласиться с мистером Гротом в признании подлинными всех сочинений, обычно приписываемых Платону в древности, равно как и со Шаршмидтом и некоторыми другими немецкими критиками, которые отвергают почти половину из них. Немецкие критики, о которых я говорю, исходят главным образом из соображений внутренних свидетельств; мне кажется, они придают слишком большое значение разнообразию доктрин и стиля, что должно быть в равной степени признано фактом даже в диалогах, которые Шаршмидт считает подлинными, например, в «Федре» или «Пире» по сравнению с «Законами». Тот, кто допускает, что столь разные по стилю и содержанию произведения были сочинены одним автором, не должен испытывать затруднений в признании «Софиста» или «Политика». (Негативный аргумент, приводимый той же школой критиков, основанный на молчании Аристотеля, не заслуживает большого внимания. Ибо почему Аристотель, процитировав несколько диалогов Платона, должен был процитировать их все? Нужно сделать скидку на случайность и на природу тем, рассматриваемых в них.) С другой стороны, мистер Грот полагается главным образом на Александрийский канон. Но я едва ли думаю, что мы вправе придавать большой вес авторитету александрийских библиотекарей в эпоху, когда не было регулярной публикации книг и существовал всякий соблазн их подделывать, и когда сочинения школы естественным образом приписывались ее основателю. И даже без намеренного мошенничества существовала склонность скорее верить, чем исследовать. Принял бы мистер Грот как подлинные все сочинения, которые он находит в списках ученых древности, приписываемые Гиппократу, Ксенофонту, Аристотелю? Александрийский канон платоновских сочинений лишается доверия из-за включения в него «Писем», которые не только недостойны Платона и в нескольких местах представляют собой плагиат из него, но и вопиющим образом противоречат историческим фактам. Также будет видно, что я не согласен с взглядами мистера Грота на софистов, с его низкой оценкой «Законов» Платона и с его мнением относительно платоновского учения о вращении Земли. Но я «не собираюсь поднимать руку на отца моего Парменида» (Софист), который, надеюсь, простит меня за то, что я расхожусь с ним в этих пунктах. Я не могу закончить это предисловие, не выразив глубокого уважения к его благородному и мягкому характеру и тем великим услугам, которые он оказал греческой литературе.

Баллиол-колледж, январь 1871 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ И ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЯМ.

Публикуя второе издание (1875 г.) диалогов Платона на английском языке, я должен был признать помощь нескольких друзей: преподобного Дж. Дж. Брэдли, главы Юниверсити-колледжа, ныне декана Вестминстера, который прислал мне ценные замечания по «Федону»; доктора Гринхилла, который вновь пересмотрел часть «Тимея»; мистера Р. Л. Неттлшипа, члена и тьютора Баллиол-колледжа, которому я обязан превосходной критикой «Парменида»; и, прежде всего, преподобного профессора Кэмпбелла из Сент-Эндрюса и мистера Паравичини, бывшего студента Крайст-черч и тьютора Баллиол-колледжа, с которыми я прочел большую часть перевода. Я также обязан мистеру Эвелину Эбботту, члену и тьютору Баллиол-колледжа, за полный и точный указатель.

В этом, третьем издании, я в большом долгу перед мистером Мэтью Найтом, который не только оказал мне ценные предложения на протяжении всей работы, но и значительно расширил указатель (с 61 до 175 страниц) и перевел «Эриксия» и «Второго Алкивиада»; а также перед мистером Фрэнком Флетчером из Баллиол-колледжа, моим секретарем. Я также в значительной степени обязан мистеру Дж. У. Маккейлу, бывшему члену Баллиол-колледжа, который прочел «Государство» во втором издании и отметил несколько неточностей.

В обоих изданиях введения к диалогам были расширены, а в некоторые из них были включены эссе на темы, имеющие близость к платоновским диалогам. Анализы были исправлены, и в текст были внесены бесчисленные изменения. Кроме того, в третьем издании были добавлены заголовки страниц и маргинальный анализ к тексту каждого диалога.

Завершая долгий труд, переводчик может без неуместности указать на трудности, с которыми ему пришлось столкнуться. Они оказались гораздо большими, чем он мог предположить; и он вовсе не уверен, что ему удалось их преодолеть. Опыт заставил его почувствовать, что перевод, подобно картине, зависит в своем эффекте от очень мелких штрихов; и что это работа бесконечного усердия, к которой нужно возвращаться в разном настроении и рассматривать в разном свете.

I. Английский перевод должен быть идиоматичным и интересным не только для ученого, но и для неподготовленного читателя. Его цель должна заключаться не просто в том, чтобы передать слова одного языка словами другого или сохранить конструкцию и порядок оригинала — это амбиция школьника, желающего показать, что он хорошо воспользовался словарем и грамматикой; но это совершенно недостойно переводчика, который стремится произвести на своего читателя впечатление, подобное или почти подобное тому, которое произвел оригинал. Для него чувство должно быть важнее, чем точное слово. Ему следует помнить причудливое наставление Драйдена не «бежать лакеем рядом со своим автором, а взобраться позади него» (Посвящение к «Энеиде»). Он должен держать в уме всеобъемлющий взгляд на всю работу, на то, что предшествовало и что последует, — так же, как и на смысл отдельных отрывков. Его версия должна основываться, в первую очередь, на глубоком знании текста; но точный порядок и расположение слов могут отойти на второй план, когда перевод начнет обретать форму. Он должен сформировать общее представление о двух языках и свести один к терминам другого. Его работа должна быть ритмичной и разнообразной, правильному смешению слов и слогов, и даже букв, следует уделить тщательное внимание; прежде всего, она должна быть ровной по стилю. Должна быть также метрика, которая необходима в прозе так же, как и в стихах: клаузулы, предложения, абзацы должны быть в должной пропорции. Метр и даже рифма могут редко допускаться; хотя ни то, ни другое не является законным элементом прозаического письма, они могут помочь облегчить громоздкое выражение (Пир). Перевод должен сохранять, насколько это возможно, характерные качества древнего писателя — его свободу, грацию, простоту, величественность, весомость, точность; иначе лучшая его часть будет потеряна для английского читателя. Он должен читаться как оригинальное произведение и в то же время быть самым верным воспроизведением языка, с которого сделан перевод, в соответствии с самым первым требованием: чтобы он был английским. Более того, будучи английским, перевод должен быть совершенно понятным сам по себе, без обращения к греческому, поскольку английский язык на самом деле является более ясным и точным из этих двух. В некоторых отношениях можно утверждать, что обычное английское письмо, такое как газетная статья, превосходит Платона: во всяком случае, оно изложено на языке, который очень редко бывает неясным. С другой стороны, величайшие писатели Греции — Фукидид, Платон, Эсхил, Софокл, Пиндар, Демосфен — обычно являются теми, кто оказывается наиболее трудным и наиболее сильно отклоняется от английской идиоматики. Переводчику часто придется преобразовывать более абстрактный греческий в более конкретный английский, или наоборот, и он не должен навязывать одному языку характер другого. В некоторых случаях, где порядок запутан, выражение слабое, акцент неуместен или смысл несколько ошибочен, он не будет стремиться в своей передаче воспроизвести эти характеристики, а перепишет отрывок так, как написал бы его автор изначально, если бы он не «дремал»; и он не будет колебаться, чтобы добавить все то, что из-за гения языка или какой-либо случайности композиции опущено в греческом, но необходимо для того, чтобы сделать английский текст ясным и последовательным.

Трудно гармонизировать все эти противоречивые элементы. В переводе Платона то, что можно назвать интересами греческого и английского языков, часто находятся в состоянии войны друг с другом. При построении английского предложения мы незаметно отклоняемся от точного смысла греческого; когда мы возвращаемся к греческому, мы склонны стеснять и перегружать английский. Мы заменяем, мы идем на компромисс, мы уступаем и берем, мы добавляем немного здесь и опускаем немного там. Переводчику иногда можно позволить пожертвовать минутной точностью ради ясности и смысла. Но он не волен поэтому опускать слова и обороты речи, которые английский язык вполне способен предоставить. Он должен быть терпелив и сдержан; он не должен легко поддаваться увлечению. Пусть он никогда не позволяет притягательности любимого выражения или звучной каденции подавить свое лучшее суждение или высоко ценить украшение, которое не соответствует общему характеру его работы. Он должен постоянно переводить взгляд вверх с копии на оригинал и снова вниз с оригинала на копию (Государство). Его призвание не пользуется большим почетом в мире ученых; однако его самого можно извинить за то, что он считает своего рода славой прожить столько лет в общении с одним из величайших человеческих умов и в некоторой степени, возможно, больше, чем другие, иметь привилегию понимать его (Лекции сэра Джошуа Рейнольдса: Диск. XV).

Существуют фундаментальные различия между греческим и английским языками, с некоторыми из которых можно справиться, в то время как другие остаются неуступчивыми. (1). Структура греческого языка отчасти противительная и альтернативная, а отчасти выводная; то есть члены предложения либо противопоставлены друг другу, либо один из них выражает причину, следствие, условие или основание другого. Две эти тенденции можно назвать горизонтальными и вертикальными линиями языка; и противопоставление или вывод часто являются скорее словесными, чем смысловыми. Но современные языки стерли эту противительную и выводную форму: в них меньше связующих звеньев, меньше раствора в промежутках, и они довольствуются тем, что ставят предложения рядом, оставляя их отношение друг к другу на усмотрение позиции или контекста. Трудность сохранения эффекта греческого языка усугубляется отсутствием противительных и выводных частиц в английском языке и тонким чувством тавтологии, которое характеризует все современные языки. Мы не можем иметь два «но» или два «ибо» в одном предложении, где греческий повторяет их. Существует подобная нехватка частиц, выражающих различные градации объективного и субъективного мышления — и тому подобное, которые так густо рассыпаны по греческой странице. Далее, мы можем лишь в очень несовершенной степени осознать общее различие между, и комбинация этих двух предполагает тонкий оттенок отрицания, который невозможно выразить по-английски. И хотя английский язык в большей степени, чем греческий, зависит от аппозиции предложений, все же существует трудность в использовании этой формы конструкции из-за отсутствия падежных окончаний. По той же причине в английском языке не может быть такого же разнообразия в порядке слов или такой же тонкости акцента, как в греческом.

(2) Формирование предложения и абзаца сильно различается в греческом и английском языках. Линии, которыми они разделены, обычно гораздо более выражены в современных языках, чем в древних. И предложения, и абзацы более точны и определенны — они не перетекают друг в друга. Они также более регулярно развиваются изнутри. Предложение отмечает еще один шаг в аргументации, повествовании или утверждении; читая абзац, мы молча переворачиваем страницу и приходим к какому-то новому взгляду или аспекту предмета. В то время как у Платона мы не всегда уверены, где начинается и заканчивается предложение; а абзацы редки и встречаются нечасто. Язык распределен иначе и менее артикулирован, чем в английском. Ибо прошло много времени, прежде чем истинное использование периода было достигнуто классическими писателями как в поэзии, так и в прозе; это было. Баланс предложений и введение абзацев через подходящие интервалы не должны быть упущены, если необходимо сохранить гармонию английского языка. И все же следует добавить предостережение с другой стороны: мы должны избегать придания ему числового или механического характера.

(3) Это, однако, не одна из величайших трудностей переводчика; гораздо большая возникает из-за ограничения использования родов. Мужчины и женщины в английском языке мужского и женского рода, и существует подобное различие по полу в словах, обозначающих животных; но все остальное, будь то внешние объекты или абстрактные идеи, относится к классу среднего рода. Едва ли в каком-то поэтическом порыве мы когда-либо наделяем что-либо из них характеристиками чувствующего существа, и то только говоря о них в женском роде. Добродетели могут быть изображены в женских формах, но они не описываются так в языке; корабль шутливо считается невестой моряка; более сомнительны олицетворения церкви и страны как женщин. Но гений греческого языка противоположен этому. Та же склонность к олицетворению, которая видна в греческой мифологии, свойственна и языку; и роды приписываются вещам так же, как и лицам, в соответствии с их различными степенями силы и слабости; или из причудливых сходств с мужской или женской формой, или из-за какой-то аналогии, слишком тонкой, чтобы ее обнаружить. Когда род какого-либо объекта был однажды зафиксирован, подобный род естественным образом присваивался похожим объектам или словам похожего образования. Это использование родов при обозначении объектов или идей влияет не только на слова, которым приписываются роды, но и на слова, с которыми они строятся или связаны, и переходит в общий характер стиля. Отсюда возникает трудность при переводе с греческого на английский, которую невозможно полностью преодолеть. Будем ли мы говорить о душе и ее качествах, о добродетели, силе, мудрости и тому подобном как о женском или среднем роде? Узус английского языка не допускает первого, и все же жизнь и красота стиля страдают от последнего. Часто переводчик прибегает к повторению слова или к двусмысленным «они», «их» и т. д.; из страха испортить эффект предложения введением «это». Собирательные существительные в греческом и английском языках создают похожую, но меньшую неловкость.

(4) Использование отношений гораздо более распространено в греческом, чем в английском. Отчасти большее разнообразие родов и падежей делает связь относительного местоимения и антецедента менее двусмысленной: отчасти также большее количество указательных и относительных местоимений и использование артикля делают корреляцию идей проще и естественнее. Греки, по-видимому, обладали слухом или интеллектом для длинного и сложного предложения, что редко встречается у современных народов; и чтобы привести греческий язык к уровню современного, мы должны разбить длинное предложение на два или более коротких. Также в греческом языке не требуется такой же точности, как в латинском или английском, ни в более раннем греческом, как в более позднем; не было ничего шокирующего для современника Фукидида и Платона в анаколуфах и повторениях. В таких случаях гений английского языка требует, чтобы перевод был более понятным, чем греческий. Также сильно ощущается нехватка большего количества различий между указательными местоимениями. Два генитива, зависящие друг от друга, если они не стали привычными благодаря идиоме, имеют неловкий эффект в английском языке. Часто существительное должно занимать место местоимения. «Это» и «то» повторяются до утомления в черновике перевода. Как и в предыдущем случае, хотя чувство современного языка более враждебно тавтологии, существует также большая трудность в ее избегании.

(5) Хотя нельзя установить точного правила относительно повторения слов, кажется своего рода дерзостью представлять читателю одну и ту же мысль теми же словами, повторенными дважды в одном и том же отрывке без какого-либо нового аспекта или модификации. И избегание тавтологии — то есть замена одного слова с точно таким же значением другим — воспринимается нами так же, как и повторение слов. Однако, с другой стороны, малейшее различие в значении или малейшее изменение формы от существительного к прилагательному, или от причастия к глаголу, часто исправляет неприятный эффект. Редко и только ради акцента или ясности мы можем позволить использовать важное слово дважды в двух последовательных предложениях или даже в одном абзаце. Частицы и местоимения, поскольку они встречаются наиболее часто, также являются наиболее хлопотными. Строго говоря, за исключением нескольких самых распространенных из них, «и», «тот» и т. д., они не должны встречаться дважды в одном предложении. Но в греческом языке нет таких точных правил; и поэтому любой буквальный перевод греческого автора полон тавтологии. Тенденция современных языков — становиться более правильными, а также более ясными, чем древние. И поэтому, хотя английский переводчик ограничен в способности выражать отношения или связи законом своего собственного языка, от него требуется повышенная точность, а также повышенная ясность. Привычное использование логики и прогресс науки подняли планку в этих двух отношениях. Но современные языки, став более требовательными в своих запросах, во многих отношениях не так хорошо оснащены силами выражения, как древние классические.

Таковы лишь некоторые из трудностей, которые необходимо преодолеть в работе по переводу; и мы далеки от того, чтобы исчерпать список. (6) Совершенство перевода будет состоять не просто в верной передаче слов, или в композиции только предложения, или даже одного абзаца, а в цвете и стиле всей работы. Равномерность тона лучше всего достигается исключительным использованием знакомых и идиоматических слов. Но нужно соблюдать большую осторожность; ибо идиоматическая фраза, если она является исключением из общего стиля, сама по себе является нарушающим элементом. Ни одно слово, каким бы выразительным и точным оно ни было, не должно использоваться, если оно заставляет читателя остановиться, чтобы подумать, или чрезмерно привлекает внимание своей трудностью и своеобразием, или нарушает эффект окружающего языка. В общем, стиль одного автора не подходит другому; как в обществе, так и в литературе мы ожидаем, что у каждого человека будет «свой хороший сюртук», а не то, что он будет наряжаться в лохмотья другого. (а) Поэтому следует избегать архаических выражений. Эквиваленты могут иногда быть взяты из Шекспира, который является общим достоянием всех нас; но их нужно использовать экономно. Ибо, подобно некоторым другим людям гения елизаветинской и якобинской эпохи, он превзошел возможности языка, и многие из выражений, которые он ввел, были отложены и вышли из употребления. (b) Подобный принцип следует соблюдать при использовании Священного Писания. Обладая большей силой и красотой, чем другой язык, и религиозной ассоциацией, оно нарушает ровное течение стиля. Его можно использовать для воспроизведения в переводе причудливого эффекта какой-то античной фразы в оригинале, но редко; и при принятии оно должно иметь определенную свежесть и подходящее «окружение». Странно наблюдать, что наиболее эффективное использование фразеологии Писания возникает из применения его в смысле, не предназначенном автором. (c) Еще одно предостережение: метафоры различаются в разных языках, и переводчик часто будет вынужден заменять одну другой или перефразировать их, не давая слово за слово, а рассеивая по нескольким словам более концентрированную мысль оригинала. Греческий язык Платона часто выходит за рамки английского в своей образности: сравните «Законы», «Государство» и т. д. Или, опять же, современное слово, которое по существу является ближайшим эквивалентом греческого, может включать ассоциации, чуждые греческой жизни: например, «присяжные», «буржуазия». (d) Переводчик также должен предоставить выражения для философских терминов очень неопределенного значения на более определенном языке современной философии. И он не должен позволять несогласующимся элементам проникать в работу. Например, при переводе Платона было бы таким же анахронизмом навязывать ему чувство и дух иудейских или христианских Писаний или технические термины гегельянской или дарвиновской философии.

(7) Поскольку нет двух слов, являющихся точными эквивалентами (точно так же, как нет двух совершенно одинаковых листьев в лесу), ошибочной попыткой точности является всегда переводить одно и то же греческое слово одним и тем же английским словом. Нет причин, почему в Новом Завете должно всегда переводиться как «праведность», или как «завет». В таких случаях переводчику можно позволить использовать два слова — иногда, когда два значения встречаются в одном и том же отрывке, варьируя их через «или» — например, «наука» или «знание», «идея» или «класс», «рассудительность» или «благоразумие» — в том месте, где происходит изменение значения. Если переводы предназначены не для греческого ученого, а для широкого читателя, их худшим недостатком будет то, что они жертвуют общим эффектом и смыслом ради сверхточной передачи слов и оборотов речи.

(8) В английском языке нет такого рода литературы, который соответствовал бы греческому диалогу; и английский язык нелегко к нему адаптируется. Быстрота и резкость вопроса и ответа, постоянное повторение и т. д., которых Цицерон избегал в латыни (О дружбе), частое появление вводных слов, если бы они были воспроизведены в переводе, вызвали бы недовольство читателя. Греческий язык имеет более свободное и частое использование вопросительных предложений и обладает более страстным и эмоциональным характером, а потому с большей готовностью поддается форме диалога. Большинство так называемых английских диалогов — лишь жалкие подражания Платону, которые очень далеки от оригинала. Дыхание разговора, тонкая настройка вопроса и ответа, живая игра фантазии, сила изображения характеров — все это отсутствует в них. Но платоновский диалог — это драма, а не только диалог, центральной фигурой которого является Сократ, и есть исполнители поменьше: дерзость Фрасимаха, гнев Калликла и Анита, покровительственный стиль Протагора, самосознание Продика и Гиппия — все это часть развлечения. Чтобы воспроизвести этот живой образ, требуется такое же усилие, как и при переводе поэзии. Язык тоже более тонкого качества; простая прозаическая английская речь медленно поддается форме вопроса и ответа, и поэтому легкость разговора теряется, и в то же время диалектическая точность, с которой прочерчиваются шаги аргументации, склонна к ослаблению.

II. Во введения к диалогам были добавлены некоторые эссе по современной философии, а также по политической и социальной жизни. Основные темы, обсуждаемые в них, — это утилитаризм, коммунизм, кантовская и гегелевская философии, психология и происхождение языка. (В третьем издании также добавлены замечания по другим темам. Список наиболее важных из этих дополнений приведен в конце этого предисловия.)

Древняя и современная философия проливают свет друг на друга: но их следует сравнивать, а не смешивать. Хотя связь между ними иногда случайна, она часто реальна. Одни и те же вопросы обсуждаются ими в разных условиях языка и цивилизации; но в некоторых случаях сохранилось лишь слово, в то время как ничего или почти ничего от досократического, платоновского или аристотелевского значения не удержалось. Есть другие вопросы, знакомые современникам, у которых нет места в древней философии. Мир стал старше на две тысячи лет и расширил свой запас идей и методов рассуждения. И все же зародыш современного мышления найден в древнем, и мы можем претендовать на то, что унаследовали, несмотря на многие случайности времени и места, дух греческой философии. Однако нет непрерывного роста одного в другое, а есть новое начало, отчасти искусственное, отчасти возникающее из вопросов самого разума, а также получающее стимул от изучения древних сочинений.

Учитывая великие и фундаментальные различия, существующие в древней и современной философии, кажется лучшим, чтобы мы сначала изучали их отдельно и искали интерпретацию каждой, особенно древней, из нее самой, сравнивая автора с самим собой и с его современниками, а также с общим состоянием мысли и чувства, преобладавшим в его эпоху. После этого приходит более отдаленный свет, который они проливают друг на друга. Мы начинаем чувствовать, что у древних были те же мысли, что и у нас, те же трудности, которые характеризуют все периоды перехода, почти та же оппозиция между наукой и религией. Хотя мы не можем утверждать, что древняя и современная философия едины и непрерывны (как было с большей правдой утверждено относительно древней и современной истории), ибо они разделены интервалом в тысячу лет, все же они, кажется, повторяются в своего рода цикле, и мы удивлены, обнаружив, что новое всегда старо и что учение прошлого все еще имеет для нас смысл.

III. В предисловии к первому изданию я выразил твердое мнение, расходящееся с мнением мистера Грота, что так называемые «Письма Платона» являются подложными. Его друг и редактор, профессор Бэйн, считает, что я должен привести причины, почему я расхожусь с таким авторитетным лицом. Оставляя более полное обсуждение вопроса для другого места, я кратко защищу свое мнение следующими аргументами:—

(а) Потому что почти все письма, претендующие на то, что они относятся к классической эпохе греческой литературы, являются подделками. (Сравните сочинения Бентли (издание Дайса).) Из всех документов этот класс наименее вероятно сохранится и наиболее вероятно будет выдуман. Древний мир кишел ими; великие библиотеки стимулировали спрос на них; и в то время, когда не было регулярной публикации книг, они легко проникали в мир.

(b) Когда одно письмо из множества является подложным, остальные из серии не могут быть признаны подлинными, если нет каких-либо независимых оснований считать их таковыми: когда все, кроме одного, подложны, требуются неопровержимые доказательства подлинности этого одного: когда они все похожи по стилю или мотиву, как свидетели, которые соглашаются в одной и той же истории, они стоят или падают вместе. Но никто, даже мистер Грот, не стал бы утверждать, что все «Письма Платона» подлинны, и очень немногие критики думают, что более одного из них таково. И они явно все написаны из одного и того же мотива, будь то серьезного или только литературного. Также нет примера в греческой древности серии писем, непрерывных и в то же время совпадающих с последовательностью событий, растянутых на большое количество лет.

Внешняя вероятность против них, следовательно, огромна, и внутренняя вероятность не меньше: ибо они тривиальны и бессмысленны, лишены деликатности и тонкости, лишены единого прекрасного выражения. И даже если это предмет спора, не может быть спора о том, что в них найдено много плагиатов, неуместно заимствованных, что является общим признаком подделки. Они подражают Платону, который никогда не подражает ни самому себе, ни кому-либо другому; воспоминания о «Государстве» и «Законах» постоянно повторяются в них; они слишком похожи на него и в то же время слишком не похожи, чтобы быть подлинными (см. особенно Карстен, Commentio Critica de Platonis quae feruntur Epistolis). Они полны эготизма, самоутверждения, аффектации — пороков, которых Платон из всех писателей избегал больше всего и в которые он меньше всего был склонен впасть. Они изобилуют неясностями, неуместностями, солецизмами, плеоназмами, противоречиями, неловкостями конструкции, неправильным использованием слов. Они также содержат исторические ошибки, такие как утверждение относительно Гиппарина и Нисея, племянников Диона, о которых сказано, что они «были хорошо расположены к философии и вполне способны расположить ум своего брата Дионисия в том же направлении», в то время, когда им не могло быть более шести или семи лет — также глупые аллюзии, такие как сравнение Афинской империи с империей Дария, которые показывают дух, очень отличный от духа Платона; и ошибки в фактах, как, например, о Тридцати тиранах, которых автор писем, по-видимому, перепутал с некоторыми низшими магистратами, сделав их в общей сложности пятьдесят одним. Эти явные ошибки и абсурды абсолютно несовместимы с их подлинностью. И поскольку они, по-видимому, имеют общее происхождение, чем больше их изучают, тем больше они будут находить доказательств против самих себя. Седьмое, которое считается самым важным из этих писем, имеет сходство с Третьим и Восьмым и является таким же невозможным и противоречивым, как и остальные. Поэтому оно вовлечено в то же осуждение. — Окончательный вывод заключается в том, что ни Седьмое, ни какое-либо другое из них, при тщательном анализе, не может быть представлено как вышедшее из руки или ума Платона. Другие свидетельства о путешествиях Платона в Сицилию и ко двору Дионисия все они на несколько столетий позже событий, к которым они относятся. Ни один из дошедших до нас писателей не упоминает их раньше Цицерона и Корнелия Непота. Не кажется невозможным, что столь привлекательная тема, как встреча философа и тирана, однажды воображенная гением софиста, могла превратиться в роман, ставший знаменитым в Элладе и мире. Это могло создать один из туманов истории, подобно Троянской войне или легенде об Артуре, который мы не в состоянии пронзить. В эпоху Цицерона, и еще больше в эпоху Диогена Лаэртского и Апулея, вокруг личности Платона собралось много других легенд — больше путешествий, больше поездок к тиранам и пифагорейским философам. Но если, как мы соглашаемся с Карстеном в предположении, они являются подделкой какого-то ритора или софиста, мы не можем согласиться с ним в том, что они имеют какую-либо историческую ценность, тем более что нет ранних независимых свидетельств, которыми они подтверждались бы или с которыми их можно было бы сравнить.

IV. Есть еще один предмет, на который я должен кратко обратить внимание, чтобы не показалось, что я упустил его из виду. Доктор Генри Джексон из Тринити-колледжа, Кембридж, в серии статей, которые он внес в «Журнал филологии», выдвинул совершенно новое объяснение платоновских «Идей». Он предполагает, что в уме Платона они принимали, в разное время его жизни, две существенно разные формы: — более раннюю, которая встречается главным образом в «Государстве» и «Федоне», и более позднюю, которая появляется в «Теэтете», «Филебе», «Софисте», «Политике», «Пармениде», «Тимее». На первой стадии своей философии Платон приписывал Идеи всем вещам, во всяком случае всем вещам, которые имеют классы или общие понятия: он предполагал, что они существуют только через причастность к ним. В более поздних диалогах он больше не включал в них изготовленные изделия и идеи отношений, а ограничивал их «типами природы», и, убедившись, что многое не может быть частями единого, вместо идеи причастности к ним он подставил подражание им. Цитируя собственные выражения доктора Джексона, — «тогда как в период «Государства» и «Федона» предлагалось пройти через онтологию к наукам, в период «Парменида» и «Филеба» предлагается пройти через науки к онтологии»: или, как он повторяет почти теми же словами, — «тогда как в «Государстве» и в «Федоне» он мечтал пройти через онтологию к наукам, теперь он довольствуется тем, чтобы пройти через науки к онтологии».

Эта теория, как предполагается, основана на «Метафизике» Аристотеля, отрывке, содержащем отчет об идеях, который до сих пор ученые находили невозможным примирить с утверждениями самого Платона. Подготовка к новому отходу обнаруживается в «Пармениде» и в «Теэтете»; и говорится, что это выражено в другой форме через и в «Филебе». в «Филебе» — это принцип, который дает форму и меру; и в «Поздней теории» считается, что это или , которое превращает Бесконечное или Неопределенное в идеи. Они не являются ни , ни , а принадлежат к , которое причастно обоим.

При всем уважении к эрудиции и способностям доктора Джексона, я не могу согласиться с этой новомодной доктриной Идей, которую он приписывает Платону. У меня нет места, чтобы подробно входить в этот вопрос; но я кратко изложу некоторые возражения, которые, я думаю, являются фатальными для нее.

(1) Во-первых, основание его аргумента заложено в «Метафизике» Аристотеля. Но мы не можем аргументировать ни от «Метафизики», ни от любого другого философского трактата Аристотеля к диалогам Платона, пока не установим отношение, в котором его так называемые работы стоят к самому философу. Конечно, нет сомнений в огромном влиянии, оказанном на Грецию и на мир Аристотелем и его философией. Но, с другой стороны, почти каждый, кто способен понять предмет, признает, что его сочинения не дошли до нас в аутентичной форме, как большинство диалогов Платона. Сколько из них следует приписать собственной руке Аристотеля, сколько — его преемникам в перипатетической школе, — это вопрос, который никогда не был решен и, вероятно, никогда не может быть, потому что решение его зависит только от внутренних свидетельств. К «высоте этого великого аргумента» я не предлагаю восходить. Но один маленький факт, не нерелевантный для настоящего обсуждения, покажет, насколько безнадежна попытка объяснить Платона через сочинения Аристотеля. В главе «Метафизики», цитируемой доктором Джексоном, длиной около двух страниц формата октаво, встречается не менее семи или восьми ссылок на Платона, хотя ничего действительно соответствующего им нельзя найти в его дошедших до нас сочинениях: — поистине мелочь; но какой свет она проливает на характер всей книги, в которой они встречаются! Мы едва ли можем избежать вывода, что это не утверждения Аристотеля относительно Платона, а утверждения более позднего поколения аристотеликов относительно более позднего поколения платоников. (Сравните поразительное замечание великого Скалигера относительно «Большой этики»: — Haec non sunt Aristotelis, tamen utitur auctor Aristotelis nomine tanquam suo.)

(2) В собственных сочинениях Платона нет ни намека на то, что он осознавал, что внес какие-либо изменения в Учение об Идеях, подобные тем, которые приписывает ему доктор Джексон, хотя в «Государстве» платоновский Сократ говорит о «более длинном и более коротком пути» и о пути, по которому его ученик Главкон «не сможет следовать за ним»; также о пути Идей, которого он все еще придерживается, хотя он часто покидал его («Филеб», «Федон»), и хотя в более поздних диалогах и в «Законах» упоминание об Идеях исчезает, и Разум заявляет о своих правах («Филеб», «Законы»). Нет ни намека на то, что Платон имел в виду под «более длинным путем» («Государство») или «путем, по которому Главкон не смог следовать»; или об отношении Разума к Идеям. Можно было бы с правдой сказать, что концепция Идеи преобладает в первой половине диалогов, которая, согласно порядку, принятому в этой работе, заканчивается «Государством», а «концепция Разума» и способ выражения, более согласующийся с современной терминологией, — во второй половине. Но нет никаких оснований полагать, что теория Платона, или, скорее, его различные теории Идей, претерпели какие-либо определенные изменения в период его писательской деятельности. Они по существу те же в двенадцатой книге «Законов», что и в «Меноне» и «Федоне»; и поскольку «Законы» были написаны в последнее десятилетие его жизни, нет времени, к которому можно было бы отнести это изменение мнений. Это правда, что теория Идей принимает несколько различных форм, не просто более раннюю и более позднюю, в различных диалогах. Они личные и безличные, идеалы и идеи, существующие через причастность или через подражание, единые и многие, в разных частях его сочинений или даже в одном и том же отрывке. Они — универсальные определения Сократа и в то же время «более чем смертного знания» («Государство»). Но они всегда являются отрицаниями чувственного, материи, становления, частного: они всегда являются предметами знания, а не мнения; и они стремятся не к разнообразию, а к единству. Другие сущности или интеллекты сродни им, но не тождественны им, такие как разум, мера, предел, вечность, сущность («Филеб», «Тимей»): эти и подобные термины, по-видимому, выражают те же истины с другой точки зрения и принадлежат к той же сфере, что и они. Но мы не вправе поэтому пытаться отождествлять их, так же как и полностью противопоставлять их. Великие оппозиции чувственного и интеллектуального, неизменного и преходящего, в какой бы форме слов они ни выражались, всегда поддерживаются у Платона. Но меньшие логические различия, как мы бы их назвали, будь то онтологии или предикации, которые беспокоили досократическую философию и вышли на первый план у Аристотеля, обсуждаются и объясняются по-разному. До сих пор мы признаем непоследовательность у Платона, но не более того. Он жил в эпоху до того, как логика и система полностью пропитали язык, и поэтому мы не должны всегда ожидать найти у него систематическое упорядочение или логическую точность: — «poema magis putandum». Но он всегда верен своему собственному контексту, тщательное изучение которого более ценно для интерпретатора, чем все комментаторы и схолиасты вместе взятые.

(3) Выводы, к которым пришел д-р Джексон, таковы, каких и следовало ожидать от его метода работы. Ибо он берет слова без учета их связи и соединяет различные части диалогов чисто произвольным образом, хотя нет никаких указаний на то, что автор намеревался объединить эти два отрывка, или что, когда он, по-видимому, экспериментирует с различными точками зрения, с которых можно рассматривать предмет философии, он тайно разрабатывает систему. При таком использовании языка любые посылки можно привести к любому выводу. Я не из тех, кто верит, что Платон был мистиком или имел скрытые смыслы; я также не согласен с д-ром Джексоном в том, что «когда он точен и догматичен, он обычно умудряется внести элемент неясности в изложение» (J. of Philol.). Великий мастер языка писал настолько ясно, насколько мог, в эпоху, когда умы людей были омрачены спорами, а философские термины еще не приобрели фиксированного значения. Я только что сказал, что Платона следует интерпретировать через его контекст; и я не отрицаю, что в некоторых отрывках, особенно в «Государстве» и «Законах», контекст находится на большем расстоянии, чем это было бы допустимо для современного писателя. Но мы не имеем права связывать отрывки из разных частей его сочинений или даже из одного и того же произведения, которые он сам не соединил. Мы не можем аргументировать от «Парменида» к «Филибу» или от любого из них к «Софисту», или предполагать, что «Парменид», «Филиб» и «Тимей» были «написаны одновременно» или «предназначались для изучения в том порядке, в котором они здесь названы» (J. of Philol.). Мы не имеем права связывать утверждения, которые лишь случайно схожи. Также небезопасно для автора теории о древней философии аргументировать тем, что произойдет, если его утверждения будут отвергнуты. Ибо эти последствия, возможно, никогда не приходили в голову самому древнему писателю; и весьма вероятно, что это современные последствия, которые не были бы поняты им. «Я не могу думать, — говорит д-р Джексон, — что Платон изменил бы свои мнения, но нигде не объяснил бы характер этого изменения». Но разве не гораздо более невероятно, что он изменил бы свои мнения и не заявил бы в недвусмысленной манере, что самый существенный принцип его философии был пересмотрен? Правда, некоторые диалоги, такие как «Государство» и «Тимей», или «Теэтет» и «Софист», или «Менон» и «Апология», содержат аллюзии друг на друга. Но эти аллюзии поверхностны и, за исключением случая с «Государством» и «Законами», не имеют философского значения. Они не затрагивают сущность работы. Можно заметить далее, что несколько диалогов, таких как «Федр», «Софист» и «Парменид», имеют более одного предмета. Но из этого не следует, что Платон намеревался сделать один диалог продолжением другого, или что он начинает заново в одном диалоге предмет, который оставил незавершенным в другом, или что даже в одном и том же диалоге он всегда намеревался связать две части друг с другом. Мы не можем аргументировать от случайного утверждения, найденного в «Пармениде», к другим утверждениям, которые встречаются в «Филибе». Гораздо вернее его собственная манера описана им самим, когда он говорит, что «слова пластичнее воска» («Государство») и «куда дует ветер, туда следует и аргумент». Диалоги Платона подобны поэмам, изолированным и отдельным произведениям, за исключением тех случаев, когда сам автор указывает на их намеренную последовательность.

Именно этот метод извлечения отрывков из контекста и помещения их в новую связь, когда они, по-видимому, подтверждают предвзятую теорию, является недостатком процедуры д-ра Джексона. Его можно сравнить, хотя это и не совсем то же самое, с методом, который практиковали Отцы Церкви, иногда называемым «мистическим толкованием Писания», в котором изолированные слова отделяются от контекста и получают любой смысл, который может подсказать фантазия толкователя. Это сродни методу, используемому Шлейермахером для расположения диалогов Платона в хронологическом порядке в соответствии с тем, что он считает истинным расположением идей, содержащихся в них. (Д-р Джексон также склонен, построив теорию, делать хронологию сочинений Платона зависимой от нее (см. J. of Philol. и др.). Это также может быть проиллюстрировано изобретательностью тех, кто использует символы, чтобы найти в Шекспире скрытый смысл. Во всех трех случаях ошибка почти одна и та же: слова вырываются из их естественного контекста и, таким образом, лишаются какого-либо реального смысла.

(4) Согласно «Поздней теории» д-ра Джексона, Идеи Платона, которые когда-то рассматривались как summa genera всех вещей, теперь должны объясняться как Формы или Типы только некоторых вещей — то есть природных объектов: мы постигаем их несовершенно, но всегда тщетно стремимся иметь о них более совершенное представление. Он говорит (J. of Philol.), что «Платон надеялся путем изучения серии гипотетических или предварительных классификаций прийти к такой, в которой распределение видов в природе представлено приблизительно, и таким образом приблизительно достичь познания идей. Но в то время как в «Государстве» и даже в «Федоне», хотя и с меньшей надеждой, он стремился превратить свои предварительные определения в окончательные, прослеживая их связь с summum genus, (греч.), в «Пармениде» его стремления менее амбициозны» и так далее. Но где д-р Джексон находит хоть какое-то подобное представление у Платона или где-либо в древней философии? Не является ли это анахронизмом, любезным современному физику-философу и тем более приемлемым, что он, кажется, образует связь между древней и современной философией, а также между физической и метафизической наукой; но на самом деле бессмысленным?

(5) Этой «Поздней теории» Идей Платона я противопоставляю авторитет профессора Целлера, который утверждает, что ни один из отрывков, на которые ссылается д-р Джексон («Теэтет», «Филиб», «Тимей», «Парменид»), «в малейшей степени не доказывает его правоту»; и что во втором классе диалогов, в которых предполагается наличие «Поздней теории идей», так же ясно, как и в первом, признаются Идеи не только природных объектов, но и свойств, отношений, произведений искусства, отрицательных понятий («Теэтет», «Парменид», «Софист»); и что то, что д-р Джексон выделяет как первый класс диалогов, в отличие от второго, в равной степени утверждает или подразумевает, что отношение вещей к Идеям является как участием в них, так и подражанием им (резюме профессора Целлера его собственного обзора д-ра Джексона, Archiv fur Geschichte der Philosophie).

В заключение я могу заметить, что в сочинениях Платона есть как единство, так и рост и развитие; но мы не должны навязывать ему ни систему, ни технический язык.

Баллиол-колледж, октябрь 1891 г.

ПРИМЕЧАНИЕ

Основные дополнения к Введениям в Третьем издании состоят из Эссе по следующим темам:—

1. Язык.

2. Упадок греческой литературы.

3. «Идеи» Платона и современная философия.

4. Мифы Платона.

5. Отношение «Государства», «Политика» и «Законов».

6. Легенда об Атлантиде.

7. Психология.

8. Сравнение «Законов» Платона со спартанскими и афинскими законами и институтами.

ХАРМИД.

ВВЕДЕНИЕ.

Предметом «Хармида» является рассудительность или (греч.), специфически греческое понятие, которое также может быть передано как Умеренность (ср. Циц. Tusc. «(греч.), quam soleo equidem tum temperantiam, tum moderationem appellare, nonnunquam etiam modestiam.»), Скромность, Благоразумие, Мудрость, не исчерпывая при этом всеми этими терминами различные ассоциации слова. Его можно описать как «mens sana in corpore sano», гармонию или надлежащую пропорцию высших и низших элементов человеческой природы, которая «делает человека хозяином самому себе», согласно определению из «Государства». В прилагаемом переводе слово в разных местах передано либо как Рассудительность, либо как Мудрость, в зависимости от того, чего требовала связь: ибо в философии Платона (греч.) все еще сохраняет интеллектуальный элемент (как Сократ также, говорят, отождествлял (греч.) с (греч.): Ксеноф. Mem.) и еще не отнесено к сфере моральной добродетели, как в «Никомаховой этике» Аристотеля.

Прекрасного юношу Хармида, который также является самым рассудительным из людей, Сократ спрашивает: «Что такое рассудительность?» Он отвечает характерно: (1) «Тихость». «Но рассудительность — вещь прекрасная и благородная; а тихость во многих или большинстве случаев не столь прекрасна, как быстрота». Он пробует снова и говорит (2), что рассудительность — это скромность. Но это снова отбрасывается софистическим применением Гомера: ибо рассудительность — это хорошо, так же как и благородно, а Гомер объявил, что «скромность — не благо для нуждающегося человека». (3) Еще раз Хармид делает попытку. На этот раз он дает определение, которое слышал и о котором Сократ предполагает, что автором должен быть Критий: «Рассудительность — это делать свое дело». Но ремесленник, который делает чужие сапоги, может быть рассудительным, и все же он не делает своего дела; и рассудительность, определенная таким образом, противоречила бы разделению труда, которое существует в каждом рассудительном или хорошо упорядоченном государстве. Как объяснить эту загадку?

Критий, который занимает место Хармида, в своем ответе проводит различие между «созиданием» и «деланием» и с помощью неправильно примененной цитаты из Гесиода приписывает словам «делать» и «работа» исключительно хороший смысл: рассудительность — это делать свое дело; — (4) это делать добро.

Все еще не хватает элемента знания, который Критий охотно готов признать по предложению Сократа; и в духе Сократа и греческой жизни в целом предлагает в качестве пятого определения: (5) Рассудительность — это самопознание. Но все науки имеют предмет: число — предмет арифметики, здоровье — медицины; что является предметом рассудительности или мудрости? Ответ таков: (6) Рассудительность — это знание того, что человек знает, и того, чего он не знает. Но это противоречит аналогии; нет зрения зрения, а только видимых вещей; нет любви любви, а только прекрасных вещей; как же тогда может быть знание знания? То, что старше, тяжелее, легче, является старше, тяжелее и легче чего-то другого, а не самого себя, и это, по-видимому, верно для всех относительных понятий — объект отношения находится вне их; во всяком случае, они могут иметь отношение только к самим себе в форме этого объекта. Существуют ли какие-либо такие случаи рефлексивного отношения или нет, и является ли тот вид знания, который мы называем Рассудительностью, этой рефлексивной природой, еще предстоит определить великому метафизику. Но даже если знание может познавать само себя, как знание того, что мы знаем, подразумевает знание того, чего мы не знаем? Кроме того, знание — это лишь абстракция, и оно не сообщит нам о каком-либо конкретном предмете, таком как медицина, строительство и тому подобное. Оно может сказать нам, что мы или другие люди что-то знаем, но никогда не сможет сказать нам, что именно мы знаем.

Допуская, что существует знание того, что мы знаем, и того, чего мы не знаем, которое послужило бы правилом и мерой всех вещей, все же не было бы пользы в этом; и знание, которое дает рассудительность, должно быть такого рода, которое принесет нам пользу; ибо рассудительность — это благо. Но это универсальное знание не ведет к нашему счастью и благу: единственный вид знания, который приносит счастье, — это знание добра и зла. На это Критий отвечает, что наука или знание добра и зла, и все другие науки, регулируются высшей наукой или знанием знания. Сократ отвечает, снова разделяя абстрактное и конкретное, и спрашивает, как это знание способствует счастью таким же определенным образом, каким медицина способствует здоровью.

И теперь, после всех этих уступок, которые на самом деле недопустимы, мы все так же далеки от установления природы рассудительности, которую Хармид уже открыл, и поэтому ему лучше оставаться при знании, что чем он рассудительнее, тем счастливее будет, и не беспокоить себя спекуляциями Сократа.

В этом диалоге можно отметить (1) Греческий идеал красоты и добра, видение прекрасной души в прекрасном теле, реализованное в прекрасном Хармиде; (2) Истинное понимание медицины как науки о целом, а не только о частях, и о разуме, а не только о теле, что игриво намекается в истории о фракийце; (3) Склонность эпохи к словесным различиям, которые здесь, как в «Протагоре» и «Кратиле», приписываются изобретательности Продика; и к толкованиям или, скорее, пародиям на Гомера или Гесиода, которые в высшей степени характерны для Платона и его современников; (4) Зародыш этического принципа, содержащийся в понятии, что рассудительность — это «делать свое дело», которое в «Государстве» (таков изменчивый характер платоновской философии) дается как определение не рассудительности, а справедливости; (5) Нетерпение, проявляемое Сократом к любому определению рассудительности, в которое не включен элемент науки или знания; (6) Начало метафизики и логики, подразумеваемое в двух вопросах: может ли существовать наука о науке, и является ли знание того, что ты знаешь, тем же самым, что и знание того, чего ты не знаешь; а также в различии между «что ты знаешь» и «что ты знаешь» (греч.); здесь также первая концепция абсолютной самоопределяющейся науки (права которой, однако, оспариваются Сократом, который спрашивает cui bono?), а также первое предположение о трудности абстрактного и конкретного, и одно из самых ранних предвосхищений отношения субъекта и объекта, и субъективного элемента в знании — «богатый пир» метафизических вопросов, в котором мы «вкушаем многое». (7) И все же разум Платона, ухватившись на мгновение за эти тени будущего, быстро отвергает их: так рано он пришел к выводу, что не может быть науки, которая была бы «наукой ни о чем» («Парменид»). (8) Концепция науки о добре и зле также впервые встречается здесь, предвосхищение «Филиба» и «Государства», а также моральной философии в более поздние века.

Драматический интерес диалога главным образом сосредоточен на юном Хармиде, с которым Сократ беседует в добром духе старшего. Его детская простота и искренность противопоставлены диалектическим и риторическим искусствам Крития, который является взрослым человеком мира, имеющим налет философии. Никакого намека не дается, ни здесь, ни в «Тимее», на позор, который прилипает к имени последнего в афинской истории. Он просто культурный человек, который, подобно своему родственнику Платону, облагорожен связью своей семьи с Солоном («Тимей») и был последователем, если не учеником, как Сократа, так и софистов. В споре он не несправедлив, если сделать скидку на легкую риторическую склонность и естественное желание сохранить свою репутацию в компании; он иногда ближе к истине, чем Сократ. Ничто в его языке или поведении не является неподобающим для опекуна прекрасного Хармида. Его любовь к репутации характерно греческая и контрастирует со смирением Сократа. Также и в самом Хармиде мы не находим никакого сходства с Хармидом из истории, за исключением, возможно, скромной и замкнутой натуры, которая, согласно Ксенофонту, в одно время его жизни мешала ему выступать в Собрании («Воспоминания»); и мы удивлены, услышав, что, подобно Критию, он впоследствии стал одним из тридцати тиранов. В диалоге он — образец добродетели и поэтому не нуждается в чарах, которые Сократ не в состоянии применить. С юношеской наивностью, храня свой секрет и входя в дух Сократа, он наслаждается разоблачением своего старшего и опекуна Крития, в котором легко угадывается автор определения, которое он так заинтересован поддерживать. Предыдущее определение, «Рассудительность — это делать свое дело», предполагается заимствованным Хармидом у другого; и когда исследование становится более абстрактным, он вытесняется Критием («Теэтет», «Евтидем»). Сократ сохраняет свою привычную иронию до конца; он находится по соседству с несколькими великими истинами, которые он рассматривает в различных светах, но всегда, либо подвергая их проверке здравым смыслом, либо требуя слишком большой точности в использовании слов, сворачивает с них и в конце концов не приходит ни к какому выводу.