«Детская литература: Учебное пособие для учителей и педагогических классов»

Последний бык, как оказалось, стоял рядом, но немного в стороне. Он до сих пор игнорировал свою утреннюю порцию. Он не был голоден. И, более того, он скорее не одобрял сено, потому что от него сильно пахло враждебным человеком. Тем не менее он очень четко признавал его своей собственностью, которую нужно съесть, когда он почувствует желание съесть ее. Его гнев, таким образом, был равен только его изумлению, когда он увидел, как дерзкий серый хобот маленького слона просунулся внутрь и хладнокровно угостился. На мгновение он забыл сделать хоть что-нибудь по этому поводу. Но когда, несколько секунд спустя, этот длинный, вьющийся хобот Бонга снова просунулся и присвоил еще одну связку теперь уже драгоценного сена, возмущенный владелец зашевелился. С резким ревом, который был больше похож на кашель или хрюканье, чем на рев, он бросился вперед и попытался прижать вторгшийся хобот к земле.

С испуганной поспешностью Бонг убрал хобот, но как раз вовремя, чтобы спасти его от увечья. На мгновение он замер, держа конечность высоко в воздухе, озадаченный тем, что казалось ему такой необоснованной атакой. Затем его маленькие блестящие глаза начали пылать, и он пронзительно затрубил от гнева. В следующее мгновение, перегнувшись через забор, он опустил хобот на горб Последнего быка с таким ужасным ударом, похожим на удар цепа, что огромный буйвол споткнулся вперед на колени.

Он снова встал в одно мгновение и безумно бросился на неумолимую сталь, которая отделяла его от врага. Бонг на секунду заколебался, затем, перегнувшись через забор еще раз, злобно схватил Последнего быка за основание рогов и попытался свернуть ему шею. Это предприятие, однако, было слишком даже для титанических сил слона, ибо величайшая сила Последнего быка заключалась в мышцах его тяжелой и жилистой шеи. Неистовствуя и ревя, он метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь вырваться из той непонятной, змееподобной штуки, которая вцепилась в него. Бонг, дико трубя, уперся широко расставленными столбами ног, и между ними казалось, что стальной забор должен рухнуть под такими катастрофическими ударами, которые он испытывал. Но шумное насилие битвы вскоре привело к ее окончанию. Пришел удивленный, но сердитый отряд смотрителей и остановил ее, а Бонг, который явно казался агрессором, был в глубоком позоре отправлен в свое стойло.

Последний бык был унижен. В этой стычке произошло то, чего он никак не мог понять; и хотя, помимо боли в шее и плечах, он физически не чувствовал себя хуже, он, тем не менее, имел чувство, что был побежден, что с ним обошлись с позором, несмотря на тот факт, что именно его враг, а не он, ушел с поля боя. В течение нескольких дней он носил подавленный вид и кротко держался со своими послушными коровами. Затем его старая, горькая угрюмость взяла свое, и он возобновил свои одинокие раздумья на вершине холмика.

Когда наступили зимние штормы, у Последнего быка было обыкновение позволять загонять себя с наступлением темноты, вместе с остальным стадом, в теплый и просторный сарай для буйволов. Но этой зимой он создавал такие трудности с тем, чтобы войти, что в конце концов Пейн постановил, что он должен поступать по-своему и оставаться снаружи. «Это не причинит ему вреда и может охладить его горячую кровь!» — было решением смотрителя. Поэтому дверь оставили открытой, и Последний бык входил или воздерживался, в зависимости от своей прихоти. Было замечено, однако, — и это задело струну ответного сочувствия в воображаемом темпераменте равнинного жителя, — что, хотя в обычные ночи он мог войти и остаться со стадом под укрытием, в ночи сильного шторма, если буря дула с запада или северо-запада, Последний бык обязательно оказывался на голом холмике, чтобы встретить ее лицом к лицу. Когда мелкий ледяной дождь или колючий дождь проносились мимо него, наполняя его ноздри холодом, пропитывая его свалявшуюся гриву и хлеща по его суженным глазам, какие видения проносились через его встревоженный, полупонимающий мозг, никто не может знать. Но Пейн, с пониманием, рожденным сочувствием и общей родной почвой, заметив его темную тушу под темным низким небом, имел обыкновение заявлять, что он знает. Он говорил, что глаза Последнего быка различали, черные под ураганом, но странно освещенные вспышкой острых рогов, вращающихся глаз и пенящихся ноздрей, бесконечные и бесчисленные стада буйволов, с равнинным волком, крадущимся на их флангах, проходящих, проходящих на юг в окончательную тьму. В реве ветра, заявлял Пейн, Последний бык, там, в ночи, слушал топот всех этих исчезнувших стад. И хотя другие смотрители настаивали друг другу, совершенно конфиденциально, что их начальник несет много чепухи об «этом злом старом буйволе», они, тем не менее, постепенно стали смотреть на Последнего быка с своего рода трепетом и относиться к его угрюмым прихотям как к привилегированным.

Случилось так, что той зимой люди прокладывали железнодорожный туннель под углом парка. Туннель проходил на коротком расстоянии под передней частью ареала Последнего быка и проходил близко к живописному коттеджу, занятому Пейном и двумя его помощниками. В этом месте уровень парка был низким, и слой земли над крышей туннеля был тонким.

Наступило воскресное послеобеденное время, после дней дождя и пронизывающей январской оттепели, когда солнце и воздух объединились, чтобы обмануть землю иллюзией весны. Почки и плесень дышали апрелем, и веселые толпы стекались в парк, чтобы максимально использовать временный отпор зимы. Как раз когда все было в самом разгаре, с детскими голосами, кричащими повсюду, как скворцы, и Бонгом, маленьким слоном, добродушно раскачивающимся по широкой белой дорожке со всей нагрузкой, которую он мог уместить на своей спине, раздался зловещий толчок и грохот, похожий на первый толчок землетрясения, который пронесся вдоль передней части ареала Последнего быка.

С верным инстинктом Бонг повернул назад и помчался со своими юными подопечными прочь через луг. Толпы, едва понимая, от чего они бегут, с криками, воплями и бледными лицами последовали примеру слона. Мгновение спустя, с глухим грохотом, вдоль всей передней части ареала земля просела в туннель, увлекая за собой полдюжины панелей ненавистного забора Последнего быка.

Почти в одно мгновение паника толпы улеглась. Каждый понял, что именно произошло. Более того, благодаря своевременной тревоге Бонга, каждый успел вовремя убраться с дороги. Весь страх перед землетрясением был снят, толпа жадно стекалась обратно, чтобы заглянуть вниз в разрушенный туннель, который теперь представлял собой своего рода зияющую, хаотичную канаву, с боками в некоторых местах крутыми, а в других — неровно наклонными. Толпа шумела от возбужденного интереса и облегчения от того, что так чисто спаслась. Разлом прошел прямо под одним углом коттеджа смотрителей, оторвав часть фундамента и слегка сдвинув конструкцию в сторону, не опрокинув ее. Пейн, который был в середине своего воскресного туалета, вышел на свое перекошенное крыльцо, полураздетый и с кисточкой для бритья, покрытой пеной, в руке. Он бросил один взгляд на ущерб, который был нанесен, затем нырнул обратно в дом, чтобы набросить одежду, одновременно подавая сигнал тревоги для смотрителей в других частях парка.

Последний бык, который стоял на своем холмике, спиной к толпам, развернулся в изумлении от тяжелого звука обвала. Несколько минут он угрюмо смотрел, не понимая ситуации. Затем очень медленно до него дошло, что стены его тюрьмы пали. Да, конечно, там наконец лежал его путь к свободе, его путь к великим открытым пространствам, по которым он немо и смутно тосковал. С величественной неторопливостью он зашагал вниз со своего холмика, чтобы исследовать.

Но вскоре другая мысль пришла в его медленный ум. Он увидел шумные толпы, стекающиеся обратно и выстраивающиеся вдоль края пропасти. Это были его враги. Они приходили, чтобы помешать ему. Ужасное безумие хлынуло по всем его венам. Он проревел дикое предупреждение и с грохотом понесся по полю, носом к земле, темный, гористый, неотразимый.

Толпа закричала и отпрянула. «Он не может перебраться!» — кричали некоторые. Но другие кричали: «Может! Он идет! Спасайтесь!» И с визгами они дико разбежались по открытому пространству, направляясь к киоскам, павильонам, деревьям, всему, что казалось обещающим укрытие или защиту от этой надвигающейся гибели.

На краю пропасти — в этом месте образующей не настоящий обрыв, а разбитый склон — Последний бык почти не остановился. Он бросился вниз, перекатился в обломках, мгновенно снова поднялся на ноги и пошел пахать и фыркать вверх по противоположному крутому склону. Когда его колоссальный лоб, свалявшийся с грязью, вырисовывался над краем, его маленькие глаза вращались и пылали, а пена летела из его красных ноздрей, он представлял собой настоящий кошмар ужаса для тех беглецов, которые осмеливались оглядываться назад.

Преодолев край, он остановился. Было так много врагов, что он не знал, кого преследовать первым. Но прямо перед собой, в самой середине открытого пространства и далеко от любого укрытия, он увидел сгрудившуюся группу детей и нянь, бегущих беспомощно и бесцельно. Пронзительные крики доносились из группы, которая танцевала цветами: алым, желтым, синим и ярко-розовым. Для безумного буйвола это были самые заметные и самые громкие из его врагов, а значит, самые опасные. С ревом он закинул хвост прямо в воздух и бросился в погоню за ними.

Ужасающая тишина наступила на несколько ударов сердца по всему полю. Затем с разных сторон появились сотрудники в форме, бегущие и отчаянно кричащие, чтобы отвлечь внимание быка. Из бегущих групп выскочили люди в черных пальто, вооруженные только своими тростями, и бросились отчаянно защищать стайку детей, которые теперь, в крайности своего ужаса, падали, когда бежали. Некоторые няни бежали далеко впереди, в то время как другие, верные, с глазами, вылезающими из орбит, хватали своих маленьких подопечных и продолжали бороться под бременем.

Последний Бык был уже на полпути через пространство, отделявшее его от врагов. Земля дрожала под его тяжелым галопом. В этот момент Пейн вновь появился на полуразрушенном крыльце.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: никого нет достаточно близко, чтобы вмешаться. С суровым и скорбным лицом он поднял смертоносный «Винчестер» калибра .405, который вынес с собой. Он прицелился в точку прямо за могучим плечом Последнего Быка.

Бездымный порох отозвался коротким, ядовитым выстрелом, совсем не похожим на шумный гул черного пороха. Последний Бык споткнулся. Но, мгновенно оправившись, он бросился вперед. Он был ранен и чувствовал, что это дело рук тех бегущих врагов. Тень недоумения легла на лицо Пейна. Он выстрелил снова. На этот раз он не промахнулся. Тяжелая экспансивная пуля прошла прямо сквозь кости, мышцы и сердце, и Последний Бык рухнул вперед на голову, пропахав дерн на несколько ярдов. Когда его безумные глаза подернулись пеленой и смягчились, он, возможно, увидел в последний раз — или так хотел бы заставить нас верить убивший его скорбящий смотритель — как бескрайние равнины разворачиваются под диким небом, а сонмы его исчезнувших сородичей уходят в темноту.

РАЗДЕЛ X

ЦИКЛЫ РОМАНОВ И ЛЕГЕНДЫ

БИБЛИОГРАФИЯ

Baldwin, James, The Story of Roland. The Story of Siegfried.

Baring-Gould, Sabine, Curious Myths of the Middle Ages.

Becquer, G. A., Romantic Legends of Spain.

Canton, W. V., Child's Book of Saints.

Cervantes-Saavedra, Miguel de, Don Quixote. [In translation, or as retold by Havell or Parry.]

Church, Alfred J., Stories from the Iliad. Stories from the Odyssey. Heroes of Chivalry and Romance. Stories of Charlemagne and the Twelve Peers of France.

Colum, Padraic, The Adventures of Odysseus and the Tale of Troy.

Crommelin, Emeline G., Famous Legends.

Darton, F. J. H., Wonder Book of Old Romance.

Farrington, Margaret V., Tales of King Arthur.

Finnemore, John, The Story of Robin Hood and His Merry Men.

Guerber, H. A., Legends of the Middle Ages.

Guest, Lady Charlotte, The Mabinogion.

Herbertson, Agnes G., Heroic Legends.

Homer, Iliad. [Prose translation by Lang, Leaf, and Myers; poetic by Bryant.]

Homer, Odyssey. [Prose translation by George H. Palmer; poetic by Bryant.]

Hull, Eleanor, The Boys' Cuchulain: Heroic Legends of Ireland.

Lamb, Charles, The Adventures of Ulysses.

Lane, E. W., Arabian Nights' Entertainments.

Lang, Andrew, A Book of Romance.

Lanier, Sidney, The Boy's King Arthur. The Boy's Mabinogion.

MacLeod, Mary, King Arthur and His Noble Knights.

Marshall, H. E., The Story of William Tell. The Story of Roland.

Marvin, Frank S. (and others), Adventures of Odysseus.

Morris, William, Sigurd, the Volsung.

Newbolt, Henry, Stories from Froissart.

Pyle, Howard, Stories of King Arthur and His Knights. Some Merry Adventures of Robin Hood.

Plummer, Mary W., Stories from the Chronicle of the Cid.

Ragozin, Z. A., Frithjof and Roland. Siegfried and Beowulf.

Rolleston, T. W., High Deeds of Finn.

Scudder, Horace E., The Book of Legends.

Tappan, Eva March, Robin Hood: His Book.

Tennyson, Alfred, The Idylls of the King.

Warren, Maude Radford, King Arthur and His Knights. Robin Hood and His Merry Men.

Wilson, C. D., Story of the Cid for Young People.

РАЗДЕЛ X. ЦИКЛЫ РОМАНОВ И ЛЕГЕНДЫ

ВВЕДЕНИЕ

Включаемый материал. Заголовок, принятый для этого раздела, используется несколько свободно, чтобы охватить те многочисленные и разнообразные собрания историй, которые с течением времени постепенно объединялись в так называемые циклы, сплоченные вокруг какой-либо центральной фигуры или с помощью той или иной структуры. Таким образом, в его сферу попадают серии историй, составляющие греческую «Одиссею», англосаксонский «Беовульф», финскую «Калевалу» и другие национальные эпосы. Сюда войдут истории, сосредоточенные вокруг короля Артура, Зигфрида, Роланда, Сида, Александра, Карла Великого, Робин Гуда и Лиса Рейнеке. Помимо всех этих циклов и им подобных, существует огромный корпус отдельных легенд о людях и местах, примером которых служит «Гордый король», которые кажутся почти самостоятельными произведениями. Обширный корпус восточных историй, известный как «Тысяча и одна ночь», также помещен здесь, как и «Дон Кихот» Сервантеса. Последнее включение может показаться нарушением даже широкого охвата заголовка, поскольку «Дон Кихот» — это, безусловно, один из величайших мировых шедевров современности, написанный известным автором. Но эта книга, в конце концов, представляет собой цикл приключений с центральной фигурой, не сильно отличающийся от рыцарских циклов, и, поскольку принято считать, что она возникла с целью юмористической сатиры на рыцарские романы, ее можно допустить в связи с ними.

Место для таких историй. Ребенок в своем развитии вскоре перерастает период, когда старые сказки и их современные аналоги удовлетворяют его потребности. Он вступает в период поклонения героям, когда требует не только мужества и доблести в грандиозных масштабах, но и самоотречения ради столь же величественного и бескорыстного служения великим целям. В сознании ребенка нет ничего фантастического в рыцарских представлениях о вежливости, дружбе и всех высоких личных идеалах. Это естественная пища для его ума. Он не потерпит ничего низкого или нечистого. Грубо говоря, кажется, что время наибольшего интереса к таким историям приходится примерно на четвертый, пятый и шестой классы. К концу этого периода он уже значительно продвигается к интересу к реальным мужчинам и женщинам из истории, к более реалистичному и практическому пониманию проблем человеческой жизни.

Проблемы выбора и адаптации. Богатство доступного материала настолько велико, что приводит в замешательство. До сих пор нет общего согласия относительно того, какие именно истории лучше всего подходят для наших целей, нет его и в вопросе о том, где следует использовать конкретные истории. Адапторы и рассказчики сильно расходятся во взглядах на эти вопросы. Очевидно, что от молодых учителей нельзя ожидать знания этой обширной области во всех деталях. Спасительный факт заключается в том, что учителя вряд ли совершат ошибку, используя любую историю, которая пробудила их собственный интерес и энтузиазм и которую по этой причине они смогут представить в простой и яркой форме. Имея в виду начинающего учителя, мы предлагаем следующие конкретные рекомендации:

1. Беовульф. Неопытный учитель найдет великолепную версию, «История Беовульфа», готовую в книге Уайча «Некоторые великие истории и как их рассказывать». Чтобы работать с полным эпосом, используйте любой из переводов Чайлда, Тинкера, Гаммера или Холла. «Возможно, не будет преувеличением утверждать... что в своем возвышенном духе, своей силе и искренности... он отражает черты, характерные для англоговорящих людей во всем мире».

2. Король Артур. Окончательным источником должен быть «Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори, представленный на следующих страницах под номерами 401, 402 и 403. Некоторые отрывки из Мэлори следует прочитать классу. Рекомендации по методу работы с историями см. у Уайча, как указано выше, где есть прекрасная краткая версия. В книге «Король Артур и его рыцари» миссис Уоррен (Мод Рэдфорд) можно найти хорошую рабочую версию всего цикла. «...В деликатности чувств, в уважении к женщинам, в вежливости к другу и врагу артуровская история предвосхитила многое из того, что есть самого мягкого и лучшего в современной цивилизации».

3. Робин Гуд. Обратитесь сразу к одной из простых прозаических версий истории. Удовлетворительными являются версии мисс Таппан, миссис Уоррен или Говарда Пайла (более короткая версия). По мере появления времени и возможности читайте простые старинные баллады, которые являются источником истории о «веселом» Шервуде. «Если когда-либо стихи и бичевали зло с улыбкой, то это именно они. Солнце ярко светит над головой; это хороший мир, чтобы в нем жить, его несправедливости исправляются, и сами его невзгоды в конечном итоге принесут более счастливые времена».

4. Несколько историй о Роланде, Зигфриде, Сиде, Карле Великом и других могут быть использованы учителями, которые имели возможность познакомиться с этими великими фигурами или имеют доступ к некоторым авторитетам, перечисленным в библиографии. С этим материалом работать сложнее, чем с уже обсужденным, и его вполне можно использовать экономно, если не опустить вовсе. Для общего собрания легенд идеалом в плане выбора и метода представления является «Книга легенд» Скуддера (№ 412). Из «Тысячи и одной ночи» используйте «Али-Бабу и сорок разбойников» (№ 398), «Аладдина и волшебную лампу» и «Истории Синдбада-морехода». Почти любая из доступных версий будет удовлетворительной. Что касается «Лиса Рейнеке», то единственная адаптация, представляющая историю в довольно хорошей форме для детей, — это адаптация, сделанная сэром Генри Коулом, доступная в редакции Джозефа Джейкобса (№ 399 и 400). Возможно, в этом тексте (№ 405–411) приведено столько «Дон Кихота», сколько учителя могут использовать. Полный перевод является удовлетворительным источником для этой истории, хотя сокращенные формы Хавелла или Пэрри восхитительны.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

Большинство книг по рассказыванию историй содержат обсуждения лучших способов работы с романным материалом. Особенно ценны в этой связи Уайч «Великие истории и как их рассказывать» и Лайман «Рассказывание историй». Для получения научных, но не слишком сложных книг, дающих перспективу всей области, см. У. У. Лоуренс «Средневековая история и начала социальных идеалов англоговорящих людей» или У. П. Кер «Эпос и роман». Обратитесь к Макклинтоку, «Героические сказания и романы», «Литература в начальной школе», глава VIII.

398

The Arabian Nights' Entertainment or Thousand and One Nights is a collection of about four hundred old oriental stories, chiefly from Persia, India, and Arabia. They were brought together probably in the thirteenth century and told orally as stories told to entertain King Shahriyar; but scholars think the collection was not written until some time between the years 1350 and 1550. Some of the stories probably were told as early as the ninth century. The stories are of various kinds—fables, anecdotes, legends, hero stories, wonder stories, and romances. "The Story of Alnaschar" (No. 235 in this book) is one of the fables. The collection became known to European readers in 1704, when it was translated from the Arabic by a French scholar named Galland. Since that time the fables have been translated extensively. The translation into English by Lane is the most valuable one for a teacher who wishes to have all of the book that is fit for public use. Like many of the world's great compilations of this sort, it is made up of a mixture of good and bad. The oriental play of imagination in these stories and the background of old Eastern scenery and customs have made them a source of entertainment and instruction for all civilized nations. The story that follows has always been one of the favorites among oriental wonder stories, and is given in a familiar traditional version.

АЛИ-БАБА И СОРОК РАЗБОЙНИКОВ

В одном персидском городе жили два брата, сыновья бедняка; одного звали Касим, а другого Али-Баба. Касим, старший, женился на женщине с немалым состоянием и жил в свое удовольствие в красивом доме, с множеством слуг; но жена Али-Бабы была так же бедна, как и он сам; они жили в убогой хижине на окраине города, и он содержал свою семью, нарубая дрова в соседнем лесу.

Однажды, когда Али-Баба был в лесу и собирался нагрузить своих трех ослов нарубленными дровами, он увидел отряд всадников, приближавшихся к нему. Он часто слышал о разбойниках, которые кишели в этом лесу, и в сильном испуге поспешно взобрался на большое густое дерево, стоявшее у подножия скалы, и спрятался среди ветвей.

Всадники вскоре подскакали к скале, где все спешились. Али-Баба насчитал их сорок и не мог сомневаться, что это воры, судя по их неприятным лицам. Каждый из них снял с лошади нагруженный переметный сук; и тот, кто казался их предводителем, повернувшись к скале, сказал: «Сезам, откройся», и немедленно дверь в скале открылась, и все разбойники вошли внутрь, после чего дверь сама закрылась. Вскоре дверь снова открылась, и сорок разбойников вышли, а за ними их предводитель, который сказал: «Сезам, закройся». Дверь мгновенно закрылась; и отряд, вскочив на лошадей, вскоре скрылся из виду.

Али-Баба долго оставался на дереве и, видя, что разбойники не возвращаются, решился спуститься и, подойдя вплотную к скале, сказал: «Сезам, откройся». Дверь немедленно распахнулась, и Али-Баба увидел просторную пещеру, очень светлую и наполненную всякого рода имуществом — товарами, богатыми тканями и грудами золотых и серебряных монет, которые эти разбойники отобрали у купцов и путешественников.

Али-Баба затем отправился на поиски своих ослов и, приведя их к скале, взял столько мешков с золотыми монетами, сколько они могли унести, и погрузил их на спины, прикрыв сверху охапками хвороста. После этого (не забыв сказать «Сезам, закройся») он погнал ослов обратно в город; и, разгрузив их в конюшне, принадлежавшей его хижине, перенес мешки в дом и рассыпал золотые монеты на полу перед своей женой.

Его жена, обрадованная таким количеством денег, захотела их пересчитать; но, обнаружив, что это займет слишком много времени, она решила измерить их и, побежав к дому брата Али-Бабы, попросила их одолжить ей маленькую мерку. Жена Касима была очень гордой и завистливой. «Интересно, — сказала она про себя, — какое зерно могут измерять такие бедные люди; но я твердо решила узнать, что они делают». Поэтому, прежде чем дать мерку, она хитро натерла дно салом.

Побежала жена Али-Бабы, измерила свои деньги и помогла мужу закопать их во дворе. Затем она отнесла мерку обратно в дом своего деверя, не заметив, что к ее дну прилипла золотая монета. «Хороши дела, нечего сказать!» — воскликнула жена Касима своему мужу, осмотрев мерку. — «Твой брат, который притворяется таким бедняком, богаче тебя, ибо он не считает свои деньги, а измеряет их».

Касим, услышав эти слова и увидев золотую монету, стал таким же завистливым, как и его жена; и, поспешив к брату, пригрозил донести кади о его богатстве, если тот не признается, как он его получил. Али-Баба без колебаний рассказал ему историю о разбойниках и тайну пещеры и предложил ему половину своего сокровища; но завистливый Касим пренебрег столь малой суммой, решив получить в пятьдесят раз больше из пещеры разбойников. Соответственно, он встал рано на следующее утро и отправился в путь с десятью мулами, нагруженными большими сундуками. Он нашел скалу довольно легко по описанию Али-Бабы; и, сказав «Сезам, откройся», получил доступ в пещеру, где нашел больше сокровищ, чем ожидал увидеть даже по рассказу брата.

Он немедленно начал собирать мешки с золотом и куски богатой парчи, все это он сложил у самой двери; но когда он собрал столько, сколько могли унести его десять мулов, или даже больше, и захотел выйти, чтобы погрузить их, мысли о его чудесных богатствах заставили его совершенно забыть слово, заставляющее дверь открыться. Напрасно он пробовал «Бейм», «Фейм», «Лейм», «Тетейм» и тысячи других. Дверь оставалась такой же неподвижной, как и сама скала, несмотря на то, что Касим пинал ее и кричал, пока не был готов упасть от усталости и досады.

Вскоре он услышал звук лошадиных копыт, который, как он правильно заключил, принадлежал разбойникам, и задрожал, опасаясь, что теперь станет жертвой своей жажды богатства. Однако он решил попытаться спастись; и когда услышал произнесенное «Сезам» и увидел, что дверь открывается, он выскочил, но был мгновенно убит мечами разбойников.

Воры теперь провели совет, но никто из них не мог даже предположить, каким образом Касим попал в пещеру. Они видели груды сокровищ, которые он сложил, готовые к выносу, но не заметили того, что Али-Баба забрал раньше. В конце концов они договорились разрубить тело Касима на четыре части и повесить куски внутри пещеры, чтобы это могло устрашить любого от дальнейших попыток; а также решили некоторое время не возвращаться в пещеру из страха, что за ними следят и их обнаружат.

Когда жена Касима увидела, что наступила ночь, а ее муж не вернулся, она пришла в ужас; она смотрела в окно до рассвета, а затем пошла рассказать Али-Бабе о своих страхах. Касим не сообщал ему о своем намерении отправиться в пещеру; но Али-Баба, услышав теперь о его путешествии туда, немедленно отправился на его поиски. Он без промедления погнал своих ослов в лес. Он был встревожен, увидев кровь возле скалы; и, войдя в пещеру, нашел тело своего несчастного брата, разрубленное на части и повешенное внутри двери. Было уже слишком поздно спасать его; но он снял части тела и положил их на одного из своих ослов, прикрыв хворостом; и, оплакивая жалкий конец брата, вернулся в город. Дверь дома его брата открыла Марджана, умная, верная рабыня, которой, как знал Али-Баба, можно было доверить тайну.

Поэтому он передал тело Марджане, а сам отправился сообщить печальную весть жене Касима. Бедная женщина была глубоко опечалена и упрекала себя в своей глупой зависти и любопытстве, послуживших причиной смерти мужа; но Али-Баба, убедив ее в необходимости быть очень осторожной, сдержала свои стенания и решила оставить все на усмотрение Марджаны.

Марджана, омыв тело, поспешила к аптекарю и спросила какое-то особое лекарство, сказав, что оно для ее хозяина Касима, который опасно болен. Она позаботилась о том, чтобы распространить слух о болезни Касима по всей округе; и поскольку они видели, как Али-Баба и его жена ежедневно ходят в дом брата в великой скорби, они не удивились, услышав вскоре, что Касим умер от своей болезни.

Следующей трудностью было похоронить его без обнаружения; но Марджана была готова придумать план и для этого. Она надела свою вуаль и рано утром отправилась в отдаленную часть города, где нашла бедного сапожника, только открывавшего свою лавку. Она вложила ему в руку золотую монету и сказала, что он получит еще одну, если позволит завязать себе глаза и пойдет с ней, взяв с собой свои инструменты. Мустафа, сапожник, сначала колебался, но золото соблазнило его, и он согласился; тогда Марджана, тщательно закрыв ему глаза, чтобы он не видел ни шагу пути, привела его в дом Касима; и, заведя его в комнату, где лежало тело, сняла повязку с его глаз и велела сшить разрубленные конечности вместе. Мустафа выполнил ее приказ; и, получив две золотые монеты, был отведен с завязанными глазами тем же путем обратно в свою лавку.

Марджана затем покрыла тело саваном и послала за гробовщиком, чтобы сделать приготовления к похоронам. Касим был похоронен со всей должной торжественностью в тот же день. Али-Баба теперь перевез свои немногие пожитки и все золотые монеты, которые он принес домой из пещеры, в дом своего покойного брата, в который он вступил во владение; и вдова Касима получила всяческое внимание как от Али-Бабы, так и от его жены.

Спустя несколько месяцев отряд разбойников снова посетил свое убежище в лесу и был крайне удивлен, обнаружив, что тело вынесено из пещеры, а все остальное остается в обычном порядке. «Мы обнаружены, — сказал предводитель, — и нас, безусловно, ждет крах, если вы не примете быстрых мер, чтобы предотвратить нашу гибель. Кто из вас, мои храбрые товарищи, возьмется разыскать злодея, который владеет нашей тайной?»

Один из самых смелых из отряда вышел вперед и предложил себя; и был принят на следующих условиях: а именно, что если он преуспеет в своем предприятии, то будет сделан вторым в командовании отряда; но если он принесет ложные сведения, то будет немедленно предан смерти. Смелый разбойник охотно согласился на условия; и, замаскировавшись, отправился в город.

Он прибыл туда около рассвета и нашел сапожника Мустафу в его лавке, которая всегда открывалась раньше любой другой лавки в городе. «Доброе утро, друг», — сказал разбойник, проходя мимо лавки, — «ты встаешь рано; я бы подумал, что, стар как ты есть, ты едва ли мог бы видеть, чтобы работать при этом свете».

«Действительно, сэр, — ответил сапожник, — стар как я есть, я не жалуюсь на хорошее зрение; в чем вы должны убедиться, когда я скажу вам, что сшил мертвое тело на днях, когда у меня не было такого хорошего света, как сейчас».

«Мертвое тело!» — воскликнул разбойник; «вы имеете в виду, я полагаю, что вы зашили саван для мертвого тела».

«Я не имею в виду ничего подобного, — ответил Мустафа; — я говорю вам, что я сшил четыре части человека вместе».

Этого было достаточно, чтобы убедить разбойника, что он удачно встретил именно того человека, который мог дать ему информацию, которую он искал. Однако он не хотел казаться слишком жаждущим узнать подробности, чтобы не встревожить сапожника. «Ха-ха! — сказал он, — я вижу, добрый мистер Сапожник, что вы понимаете, что я здесь чужой, и вы хотите заставить меня поверить, что люди вашего города делают невозможные вещи».

«Я говорю вам, — сказал Мустафа громким и сердитым тоном, — я сшил мертвое тело своими собственными руками». — «Тогда я полагаю, вы можете сказать мне также, где вы совершили это чудесное дело». После этого Мустафа рассказал все подробности того, как его вели с завязанными глазами к дому и т. д.

«Ну, мой друг, — сказал разбойник, — это хорошая история, признаюсь, но не очень легко в нее поверить; однако, если вы убедите меня, показав мне дом, о котором вы говорите, я дам вам четыре золотые монеты, чтобы загладить мое неверие».

«Я думаю, — сказал сапожник, немного подумав, — что если бы вы завязали мне глаза, я бы вспомнил каждый поворот, который мы сделали; но с открытыми глазами я уверен, что никогда бы его не нашел». Соответственно, разбойник закрыл глаза Мустафы своим платком; и сапожник повел его по большинству главных улиц и, остановившись у двери Касима, сказал: «Вот он; я не ходил дальше этого дома».

Разбойник немедленно пометил дверь куском мела; и, дав Мустафе его четыре золотые монеты, отпустил его. Вскоре после того, как вор и Мустафа покинули дверь, Марджана, возвращаясь с рынка, заметила маленькую отметку белого мела на двери. Подозрев, что что-то не так, она прямо пометила четыре двери с одной стороны и пять с другой от двери своего хозяина, точно таким же образом, не сказав ни слова никому.

Разбойник тем временем воссоединился со своим отрядом и сильно хвастался своим успехом. Его предводитель и товарищи хвалили его усердие; и, будучи хорошо вооруженными, они направились в город в разных маскировках и отдельными группами по три и четыре человека вместе.

Было условлено между ними, что они должны встретиться на рыночной площади в сумерках вечера, и что предводитель и разбойник, обнаруживший дом, должны пойти туда первыми, чтобы узнать, кому он принадлежит. Когда они прибыли на улицу, имея с собой фонарь, они начали осматривать двери и обнаружили к своему замешательству и изумлению, что десять дверей были помечены совершенно одинаково. Разбойник, который был проводником предводителя, не мог сказать ни слова в объяснение этой тайны; и когда разочарованный отряд вернулся в лес, его разъяренные товарищи приказали предать его смерти.

Другой теперь предложил себя на тех же условиях, что и предыдущий; и, подкупив Мустафу и обнаружив дом, он сделал отметку темно-красным мелом на двери, в части, которая была совсем не заметна; и тщательно осмотрел окружающие двери, чтобы быть уверенным, что таких отметок на них нет. Но ничто не могло ускользнуть от пытливых глаз Марджаны; едва разбойник ушел, как она обнаружила красную отметку; и, достав немного красного мела, она пометила семь дверей с каждой стороны, точно в том же месте и точно таким же образом. Разбойник, высоко ценя меры предосторожности, которые он принял, триумфально привел своего предводителя к месту; но велико было его замешательство и ужас, когда он обнаружил, что невозможно сказать, какой из пятнадцати домов, помеченных совершенно одинаково, был правильным. Предводитель, разъяренный своим разочарованием, вернулся снова с отрядом в лес; и второй разбойник был также приговорен к смерти.

Предводитель, потеряв двух из своего отряда, рассудил, что их руки были более активны, чем их головы в таких услугах; и он решил не использовать никого другого из них, а пойти самому по этому делу. Соответственно, он отправился в город и обратился к сапожнику Мустафе, который за шесть золотых монет охотно выполнил для него услуги, которые он сделал для двух других незнакомцев. Предводитель, гораздо более мудрый, чем его люди, не забавлял себя тем, чтобы ставить отметку на двери, но внимательно рассмотрел дом, сосчитал количество окон и проходил мимо него очень часто, чтобы быть уверенным, что он узнает его снова.

Затем он вернулся в лес и приказал своему отряду пойти в город и купить девятнадцать мулов и тридцать восемь больших кувшинов, один полный масла, а остальные пустые. Через два или три дня кувшины были куплены, и все было готово; и предводитель, посадив в каждый кувшин по человеку, должным образом вооруженному, кувшины были натерты снаружи маслом, а в крышках были просверлены отверстия для дыхания людей, нагрузил своих мулов и в одежде торговца маслом вошел в город в сумерках вечера. Он направился к улице, где жил Али-Баба, и нашел его сидящим на крыльце своего дома. «Сэр, — сказал он Али-Бабе, — я привез это масло издалека на продажу и опоздал на сегодняшний рынок. Поскольку я совсем чужой в этом городе, не окажете ли вы мне любезность позволить мне поставить моих мулов в ваш двор и направить меня, где я могу остановиться на ночь?»

Али-Баба, который был очень добродушным человеком, приветствовал притворного торговца маслом очень любезно и предложил ему постель в своем собственном доме; и, приказав разгрузить мулов во дворе и должным образом накормить их, он пригласил своего гостя на ужин. Предводитель, увидев кувшины, расставленные наготове во дворе, последовал за Али-Бабой в дом, и после ужина его проводили в комнату, где он должен был спать.

Случилось так, что Марджана была вынуждена засидеться позже в ту ночь, чем обычно, чтобы подготовить банное белье своего хозяина на следующее утро; и пока она была занята у огня, ее лампа погасла, и в доме больше не было масла. Подумав, что она может сделать для света, она вспомнила о тридцати восьми масляных кувшинах во дворе и решила взять немного масла из одного из них для своей лампы. Она взяла свой масляный горшок в руку и подошла к первому кувшину; разбойник внутри сказал: «Пора, предводитель?»

Любая другая рабыня, услышав человека в масляном кувшине, закричала бы; но благоразумная Марджана мгновенно взяла себя в руки и ответила тихо: «Нет, еще нет; лежи смирно, пока я не позову тебя». Она прошла к каждому кувшину, получая тот же вопрос и давая тот же ответ, пока не дошла до последнего, который действительно был наполнен маслом.

Марджана теперь была убеждена, что это заговор разбойников с целью убить ее хозяина, Али-Бабу; поэтому она побежала обратно на кухню и принесла большой котел, который наполнила маслом и поставила на большой дровяной огонь; и как только оно закипело, она пошла и влила в кувшины достаточно кипящего масла, чтобы убить каждого человека внутри них. Сделав это, она потушила свой огонь и лампу и тихо прокралась в свою комнату.

Предводитель разбойников, обнаружив, что в доме все тихо, и не заметив нигде света, встал и спустился во двор, чтобы собрать своих людей. Подойдя к первому кувшину, он почувствовал пар от кипящего масла; он поспешно подбежал к остальным и обнаружил, что каждый из его отряда предан смерти таким же образом. Полный ярости и отчаяния от того, что его замысел провалился, он выломал замок двери, ведущей в сад, и совершил побег через стены.

На следующее утро Марджана рассказала своему хозяину, Али-Бабе, о его чудесном избавлении от притворного торговца маслом и его банды разбойников. Али-Баба сначала едва мог поверить ее рассказу; но когда он увидел разбойников мертвыми в кувшинах, он не мог достаточно нахвалиться ее мужеством и проницательностью; и, не посвящая никого другого в тайну, он и Марджана следующей ночью похоронили тридцать семь воров в глубокой траншее на дне сада. Кувшины и мулы, так как у него не было для них применения, время от времени отправлялись на разные рынки и продавались.

В то время как Али-Баба принимал эти меры, чтобы предотвратить огласку его и Касима приключений в лесу, предводитель вернулся в свою пещеру и некоторое время предавался горю и отчаянию. В конце концов, однако, он решил принять новый план для уничтожения Али-Бабы. Он постепенно перевез все ценные товары из пещеры в город и снял лавку прямо напротив дома Али-Бабы. Он обставил эту лавку всем, что было редким и дорогостоящим, и стал называться купцом Коджа Хасаном. Многие люди познакомились с незнакомцем; среди прочих, сын Али-Бабы каждый день ходил в лавку. Притворный Коджа Хасан вскоре, казалось, очень полюбил сына Али-Бабы, предлагал ему много подарков и часто задерживал его на обед, в каковых случаях он угощал его самым лучшим образом.

Сын Али-Бабы подумал, что необходимо ответить на эти любезности, и настаивал, чтобы отец пригласил Коджа Хасана на ужин. Али-Баба не возражал, и приглашение было соответственно сделано. Хитрый Коджа Хасан не хотел слишком поспешно принимать это приглашение, но притворился, что не любит ходить в компании и что у него есть дела, требующие его присутствия дома. Эти оправдания только сделали сына Али-Бабы более жаждущим привести его в дом своего отца; и после неоднократных просьб купец согласился ужинать в доме Али-Бабы на следующий вечер.

Был предоставлен превосходный ужин, который Марджана приготовила наилучшим образом, и, как было ее обычным обычаем, она сама внесла первое блюдо. В тот момент, когда она посмотрела на Коджа Хасана, она узнала, что это притворный торговец маслом. Благоразумная Марджана не сказала ни слова никому об этом открытии, но отправила других слуг на кухню и сама прислуживала за столом; и пока Коджа Хасан пил, она заметила, что у него под пальто спрятан кинжал.

Когда ужин закончился, а десерт и вино были на столе, Марджана ушла и оделась в одежду танцовщицы; затем она позвала Абдаллу, товарища-раба, чтобы тот играл на своем бубне, пока она танцует. Как только она появилась в дверях гостиной, ее хозяин, который очень любил смотреть, как она танцует, приказал ей войти, чтобы развлечь его гостя одним из своих лучших танцев. Коджа Хасан был не очень доволен этим развлечением, однако был вынужден, из страха обнаружить себя, казаться довольным танцами, в то время как, на самом деле, он желал, чтобы Марджана была далеко, и был крайне встревожен, как бы не упустить свою возможность убить Али-Бабу и его сына.

Марджана исполнила несколько танцев с величайшей грацией и ловкостью; а затем, вытащив кинжал из своего пояса, она проделала много удивительных вещей с ним, иногда направляя острие на одного, иногда на другого, а затем казалось, что она вонзает его в свою собственную грудь. Внезапно она остановилась и, держа кинжал в правой руке, протянула левую своему хозяину, как будто прося немного денег; после чего Али-Баба и его сын дали ей по маленькой монете. Затем она повернулась к притворному Коджа Хасану, и пока он засовывал руку в свой кошелек, она вонзила кинжал в его сердце.

«Негодяй!» — закричал Али-Баба, — «ты погубил меня и мою семью».

«Нет, сэр, — ответила Марджана, — я сохранила, а не погубила вас и вашего сына. Посмотрите внимательно на этого предателя, и вы обнаружите, что он притворный торговец маслом, который приходил однажды раньше, чтобы ограбить и убить вас».

Али-Баба сорвал тюрбан и плащ, которые носил ложный Коджа Хасан, и обнаружил, что он был не только притворным торговцем маслом, но и предводителем сорока разбойников, которые убили его брата Касима; и он не мог сомневаться, что его вероломной целью было уничтожить его, и, вероятно, его сына, с помощью спрятанного кинжала. Али-Баба, который чувствовал новый долг, который он был должен Марджане за то, что она таким образом спасла его жизнь во второй раз, обнял ее и сказал: «Моя дорогая Марджана, я дарую тебе свободу; но моя благодарность не должна останавливаться на этом: я также выдам тебя замуж за моего сына, который может ценить и восхищаться тобой не меньше, чем его отец». Затем, повернувшись к своему сыну, он добавил: «Ты, мой сын, не откажешься от жены, которую я предлагаю; ибо, женясь на Марджане, ты берешь в жены спасителя и благодетеля себя и семьи». Сын, далекий от того, чтобы проявлять какое-либо нежелание, охотно и радостно принял свою предложенную невесту, давно питая привязанность к хорошей рабыне Марджане.

Порадовавшись своему избавлению, они похоронили предводителя той ночью с большой скрытностью, в траншее вместе с его отрядом разбойников; а несколько дней спустя Али-Баба отпраздновал свадьбу своего сына и Марджаны роскошным угощением. Все, кто знал Марджану, говорили, что она достойна своей удачи, и высоко хвалили щедрость ее хозяина по отношению к ней.

В течение двенадцати месяцев Али-Баба воздерживался от того, чтобы приближаться к лесу, но в конце концов его любопытство побудило его совершить еще одно путешествие.

Когда он пришел к пещере, он не увидел следов ни людей, ни лошадей; и, сказав «Сезам, откройся», он вошел внутрь и судил по состоянию вещей, оставленных в пещере, что никто не был там с тех пор, как притворный Коджа Хасан перевез товары в свою лавку в городе. Али-Баба взял домой столько золота, сколько могла унести его лошадь.

Впоследствии он привел своего сына в пещеру и научил его тайне. Эту тайну они передали своему потомству; и, используя свою удачу с умеренностью, они жили в чести и великолепии и служили с достоинством на некоторых из главных должностей в городе.

A quaint and interesting cycle of animal stories was formed in the Middle Ages with the fox, called Reynard, as the hero or central character. Their origin was not different from that of the cycles that grew up concerning such popular heroes as King Arthur, Robin Hood, Charlemagne, and Siegfried; but one difference at least may be observed—Reynard is always represented as evil, though clever and successful. These stories of Reynard have furnished material for many workers in the field of literature and they have generally served as a vehicle for satire. Indeed, there was much satire in the original versions of the folk. Perhaps the greatest of these modern recensions is that of the German poet Goethe. The best version for use with children is that made by Sir Henry Cole ("Felix Summerley") and edited more recently by Joseph Jacobs in his usual masterly fashion. The introduction to this edition gives just the facts that the reader needs for understanding the significance of the Reynard cycle.

399

It may be noted that King Lion, after hearing many complaints about Reynard's evil ways, decides to bring him to court for trial. The first special constable sent to summon Reynard was Bruin the Bear, and now we are to learn—

КАК МЕДВЕДЬ БРЮИН ПРЕУСПЕЛ С ЛИСОМ РЕЙНЕКЕ

На следующее утро отправился медведь Брюин на поиски лиса, вооруженный против всех козней обмана. И когда он проходил через темный лес, в котором у Рейнеке была тропинка, которую он использовал, когда на него охотились, он увидел высокую гору, через которую он должен был пройти, чтобы попасть в Малепардус. Ибо хотя у Рейнеке много домов, все же Малепардус — его главный и самый древний замок, и в нем он лежал как для защиты, так и для отдыха. Теперь, наконец, когда Брюин пришел в Малепардус, он нашел ворота плотно закрытыми, в которые, постучав, сидя на своем хвосте, он громко позвал: «Сэр Рейнеке, вы дома? Я Брюин, ваш сородич, которого Король послал вызвать вас ко двору, чтобы ответить на многие гнусные обвинения, выдвинутые против вас, и дал великий обет, что если вы не явитесь на этот вызов, ваша жизнь ответит за ваше презрение, а ваши товары и почести будут конфискованы на милость его высочества. Поэтому, любезный сородич, прислушайтесь к совету вашего друга и идите со мной ко двору, чтобы избежать опасности, которая иначе падет на вас».

Рейнеке, лежа близко у ворот, как было его обычаем ради теплого солнца, услышав эти слова, удалился в одну из своих нор, ибо Малепардус полон многих запутанных и любопытных комнат, через которые он мог пройти лабиринтообразно, когда того требовала либо его опасность, либо польза от какой-либо добычи. Там он некоторое время размышлял про себя, как он может перехитрить и привести медведя к позору (который, как он знал, не любил его), а себя к чести; наконец он вышел и сказал: «Дорогой дядя Брюин, вы чрезвычайно желанны. Простите мою медлительность в приходе, ибо при ваших первых словах я читал свою вечернюю молитву, а преданность не должна быть пренебрежена. Поверьте мне, он не оказал вам никакой доброй услуги, и я не благодарю того, кто послал вас в это утомительное и долгое путешествие, в котором ваш большой пот и труд далеко превышают ценность работы. Конечно, если бы вы не пришли, я завтра был бы при дворе по своей собственной воле, однако в это время моя печаль значительно уменьшилась, поскольку ваш совет в настоящий момент может принести мне двойную выгоду. Увы, кузен, неужели его Величество не мог найти более низкого посланника, чем ваша благородная персона, чтобы использовать в этих тривиальных делах? Поистине, это кажется странным для меня, особенно потому, что, кроме его королевской особы, вы пользуетесь величайшей славой как в крови, так и в богатстве. Что касается меня, я хотел бы, чтобы мы оба были при дворе, ибо я боюсь, что наше путешествие будет чрезвычайно хлопотным. По правде говоря, с тех пор как я воздерживаюсь от мяса, я ел такие странные новые продукты, что мое тело очень сильно расстроено и раздувается, как будто оно готово лопнуть».

«Увы, дорогой кузен, — сказал медведь, — что это за еда, которая делает вас таким больным?»

«Дядя, — ответил он, — что вам даст знание? Еда была простой и скудной. Мы, бедные люди, не лорды, вы знаете, но едим то, что необходимо, что другие едят от прихоти; однако, чтобы не задерживать вас, то, что я ел, были соты, большие, полные и самые приятные, которые, вынужденный голодом, я съел слишком безмерно и оттого бесконечно расстроен».

«Ха, — сказал Брюин, — соты? Вы так пренебрежительно относитесь к ним, племянник? Почему это еда для величайшего императора в мире. Любезный племянник, помогите мне только с этим медом, и командуйте мной, пока я живу; за одну маленькую часть его я буду вашим слугой вечно».

«Конечно, — сказал лис, — дядя, вы только шутите со мной».

«Но шучу с вами?» — ответил Брюин, — «тогда проклято мое сердце, ибо я в такой серьезной решимости, что за один лиз этого вы сделаете меня самым верным из всех ваших сородичей».

«Нет, — сказал лис, — если вы серьезны, то знайте, я приведу вас туда, где его так много, что десять из вас не смогут съесть его за один присест, только ради вашей любви, которой я желаю превыше всего, дядя».

«Не десять из нас?» — сказал медведь, — «это невозможно; ибо если бы у меня был весь мед между Гиблой и Португалией, все же я мог бы за короткое время съесть его весь сам».

«Тогда знайте, дядя, — сказал лис, — что здесь поблизости живет крестьянин по имени Ланферт, который является хозяином такого количества меда, что вы не сможете потребить его за семь лет, который ради вашей любви и дружбы я передам в ваше безопасное владение».

Брюин, помешанный на меде, поклялся, что ради того, чтобы получить одну хорошую трапезу, он будет не только его верным другом, но и заткнет рты всем его противникам.

Рейнеке, улыбаясь его легкой вере, сказал: «Если вы хотите семь тонн, дядя, вы их получите».

Эти слова так понравились медведю и сделали его таким приятным, что он не мог стоять от смеха.

Ну, подумал лис, это хорошая удача. Конечно, я поведу его туда, где он будет смеяться более умеренно; и затем сказал: «Дядя, мы не должны терять времени, и я не пожалею никаких усилий ради вас, чего я не сделал бы ни для кого из моих родных».

Медведь выразил ему много благодарностей, и они ушли, лис обещал ему столько меда, сколько он мог унести, но имел в виду столько ударов, сколько он мог вынести. В конце концов они пришли к дому Ланферта, вид которого заставил медведя радоваться. Этот Ланферт был крепким и здоровым плотником, который на днях принес в свой двор большой дуб, который, как у них принято, он начал колоть и вбил в него два клина таким образом, что щель стояла широко открытой, чему лис очень радовался, ибо это соответствовало его желанию. Поэтому со смеющимся лицом он сказал медведю: «Смотрите теперь, дорогой дядя, и будьте осторожны, ибо внутри этого дерева так много меда, что он неизмерим. Попробуйте, сможете ли вы попасть внутрь; однако, добрый дядя, ешьте умеренно, ибо хотя соты сладкие и хорошие, все же пресыщение опасно и может быть хлопотным для вашего тела, чего я не хотел бы ни за что на свете, поскольку никакой вред не может прийти к вам, не став моим позором».

«Не скорбите обо мне, племянник Рейнеке, — сказал медведь, — и не думайте, что я такой дурак, что не могу сдержать свой аппетит».

«Это правда, мой лучший дядя, я был слишком смел. Я прошу вас войти в конец, и вы найдете свое желание».

Медведь со всей поспешностью вошел в дерево, двумя ногами вперед, и просунул голову в щель, совсем по уши, что, когда лис заметил, он мгновенно побежал и вытащил клинья из дерева, так что он запер медведя крепко внутри, и тогда ни лесть, ни гнев не помогли медведю. Ибо племянник своим обманом привел дядю в такую ложную тюрьму, что было невозможно никаким искусством освободиться из нее. Увы, что теперь принесли ему его великая сила и доблесть? Почему, они оба были причинами большего беспокойства; и, обнаружив себя лишенным всякого облегчения, он начал выть и реветь, и царапаньем и кувырканьем производить такой шум, что Ланферт, изумленный, поспешно вышел из своего дома, имея в руке острый крюк, в то время как медведь лежал, валяясь и ревя внутри дерева.

Лис издалека сказал медведю с презрением и насмешкой: «Хорош ли мед, дядя, который вы едите? Как вы? Не ешьте слишком много, я умоляю вас. Приятные вещи склонны к пресыщению, и вы можете помешать своему путешествию ко двору. Когда придет Ланферт (если ваш живот полон), он даст вам пить, чтобы переварить его, и смоет его вниз по вашему горлу».

Сказав это, он направился к своему замку. Но к тому времени Ланферт, обнаружив, что медведь намертво застрял в дереве, побежал к соседям и попросил их прийти к нему во двор, ибо там застрял медведь. Об этом зашумел весь город, так что не осталось ни одного мужчины, ни женщины, ни ребенка, которые не побежали бы туда, кто с каким оружием: кто с рогатиной, кто с граблями, кто с черенком от метлы, или с тем, что удалось схватить. У священника была рукоять креста, у дьячка — кропило для святой воды, а у жены священника, госпожи Джаллок, — прялка, ибо она в то время пряла; да что там, пришли даже старые карга, у которых во рту не осталось ни одного зуба. Это войско внушило Брюину великий страх, ибо он был один против всех, и, услышав шум и гам, обрушившийся на него, он так отчаянно боролся и рвался, что вытащил голову, но оставил позади всю шкуру и уши; так что никто никогда не видел зверя более грязного и обезображенного. Ибо кровь залила все его лицо, а на лапах остались когти и шкура, и не осталось ничего, кроме уродства. Плохой рынок достался медведю, ибо он лишился и движения, и зрения — то есть лап и глаз. Но, несмотря на эти мучения, Ланферт, священник и весь приход набросились на него и так отколотили его по всему телу, что это могло бы стать уроком для всех несчастных, чтобы они знали, что слабейший всегда оказывается в самом тяжелом положении. Медведь убедился в этом на собственном опыте, ибо каждый вымещал на нем всю свою ярость. Даже Хоулин с кривой ногой и Людольф с длинным широким носом, один со свинцовой булавой, а другой с железным кнутом, все избивали бедного сира Брюина; не говоря уже о том, что сир Бертольф с длинными пальцами, Ланферт и Ортам причинили ему больше досады, чем все остальные: у одного был острый валлийский крюк, у другого — кривой посох, хорошо утяжеленный на конце, которым он обычно играл в мяч. Там были Биркин и Армес Аблеквак, священник Бейн со своим посохом и его жена госпожа Джаллок; все они так избили медведя, что его жизнь оказалась в большой опасности. Бедный медведь в этой резне сидел и тяжело вздыхал, стоная под тяжестью ударов, из которых удары Ланферта были самыми сильными и гремели страшнее всего; ибо госпожа Подж из Каспорта была его матерью, а отцом — Мароб, строитель колоколен, человек весьма крепкий, когда он был один. Брюин получил от него град камней, пока брат Ланферта, вырвавшись вперед остальных с посохом, не нанес медведю такой удар по голове, что тот перестал слышать и видеть, так что, очнувшись от изумления, медведь прыгнул в прилегающую реку, прорвавшись сквозь толпу стоявших там женщин, нескольких из которых он сбросил в воду, которая была широкой и глубокой, и среди них была жена пастора; увидев, как она плавает, словно чайка, пастор перестал бить медведя и закричал остальным: «Помогите! О, помогите! Госпожа Джаллок в воде; помогите, мужчины и женщины, ибо тому, кто спасет ее, я дарую полное прощение всех грехов и прегрешений и отменяю любую наложенную епитимью». Услышав это, все оставили медведя, чтобы помочь госпоже Джаллок, что, как только увидел медведь, он перерезал поток и поплыл прочь так быстро, как только мог, но священник с великим шумом преследовал его, крича в ярости: «Вернись, злодей, чтобы я мог отомстить тебе»; но медведь плыл, используя силу течения, и не подозревал о своем призвании, ибо гордился тем, что так спасся от них. Только он горько проклинал медовое дерево и лиса, которые не только предали его, но и заставили потерять капюшон с лица и перчатки с пальцев. Так он проплыл около трех миль вниз по воде, за это время он так устал, что вышел на берег, чтобы отдохнуть, где кровь стекала по его лицу; он стонал, вздыхал и дышал так тяжело, словно его последний час уже пробил.