«Чипсы из немецкой мастерской. Том 1: Эссе о науке о религии»

[15] Ср. Г. Бюлер, «Über Parjanya», в «Orient und Occident» Бенфея, том i. стр. 214.

[16] История древней санскритской литературы, стр. 569.

[17] Добавлен последний стих, который полностью портит поэтическую красоту и весь характер гимна. Его более позднее происхождение, по-видимому, поразило даже местных критиков, ибо автор текста Пада не включил его. «О Праджапати, никто, кроме тебя, не охватил все эти сотворенные вещи; пусть то, что мы желали, когда взывали к тебе, будет даровано нам, пусть мы будем владыками богатств».

[18] Я прилагаю для некоторых из переведенных здесь гимнов перевод покойного профессора Уилсона, чтобы показать, какая разница существует между традиционной передачей ведийских гимнов, принятой им, и их интерпретацией в соответствии с правилами современной науки: 1. Мы всегда возносим подобающую хвалу могучему Индре, в жилище почитателя, благодаря которой он (божество) быстро приобрел богатства, как (вор) поспешно уносит (имущество) спящего. Плохо выраженная хвала не ценится среди щедрых. 2. Ты, Индра, — даритель коней, скота, ячменя, хозяин и защитник богатства, первый в щедрости, (существо) многих дней; ты не разочаровываешь желаний (обращенных к тебе); ты — друг нашим друзьям: такого Индру мы восхваляем. 3. Мудрый и блистательный Индра, совершитель великих дел, богатства, которые разбросаны вокруг, как известно, принадлежат тебе: собрав их, победитель (над своими врагами), принеси их нам: не разочаровывай ожидания почитателя, который доверяет тебе. 4. Умилостивленный этими подношениями, этими возлияниями, развей бедность со скотом и конями: можем ли мы, покоряя нашего противника и освобожденные от врагов Индрой, (довольным) нашими возлияниями, наслаждаться вместе обильной пищей. 5. Индра, можем ли мы стать обладателями богатств и пищи; и с энергиями, приятными многим, и сияющими вокруг, можем ли мы преуспевать благодаря твоей божественной милости, источнику доблести, скота и коней. 6. Те, кто были твоими союзниками, (Маруты,) принесли тебе радость: защитник благочестивых, те возлияния и подношения (которые были предложены тебе при убийстве Вритры), принесли тебе наслаждение, когда ты, не стесняемый врагами, уничтожил десять тысяч препятствий, противостоящих тому, кто восхвалял тебя и предлагал тебе возлияния. 7. Унизитель (противников), ты идешь от битвы к битве и разрушаешь своей мощью город за городом: со своим сокрушающим врагов союзником (молнией), ты, Индра, убил издалека обманщика по имени Намучи. 8. Ты убил Карангу и Парнаю своим ярко сверкающим копьем, в деле Атитхигвы: без посторонней помощи ты разрушил сто городов Вангриды, когда они были осаждены Риджишваном. 9. Ты, прославленный Индра, низверг своим неотвратимым колесом колесницы двадцать царей людей, которые выступили против Сушраваса, без посторонней помощи, и их шестьдесят тысяч девяносто девять последователей. 10. Ты, Индра, сохранил Сушраваса своим вспоможением, Турваяну — своей помощью: ты сделал Кутсу, Атитхигву и Аю подвластными могучему, хотя и юному Сушравасу. 11. Под защитой богов, Индра, пребываем мы, по завершении жертвоприношения, твоими счастливейшими друзьями: мы славим тебя, ибо благодаря тебе наслаждаемся прекрасным потомством, а также долгой и благополучной жизнью.

[19] Favete linguis.

[20] Ср. Ригведа I. 112, 25, 'dyúbhir aktúbhiḥ', днем и ночью; также Ригведа III. 31, 16. М. М., 'Todtenbestattung', стр. v.

[21] Профессор Бенфей читает durayantaḥ, но все известные мне рукописи без исключения читают darayantaḥ.

[22] См. Шпигель, 'Erân', стр. 269, о Кай Хосрове = Suśravas.

[23] Профессор Вильсон переводит следующим образом:

1. Когда, Маруты, заставляющие (все вещи) дрожать, вы направляете свою грозную (силу) вниз издалека, подобно свету (нисходящему с небес), чьим поклонением, чьей хвалой (вы привлечены)? К какому (месту жертвоприношения), к кому, в самом деле, вы направляетесь? 2. Сильным да будет ваше оружие для изгнания (ваших) врагов, твердым в сопротивлении им: ваша да будет сила, заслуживающая хвалы, а не (сила) вероломного смертного. 3. Направляющие Маруты, когда вы разрушаете то, что устойчиво, когда вы рассеиваете то, что тяжеловесно, тогда вы прокладываете себе путь сквозь лесные (деревья) земли и горные теснины. 4. Истребители врагов, ни один ваш противник не известен ни над небесами, ни (какой-либо) на земле: да будет ваша совокупная сила быстро приведена в действие, сыновья Рудры, чтобы смирить (ваших врагов). 5. Они заставляют горы дрожать, они разгоняют лесные деревья. Идите, божественные Маруты, куда пожелаете, со всем своим потомством, подобно опьяненным. 6. Вы запрягли пятнистых оленей в свою колесницу; рыжие олени, впряженные между ними, (помогают) тянуть колесницу: небосвод прислушивается к вашему приближению, и люди встревожены. 7. Рудры, мы прибегаем к вашей помощи ради нашего потомства: придите быстро к робкому Канве, как вы приходили прежде, для нашей защиты. 8. Если какой-либо противник, подстрекаемый вами или человеком, нападет на нас, удержите от него пищу, силу и вашу помощь. 9. Прачетасы, которым следует поклоняться без всяких оговорок, поддержите (жертвователя) Канву: придите к нам, Маруты, с нераздельными защитными вспоможениями, подобно тому как молнии (приносят) дождь. 10. Щедрые дарители, вы наслаждаетесь неповрежденной бодростью: сотрясатели (земли), вы обладаете неистощимой силой: Маруты, выпустите свой гнев, подобно стреле, на яростного врага Риши.

[24] 'History of Ancient Sanskrit Literature', стр. 20, примечание.

[25] На этот гимн впервые указал профессор Рот в диссертации об Атхарваведе (Тюбинген, 1856), и с тех пор он был переведен и прокомментирован доктором Мьюром в его статье о 'Ведической теогонии и космогонии', стр. 31.

[26] Во время сильных гроз туземцы Новой Голландии настолько боятся Вар-ру-гу-ра, злого духа, что ищут убежища даже в пещерах, где обитают Ингнасы, подчиненные демоны, в которые в другое время они ни за что не вошли бы. Там, в безмолвном ужасе, они простираются ниц лицом к земле, ожидая, пока дух, исчерпав свою ярость, удалится в Уту (ад), не обнаружив их убежища. — 'Transactions of Ethnological Society', том iii, стр. 229. Олдфилд, 'The Aborigines of Australia'.

[27] Деяния xxii. 30, xxiii. 6.

[28] Профессор Рот, процитировав несколько отрывков из Вед, в которых выражена вера в бессмертие, с большой правдивостью замечает: 'Мы находим здесь, не без изумления, прекрасные концепции о бессмертии, выраженные безыскусным языком с детской убежденностью. Если бы это было необходимо, мы могли бы найти здесь мощнейшее оружие против взгляда, который недавно был возрожден и провозглашен как новый, будто Персия была единственной колыбелью идеи бессмертия и что даже народы Европы заимствовали ее из этого источника. Как будто религиозный дух каждого одаренного народа не был способен прийти к этому собственными силами'. — ('Journal of the German Oriental Society', том iv, стр. 427.) См. статью доктора Мьюра о Яме в 'Journal of the Royal Asiatic Society', стр. 10.

[29] М. М., Die Todtenbestattung bei den Brahmanen, 'Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft', том ix, стр. xii.

[30] Доктор Мьюр, статья о Яме, стр. 18.

II.

ХРИСТОС И ДРУГИЕ УЧИТЕЛЯ. [31]

В столь всеобъемлющем труде, как 'Христос и другие учителя' мистера Хардвика, количество изложенных фактов, обсуждаемых тем и поставленных вопросов настолько значительно, что при рецензировании мы можем выбрать лишь один или два пункта для особого рассмотрения. Мистер Хардвик намерен дать в своей работе, третий том которой только что вышел, полную панораму древней религии. Обсудив в первом томе то, что он называет религиозными тенденциями нашей эпохи, он приступает к исследованию сложной проблемы единства человеческого рода и переходит к описанию в отдельной главе характерных черт религии Ветхого Завета. Расчистив таким образом путь и установив некоторые принципы, согласно которым следует судить о религиях мира, мистер Хардвик посвящает весь второй том религиям Индии. Мы находим там, прежде всего, краткий, но очень ясный отчет о религии Вед, насколько она известна в настоящее время. Затем мы переходим к более фактическому представлению брахманизма, или религии индусов, как она представлена в так называемых Законах Ману и в древних частях двух эпических поэм, Рамаяны и Махабхараты. Следующая глава посвящена различным системам индийской философии, которые все в той или иной степени носят религиозный характер и образуют естественный переход к первой субъективной системе веры в Индии — религии Будды. Впоследствии мистер Хардвик обсуждает в двух отдельных главах кажущиеся и реальные соответствия между индуизмом и богооткровенной религией и дает некоторые намеки на то, как нам лучше всего объяснить частичные проблески истины, существующие в Ведах, канонических книгах буддизма и более поздних Пуранах. Все эти вопросы рассматриваются с таким мастерством и обсуждаются с такой элегантностью и красноречием, что читатель едва осознает великие трудности предмета и выносит, если не совсем полное и правильное, то, по крайней мере, очень ясное представление о религиозной жизни древней Индии. Третий том, опубликованный в начале этого года, также чрезвычайно интересен и полон самых разнообразных описаний. Сначала излагаются религии Китая, начиная с описания национальных традиций, собранных и зафиксированных Конфуцием. Затем следует религиозная система Лао-цзы, или даосизм Китая, и, наконец, снова буддизм, но только в той видоизмененной форме, которую он принял, будучи привнесенным из Индии в Китай. После этого очерка религиозной жизни Китая, древнейшего центра восточной цивилизации, мистер Хардвик внезапно переносит нас в Новый Свет и знакомит с верованиями диких племен Америки и с руинами древних храмов, в которых цивилизованные народы этого континента, особенно мексиканцы, некогда склонялись перед своим богом или богами. Наконец, мы должны отправиться в Южные моря и посетить различные острова, образующие цепь между западным побережьем Америки и восточным побережьем Африки, простирающуюся на половину земного шара и населенную потомками некогда единой расы малайско-полинезийцев.

Отчет, который мистер Хардвик может позволить себе дать о различных системах религии в столь сжатых рамках, которые он сам себе установил, должен неизбежно быть очень общим; а его замечания о достоинствах и недостатках, присущих каждой из них, которые были более пространными во втором томе, в третьем свелись к гораздо меньшим размерам. Он прямо заявляет, что пишет не для миссионеров. 'Моя главная цель, — говорит он, — не в том, чтобы склонить более вдумчивые умы языческого мира в пользу христианской веры. Как бы похвальна ни была эта задача, как бы подобающе она ни могла занимать высший и острейший интеллект лиц, желающих способствовать продвижению истины и святости среди наших языческих соотечественников, существуют трудности ближе к дому, которые, по справедливости, могут рассматриваться как имеющие первоочередные права на внимание христианского апологета'.

Мы признаемся, что сожалеем о том, что мистер Хардвик выбрал этот путь. Если бы, сочиняя свою критику древних или современных систем языческой религии, он поставил себя лицом к лицу с бедным беспомощным существом, с какими приходится иметь дело миссионерам, — человеком, воспитанным в вере своих отцов, привыкшим называть своего бога или богов именами, священными для него с самого раннего детства, — человеком, который черпал много реальной помощи и утешения из своей веры в этих богов, — который воздерживался от совершения преступления, потому что боялся гнева Божественного Существа, — который совершал суровое покаяние, потому что надеялся умилостивить гнев богов, — который отдавал не только десятую часть всего, что ценил больше всего, но половину, нет, все свое имущество в качестве свободного приношения своим жрецам, чтобы они могли молиться за него или отпустить ему грехи, — если бы, обсуждая любую из древних или современных систем языческой религии, мистер Хардвик попытался адресовать свои аргументы такому человеку, мы верим, что он сам почувствовал бы более человеческий, реальный и сердечный интерес к своему предмету. Он более искренне стремился бы найти добрые элементы в каждой форме религиозного верования. Ни один здравомыслящий миссионер не смог бы заставить себя сказать человеку, который сделал все, что мог, и больше, чем многие, получившие истинный свет Евангелия, что он исключен из всякой надежды на спасение и самим своим рождением и цветом кожи безвозвратно обречен на вечное проклятие. Возможно дать благотворительную интерпретацию многим доктринам древнего язычества, и практический миссионер постоянно вынужден это делать. Давайте только рассмотрим, что это за доктрины. Это не теории, придуманные людьми, которые хотят закрыть путь истине христианства, а священные традиции, в которые миллионы человеческих существ рождаются и воспитываются верить, так же как мы рождаемся и воспитываемся верить в христианство. Это единственная духовная пища, которую Бог в Своей мудрости поместил в пределах их досягаемости. Но если мы однажды начнем думать о современном язычестве и о том, как некоторые догматы Лао-цзы напоминают доктрины Конта или Спинозы, наше спокойствие, наша историческая справедливость, наше христианское милосердие исчезают. Мы становимся адвокатами, спорящими ради победы, — мы больше не спокойные наблюдатели, сострадательные друзья и учителя. Мистер Хардвик иногда обращается к таким людям, как Лао-цзы или Будда, которые умерли более двух тысяч лет назад, тоном оскорбленной ортодоксии, который может быть или не быть правильным в современной полемике, но который совершенно не учитывает тот факт, что Богу было угодно позволить этим людям и миллионам человеческих существ родиться на земле без шанса когда-либо услышать о существовании Евангелия. Мы не можем проникнуть в тайны Божественной мудрости, но мы обязаны верить, что у Бога есть Своя цель во всем и что Он будет знать, как судить тех, кому было дано так мало. Христианство не требует от нас, чтобы мы критиковали нашей собственной малой мудростью ту Божественную политику, которая управляла всем миром с самого начала. Мы жалеем человека, который родился слепым, — мы не сердимся на него; и мистер Хардвик в своих аргументах против догматов Будды или Лао-цзы, кажется нам, относится к этим людям слишком сильно в духе полицейского, который говорит бедному слепому нищему, что тот лишь притворяется слепым. Однако, если, как христианский апологет, мистер Хардвик счел невозможным питать или, по крайней мере, выражать какое-либо сочувствие к языческому миру, даже холодное суждение историка было бы лучше, чем возбужденное оправдание партизана. Конечно, не обязательно, чтобы доказать, что наша религия — единственная истинная религия, настаивать на полной ложности всех других форм веры. Нам не нужно пугаться, если мы обнаружим следы истины, следы даже христианской истины, среди мудрецов и законодателей других народов. Святой Августин не испугался этого открытия, и каждый вдумчивый христианин почувствует ободрение от слов этого благочестивого философа, когда он смело заявляет, что нет такой религии, которая среди многих своих ошибок не содержала бы некоторой реальной и божественной истины. Это свидетельствует о недостатке веры в Бога и в Его непостижимую мудрость в управлении миром, если мы думаем, что должны осудить все древние формы веры, кроме религии иудеев. Истинный дух христианства скорее побудит нас закрыть глаза на многие вещи, которые отвратительны нам в религии китайцев, или диких американцев, или цивилизованных индусов, и попытаться обнаружить, насколько мы можем, как даже в этих деградировавших формах поклонения искра света скрыта где-то — искра, которая может осветить и согреть сердце язычников, 'которые терпением в добром деле ищут славы, чести и бессмертия'. В книге мистера Хардвика есть скрытое течение мысли, которое прорывается снова и снова и которое, безусловно, помешало ему обнаружить многие глубокие уроки, которые можно извлечь при изучении древних религий. Он использует резкий язык, потому что думает не о беспомощных китайцах или мечтательном индусе, чьи догматы он опровергает, а о современных философах; и он, очевидно, рад любой возможности, где может показать последним, что их системы — лишь rechauffés древнего язычества. Так он говорит в своем введении к третьему тому:

'Мне также позволено будет добавить, что в настоящих главах более вдумчивый читатель не преминет распознать истинную тенденцию некоторых текущих спекуляций, которые рекомендуются нам на том основании, что они полностью согласуются с последними открытиями науки и воплощают взвешенные вердикты оракула внутри нас. Несмотря на все, что было выдвинуто в их защиту, эти теории — немногим больше, чем возврат к давно развенчанным ошибкам, реанимация потухших вулканов; или, в лучшем случае, они лишь предлагают внедрить среди нас массив цивилизующих сил, которые после испытания в других странах оказались несостоятельными. Правящий класс Китая, например, давно знаком с метафизикой Спинозы. Они также осуществили социальные принципы М. Конта в максимально возможном масштабе. Веками они были тем, чем люди сегодняшнего дня желают стать в Европе, с той лишь разницей, что языческий законодатель, потерявший всякую веру в Бога, пытался исправить несправедливости и поднять моральный статус своих подданных путем изучения политической науки или разработки какой-то новой схемы общей социологии; в то время как позитивный философ сегодняшнего дня, который впал в те же позиции, в каждом случае отвергает религиозную систему, которая доказала свою состоятельность как могущественнейшая из всех цивилизаторов и постоянный поборник прав и достоинства людей. Он предлагает вместо христианства благовидную фазу язычества, посредством которой девятнадцатый век после Христа может быть ассимилирован с золотым веком Мэн-цзы и Конфуция; или, другими словами, может завершить свою религиозную свободу и достичь высочайшей вершины человеческого прогресса, вернувшись к состоянию детства и моральной немощности'.

Мало кому из серьезно настроенных людей понравится тон этого параграфа. История древней религии — слишком важный, слишком священный предмет, чтобы использовать его в качестве замаскированной батареи против современного неверия. И христианский апологет никогда не должен опускаться до защиты своего дела аргументами, которые может позволить себе использовать адвокат, несколько скептически относящийся к достоинствам своего дела, но которые производят на ум Судьи эффект, прямо противоположный тому, который они призваны произвести. Если мы хотим понять религии древности, мы должны попытаться, насколько можем, войти в религиозную, моральную и политическую атмосферу древнего мира. Мы должны делать то, что делает историк. Мы должны сами стать древними, иначе мы никогда не поймем мотивов и смысла их веры. Возьмем один пример. Есть некоторые народы, которые всегда относились к смерти с величайшим ужасом. Всю их религию можно назвать борьбой против смерти, и главной целью их молитв, по-видимому, является долгая жизнь на земле. Перс цепляется за жизнь с огромным упорством, и то же самое чувство существует среди евреев. Другие народы, напротив, смотрят на смерть в ином свете. Смерть для них — переход из одной жизни в другую. Никакие сомнения никогда не входили в их умы относительно возможного прекращения существования, и по первому зову жреца — нет, иногда из простого эгоистичного стремления к лучшей жизни — они готовы положить конец своему существованию на земле. Чувства такого рода вряд ли можно назвать убеждениями, к которым пришел индивид. Это национальные особенности, и они осуществляют непреодолимое влияние на всех, кто принадлежит к одной нации. Верная преданность, которую славянские народы чувствуют к своему государю, заставит самого огрубевшего русского крестьянина встать на место, где его товарищ только что был сражен, не думая о своей жене, или матери, или детях, которых он больше никогда не увидит. Он делает это не потому, что путем собственных размышлений пришел к выводу, что обязан пожертвовать собой ради своего императора или своей страны, — он делает это потому, что знает, что каждый сделал бы то же самое; и единственное чувство удовлетворения, которое он позволил бы себе испытать, заключается в том, что он исполнял свой долг. Если, следовательно, мы хотим понять религии древних народов мира, мы должны принять во внимание их национальный характер. Народы, которые ценят жизнь так мало, как индусы и некоторые американские и малайские народы, не могли чувствовать того же ужаса перед человеческими жертвоприношениями, например, который чувствовал бы еврей; и добровольная смерть вдовы не внушила бы ее ближайшим родственникам никакого иного чувства, кроме сострадания и сожаления при виде того, как молодая невеста следует за своим мужем в далекую страну. Она сама чувствовала бы, что, следуя за своим мужем в смерть, она лишь делает то, что сделала бы любая другая вдова, — она лишь исполняла свой долг. В Индии, где люди в расцвете сил бросаются под колесницу Джаганнатхи, чтобы быть раздавленными насмерть идолом, в которого они верят, — где истец, который не может добиться справедливости, морит себя голодом до смерти у дверей своего судьи, — где философ, который думает, что узнал все, чему этот мир может его научить, и который жаждет растворения в Божестве, спокойно входит в Ганг, чтобы достичь другого берега существования, — в такой стране, как бы мы ни осуждали эти практики, мы должны быть начеку и не судить странные религии таких странных существ согласно нашему собственному более трезвому кодексу морали. Пусть человек однажды проникнется верой в то, что эта жизнь — лишь тюрьма и что ему нужно лишь прорваться сквозь ее стены, чтобы вдохнуть свежий и чистый воздух высшей жизни, — пусть он однажды сочтет трусостью уклонение от этого акта, а доказательством мужества и твердой веры в Бога — устремление назад к тому вечному источнику, откуда он пришел, — и пусть эти взгляды будут поддержаны целой нацией, санкционированы жрецами и освящены поэтами, и как бы мы ни порицали и ни ненавидели обычай человеческих жертвоприношений и религиозных самоубийств, мы будем обязаны признать, что для такого человека и для целой нации таких людей самые жестокие обряды будут иметь совсем иное значение, чем то, которое они имели бы для нас. Это не просто жестокость и зверство. Они содержат религиозный элемент и предполагают веру в бессмертие и безразличие к мирским удовольствиям, которые, если их направить в другое русло, могли бы породить мучеников и героев. Здесь, по крайней мере, нет опасности, что современная ересь будет обезьянничать древнее язычество; и мы чувствуем себя вправе выразить наше сочувствие и сострадание даже к самым деградировавшим из наших братьев. Фиджийцы, например, совершают почти все виды злодеяний; но мы все еще можем обнаружить, как заметил Уилкс в своей 'Исследовательской экспедиции', что источником многих их отвратительных практик является вера в будущее состояние, не направляемая никакими справедливыми понятиями о религиозных или моральных обязательствах. Они приносят себя в жертву; они считают правильным уничтожать своих лучших друзей, чтобы освободить их от страданий этой жизни; они фактически считают своим долгом, и, возможно, болезненным долгом, что сын должен задушить своих родителей, если его об этом попросят. Некоторые из фиджийцев, когда европейцы прервали их в акте удушения матери, просто ответили, что она была их матерью, а они — ее детьми, и они должны предать ее смерти. По прибытии к могиле мать села, после чего все они, включая детей, внуков, родственников и друзей, нежно попрощались с ней. Веревка, сделанная из скрученной тапы, была затем дважды обернута вокруг ее шеи ее сыновьями, которые схватились за нее и задушили ее, после чего она была положена в могилу с обычными церемониями. Они вернулись, чтобы пировать и скорбеть, после чего она была полностью забыта, как будто ее и не существовало. Без сомнения, это отвратительные обряды; но фаза человеческой мысли, которую они раскрывают, далека от того, чтобы быть просто отвратительной. В этих самопожертвованиях, даже в их самой деградировавшей форме, есть зерно той сверхчеловеческой веры, которой мы восхищаемся в искушении Авраама; и мы чувствуем, что придет время, нет, что оно уже приходит, когда голос Ангела Господня достигнет тех далеких островов и придаст более высокую и лучшую цель диким бредням их религии.

Именно среди этих племен миссионер, если он может говорить на языке, который они понимают, обретает наиболее быстрое влияние. Но он должен сначала сам научиться понимать природу этих дикарей и перевести дикие вопли их преданности на членораздельный язык. Пожалуй, нет такой расы людей, столь низких и деградировавших, как папуасы. Часто утверждалось, что у них вообще нет религии. И все же эти самые папуасы, если хотят узнать, правильно или неправильно то, что они собираются предпринять, садятся на корточки перед своим карваром, сцепляют руки над лбом и неоднократно кланяются, одновременно излагая свои намерения. Если во время этого процесса их охватывает какое-либо нервное чувство, это считается дурным знаком, и проект на время откладывается; если же нет, считается, что идол одобряет. Здесь нам остается лишь перевести то, что они на своем беспомощном языке называют 'нервным чувством', нашим словом 'совесть', и мы не только поймем, что они на самом деле имеют в виду, но, возможно, признаем, что было бы хорошо для нас, если бы в наших собственных сердцах карвар занимал то же видное место, которое он занимает в хижине каждого папуаса.

Март, 1858 г.

СНОСКИ:

[31] 'Христос и другие учителя'. Историческое исследование некоторых главных параллелей и контрастов между христианством и религиозными системами древнего мира, с особым вниманием к преобладающим трудностям и возражениям. Чарльз Хардвик, магистр искусств, христианский апологет в Кембриджском университете. Части I, II, III. Кембридж, 1858.

III.

ВЕДА И ЗЕНД-АВЕСТА.

ВЕДА.

Основной поток арийских народов всегда тек в северо-западном направлении. Ни один историк не может сказать нам, каким импульсом эти предприимчивые кочевники были движимы через Азию к островам и берегам Европы. Первый старт этого всемирного переселения относится к периоду, далеко выходящему за пределы документальной истории; к временам, когда почва Европы еще не была топтана ни кельтами, ни германцами, ни славянами, ни римлянами, ни греками. Но чем бы он ни был, этот импульс был столь же неотразим, как заклинание, которое в наши времена посылает кельтские племена к прериям или регионам золота за Атлантикой. Требуется сильная воля или большое количество инертности, чтобы быть способным противостоять напору таких национальных, или, вернее, этнических движений. Мало кто останется позади, когда все уходят. Но позволить своим друзьям уйти, а затем отправиться самим — выбрать путь, который, куда бы он ни вел, никогда не приведет нас к воссоединению с теми, кто говорит на нашем языке и поклоняется нашим богам, — это курс, на который способны только люди с сильной индивидуальностью и большой самостоятельностью. Это был курс, принятый южной ветвью арийской семьи, брахманическими ариями Индии и зороастрийцами Ирана.

На самой заре традиционной истории мы видим, как эти арийские племена мигрируют через снега Гималаев на юг к 'Семи Рекам' (Инду, пяти рекам Пенджаба и Сарасвати), и с тех пор Индия называется их домом. То, что до этого времени они жили в более северных регионах, в тех же пределах, что и предки греков, италийцев, славян, германцев и кельтов, — факт столь же твердо установленный, как и то, что норманны Вильгельма Завоевателя были норманнами Скандинавии. Свидетельство языка неопровержимо, и это единственное свидетельство, к которому стоит прислушиваться в отношении доисторических периодов. Было бы почти невозможно обнаружить какие-либо следы родства между смуглыми туземцами Индии и их завоевателями, будь то Александр или Клайв, если бы не свидетельство, которое дает язык. Какое другое свидетельство могло бы достичь времен, когда Греция еще не была заселена греками, а Индия — индусами? И все же это те времена, о которых мы говорим. Какая власть была бы достаточно сильна, чтобы убедить греческую армию, что их боги и их предки-герои были теми же, что и у царя Пора, или убедить английского солдата, что та же кровь может течь в его жилах и в жилах темнокожих бенгальцев? И все же нет такого английского суда присяжных в наши дни, который, изучив седые документы языка, отверг бы притязание на общее происхождение и духовное родство между индусом, греком и тевтоном. Многие слова до сих пор живут в Индии и в Англии, которые были свидетелями первого разделения северных и южных ариев, и это свидетели, которых не поколебать никаким перекрестным допросом. Термины для Бога, для дома, для отца, матери, сына, дочери, для собаки и коровы, для сердца и слез, для топора и дерева, идентичные во всех индоевропейских идиомах, подобны паролям солдат. Мы бросаем вызов кажущемуся незнакомцу; и отвечает ли он устами грека, немца или индийца, мы узнаем в нем одного из нас. Хотя историк может качать головой, хотя физиолог может сомневаться, а поэт презирать эту идею, все должны уступить перед фактами, предоставленными языком. Было время, когда предки кельтов, германцев, славян, греков и италийцев, персов и индусов жили вместе под одной крышей, отдельно от предков семитских и туранских рас.

Труднее доказать, что индус был последним, кто покинул этот общий дом, что он видел, как все его братья ушли к заходящему солнцу, и что затем, повернувшись к югу и востоку, он отправился в одиночку на поиски нового мира. Но поскольку в своем языке и в своей грамматике он сохранил нечто такое, что кажется специфическим для каждого из северных диалектов в отдельности, поскольку он согласуется с греческим и немецким там, где греческий и немецкий отличаются от всех остальных, и поскольку ни один другой язык не унес столь большую долю общего арийского наследства — будь то корни, грамматика, слова, мифы или легенды, — естественно предположить, что, хотя, возможно, и старший брат, индус был последним, кто покинул центральный дом арийской семьи.

Арийские народы, которые выбрали северо-западное направление, предстают перед нами в истории как главные народы северо-западной Азии и Европы. Они были главными действующими лицами в великой драме истории и довели до своего полного расцвета все элементы активной жизни, которыми наделена наша природа. Они усовершенствовали общество и мораль, и мы узнаем из их литературы и произведений искусства элементы науки, законы искусства и принципы философии. В постоянной борьбе друг с другом и с семитскими и туранскими расами эти арийские народы стали правителями истории, и кажется, что их миссия — связать все части мира вместе цепями цивилизации, торговли и религии. Одним словом, они представляют арийского человека в его историческом характере.

Но в то время как большинство членов арийской семьи следовали этим славным путем, южные племена медленно мигрировали к горам, которые опоясывают север Индии. Перейдя узкие перевалы Гиндукуша или Гималаев, они завоевали или погнали перед собой, как кажется, без особых усилий, аборигенных жителей загималайских стран. Они взяли себе в проводники главные реки Северной Индии и были ведомы ими к новым домам в их прекрасных и плодородных долинах. Кажется, будто великие горы на севере впоследствии закрыли на столетия свои циклопические ворота перед новыми иммиграциями, в то время как волны Индийского океана охраняли южные границы полуострова. Никто из великих завоевателей древности — Сезострис, Семирамида, Навуходоносор или Кир — не потревожил мирные обители этих арийских поселенцев. Предоставленные самим себе в мире, который был их собственным, без прошлого и без будущего перед ними, им не оставалось ничего, кроме как размышлять о самих себе. Борьба должна была быть и в Индии. Старые династии были разрушены, целые семьи уничтожены, а новые империи основаны. И все же внутренняя жизнь индуса не изменилась от этих потрясений. Его ум был подобен листу лотоса после того, как прошел ливень; его характер остался прежним, пассивным, созерцательным, тихим и вдумчивым. Народ такого особого склада никогда не был предназначен играть видную роль в истории мира; более того, изнуряющая атмосфера трансцендентальных идей, в которой они жили, не могла не оказать пагубного влияния на активный и моральный характер индийцев. Социальные и политические добродетели мало культивировались, а идеи полезного и прекрасного были им едва известны. При всем этом, однако, у них было то, что грек был так же мало способен вообразить, как они — реализовать элементы греческой жизни. Они закрывали глаза на этот мир внешних проявлений и деятельности, чтобы открыть их полностью миру мысли и покоя. Древние индусы были нацией философов, каковой нигде не могло существовать, кроме как в Индии, и даже там только в ранние времена. С индусским умом дело обстоит так, как если бы семя поместили в теплицу. Оно будет расти быстро, его цвета будут великолепны, его аромат богат, его плоды скороспелы и обильны. Но никогда он не будет подобен дубу, растущему на ветру и в непогоду, пускающему свои корни в реальную землю и простирающему свои ветви в реальный воздух под звездами и солнцем небес. И то, и другое — эксперименты, тепличный цветок и индусский ум; и как эксперименты, будь то физиологические или психологические, оба заслуживают изучения.

Мы можем разделить всю арийскую семью на две ветви, северную и южную. Северным народам — кельтам, грекам, римлянам, германцам и славянам — отведено по одному акту на сцене истории. У каждого из них есть национальный характер, который нужно поддерживать. Не так с южными племенами. Они поглощены борьбой мысли, их прошлое — проблема творения, их будущее — проблема существования; а настоящее, которое должно было бы быть решением обоих, кажется, никогда не привлекало их внимания и не вызывало к действию их энергии. Никогда не было народа, который так твердо верил бы в другой мир и так мало заботился бы об этом. Их состояние на земле для них — проблема; их реальная и вечная жизнь — простой факт. Хотя это сказано главным образом применительно к ним до того, как они вступили в контакт с иностранными завоевателями, следы этого характера все еще видны в индусах, какими их описывали спутники Александра, более того, даже в индусах сегодняшнего дня. Единственная сфера, в которой индийский ум находит себя свободным действовать, творить и поклоняться, — это сфера религии и философии; и нигде религиозные и метафизические идеи не пустили такие глубокие корни в уме народа, как в Индии. Форма, которую эти идеи принимали среди различных классов общества и в разные периоды цивилизации, естественно варьируется от грубого суеверия до возвышенного спиритуализма. Но, взятая в целом, история не предоставляет второго примера, где внутренняя жизнь души так полностью поглотила бы все другие способности народа.

Естественно поэтому, что литературные произведения такого народа, когда они были впервые обнаружены в санскритских рукописях Уилкинсом, сэром У. Джонсом и другими, должны были привлечь внимание всех, кто интересуется историей человеческого рода. Была открыта новая страница в биографии человека, и предстояло изучить литературу, столь же обширную, как литература Греции или Рима. Законы Ману, две эпические поэмы, Рамаяна и Махабхарата, шесть полных систем философии, труды по астрономии и медицине, пьесы, рассказы, басни, элегии и лирические излияния читались с огромным интересом, не в последнюю очередь из-за их возраста, как и из-за их новизны.

Тем не менее этот интерес ограничивался небольшим числом студентов, и лишь в немногих случаях индийская литература могла привлечь взоры людей, которые с вершины всемирной истории обозревают высочайшие пики человеческого совершенства. Гердер, Шлегель, Гумбольдт и Гёте обнаружили то, что было действительно важно в санскритской литературе. Они видели то, что было подлинным и оригинальным, вопреки многому, что казалось искусственным. Ибо искусственное, без сомнения, занимает широкое место в санскритской литературе. Везде мы находим системы, правила и модели, касты и школы, но нигде — индивидуальности, никакого естественного роста и лишь немногие признаки сильной оригинальности и гения.

Существует, однако, один период санскритской литературы, который составляет исключение и который сохранит свое место в истории человечества, когда имя Калидасы и Шакунталы будет давно забыто. Это самый древний период, период Вед. Возможно, существует более высокая степень интереса, привязанная к произведениям более глубокой древности; но в Ведах у нас есть нечто большее, чем просто древность. У нас есть древняя мысль, выраженная на древнем языке. Не настаивая на том факте, что даже хронологически Веда является первой книгой арийских народов, мы имеем в ней, во всяком случае, период в интеллектуальной жизни человека, которому нет параллелей ни в какой другой части мира. В гимнах Вед мы видим человека, предоставленного самому себе для решения загадки этого мира. Мы видим, как он ползает, подобно существу земли, со всеми желаниями и слабостями своей животной природы. Пища, богатство и власть, большая семья и долгая жизнь — вот тема его ежедневных молитв. Но он начинает поднимать глаза. Он смотрит на шатер небес и спрашивает, кто его поддерживает? Он открывает свои уши ветрам и спрашивает их, откуда и куда? Он пробужден от тьмы и сна светом солнца, и того, кого его глаза не могут видеть и кто, кажется, дарует ему ежедневную подачку его существования, он называет 'своей жизнью, своим дыханием, своим блестящим Господом и Защитником'. Он дает имена всем силам природы, и после того, как он назвал огонь Агни, солнечный свет — Индрой, бури — Марутами, а зарю — Ушас, они все, кажется, естественно вырастают в существ, подобных ему самому, более того, больших, чем он сам. Он призывает их, он славит их, он поклоняется им. Но все же, со всеми этими богами вокруг него, под ним и над ним, ранний поэт кажется неспокойным внутри себя. Там тоже, в своей собственной груди, он обнаружил силу, которая требует имени, силу, более близкую ему, чем все боги природы, силу, которая никогда не безмолвствует, когда он молится, никогда не отсутствует, когда он боится и дрожит. Она, кажется, вдохновляет его молитвы, и все же прислушивается к ним; она, кажется, живет в нем, и все же поддерживает его и все вокруг него. Единственное имя, которое он может найти для этой таинственной силы, — Брахман; ибо брахман означало первоначально силу, волю, желание и движущую силу творения. Но этот безличный брахман тоже, как только его называют, вырастает в нечто странное и божественное. Он заканчивает тем, что становится одним из многих богов, одним из великой триады, которой поклоняются по сей день. И все же мысль внутри него не имеет настоящего имени; та сила, которая есть не что иное, как она сама, которая поддерживает богов, небеса и каждое живое существо, парит перед его умом, задуманная, но не выраженная. Наконец он называет ее Атман; ибо атман, первоначально дыхание или дух, начинает означать Я и только Я — Я, будь то божественное или человеческое, Я, будь то творящее или страдающее, Я, будь то одно или все, но всегда Я, независимое и свободное. 'Кто видел перворожденного', — говорит поэт, — 'когда тот, у кого нет костей (т. е. формы), породил того, у кого были кости? Где была жизнь, кровь, Я мира? Кто пошел спрашивать об этом у кого-либо, кто знал это?' (Ригведа I. 164, 4). Эта идея божественного Я, однажды выраженная, все остальное должно признать ее верховенство: 'Я есть Господь всех вещей, Я есть Царь всех вещей. Как все спицы колеса содержатся в ступице и ободе, так все вещи содержатся в этом Я; все я содержатся в этом Я. [32] Брахман сам по себе есть лишь Я'. [33]

Этот Атман тоже рос; но он рос, так сказать, без атрибутов. Солнце называют Я всего, что движется и покоится (Ригведа I. 115, 1), и еще чаще я становится просто местоимением. Но Атман всегда оставался свободным от мифа и поклонения, отличаясь в этом от Брахмана (среднего рода), у которого есть свои храмы в Индии даже сейчас и которому поклоняются как Брахману (мужского рода) вместе с Вишну, Шивой и другими популярными богами. Идея Атмана или Я, подобно чистому кристаллу, была слишком прозрачна для поэзии и поэтому была передана философии, которая впоследствии полировала, вращала и наблюдала ее как среду, через которую все видится и в которой все отражается и познается. Но философия позже Вед, и именно о ведийском периоде я должен здесь говорить. [34]

В Ведах, таким образом, мы можем изучать теогонию, которой теогония Гесиода — лишь последняя глава. Мы можем изучать естественный рост человека и результаты, к которым он может привести при самых благоприятных условиях. Все было дано ему, что природа может даровать. Мы видим его благословленным отборными дарами земли, под светящимся и прозрачным небом, окруженным всем величием и всеми богатствами природы, с языком, 'способным дать душу объектам чувств и тело абстракциям метафизики'. Мы имеем право ожидать от него многого, только мы не должны ожидать в его юношеских поэмах философии девятнадцатого века, или красот Пиндара, или, с некоторыми другими, истин христианства. Мало кто понимает детей, еще меньше тех, кто понимает древность. Если мы ищем в Ведах высокого поэтического слога, поразительных сравнений, смелых комбинаций, мы будем разочарованы. Эти ранние поэты думали больше для себя, чем для других. Они стремились скорее в своем языке быть верными своей собственной мысли, чем угодить воображению своих слушателей. Для них было великим делом, достигнутым впервые, связать мысли и слова вместе, найти выражения или сформировать новые имена. Что касается сравнений, мы должны смотреть на сами слова, которые, если мы сравним их радикальное и номинальное значение, окажутся полными смелых метафор. Никакой перевод ни на один современный язык не может воздать им должное. Что касается красоты, мы должны обнаружить ее в отсутствии всякого усилия и в простоте их сердец. Проза была в то время неизвестна, так же как и различие между прозой и поэзией. Именно попытка имитации тех древних естественных потоков мысли, которые в более поздние времена породили поэзию в нашем смысле слова, то есть поэзию как искусство, с ее подсчитанными слогами, многочисленными эпитетами, рифмой и ритмом и всеми условными атрибутами 'размеренной мысли'.

В самих Ведах, однако — даже если под Ведой мы подразумеваем только Ригведу (остальные три, Саман, Яджуш и Атхарвана, имеют исключительно литургический интерес и принадлежат к совершенно иной сфере) — в Ригведе также мы находим много такого, что является искусственным, имитированным и, следовательно, современным, если сравнивать с другими гимнами. Это правда, что все 1017 гимнов Ригведы были включены в сборник, который существовал как таковой до того, как был написан один из тех тщательно разработанных теологических комментариев, известных под названием Брахманы, то есть около 800 г. до н. э. Но до даты их сбора они должны были существовать веками. В разных песнях встречаются имена разных царей, и мы видим, как несколько поколений королевских семей проходят перед нами с разными поколениями поэтов. Упоминаются старые песни и новые песни. Поэты, чьи композиции мы имеем, упоминаются как провидцы древних времен; их имена в других гимнах окружены легендарным ореолом. В некоторых случаях целые книги или главы могут быть указаны как более современные и вторичные по мысли и языку. Но в целом Ригведа — это подлинный документ, даже в своих самых современных частях не позже времени Ликурга; и она демонстрирует одну из самых ранних и грубых фаз в истории человечества, раскрывая во всей своей реальности период, от которого в Греции у нас остались лишь традиции и имена, такие как Орфей и Лин, и приближая нас к началам языка, мысли и мифологии настолько, насколько литературные документы могут когда-либо приблизить нас в арийском мире.

Хотя в Англии и Германии на изучение Вед было потрачено немало времени и сил, время для их полного перевода еще не пришло. Переводить их буквально или в соответствии со схоластическими комментариями, которые мы находим в Индии, начиная с Яски в V веке до н. э. и заканчивая Саяной в XIV веке христианской эры, возможно и интересно. Именно это сделал профессор Уилсон в своем переводе первой книги Ригведы; строго придерживаясь этого принципа и исключая предположительные толкования, даже когда они напрашивались сами собой, он придал своей работе определенный характер и непреходящую ценность. Грамматика Вед, хотя и нерегулярная и все еще находящаяся в довольно неустойчивом состоянии, была почти освоена; этимология и значение многих слов, неизвестных в более позднем санскрите, были открыты. Многие гимны, представляющие собой простые молитвы о пище, скоте или долголетии, были переведены и не оставляют сомнений в своем истинном смысле. Но за исключением этих простых прошений, весь мир ведийских идей настолько чужд нашему собственному интеллектуальному горизонту, что вместо перевода мы пока можем лишь строить догадки и сопоставлять. Здесь речь идет уже не просто об искусной дешифровке. Мы можем собрать все отрывки, где встречается неясное слово, сравнить их и поискать значение, которое подходило бы для всех случаев; но трудность заключается в том, чтобы найти смысл, который мы могли бы усвоить и перенести по аналогии в наш собственный язык и мышление. Мы должны быть способны перевести наши чувства и идеи на их язык в то же самое время, когда переводим их поэмы и молитвы на наш язык. Мы не должны отчаиваться, даже когда их слова кажутся бессмысленными, а идеи — скудными или дикими. То, что поначалу кажется детским, в более счастливый момент может обнаружить возвышенную простоту, и даже в беспомощных выражениях мы можем распознать стремления к какой-то высокой и благородной идее. Когда ученый завершит свою работу, поэт и философ должны подхватить ее и довести до конца. Пусть ученый собирает, сопоставляет, просеивает и отбрасывает — пусть он говорит, что возможно, а что нет, согласно законам ведийского языка, — пусть он изучает комментарии, Сутры, Брахманы и даже более поздние труды, чтобы исчерпать все источники, из которых можно почерпнуть информацию. Он не должен пренебрегать традицией брахманов, даже там, где их заблуждения и причины этих заблуждений очевидны. Знание того, что отрывок не может означать, часто является ключом к его истинному смыслу; и какие бы доводы ни приводились в пользу отказа от тщательного изучения традиционных толкований Яски или Саяны, все они восходят к плохо скрываемому argumentum paupertatis. Ни один уголок в Брахманах, Сутрах, трудах Яски и Саяны не должен остаться неисследованным, прежде чем мы рискнем предложить свой собственный перевод. Саяна, хотя и является наиболее современным, в целом остается самым трезвым толкователем. Большинство его этимологических абсурдов следует отнести на счет Яски, а факультативные толкования, которые он допускает в метафизических, теологических или церемониальных целях, по большей части объясняются его уважением к Брахманам. Брахманы, хотя и наиболее близки по времени к гимнам Ригведы, предаются самым легкомысленным и необдуманным толкованиям. Когда древний риши восклицает с тревожным сердцем: «Кто величайший из богов? Кто первым будет воспет нашими песнями?» — автор Брахманы видит в вопросительном местоимении «Кто» некое божественное имя, в жертвенных призываниях отводится место богу «Кто», а гимны, обращенные к нему, называются гимнами «Кто-иш». Чтобы такие недоразумения стали возможны, мы должны предположить значительный интервал между созданием гимнов и Брахман. Поскольку авторы Брахман были ослеплены теологией, авторы еще более поздних Нируктов были введены в заблуждение этимологическими вымыслами, и те и другие сговорились, чтобы своим авторитетом ввести в заблуждение более поздних и более здравомыслящих комментаторов, таких как Саяна. Там, где у Саяны нет авторитета, который мог бы его сбить с толку, его комментарий во всяком случае рационален; но все же его схоластические представления никогда не позволили бы ему принять свободную интерпретацию, к которой сравнительное изучение этих почтенных документов принуждает непредвзятого ученого. Поэтому мы должны сами обнаружить истинные следы этих древних поэтов; и если мы будем следовать за ними осторожно, то обнаружим, что при некотором усилии мы все еще способны идти по их стопам. Мы почувствуем, что оказались лицом к лицу и разумом к разуму с людьми, которые все еще понятны нам, после того как мы освободились от наших современных самомнений. Нам не всегда будет сопутствовать успех: слова, стихи, да и целые гимны в Ригведе будут и должны оставаться для нас мертвой буквой. Но там, где мы сможем вдохнуть новую жизнь в эти ранние реликвии мысли и преданности, перед нами предстанет более подлинная древность, чем во всех надписях Египта или Ниневии; не только старые имена и даты, царства и битвы, но старые мысли, старые надежды, старая вера и старые заблуждения, старый Человек в целом — старый ныне, но тогда молодой и свежий, простой и настоящий в своих молитвах и восхвалениях.

Задумчивый склад индусского ума виден и в Ведах, но его мистические наклонности еще не развиты в полной мере. Философии мы находим мало, и то, что мы находим, все еще находится в зачаточном состоянии. Активная сторона жизни более заметна, и мы время от времени сталкиваемся с войнами царей, соперничеством министров, триумфами и поражениями, военными песнями и проклятиями. Моральные чувства и житейская мудрость еще не поглощены фантастическими интуициями. И все же ребенок выдает страсти взрослого человека, и в Ведах есть гимны, пусть и немногие, настолько полные мысли и размышлений, что в этот ранний период ни один поэт ни в одной другой нации не мог бы их создать. Я приведу лишь один образец, 129-й гимн десятой книги Ригведы. Это гимн, который давно привлек внимание выдающегося ученого Г. Т. Колбрука и который, благодаря любезной помощи друга, я могу предложить в стихотворном переводе. Оценивая его, мы должны помнить, что он был написан не гностиком или пантеистическим философом, а поэтом, который ощущал все эти сомнения и проблемы как свои собственные, без какого-либо желания убедить или поразить, лишь высказывая то, что тяготило его разум, подобно тому как более поздние поэты воспевали сомнения и печали своего сердца.

Nor Aught nor Nought existed; yon bright sky

Was not, nor heaven's broad woof outstretched above.

What covered all? what sheltered? what concealed?

Was it the water's fathomless abyss?

There was not death—yet was there nought immortal,

There was no confine betwixt day and night;

The only One breathed breathless by itself,

Other than It there nothing since has been.

Darkness there was, and all at first was veiled

In gloom profound—an ocean without light—

The germ that still lay covered in the husk

Burst forth, one nature, from the fervent heat.

Then first came love upon it, the new spring

Of mind—yea, poets in their hearts discerned,

Pondering, this bond between created things

And uncreated. Comes this spark from earth

Piercing and all-pervading, or from heaven?

Then seeds were sown, and mighty powers arose—

Nature below, and power and will above—

Who knows the secret? who proclaimed it here,

Whence, whence this manifold creation sprang?

The Gods themselves came later into being—

Who knows from whence this great creation sprang?

He from whom all this great creation came,

Whether his will created or was mute,

The Most High Seer that is in highest heaven,

He knows it—or perchance even He knows not.

Грамматика Вед (если перейти от содержания к структуре произведения) важна во многих отношениях. Различия между ней и грамматикой эпических поэм сами по себе были бы достаточны, чтобы зафиксировать дистанцию между этими двумя периодами языка и литературы. Многие слова сохранили в этих ранних гимнах более примитивную форму и поэтому более тесно согласуются с родственными словами в греческом или латинском языках. Ночь, например, в более позднем санскрите — nisâ, что является формой, свойственной исключительно санскриту, и по своему происхождению не согласуется ни с nox, ни с νὑξ. Ведийское nas или nak, ночь, настолько близко к латыни, насколько это возможно. Так, мышь в обычном санскрите — mûshas или mûshikâ, обе формы являются производными, если сравнивать их с латинским mus, muris. Ведийский санскрит сохранил то же самое примитивное существительное во множественном числе mûsh-as = лат. mures. В Ведах есть и другие слова, которые были полностью утрачены в более позднем санскрите, в то время как они сохранились в греческом и латинском языках. Dyaus, небо, не встречается как мужской род в обычном санскрите; оно встречается в Ведах и тем самым свидетельствует о раннем арийском поклонении Дьяусу, греческому Зевсу. Ushas, заря, опять же в более позднем санскрите среднего рода. В Ведах она женского рода; и даже вторичная ведийская форма Ushâsâ доказывает свою глубокую древность почти соответствующей латинской формой Aurora. Склонение и спряжение богаче формами и менее устоялись в своем употреблении. Любопытным фактом было, например, то, что в обычном санскрите не существовало сослагательного наклонения. У греков и римлян оно было, и даже язык Авесты показывал его ясные следы. Не могло быть сомнений в том, что санскрит также когда-то обладал этим наклонением, и в конце концов оно было обнаружено в гимнах Ригведы. Открытия такого рода могут показаться пустяковыми, но они столь же восхитительны для грамматиста, как появление звезды, давно ожидаемой и вычисленной, для астронома. Они доказывают, что в языке существует естественный порядок и что путем тщательной индукции можно установить законы, которые позволяют нам с большой вероятностью угадывать форму или значение слов там, где до нас дошли лишь скудные фрагменты самого языка.

Октябрь 1853 г.

ЗЕНД-АВЕСТА.

С помощью таких законов, как закон соответствия букв, открытый Раском и Гриммом, удалось определить точную форму слов в готском языке в тех случаях, когда в литературных памятниках готского народа не было их следов. Отдельные слова, которые нельзя было найти у Ульфилы, были восстановлены путем применения определенных законов к их соответствующим формам в латинском или древневерхненемецком языках и, таким образом, обратного перевода их на готский. Но гораздо большее завоевание было достигнуто в Персии. Здесь сравнительному языкознанию фактически пришлось создавать и оживлять все материалы языка, над которыми ему предстояло работать. Мало что было известно о языке Персии и Мидии до «Шахнаме» Фирдоуси, составленной около 1000 г. н. э., и именно благодаря индуктивному методу сравнительного языкознания перед нами сейчас находятся современные документы трех периодов персидского языка, дешифрованные, переведенные и объясненные. У нас есть язык зороастрийцев, язык Ахеменидов и язык Сасанидов, которые представляют историю персидского языка в три последовательных периода — все они теперь стали понятны благодаря сравнительному языкознанию, в то время как еще пятьдесят лет назад само их название и существование ставились под сомнение.

Труды Анкетиля-Дюперрона, который первым перевел Зенд-Авесту, были трудами смелого авантюриста, а не ученого. Раск был первым, кто с помощью материалов, собранных Дюперроном и им самим, проанализировал язык Авесты с научной точки зрения. Он доказал:

1. Что зендский язык не был испорченным санскритом, как предполагал У. Эрскин, а отличался от него так же, как греческий, латинский или литовский языки отличались друг от друга и от санскрита.

2. Что современный персидский язык действительно произошел от зендского, подобно тому как итальянский произошел от латинского; и

3. Что Авеста, или труды Зороастра, должны были быть записаны по крайней мере до завоевания Александра. Мнение о том, что зендский язык был искусственным (мнение, которого придерживались люди большого авторитета в восточной филологии, начиная с сэра У. Джонса), Раск оставляет без внимания как не заслуживающее опровержения.

Первое издание зендских текстов, критическое восстановление рукописей, основы зендской грамматики, а также перевод и филологический анализ значительных частей зороастрийских писаний были делом рук покойного Эжена Бюрнуфа. Он был настоящим основателем зендской филологии. Из его работ и ценных замечаний Боппа в его «Сравнительной грамматике» ясно, что зендский язык по своей грамматике и словарю ближе к санскриту, чем любой другой индоевропейский язык. Многие зендские слова можно перевести обратно на санскрит, просто заменив зендские буквы их соответствующими формами в санскрите. Что касается соответствия букв в смысле Гримма, то зендский язык стоит в одном ряду с санскритом и классическими языками. Он отличается от санскрита главным образом своими сибилянтами, назальными и придыхательными звуками. Санскритское s, например, представлено зендским h, изменение, аналогичное переходу исходного s в греческий придыхательный звук, только в греческом это изменение не является общим. Так, географическое название hapta hendu, которое встречается в Авесте, становится понятным, если мы переведем зендское h обратно в санскритское s. Ибо sapta sindhu, или Семь рек, — это старое ведийское название самой Индии, происходящее от пяти рек Пенджаба вместе с Индом и Сарасвати.

Там, где санскрит отличается по словам или грамматическим особенностям от северных членов арийской семьи, он часто совпадает с зендским. Числительные одинаковы во всех этих языках до 100. Название тысячи, sahasra, однако, свойственно санскриту и не встречается ни в одном из индоевропейских диалектов, кроме зендского, где оно становится hazanra. Точно так же немецкий и славянские языки имеют слово для тысячи, свойственное только им; как и в греческом и латинском языках мы находим много общих слов, которые тщетно ищем в любом из других индоевропейских диалектов. Эти факты полны исторического смысла; и что касается зендского и санскрита, они доказывают, что эти два языка оставались вместе долгое время после того, как отделились от общего индоевропейского корня.

Еще более поразительно сходство между Персией и Индией в религии и мифологии. Боги, неизвестные ни одному индоевропейскому народу, почитаются под одними и теми же именами в санскрите и зендском языке; и превращение некоторых из самых священных выражений санскрита в имена злых духов в зендском языке лишь укрепляет убеждение, что мы имеем здесь обычные следы раскола, который разделил общину, некогда бывшую единой.

Бюрнуф, который сравнивал язык и религию Авесты главным образом с более поздним классическим санскритом, поначалу склонялся к мнению, что этот раскол произошел в Персии и что несогласные брахманы иммигрировали впоследствии в Индию. Это все еще преобладающее мнение, но оно требует корректировки в соответствии с новыми фактами, полученными из Вед. Зендский язык, если сравнивать его с классическим санскритом, демонстрирует во многих грамматических моментах черты более примитивного характера, чем санскрит. Но теперь можно показать, и сам Бюрнуф это признавал, что когда это так, ведийский язык отличается по тем же самым пунктам от более позднего санскрита и сохранил ту же примитивную и нерегулярную форму, что и зендский. Я по-прежнему придерживаюсь мнения, что название «зенд» было первоначально искажением санскритского слова khandas (т. е. метрический язык, ср. scandere), которое является названием, данным языку Вед Панини и другими. Когда мы читаем в грамматике Панини, что определенные формы встречаются в khandas, но не в классическом языке, мы почти всегда можем перевести слово khandas как «зендский», ибо почти все эти правила в равной степени применимы к языку Авесты.

В мифологии также «nomina и numina» Авесты на первый взгляд кажутся более примитивными, чем в «Ману» или «Махабхарате». Но если рассматривать их с ведийской точки зрения, это отношение сразу меняется, и многие боги зороастрийцев вновь предстают как простые отражения и отклонения от примитивных и подлинных богов Вед. Теперь можно доказать, даже с помощью географических данных, что зороастрийцы обосновались в Индии до того, как иммигрировали в Персию. Я говорю «зороастрийцы», ибо у нас нет доказательств, подтверждающих то же самое утверждение в отношении народов Персии и Мидии в целом. То, что зороастрийцы и их предки вышли из Индии в ведийский период, можно доказать так же отчетливо, как и то, что жители Массилии вышли из Греции. Географические предания в первом фаргарде Видевдата не противоречат этому мнению. Если они древние и подлинные, то они воплощают воспоминание, сохраненное зороастрийцами, но забытое ведийскими поэтами — воспоминание о временах, предшествовавших их первому общему переселению в страну Семи рек. Если же они более позднего происхождения, а это более вероятно, то они могут представлять географическое представление зороастрийцев после того, как они познакомились с более широким кругом стран и народов, уже после их эмиграции из страны Семи рек.

Эти и подобные вопросы величайшей важности для ранней истории арийского языка и мифологии, однако, должны ожидать своего окончательного решения до тех пор, пока не будут опубликованы все Веды и Авеста. Бюрнуф прекрасно это понимал, и именно по этой причине он отложил публикацию своих исследований древностей иранского народа. Это же убеждение разделяют Вестергаард и Шпигель, каждый из которых занят изданием Авесты и которые, хотя и расходятся во многих пунктах, сходятся в том, что считают Веды самым надежным ключом к пониманию Авесты. Профессор Рот из Тюбингена хорошо выразил взаимную связь Вед и Зенд-Авесты с помощью следующего сравнения: «Веды, — пишет он, — и Зенд-Авеста — это две реки, вытекающие из одного источника: поток Вед более полон и чист и остался более верным своему первоначальному характеру; поток Зенд-Авесты был различными путями загрязнен, изменил свое русло и не может быть с уверенностью прослежен до своего истока».

Что касается языка Ахеменидов, представленного нам в персидском тексте клинописных надписей, то, как только он стал хоть сколько-нибудь читаемым, не было сомнений в том, что это тот же язык, что и язык Авесты, только на второй стадии своего непрерывного развития. Процесс дешифровки этих связок стрел с помощью зендского и санскрита был очень похож на дешифровку итальянской надписи без знания итальянского языка, просто с помощью классической и средневековой латыни. Было бы невозможно, даже при быстром восприятии и терпеливом сопоставлении Гротефенда, прочитать что-либо, кроме собственных имен и нескольких титулов на стенах персидских дворцов, без помощи зендского и санскрита; и кажется почти провиденциальным, как заметил Лассен, что эти надписи, которые в любой предыдущий период были бы в глазах как классических, так и восточных ученых лишь причудливым конгломератом гвоздей, клиньев или стрел, были спасены из пыли веков в тот самый момент, когда открытие и изучение санскрита и зендского языка позволили ученым Европы успешно справиться с их трудностями.