«Тускуланские беседы. О природе богов. О государстве»

Эпикур, по-видимому, написал книги о святости и благочестии по отношению к богам. Но как он говорит на эти темы? Вы сказали бы, что слушаете Корункания или Сцеволу, верховных жрецов, а не человека, который вырвал всю религию с корнем и который ниспроверг храмы и алтари бессмертных богов; не руками, конечно, как Ксеркс, а аргументами; ибо какая причина есть у вас говорить, что люди должны почитать богов, когда боги не только не обращают внимания на людей, но и совершенно безразличны ко всему и абсолютно ничего не делают?

Но они, говорите вы, обладают столь славной и превосходной природой, что мудреца побуждает их превосходство поклоняться им. Может ли быть какая-либо слава или превосходство в той природе, которая лишь созерцает свое собственное счастье и не хочет делать, не делает и никогда не делала ничего? Кроме того, какое благочестие причитается существу, от которого вы ничего не получаете? Или как можете вы, или кто-либо другой, быть обязанным тому, кто не дарует никаких благ? Ибо благочестие — это только справедливость по отношению к богам; но какое право они имеют на него, когда нет никакого общения между богами и людьми? А святость — это знание того, как мы должны почитать их; но я не понимаю, почему их нужно почитать, если мы не должны ни получать, ни ожидать от них никакого блага.

XLII. И почему мы должны почитать их только из восхищения той природой, в которой мы не можем видеть ничего превосходного? А что касается той свободы от суеверий, которой вы имеете обыкновение так сильно хвастаться, то легко быть свободным от этого чувства, когда вы отреклись от всякой веры в силу богов; если только вы не воображаете, что Диагор или Феодор, которые абсолютно отрицали бытие богов, могли бы быть суеверными. Я не предполагаю, что даже Протагор мог бы, который сомневался, есть боги или нет. Мнения этих философов разрушительны не только для суеверия, которое возникает из тщетного страха перед богами, но и для религии, которая состоит в благочестивом поклонении им.

Что вы думаете о тех, кто утверждал, что все учение о бессмертных богах было изобретением политиков, чьей целью было управлять той частью общества с помощью религии, на которую разум не мог повлиять? Не являются ли их мнения подрывающими всякую религию? Или какую религию оставил людям Продик Хиосский, который считал, что все полезное для человеческой жизни следует причислять к богам? Не были ли также лишены религии те, кто учил, что божества, являющиеся в настоящее время объектом наших молитв и поклонения, были доблестными, прославленными и могущественными людьми, которые возвысились до божественности после смерти? Эвгемер, которого наш Энний перевел и которому следовал больше, чем другим авторам, особенно развивал это учение и рассуждал о смертях и погребениях богов; можно ли тогда сказать, что он утвердил религию, или, скорее, что он полностью ниспроверг ее? Я ничего не скажу о тех священных и августейших Элевсиниях, в чьи мистерии были посвящены самые отдаленные народы, ни о торжествах на Самофракии или на Лемносе, куда тайно прибегали по ночам и которые были окружены густыми и тенистыми рощами; которые, если бы они были должным образом объяснены и сведены к разумным принципам, скорее объяснили бы природу вещей, чем открыли бы знание о богах.

XLIII. Даже тот великий человек Демокрит, из чьих источников Эпикур поливал свой маленький садик, кажется мне очень уступающим своей обычной остроте, когда говорит о природе богов. Ибо в одно время он думает, что существуют образы, наделенные божественностью, присущие универсальности вещей; в другое — что принципы и умы, содержащиеся во вселенной, являются богами; затем он приписывает божественность одушевленным образам, занимающимся тем, что делают нам добро или зло; и, наконец, он говорит о неких образах такой огромной протяженности, что они охватывают всю внешнюю сторону вселенной; все эти мнения более достойны родины Демокрита, чем самого Демокрита; ибо кто может сформировать в своем уме какие-либо идеи о таких образах? Кто может восхищаться ими? Кто может думать, что они заслуживают религиозного поклонения?

Но Эпикур, когда он лишает богов силы делать добро, искореняет всякую религию из умов людей; ибо, хотя он говорит, что божественная природа — лучшая и самая превосходная из всех природ, он не позволит ей быть восприимчивой к какой-либо благожелательности, чем он разрушает главный и особый атрибут самого совершенного существа. Ибо что лучше и превосходнее доброты и благодеяния? Отказать вашим богам в этом качестве — значит сказать, что ни один человек не является объектом их благосклонности, и ни один бог тоже; что они никого не любят и не ценят; короче говоря, что они не только не утруждают себя нами, но даже смотрят друг на друга с величайшим безразличием.

XLIV. Насколько более разумно учение стоиков, которых вы порицаете? Одна из их максим гласит, что мудрые — друзья мудрым, хотя и неизвестны друг другу; ибо, поскольку нет ничего более любезного, чем добродетель, тот, кто обладает ею, достоин нашей любви, к какой бы стране он ни принадлежал. Но какие беды приносят ваши принципы, когда вы делаете добрые дела и благожелательность признаками слабости! Ибо, не говоря уже о силе и природе богов, вы утверждаете, что даже люди, если бы они не нуждались во взаимной помощи, не были бы ни любезны, ни благодетельны. Нет ли естественного милосердия в расположениях добрых людей? Само имя любви, от которого происходит дружба, дорого людям; и если дружба должна сосредоточиваться только на нашей собственной выгоде, без уважения к тому, кого мы считаем другом, ее нельзя назвать дружбой, а своего рода торговлей ради собственной прибыли. Пастбища, земли и стада скота ценятся таким же образом из-за прибыли, которую мы получаем от них; но милосердие и дружба не ожидают возврата. Насколько больше у нас оснований думать, что боги, которые ни в чем не нуждаются, должны любить друг друга и заниматься нами! Если бы это было не так, почему мы должны молиться им или поклоняться им? Почему жрецы председательствуют на алтарях, а авгуры — при ауспициях? О чем нам просить богов, и почему мы приносим им наши обеты?

Но Эпикур, говорите вы, написал книгу о святости. Пустяковое произведение человека, чей ум не так примечателен в нем, как та необузданная свобода письма, которую он позволил себе; ибо какая святость может быть, если боги не заботятся о человеческих делах? Или как можно назвать одушевленной ту природу, которая ни на что не обращает внимания и ничего не совершает? Поэтому наш друг Посидоний хорошо заметил в своей пятой книге «О природе богов», что Эпикур верил, что богов нет, и что то, что он сказал о бессмертных богах, было сказано только из желания избежать непопулярности. Он не мог быть настолько слаб, чтобы воображать, что божество имеет только внешние черты простого смертного, без какой-либо реальной твердости; что у него есть все члены человека, без малейшей силы пользоваться ими — некое несущественное прозрачное существо, ни благоприятное, ни полезное кому-либо, ни на что не обращающее внимания и ничего не делающее. В природе не может быть такого существа; и поскольку Эпикур сказал это прямо, он допускает богов на словах и разрушает их на деле; и если божество действительно является таким существом, что не проявляет никакой благосклонности, никакой благожелательности к человечеству, прочь его! Ибо зачем мне умолять его быть милостивым? Он не может быть милостивым ни к кому, поскольку, как вы говорите, вся его благосклонность и благожелательность являются следствиями слабости.

КНИГА II.

I. Когда Котта закончил таким образом, Веллей ответил: Я, конечно, был неосмотрителен, вступив в спор с академиком, который к тому же является ритором. Я не должен был бояться академика без красноречия, ни ритора без этой философии, каким бы красноречивым он ни был; ибо я никогда не бываю сбит с толку пустым потоком слов, ни самыми тонкими рассуждениями, произнесенными без всякого изящества ораторского искусства. Но вы, Котта, преуспели в обоих. Вам не хватало только собрания и судей. Впрочем, довольно об этом сейчас. Теперь давайте послушаем, что скажет Луцилий, если ему это угодно.

Я бы гораздо охотнее, говорит Бальб, послушал, как Котта возобновит свою речь и продемонстрирует истинных богов с тем же красноречием, которое он использовал, чтобы опровергнуть ложных; ибо по такому предмету свободное, неустойчивое учение Академии не подобает философу, жрецу, Котте, чьи мнения должны быть, подобно тем, которых придерживаемся мы, твердыми и определенными. Эпикур был более чем достаточно опровергнут; но я охотно послушал бы ваши собственные чувства, Котта.

Вы забываете, отвечает Котта, что я вначале сказал — что мне легче, особенно по этому пункту, объяснить, каких мнений я не придерживаюсь, нежели то, какие они есть? Более того, даже если бы я чувствовал некоторую уверенность по какому-либо конкретному пункту, все же, после того как я уже был столь пространен, я предпочел бы теперь послушать вас, говорящего в свою очередь. Я подчиняюсь, говорит Бальб, и буду настолько краток, насколько смогу; ибо, поскольку вы опровергли ошибки Эпикура, моя часть в споре будет короче. Наша секта делит весь вопрос о бессмертных богах на четыре части. Во-первых, они доказывают, что боги существуют; во-вторых, какого они характера и природы; в-третьих, что вселенная управляется ими; и, наконец, что они осуществляют надзор за человеческими делами. Но в этой настоящей дискуссии давайте ограничимся первыми двумя статьями и отложим третью и четвертую до другого случая, так как они требуют больше времени для обсуждения. Ни в коем случае, говорит Котта, ибо у нас достаточно времени в запасе; к тому же мы сейчас обсуждаем предмет, который следует предпочесть даже серьезным делам.

II. Первый пункт, тогда, говорит Луцилий, я думаю, не нуждается в рассуждении, чтобы доказать его; ибо что может быть столь ясным и очевидным, когда мы созерцаем небеса и рассматриваем небесные тела, как существование некоего высшего, божественного разума, которым управляются все эти вещи?

Взгляни на сияющее небо вверху,

Которое все люди единодушно называют Юпитером.

Это Юпитер, правитель мира, который управляет всем своим кивком и является, как добавляет тот же Энний,

——of Gods and men the sire,104

вездесущим и всемогущим Богом. И если кто-то сомневается в этом, я действительно не понимаю, почему тот же человек не может также сомневаться, есть солнце или нет. Ибо что может быть более очевидным, чем это? И если бы это не была истина, повсеместно запечатленная в умах людей, вера в нее никогда не была бы столь твердой; и она не была бы, как она есть, увеличена с течением лет, и не обрела бы силы и устойчивости в каждом веке. И, по правде говоря, мы видим, что другие мнения, будучи ложными и беспочвенными, уже канули в забвение с течением времени. Кто теперь верит в гиппокентавров и Химер? Или какая старуха найдется теперь столь слабой и невежественной, чтобы бояться тех адских чудовищ, которые некогда так ужасали человечество? Ибо время разрушает фикции заблуждения и мнения, в то время как оно подтверждает определения природы и истины. И поэтому именно, как у нас, так и у других народов, священные установления и божественное поклонение богам укреплялись и улучшались время от времени. И это следует приписывать не случаю или глупости, а частому явлению самих богов. В войне с латинянами, когда диктатор А. Постумий атаковал Октавия Мамилия, тускуланца, при Регилле, Кастор и Поллукс были замечены сражающимися в нашей армии верхом на лошадях; и с тех пор то же потомство Тиндарея известило о поражении Персея; ибо когда П. Ватиен, дед нынешнего молодого человека с таким именем, ехал ночью в Рим из своего управления в Реате, два молодых человека на белых лошадях явились ему и сказали, что царь Персей в тот день был взят в плен. Эту новость он доставил в сенат, который немедленно бросил его в тюрьму за неосмотрительные высказывания по государственному делу; но когда это было подтверждено письмами от Павла, он был вознагражден сенатом землей и иммунитетами. Не забываем мы и того, когда локрийцы победили народ Кротона в великой битве на берегах реки Сагра, что это было известно в тот же день на Олимпийских играх. Голоса Фавнов часто были слышны, и божества являлись в формах столь видимых, что они принуждали каждого, кто не лишен чувств или не ожесточен в нечестии, признать присутствие богов.

III. Что предсказания и предвидение будущих событий указывают, как не то, что такие будущие события показаны, указаны, предвещены и предсказаны людям? Откуда они называются знамениями, знаками, предзнаменованиями, чудесами. Но хотя мы должны считать баснословным то, что говорится о Мопсе, Тиресии, Амфиарое, Калханте и Елене (которые не были бы переданы нам как авгуры даже в басне, если бы их искусство презиралось), не можем ли мы быть достаточно осведомлены о силе богов на домашних примерах? Не повлияет ли на нас безрассудство П. Клавдия в первой Пунической войне? который, когда птиц выпустили из клетки и они не хотели кормиться, приказал бросить их в воду и, шутя даже над богами, сказал с усмешкой: «Пусть пьют, раз не хотят есть»; которая насмешка, будучи сопровождена победой над его флотом, стоила ему многих слез и принесла великое бедствие римскому народу. Не потерял ли его коллега Юний в той же войне свой флот в бурю из-за пренебрежения ауспициями? Клавдий, следовательно, был осужден народом, а Юний покончил с собой. Целий говорит, что П. Фламиний из-за своего пренебрежения религией пал при Тразимене; потеря, которую общество тяжело ощутило. По этим примерам бедствий мы можем быть уверены, что Рим обязан своим величием и успехом поведению тех, кто был привержен своим религиозным обязанностям; и если мы сравним себя с нашими соседями, мы обнаружим, что мы бесконечно отличаемся от иностранных народов нашим рвением к религиозным церемониям, хотя в других вещах мы можем быть только равны им, а в других отношениях даже уступать им.

Должны ли мы презирать посох Аттия Навия, которым он разделил области виноградника, чтобы найти свою свинью? Я бы презирал его, если бы не знал, что царь Гостилий вел важнейшие войны из уважения к его авгуриям; но из-за небрежности нашей знати дисциплина авгурий теперь опущена, истина ауспиций презирается, и соблюдается только простая форма; так что важнейшие дела государства, даже войны, от которых зависит общественная безопасность, ведутся без каких-либо ауспиций; перемнии обсуждаются; никакая часть акумин не выполняется; никакие избранные люди не призываются в свидетели к военным завещаниям; наши полководцы теперь начинают свои войны, как только они устроили ауспиции. Сила религии была столь велика среди наших предков, что некоторые из их полководцев с закрытыми лицами и с торжественными, формальными выражениями религии приносили себя в жертву бессмертным богам, чтобы спасти свою страну. Я мог бы упомянуть многие из Сивиллиных пророчеств и многие ответы гаруспиков, чтобы подтвердить те вещи, в которых не следует сомневаться.

IV. Например: наши авгуры и этрусские гаруспики видели истину своего искусства установленной, когда П. Сципион и К. Фигул были консулами; ибо, когда Тиберий Гракх, который был во второй раз консулом, пожелал приступить к новым выборам, первый рогатор, когда он собирал голоса, упал замертво на месте. Гракх, тем не менее, продолжал собрание, но, заметив, что этот случай оказал религиозное влияние на народ, он представил дело на рассмотрение сената. Сенат счел нужным передать его тем, кто обычно занимался такими вещами. Гаруспики были вызваны и заявили, что человек, который действовал как рогатор собрания, не имел права делать это; на что, как я слышал от своего отца, он ответил с большим жаром: «Разве я не имею права, который являюсь консулом, и авгуром, и облагодетельствован ауспициями? И неужели вы, которые являетесь тосканцами и варварами, будете претендовать на то, что имеете власть над римскими ауспициями и право выносить суждение в делах, касающихся формальности наших собраний?» Поэтому он тогда приказал им удалиться; но недолго спустя он написал из своей провинции коллегии авгуров, признавая, что при чтении книг он вспомнил, что незаконно выбрал место для своей палатки в садах Сципиона и впоследствии вошел в померий, чтобы провести сенат, но что при повторном прохождении того же померия он забыл взять ауспиции; и что, следовательно, консулы были созданы неформально. Авгуры представили дело на рассмотрение сената. Сенат постановил, что они должны сложить свои полномочия, и так они соответственно отреклись. Какого большего примера нам искать? Мудрейший, возможно, самый превосходный из людей, предпочел признать свою вину, которую он мог бы скрыть, нежели оставить обществу хоть малейший атом религиозной вины; и консулы предпочли оставить высшую должность в государстве, нежели занимать ее хоть на мгновение вопреки религии. Как велика репутация авгуров!

И не является ли искусство прорицателей божественным? И не должен ли каждый, кто видит, сколько бесчисленных примеров того же рода существует, признать существование богов? Ибо те, у кого есть толкователи, должны, конечно, существовать сами; теперь, есть толкователи богов; следовательно, мы должны признать, что есть боги. Но можно сказать, возможно, что не все предсказания исполняются. Мы можем с таким же успехом заключить, что нет искусства врачевания, потому что все больные не выздоравливают. Боги показывают нам знаки будущих событий; если мы иногда обманываемся в результатах, это следует приписывать не природе богов, а догадкам людей. Все народы согласны, что есть боги; мнение это врожденное и, так сказать, выгравировано в умах всех людей. Единственный пункт спора среди нас — что они такое.

V. Их существование никто не отрицает. Клеанф, один из нашей секты, приписывает то, как идея богов внедрена в умы людей, четырем причинам. Первая — это та, которую я только что упомянул — предвидение будущих вещей. Вторая — это великие преимущества, которыми мы наслаждаемся от температуры воздуха, плодородия земли и изобилия различных благ других видов. Третья причина выводится из ужаса, которым ум затрагивается от грома, бурь, штормов, снега, града, опустошения, повальных болезней, землетрясений, часто сопровождаемых ужасными шумами, ливней из камней и дождя, подобного каплям крови; от скал и внезапных разверзнутий земли; от чудовищных рождений людей и зверей; от метеоров в воздухе и пылающих звезд, греками называемых кометами, нами — волосатыми, появление которых в недавней Октавианской войне было предвестником великих бедствий; от двух солнц, что, как я слышал от своего отца, случилось в консульство Тудитана и Аквиллия, и в который год также другое солнце (П. Африканский) погасло. Эти вещи ужасали человечество и порождали в них твердую веру в существование некой небесной и божественной силы.

Его четвертая причина, и самая сильная, извлечена из регулярности движения и обращения небес, отчетливости, разнообразия, красоты и порядка солнца, луны и всех звезд, одного появления которых достаточно, чтобы убедить нас, что они не являются следствиями случая; как когда мы входим в дом, или школу, или суд и наблюдаем точный порядок, дисциплину и метод этого, мы не можем предположить, что это так регулируется без причины, но должны заключить, что есть кто-то, кто командует и кому оказывается повиновение. Для нас совершенно невозможно избежать мысли, что удивительные движения, обращения и порядок тех многих и великих тел, ни одна часть которых не повреждается бесчисленной и бесконечной чередой веков, должны управляться и направляться неким высшим разумным существом.

VI. Хрисипп, действительно, имел очень проницательный гений; однако таково учение, которое он излагает, что он кажется скорее наставленным природой, чем обязанным этим какому-либо открытию своему собственному. «Если, — говорит он, — есть что-то во вселенной, чего никакой человеческий разум, способность или сила не могут сделать, существо, которое произвело это, должно, конечно, быть предпочтительнее человека. Теперь, небесные тела и все те вещи, которые происходят в каком-либо вечном порядке, не могут быть сделаны человеком; существо, которое сделало их, следовательно, предпочтительнее человека. Что же тогда это за существо, как не Бог? Если нет такой вещи, как божество, что есть лучше человека, поскольку он один обладает разумом, самым превосходным из всех вещей? Но это глупое тщеславие в человеке — думать, что нет ничего предпочтительнее его. Есть, следовательно, что-то предпочтительнее; следовательно, есть, конечно, Бог».

Когда вы видите большой и красивый дом, конечно, никто не может убедить вас, что он был построен для мышей и ласок, хотя вы не видите хозяина; и не было бы, следовательно, самым явным безумием воображать, что мир, столь великолепно украшенный, с таким огромным разнообразием небесных тел столь изысканной красоты, и что огромные размеры и величина моря и земли предназначались как обитель человека, а не как особняк бессмертных богов? Не видим ли мы также ясно этого, что все самые возвышенные области — лучшие, и что земля — самая низкая область и окружена самым грубым воздухом? так что, как мы замечаем, что в некоторых городах и странах способности людей естественно более тупые из-за густоты климата, так человечество в целом затрагивается тяжестью воздуха, который окружает землю, самую грубую область мира.

Тем не менее, даже из этого низшего разума человека мы можем обнаружить существование некоего разумного агента, который божественен и мудрее нас самих; ибо, как говорит Сократ у Ксенофонта, откуда человек получил свою порцию понимания? И, действительно, если бы кто-то стал проводить свои исследования о влаге и тепле, которые диффундируют через человеческое тело, и земного рода твердости, существующей в наших внутренностях, и той душе, посредством которой мы дышим, и спрашивать, откуда мы получили их, было бы ясно, что мы получили одно от земли, другое от жидкости, другое от огня и другое от того воздуха, который мы вдыхаем каждый раз, когда дышим.

VII. Но где мы нашли то, что превосходит все эти вещи — я имею в виду разум, или (если вам угодно, в других терминах) ум, понимание, мысль, благоразумие; и откуда мы получили его? Должен ли мир обладать каждым другим совершенством и быть лишенным этого одного, которое является самым важным и ценным из всех? Но, конечно, нет ничего лучше, или превосходнее, или красивее, чем мир; и не только нет ничего лучше, но мы не можем даже вообразить ничего превосходящего его; и если разум и мудрость — величайшие из всех совершенств, они должны обязательно быть частью того, что мы все признаем самым превосходным.

Кто не принужден признать истину того, что я утверждаю, тем приятным, единообразным и непрерывным согласием вещей во вселенной? Могла ли земля в один сезон быть украшена цветами, в другой — покрыта снегом? Или, если бы такое количество вещей регулировало свои собственные изменения, могло ли приближение и отступление солнца в летние и зимние солнцестояния быть столь регулярно известным и рассчитанным? Мог ли прилив и отлив моря и высота приливов затрагиваться увеличением или убыванием луны? Могли ли различные курсы звезд сохраняться единообразным движением всего неба? Могли ли эти вещи существовать, я говорю, в такой гармонии всех частей вселенной без непрерывного влияния божественного духа?

Если эти пункты будут обработаны свободным и обильным образом, как я намерен сделать, они будут менее подвержены придиркам академиков; но узкий, ограниченный способ, которым Зенон рассуждал о них, сделал их более открытыми для возражения; ибо как бегущие потоки редко или никогда не портятся, в то время как стоячие воды легко загнивают, так беглость выражения смывает порицания придирщика, в то время как узкие пределы дискурса, который слишком краток, почти беззащитны; ибо аргументы, на которых я останавливаюсь, так кратко изложены Зеноном:

VIII. «То, что рассуждает, превосходит то, что не рассуждает; ничто не превосходит мир; мир, следовательно, рассуждает». По тому же правилу мир может быть доказан как мудрый, счастливый и вечный; ибо обладание всеми этими качествами превосходит их отсутствие; и ничто не превосходит мир; неизбежным следствием которого аргумента является, что мир, следовательно, есть божество. Он продолжает: «Никакая часть чего-либо, лишенного чувства, не способна к восприятию; некоторые части мира имеют восприятие; мир, следовательно, имеет чувство». Он продолжает и преследует аргумент близко. «Ничто, — говорит он, — что само по себе лишено жизни и разума, не может породить существо, обладающее жизнью и разумом; но мир порождает существа, обладающие жизнью и разумом; мир, следовательно, не является сам по себе лишенным жизни и разума».

Он завершает свой аргумент обычным образом с подобием: «Если бы хорошо настроенные трубы выросли из оливы, имели бы вы малейшее сомнение, что в самой оливе есть какой-то вид мастерства и знания? Или если бы платан мог производить гармоничные лютни, конечно, вы бы заключили, на том же принципе, что музыка содержалась в платане. Почему же тогда мы не должны верить, что мир есть живое и мудрое существо, поскольку он производит живых и мудрых существ из самого себя?»

IX. Но поскольку я был незаметно приведен к длине дискурса сверх моего первого замысла (ибо я сказал, что, поскольку существование богов было очевидно для всех, не было нужды в долгой орации, чтобы доказать это), я продемонстрирую это причинами, выведенными из природы вещей. Ибо это факт, что все существа, которые принимают питание и растут, содержат в себе силу естественного тепла, без которой они не могли бы ни питаться, ни расти. Ибо все, что является теплого и огненного характера, приводится в движение и возбуждается своим собственным движением. Но то, что питается и растет, находится под влиянием определенного регулярного и равновесного движения. И пока это движение остается в нас, до тех пор остается чувство и жизнь; но в момент, когда оно ослабевает и гаснет, мы сами распадаемся и погибаем.

Аргументами, подобными этим, Клеанф показывает, как велика сила тепла во всех телах. Он замечает, что нет пищи столь грубой, чтобы не быть переваренной за ночь и день; и что даже в экскрементитных частях, которые природа отвергает, остается тепло. Вены и артерии кажутся, по их постоянному дрожанию, напоминать возбуждение огня; и часто было замечено, когда сердце животного только что вырвано из тела, что оно пульсирует с таким видимым движением, что напоминает быстроту огня. Все, следовательно, что имеет жизнь, будь то животное или растение, обязано этой жизнью теплу, присущему ему; это природа тепла, которая содержит в себе жизненную силу, которая простирается по всему миру. Это появится более ясно при более близком объяснении этого огненного качества, которое пронизывает все вещи.

Каждое деление, тогда, мира (и я коснусь самых значительных) поддерживается теплом; и во-первых, это может быть замечено в земных субстанциях, что огонь производится из камней ударом или трением одного о другой; что «теплая земля дымится», когда только что перевернута, и что вода берется теплой из родников; и это особенно имеет место в зимний сезон, потому что есть большое количество тепла, содержащегося в пещерах земли; и это становится более плотным зимой и по этой причине удерживает более тесно врожденное тепло, которое обнаруживается в земле.

X. Потребовалась бы длинная диссертация, и многие причины потребовалось бы привести, чтобы показать, что все семена, которые земля зачинает, и все те, которые она содержит, будучи порожденными из самой себя и закрепленными в корнях и стволах, получают все свое происхождение и рост от температуры и регулирования тепла. И что даже каждая жидкость имеет смесь тепла в ней, ясно демонстрируется излиянием воды; ибо она не замерзла бы от холода, ни стала бы твердой, как лед или снег, и не вернулась бы снова к своему естественному состоянию, если бы не то, что, когда тепло применяется к ней, она снова становится сжиженной и растворенной и так распространяется. Поэтому северными и другими холодными ветрами она замораживается и затвердевает, и в свою очередь она растворяется и тает снова от тепла. Моря также, мы находим, когда взволнованы ветрами, становятся теплыми, так что из этого факта мы можем понять, что есть тепло, включенное в это огромное тело воды; ибо мы не можем вообразить его как внешнее и привходящее тепло, но такое, которое возбуждается движением из глубоких углублений морей; и то же самое происходит в отношении наших тел, которые становятся теплыми от движения и упражнения.

И сам воздух, который, действительно, является самым холодным элементом, никоим образом не лишен тепла; ибо есть большое количество, возникающее из испарений воды, которое представляется своего рода паром, вызванным его внутренним теплом, подобно тому, как у кипящих жидкостей. Четвертая часть вселенной — полностью огонь и является источником целительного и жизненного тепла, которое находится в остальном. Отсюда мы можем заключить, что, поскольку все части мира поддерживаются теплом, мир сам также имеет столь долгое время существования по той же причине; и тем более, потому что мы должны понимать, что тот горячий и огненный принцип так распространен по универсальной природе, что в нем содержится сила и причина генерации и прокреации, из которой все одушевленные существа и все те существа растительного мира, корни которых содержатся в земле, должны неизбежно получать свое происхождение и свой рост.

XI. Это природа, следовательно, которая продолжает и сохраняет мир, и притом природа, которая не лишена чувства и разума; ибо в каждой сущности, которая не проста, а состоит из нескольких частей, должно быть какое-то преобладающее качество — как, например, ум у человека, и у зверей что-то напоминающее его, из которого возникают все аппетиты и желания чего-либо. Что касается деревьев и всей растительной продукции земли, считается, что это в их корнях. Я называю это преобладающим качеством, которое греки называют ἡγεμονικόν; которое должно и обязано быть самым превосходным качеством, где бы оно ни было найдено. То, следовательно, в чем преобладающее качество всей природы пребывает, должно быть самым превосходным из всех вещей и самым достойным власти и превосходства над всеми вещами.

Теперь мы видим, что нет ничего в бытии, что не было бы частью вселенной; и поскольку есть чувство и разум в частях ее, должны, следовательно, быть эти качества, и эти, притом, в более энергичной и мощной степени, в той части, в которой преобладающее качество мира найдено. Мир, следовательно, должен обязательно обладать мудростью; и тот элемент, который охватывает все вещи, должен превосходить в совершенстве разума. Мир, следовательно, есть Бог, и вся сила мира содержится в том божественном элементе.

Тепло также мира более чистое, ясное и живое и, следовательно, лучше приспособлено двигать чувства, чем тепло, отведенное нам; и оно оживляет и сохраняет все вещи в пределах нашего знания.

Поэтому абсурдно утверждать, что мир, наделенный совершенным, свободным, чистым, духовным и деятельным теплом, не обладает чувствительностью, поскольку именно благодаря этому теплу люди и животные сохраняются, движутся и мыслят; тем более что это тепло мира само по себе является единственным принципом движения, не имеет внешнего импульса, но движется самопроизвольно; ибо что может быть могущественнее мира, который движет и поднимает то самое тепло, благодаря которому он существует?

XII. Ибо давайте прислушаемся к Платону, которого среди философов почитают как бога. Он говорит, что существует два вида движения: одно врожденное, другое внешнее; и что то, что движется самопроизвольно, более божественно, чем то, что движется другой силой. Это самодвижение он помещает только в разум и заключает, что первый принцип движения происходит от разума. Поэтому, поскольку всякое движение возникает из тепла мира, а это тепло движется не под воздействием какого-либо внешнего импульса, а по своей собственной воле, оно необходимо должно быть разумом; откуда следует, что мир одушевлен.

На таких рассуждениях основывается мнение, что мир обладает разумом, поскольку он, безусловно, имеет в себе больше совершенств, чем любая другая природа; ибо как нет такой части нашего тела, которая была бы столь же значительна, как мы целиком, так ясно, что нет такой части вселенной, которая была бы равна по величине целому; откуда следует, что мудрость должна быть атрибутом мира; иначе человек, который является его частью и обладает разумом, был бы выше всего мира.

И таким образом, если мы перейдем от первых грубых, незавершенных природ к самым высшим и совершенным, мы неизбежно придем в конце концов к природе богов. Ибо, во-первых, мы замечаем, что те растения, которые произрастают из земли, поддерживаются природой, и она не дает им ничего, кроме того, что необходимо для их сохранения путем питания и роста. Животным она дала чувства и движение, а также способность, которая направляет их к тому, что полезно, и побуждает избегать того, что вредно. Человека же она одарила большей долей своей милости, поскольку добавила разум, с помощью которого он способен управлять своими страстями, умерять одни и подавлять другие.

XIII. К четвертой и высшей степени относятся те существа, которые от природы мудры и благи, которые с первого момента своего существования обладают правильным и последовательным разумом, который мы должны считать превосходящим человеческий и заслуживающим того, чтобы быть приписанным богу; то есть миру, в котором неизбежно должен быть присущ этот совершенный и полный разум. И невозможно справедливо утверждать, что существует какое-либо устройство вещей, в котором не могло бы быть чего-то цельного и совершенного. Ибо как в виноградной лозе или в животных мы видим, что природа, если ей не препятствует какая-либо высшая сила, идет своим собственным путем к предназначенной цели; и как в живописи, архитектуре и других искусствах есть точка совершенства, которая достижима и иногда достигается, так тем более необходимо, чтобы в универсальной природе существовал некий завершенный и совершенный результат. Множество внешних случайностей может случиться с другими природами, что может помешать их прогрессу к совершенству, но ничто не может помешать универсальной природе, ибо она сама является правителем и управителем всех других природ. Это, следовательно, должно быть четвертой и самой возвышенной степенью, к которой никакая другая сила не может приблизиться.

Но эта степень — та, на которой помещена природа всех вещей; и поскольку она обладает этим, и она властвует над всем, и не подвержена никаким возможным препятствиям, мир должен быть разумным и даже мудрым существом. Но как удивительно велика невежественность тех людей, которые оспаривают совершенство той природы, которая охватывает все вещи; или которые, допуская, что она бесконечно совершенна, все же отрицают, что она, во-первых, одушевлена, затем разумна и, наконец, рассудительна и мудра! Ибо как без этих качеств она могла бы быть бесконечно совершенной? Если бы она была подобна растениям или даже животным, не было бы больше оснований считать ее чрезвычайно доброй, чем чрезвычайно злой; и если бы она обладала разумом, но не имела мудрости с самого начала, мир был бы в худшем состоянии, чем человек; ибо человек может стать мудрым, но мир, если бы он был лишен мудрости в течение бесконечного пространства прошедшего времени, никогда не смог бы ее приобрести. Таким образом, он был бы хуже человека. Но поскольку это абсурдно воображать, мир должен считаться мудрым от вечности и, следовательно, божеством: так как не существует ничего, что не было бы несовершенным, кроме вселенной, которая хорошо устроена и полностью завершена и совершенна во всех своих числах и частях.

XIV. Ибо Хрисипп очень тонко говорит, что, как футляр сделан для щита, а ножны для меча, так и все вещи, кроме вселенной, были созданы ради чего-то другого. Как, например, все те злаки и плоды, которые производит земля, были созданы ради животных, а животные — ради человека; как лошадь — для перевозки, вол — для пахоты, собака — для охоты и охраны. Но сам человек был рожден, чтобы созерцать и подражать миру, будучи отнюдь не совершенным, но, если можно так выразиться, частицей совершенства; мир же, поскольку он охватывает все и поскольку не существует ничего, что не содержалось бы в нем, является совершенно совершенным. В чем же, следовательно, он может быть несовершенным, если он совершенен? Ему не может недоставать понимания и разума, ибо они являются самыми желанными из всех качеств. Тот же Хрисипп отмечает также, используя сравнения, что все в своем роде, когда достигает зрелости и совершенства, превосходит то, что его не достигло — как лошадь превосходит жеребенка, собака — щенка, а человек — мальчика, — так и все, что является лучшим во всей вселенной, должно существовать в каком-то завершенном и совершенном существе. Но нет ничего совершеннее мира и нет ничего лучше добродетели. Добродетель, следовательно, является атрибутом мира. Но человеческая природа не совершенна, и тем не менее добродетель порождается в ней: с каким же большим основанием мы полагаем, что она присуща миру! Следовательно, мир обладает добродетелью, он также мудр и, следовательно, является божеством.

XV. Поскольку божественность мира теперь ясно осознана, мы должны признать ту же божественность также и в звездах, которые образованы из самой легкой и чистой части эфира, без примеси какого-либо другого вещества; и, будучи полностью горячими и прозрачными, мы можем справедливо сказать, что они обладают жизнью, чувством и пониманием. И Клеанф полагает, что можно установить свидетельством двух наших чувств — осязания и зрения — что они являются полностью огненными телами; ибо тепло и яркость солнца далеко превосходят любой другой огонь, поскольку оно освещает всю вселенную, покрывая столь обширное пространство, и его сила такова, что мы замечаем, что оно не только согревает, но часто даже обжигает: ни того, ни другого оно не могло бы делать, если бы не было огненной природы. Поскольку, следовательно, говорит он, солнце является огненным телом и питается испарениями океана (ибо никакой огонь не может существовать без некоторого подпитки), оно должно быть либо подобно тому огню, который мы используем, чтобы согреться и приготовить пищу, либо подобно тому, который содержится в телах животных.

И этот огонь, который требует удобство жизни, является пожирателем и потребителем всего, и приводит в замешательство и уничтожает все, до чего дотягивается. Напротив, телесное тепло полно жизни и целительно; оно оживляет, сохраняет, лелеет, увеличивает и поддерживает все вещи и является источником чувства; поэтому, говорит он, не может быть сомнений, на какой из этих огней похоже солнце, поскольку оно заставляет все вещи в их соответствующих родах процветать и достигать зрелости; и так как огонь солнца подобен тому, который содержится в телах одушевленных существ, само солнце должно быть также одушевленным, как и другие звезды, которые возникают из небесного жара, который мы называем небом или небосводом.

Как, следовательно, некоторые животные зарождаются в земле, некоторые в воде, а некоторые в воздухе, Аристотель считает смешным воображать, что ни одно животное не образуется в той части вселенной, которая наиболее способна их производить. Но звезды расположены в эфирном пространстве; и так как это элемент самый тонкий, чье движение постоянно, а сила не ослабевает, то из этого с необходимостью следует, что каждое одушевленное существо, которое в нем производится, должно быть наделено самым быстрым чувством и самым стремительным движением. Звезды, следовательно, будучи там порождены, естественным образом предполагают, что они наделены такой степенью чувства и понимания, которая ставит их в ряд богов.

XVI. Ибо можно заметить, что те, кто населяет страны с чистым, ясным воздухом, обладают более быстрым восприятием и более готовым гением, чем те, кто живет в густом, туманном климате. Считается также, что характер питания человека влияет на ум; поэтому вероятно, что звезды обладают превосходным пониманием, поскольку они расположены в эфирной части вселенной и питаются испарениями земли и моря, которые очищаются их долгим путем к небесам. Но неизменный порядок и регулярное движение звезд ясно обнаруживают их чувство и понимание; ибо всякое движение, которое, по-видимому, совершается с разумом и гармонией, предполагает разумный принцип, который не действует вслепую, непоследовательно или наугад. И эта регулярность и последовательный ход звезд от вечности не указывают на какой-либо естественный порядок, ибо он полон здравого смысла, а не случая (ибо случай, будучи другом перемен, презирает постоянство). Из этого следует, следовательно, что они движутся самопроизвольно по своему собственному чувству и божественности.

Аристотель также заслуживает высокой похвалы за свое наблюдение, что все, что движется, либо приводится в движение естественным импульсом, либо какой-то внешней силой, либо по своей собственной воле; и что солнце, луна и все звезды движутся; но что те вещи, которые движутся естественным импульсом, либо несутся вниз под действием своего веса, либо вверх под действием своей легкости; ни то, ни другое не может быть в случае со звездами, потому что они движутся по регулярному кругу и орбите. Нельзя также сказать, что существует какая-то высшая сила, которая заставляет звезды двигаться вопреки природе. Ибо какая высшая сила может быть? Из этого следует, следовательно, что их движение должно быть добровольным. И кто убежден в этом, должен обнаружить не только великое невежество, но и великое нечестие, если он отрицает существование богов; и невелика разница, отрицает ли человек их существование или лишает их всякого замысла и действия; ибо все, что совершенно бездеятельно, кажется мне не существующим вовсе. Их существование, следовательно, кажется столь ясным, что я едва ли могу считать в здравом уме того человека, который его отрицает.

XVII. Теперь остается рассмотреть, каков характер богов. Нет ничего труднее, чем отвлечь наши мысли и суждения от информации нашего телесного зрения и вида объектов, к которым привыкли наши глаза; и именно эта трудность оказала такое влияние на необразованных, а также на философов, которые походили на необразованную толпу, что они не смогли сформировать никакого представления о бессмертных богах, кроме как в одеянии человеческой фигуры; слабость которого Котта опроверг так хорошо, что мне не нужно добавлять свои мысли по этому поводу. Но поскольку предварительная идея, которую мы имеем о божестве, охватывает две вещи — во-первых, что он является одушевленным существом; во-вторых, что нет ничего во всей природе выше его, — я не вижу, что может быть более последовательным с этой идеей и предрассудком, чем приписать разум и божественность миру, самому превосходному из всех существ.

Эпикур может сколько угодно веселиться по поводу этого понятия; человек, не самый квалифицированный для шутника, так как не обладает остроумием и смыслом своей страны. Пусть он говорит, что вращающееся круглое божество для него непостижимо; однако он никогда не отговорит меня от принципа, который он сам одобряет, ибо он придерживается мнения, что боги существуют, когда допускает, что должна быть природа, превосходно совершенная. Но несомненно, что мир является наиболее превосходно совершенным: и не следует сомневаться, что все, что имеет жизнь, чувство, разум и понимание, должно превосходить то, что лишено этих вещей. Из этого следует, что мир имеет жизнь, чувство, разум и понимание и, следовательно, является божеством. Но это скоро станет более очевидным благодаря действию тех самых вещей, которые вызывает мир.

XVIII. Между тем, Веллей, позвольте мне умолять вас не говорить постоянно, что мы совершенно лишены всякого рода знаний. Конус, говорите вы, цилиндр и пирамида для вас красивее, чем сфера. Это значит иметь другие глаза, чем у других людей. Но предположим, что они красивее только для зрения, что мне не кажется, ибо я не могу видеть ничего красивее той фигуры, которая содержит все остальные и в которой нет ничего грубого, ничего оскорбительного, ничего срезанного на углы, ничего сломанного, ничего выпуклого и ничего полого; однако, поскольку есть две формы, наиболее почитаемые: шар в телах (ибо так, я думаю, следует толковать греческое слово σφαῖρα) и круг, или орбита, в плоскостях (по-гречески κύκλος); и поскольку только они имеют точное подобие частей, в которых каждая крайность одинаково удалена от центра, что мы можем вообразить в природе более справедливым и правильным? Но если вы никогда не копались в этой ученой пыли, чтобы выяснить эти вещи, то, во всяком случае, вы, натурфилософы, должны знать, что равенство движения и неизменный порядок не могли бы сохраняться ни в какой другой фигуре. Ничто, следовательно, не может быть более безграмотным, чем утверждать, как вы привыкли делать, что сомнительно, круглый мир или нет, потому что он, возможно, может быть другой формы, и что существуют бесчисленные миры разных форм; чего Эпикур, если бы он когда-либо узнал, что дважды два равно четырем, не сказал бы. Но пока он судит о том, что лучше, по своему вкусу, он не смотрит вверх на «дворец небес», как называет его Энний.

XIX. Ибо поскольку существуют два вида звезд, один из которых измеряет свой путь с востока на запад неизменными этапами, никогда ни на йоту не отклоняясь от своего обычного курса, в то время как другой совершает двойное обращение с такой же постоянной регулярностью; из каждого из этих фактов мы доказываем вращаемость мира (которая не могла бы произойти ни в какой другой форме, кроме шарообразной) и круговые орбиты звезд. И прежде всего солнце, которое занимает главный ранг среди всех звезд, движется таким образом, что наполняет всю землю своим светом и освещает попеременно одну часть земли, в то время как другую оставляет в темноте. Тень земли, преграждая путь, вызывает ночь; и интервалы ночи равны интервалам дня. И именно от регулярных приближений и удалений солнца возникают регулируемые степени холода и тепла. Его годовой цикл составляет триста шестьдесят пять дней и почти шесть часов сверх того. В одно время оно склоняет свой курс к северу, в другое — к югу, и таким образом производит лето и зиму, с двумя другими сезонами, один из которых следует за упадком зимы, а другой — за упадком лета. И так этим четырем изменениям сезонов мы приписываем происхождение и причину всех произведений как моря, так и суши.

Луна завершает тот же курс каждый месяц, который солнце совершает за год. Чем ближе она приближается к солнцу, тем более тусклый свет она дает, а когда наиболее удалена от него, она сияет с полным блеском; и не только ее фигура и форма меняются в ее ущербе, но и ее положение, которое иногда на севере, а иногда на юге. Этим курсом она имеет своего рода летние и зимние солнцестояния; и своим влиянием она способствует питанию и росту одушевленных существ, а также спелости и зрелости всех растений.

XX. Но наиболее достойно нашего восхищения движение тех пяти звезд, которые ложно называют блуждающими звездами; ибо нельзя сказать, что блуждают те, которые хранят от вечности свои приближения и удаления и имеют все остальные свои движения в одном регулярном, постоянном и установленном порядке. Что еще более удивительно в этих звездах, о которых мы говорим, это то, что иногда они появляются, а иногда исчезают; иногда они продвигаются к солнцу, а иногда отступают; иногда они предшествуют ему, а иногда следуют за ним; иногда они движутся быстрее, иногда медленнее, а иногда они нисколько не шевелятся, но некоторое время стоят на месте. Из этих неравных движений планет математики назвали «великим годом» тот период, в который солнце, луна и пять блуждающих звезд, завершив свои обращения, оказываются в своем первоначальном положении. За какое время это совершается, много спорят, но это должен быть определенный и точный период. Ибо планета Сатурн (называемая греками Φαίνον), которая дальше всего от земли, завершает свой курс примерно за тридцать лет; и в ее курсе есть нечто очень своеобразное, ибо иногда она движется перед солнцем, иногда держится позади него; в одно время скрываясь в ночи, в другое — снова появляясь утром; и всегда совершая одни и те же движения в одно и то же время без каких-либо изменений, так что в течение бесконечных веков она регулярна в этих курсах. Под этой планетой, ближе к земле, находится Юпитер, называемый Φαέθων, который проходит ту же орбиту двенадцати знаков за двенадцать лет и проходит через точно такую же вариацию в своем курсе, что и звезда Сатурна. Рядом с Юпитером находится планета Марс (по-гречески Πυρόεις), которая завершает свое обращение по той же орбите, что и две вышеупомянутые, за двадцать четыре месяца без шести дней, как я полагаю. Ниже этого находится Меркурий (называемый греками Στίλβων), который совершает тот же курс чуть менее чем за год и никогда не удаляется от солнца дальше, чем на пространство одного знака, предшествует ли он ему или следует за ним. Самая низкая из пяти планет и ближайшая к земле — это Венера (называемая по-гречески Φωσφόρος). Перед восходом солнца она называется утренней звездой, а после заката — вечерней. Она имеет то же обращение через зодиак, как по широте, так и по долготе, с другими планетами, за год и никогда не бывает дальше двух знаков от солнца, предшествует ли она ему или следует за ним.

XXI. Я не могу, следовательно, представить, что этот постоянный курс планет, это справедливое согласие в столь различных движениях через всю вечность может сохраняться без ума, разума и соображения; и поскольку мы можем воспринимать эти качества в звездах, мы не можем не поместить их в ряд богов. Те, которые называются неподвижными звездами, имеют те же признаки разума и благоразумия. Их движение ежедневно, регулярно и постоянно. Они не движутся вместе с небом и не имеют прилипания к небосводу, как утверждают те, кто невежественен в натурфилософии. Ибо небо, которое тонкое, прозрачное и пропитанное равным теплом, по своей природе не кажется способным вращать звезды или быть пригодным для их содержания. Неподвижные звезды, следовательно, имеют свою собственную сферу, отдельную и свободную от какого-либо соединения с небом. Их вечные курсы, с той удивительной и невероятной регулярностью, так ясно объявляют божественную силу и ум в них, что тот, кто не может воспринимать, что они также наделены божественной силой, должен быть неспособен к какому-либо восприятию вообще.

На небесах, следовательно, нет ничего случайного, необдуманного, непостоянного или изменчивого: все там — порядок, истина, разум и постоянство; и все вещи, которые лишены этих качеств, являются поддельными, обманчивыми и ошибочными и имеют свое местопребывание вокруг земли под луной, самой низкой из всех планет. Тот, следовательно, кто верит, что этот удивительный порядок и почти невероятная регулярность небесных тел, благодаря которым обеспечивается сохранение и полная безопасность всех вещей, лишены интеллекта, должен считаться сам полностью лишенным всякого интеллекта вообще.

Я думаю, что не ошибусь, поддерживая этот спор на принципе Зенона, который зашел дальше всех в своем поиске истины.

XXII. Зенон, следовательно, определяет природу как «искусственный огонь, идущий регулярным путем к порождению»; ибо он думает, что создавать и порождать — это особые свойства искусства, и что все, что может быть сделано руками наших ремесленников, гораздо более искусно выполняется природой, то есть этим искусственным огнем, который является хозяином всех других искусств.

Согласно этому способу рассуждения, каждая частная природа является искусственной, так как она действует согласно определенному методу, свойственному ей самой; но та универсальная природа, которая охватывает все вещи, называется Зеноном не только искусственной, но и абсолютно творцом, всегда думающим и предоставляющим все полезное и правильное; и как каждая частная природа обязана своим возникновением и ростом своему собственному семени, так универсальная природа имеет все свои движения добровольными, имеет аффекты и желания (по-гречески называемые ὁρμὰς), порождающие действия, согласные с ними, подобно нам, которые имеют чувство и понимание, чтобы направлять нас. Таков, следовательно, интеллект вселенной; по какой причине его можно правильно назвать благоразумием или провидением (по-гречески πρόνοια), поскольку ее главная забота и занятие — предоставлять все вещи, пригодные для ее существования, чтобы ей ничего не недоставало и, прежде всего, чтобы она была украшена всем совершенством красоты и орнамента.

XXIII. До сих пор я говорил о вселенной, а также о звездах; откуда очевидно, что существует почти бесконечное число богов, всегда в действии, но без труда или усталости; ибо они не состоят из вен, нервов и костей; их пища и питье не таковы, чтобы вызывать гуморы слишком грубые или слишком тонкие; их тела также не таковы, чтобы быть подверженными страху падений или ударов, или в опасности болезней от усталости конечностей. Эпикур, чтобы обезопасить своих богов от таких случайностей, сделал их только очертаниями божеств, лишенными действия; но наши боги, будучи самой красивой формы и расположенные в чистейшей области небес, располагают и управляют своим курсом таким образом, что они, кажется, способствуют поддержке и сохранению всех вещей.

Помимо них, существует много других природ, которые были справедливо обожествлены мудрейшими греками и нашими предками из соображений пользы, извлекаемой из них; ибо они были убеждены, что все, что приносило большую пользу человеческому роду, должно происходить от божественной благости, и имя божества применялось к тому, что производило божество, как когда мы называем зерно Церерой, а вино Вакхом; откуда то изречение Теренция,

Без Цереры и Вакха Венера голодает.

И любое качество также, в котором была какая-то особая добродетель, было названо божеством, такое как Вера и Мудрость, которые помещены среди божеств в Капитолии; последняя — Эмилием Скавром, но Вера была освящена ранее Атилием Калатином. Вы видите храм Добродетели и храм Чести, отремонтированные М. Марцеллом, воздвигнутые ранее, в Лигурийской войне, К. Максимом. Нужно ли мне упоминать те, что посвящены Помощи, Безопасности, Согласию, Свободе и Победе, которые были названы божествами, потому что их эффективность была столь велика, что она не могла исходить ни от кого, кроме как от какой-то божественной силы? Таким же образом освящены имена Купидона, Наслаждения и Лубентинской Венеры, хотя они были вещами порочными, а не естественными, что бы ни думал Веллей противного, ибо они часто стимулируют природу слишком насильственным образом. Все, следовательно, от чего происходила какая-либо большая польза, было обожествлено; и, действительно, имена, которые я только что упомянул, являются декларативными для особой добродетели каждого божества.

XXIV. Было также общим обычаем, что люди, оказавшие важные услуги обществу, должны быть вознесены на небо славой и всеобщим согласием. Таким образом, Геркулес, Кастор и Поллукс, Эскулап и Либер стали богами (я имею в виду Либера, сына Семелы, а не того, кого наши предки освятили с таким величием и торжественностью вместе с Церерой и Либерой; разницу в чем можно увидеть в наших Мистериях. Но поскольку потомство наших тел называется «Liberi» (дети), поэтому потомство Цереры называется Либер и Либера (Либера — женского рода, а Либер — мужского); так же точно Ромул, или Квирин — ибо считается, что это одно и то же — стал богом.