«Утешение в старых добрых книгах»

Во главе античной классики стоят «Илиада» и «Одиссея» Гомера и «Энеида» Вергилия. Очень трудно уловить дух любого из этих авторов в метрическом переводе. Многие знаменитые поэты пробовали свои силы в переводе Гомера, с очень плохими результатами. Пожалуй, худшая версия — это версия Александра Поупа, который перевел «Илиаду» аккуратными героическими стихами, которые так хорошо подходили его собственному «Опыту о человеке» и «Дунсиаде». Были проданы многие тысячи экземпляров, и бережливый поэт сделал небольшое состояние на этом предприятии. Все современные критики хвалили его, отчасти потому, что считали, что это хорошо, как они даже не ценили стихи Шекспира, а отчасти потому, что боялись беспощадного пера Поупа. Граф Дерби перевел «Илиаду» хорошими белыми стихами, но это становится очень утомительным, прежде чем вы закончите хотя бы одну книгу. Уильям Каллен Брайант, американский поэт, придал гораздо большее разнообразие своим стихам, и его метрический перевод «Илиады» и «Одиссеи», пожалуй, лучшая версия из существующих. Лучший метрический перевод «Энеиды» принадлежит Кристоферу П. Кранчу. Самый лучший перевод для обычного читателя — это прозаическая версия Батчера и Лэнга. Эти два английских ученых переложили и «Илиаду», и «Одиссею» хорошей, сильной, идиоматической прозой, и в этой форме читатель, не знающий греческого, может получить некоторое представление о красоте звучных строк оригинальной поэмы. Конингтон и профессор Черч оказали ту же услугу Вергилию, и их прозаические версии ученого латинского поэта окажутся столь же читабельными.

Portrait of Virgil

Taken from a Bust by L. P. Boitard

and Engraved on Copper for the

Frontispiece of Warton's

Virgil, 1753

Гомер и Вергилий дают отличное представление об античном взгляде на жизнь. Все ясно, блестяще, свободно от всяких иллюзий; нет никаких моральных отступлений; персонажи живут и действуют так же естественно, как звери в поле, и с тем же бессознательным наслаждением жизнью, любовью и теплом солнца. Боги вершат судьбы людей; призы этого мира достаются тому, у кого самое стойкое сердце, самая сильная рука и самый хитрый язык. У каждого бога и богини Олимпа есть любимцы на земле, и когда эти любимцы попадают в беду или опасность, боги взывают к Юпитеру, чтобы он заступился за них. Ни один из персонажей не проявляет ничего, кроме самых примитивных эмоций.

Елена Троянская поджигает весь античный мир, но только современные поэты вкладывают какие-либо слова раскаяния или стыда в ее прекрасные уста. И все же эти старые истории — одни из самых привлекательных, когда-либо рассказанных. Они одинаково нравятся и молодым, и старым, и когда видишь, как загораются яркие глаза детей при упоминании подвигов героев Гомера, можно получить некоторое представление о том, чем были эти сказания для ранних греков. Рассказываемые профессиональными сказителями у открытого огня по ночам, они сыграли большую роль в развитии греческого ума и характера, какими мы видим их в лучшем виде в эпоху Перикла. Вергилий взял Энея Троянского в качестве своего героя и написал свой великий национальный эпос об основании Рима.

Лишь немного места можно уделить другим достойным авторам классической эпохи. Каждый должен иметь некоторое представление о Платоне, чьей великой заслугой было рассказать миру о жизни и учении Сократа, мудрейшего из древних. Возьмите перевод «Федона» Джоуэтта и прочитайте трогательную историю последних дней Сократа. Или возьмите «Государство» и узнайте о платоновском идеале хорошего правления. Джоуэтт был одним из величайших греческих ученых, и его переводы просты и сильны, их приятно читать.

Из великих греческих драматургов прочитайте по одному произведению каждого — скажем, «Антигону» Софокла, «Медею» Еврипида и «Прометея» Эсхила. Если они вам понравятся, легко найти остальные. Затем есть Плутарх, чьи жизнеописания знаменитых греков и римлян когда-то были одной из любимых книг наших дедов. Сегодня ее мало читают, но из нее можно почерпнуть многое, что останется с вами навсегда. Римляне были великими писателями писем, возможно, потому, что у них не было развито современных увлечений обществом и спортом, которые поглощают большую часть досуга сегодня, и в этих письмах вы приблизитесь к автору больше, чем в других его произведениях.

Plato, after an Antique Bust

Plato Gave the World its Chief Knowledge

of Socrates and he also Anticipated

Many Modern Discoveries in

Science and Thought

Цицерон в своих самых блестящих речах никогда не трогал меня так, как в своих личных письмах, в то время как Плиний дает массу деталей, которые проливают ясный свет на римскую жизнь. Плиний был бы отличным репортером, так как чувствовал потребность в деталях при описании любого события. Есть еще два десятка других знаменитых античных писателей, чьи работы вы можете получить в хороших английских переводах, но из всех них, возможно, больше всего вам понравятся два философа — Эпиктет, греческий стоик, и Марк Аврелий, который сохранил освежающую простоту ума, будучи абсолютным хозяином римского мира. Большинство греческих и латинских авторов можно найти в серии переводов Бона, которые обычно хороши.

Этот античный мир Греции и Рима полон стимулов для обычного читателя, хотя он может и не знать ни латыни, ни греческого. Все чаще колледжи отказываются от обучения классике и заменяют старые требования греческого и латыни немецким, французским или итальянским языками. Как интеллектуальная подготовка, современные языки не могут сравниться с классическими, но в наши дни острая конкуренция в бизнесе, борьба за само существование стала настолько напряженной, что кажется, будто неспешные методы образования наших предков должны быть отброшены.

Страсть к специализации достигла такой точки, что часто можно встретить эксперта-горняка или инженера-электрика, выпускника одного из наших великих университетов, который знает об античной или современной литературе не больше, чем невежественный землекоп, и который не может написать короткое письмо на правильном английском языке. Эти вещи не были «обязательными» в его курсе; следовательно, он их не изучал. И гораздо труднее побудить такого человека развивать привычку к чтению, чем убедить человека, который никогда не был в колледже, уделять некоторое время каждый день получению культуры из великих книг мира.

«Тысяча и одна ночь» и другая классика

Восточные сказки и немецкие легенды — Древние арабские истории и «Песнь о Нибелунгах» среди величайших книг мира.

Разрыв между античными писателями и современными заполнен несколькими великими книгами, которые были переведены на все языки. Среди них право на место имеют следующие: «Тысяча и одна ночь»; «Дон Кихот» Сервантеса; «Божественная комедия» Данте; «О подражании Христу»; «Рубайат» Омара Хайяма, «Исповедь» святого Августина и «Песнь о Нибелунгах».

К этому списку можно было бы добавить и другие великие книги, такие как «Автобиография» Бенвенуто Челлини, «Декамерон» Боккаччо, «Беседы и суждения» Конфуция и «Коран» Магомета. Но они не входят в число книг, которые обязательно нужно прочесть. Те, что я назвал первыми, должны быть прочитаны каждым, кто желает получить лучшее во всей литературе. И еще одна причина заключается в том, что персонажи и изречения из этих книг так часто цитируются, что быть невежественным в них — значит упустить многое значимое в литературе последних ста лет. То, что составляет часть повседневной речи, нельзя игнорировать, а «Тысяча и одна ночь», «Дон Кихот» и «Божественная комедия» Данте — это три книги, которые произвели на мир столь сильное впечатление, что они стимулировали воображение сотен писателей и послужили основой для многих томов. Одно только великое произведение Данте было прокомментировано сотнями авторов, и эти комментарии и различные издания составляют библиотеку из более чем пяти тысяч томов. «Тысяча и одна ночь» была переведена с оригинала на все языки, хотя примитивные сказки до сих пор служат для развлечения арабов, когда их рассказывают современные профессиональные сказители.

Edmund Dulac's Conception

of Queen Scheherezade, who told the

"Arabian Nights" Tales

При выборе великих книг мира первое место должно быть отдано тем, которые вошли в общенародный язык или которые цитировались так часто, что нельзя оставаться в неведении о них. После Библии и Шекспира третье место должно быть отдано «Тысяче и одной ночи», сборнику сказок Аравии и Египта, которые, как предполагается, были рассказаны царицей Шахерезадой своему царственному супругу, когда он не мог уснуть ночью. Первая история была рассказана для того, чтобы он не привел в исполнение свое решение казнить ее на следующее утро; поэтому она прервала свой рассказ на очень интересном месте и, искусно играя на интересе царя, каждую ночь останавливала свой рассказ на месте, которое вызывало любопытство. Таким образом, гласит легенда, она развлекала своего супруга в течение тысячи и одной ночи, пока он не решил, что такая хорошая рассказчица заслуживает того, чтобы сохранить свою голову.

Сегодня эти арабские сказки и многие варианты «Тысячи и одной ночи» рассказывают профессиональные сказители, которые призывают на помощь все ресурсы жестикуляции, мимики и разнообразия тона. На самом деле эти восточные сказители — искусные актеры, которые играют на эмоциях своих возбудимых слушателей, пока не смогут довести их до смеха и слез. Этот детский характер араб сохранил до наших дней, несмотря на то, что он быстро становится экспертом в новейших финансах и является непревзойденным мастером в обращении с тысячами туристов, которые каждый год посещают Египет, Аравию и другие мусульманские страны.

Источники ведущих сказок «Тысячи и одной ночи» невозможно проследить. Такие истории, как «Синдбад-мореход», «Али-Баба и сорок разбойников» и «Аладдин, или Волшебная лампа», можно найти в литературе всех восточных стран, но форма, в которой эти арабские сказки дошли до нас, показывает, что они были собраны и упорядочены во время правления доброго халифа Гаруна ар-Рашида из Багдада, который процветал в последние годы восьмого века. Книга была впервые представлена европейским читателям Антуаном Галланом в 1704 году. Этот французский писатель сделал вольный пересказ некоторых сказок, но, как ни странно, опустил знаменитые истории об Аладдине и Али-Бабе.

Первый хороший английский перевод был сделан Э. У. Лейном с арабской версии, сокращенной из оригинального текста. Единственные полные переводы арабской версии были сделаны сэром Ричардом Бертоном для дорогого подписного издания и Джоном Пейном для Общества Вийона. Примечания Бертона очень интересны, так как он, вероятно, знал арабов лучше, чем любой другой иностранец, но его буквальный перевод утомителен из-за множества повторов, обусловленных обычаем рассказывать истории устно.

The Jinnee and the Merchant

A Vignette Woodcut by William Harvey in

the First Edition of Lane's Translation

which Still Remains the Best

English Version of The

"Arabian Nights"

Обычные издания «Тысячи и одной ночи» содержат восемь историй. Счастливы дети, которым рассказывали или читали эти бессмертные истории в их впечатлительные ранние годы. Подобно великим историям Библии, это сказки о магах, джиннах, коврах-самолетах и летающих конях; о принцессах, которые выходят замуж за бедных мальчиков, получивших силу вызывать богатства подземного мира; о приключениях Синдбада во многих водах и о его подвигах, которые были более замечательными, чем подвиги Одиссея.

Подлинная демократия Востока проявляется в этих сказках, ибо Великий Визирь мог быть вчерашним бедным мальчиком, а молодой искатель приключений с умом, хитростью и мужеством часто завоевывает принцессу, рожденную в пурпуре. Все черты мусульманской жизни, которые не менялись в течение четырнадцати сотен лет, здесь воспроизведены и составляют очень привлекательное исследование. Для возраста или детства «Тысяча и одна ночь» всегда будет обладать вечным очарованием, потому что эти сказки обращаются к воображению, которое остается вечно молодым.

Великая поэма немецкой литературы, «Песнь о Нибелунгах», может быть поставлена в один ряд с «Тысячей и одной ночью», ибо она идеально выражает идеалы древних германцев, исторические мифы, общие для всех тевтонских и скандинавских народов, а также нравы и обычаи, которые отмечали предков нынешней нации «крови и железа». «Песнь о Нибелунгах» справедливо называют немецкой «Илиадой», и она достойна этого названия, ибо это история великого преступления и еще большего возмездия.

Это действительно история Зигфрида, короля Нибелунгов в Нижней Германии, любимца богов, который влюбился в Кримхильду, принцессу бургундов; история помощи Зигфрида, благодаря которой король Гунтер, брат Кримхильды, получает в жены принцессу Брюнхильду Исландскую; история ярости и унижения Брюнхильды, когда она обнаруживает, что была покорена Зигфридом, а не своим собственным сюзереном; история мести Брюнхильды, которая приняла форму предательского убийства Зигфрида принцем Хагеном, и история колоссальной мести Кримхильды годы спустя, когда, будучи женой короля гуннов Этцеля, она видит, как цвет бургундского рыцарства предан мечу, и она собственноручно убивает и своего брата Гунтера, и Хагена, убийцу Зигфрида.

Вся история подчинена трагической руке судьбы. Зигфрид, воин, которому никто не может противостоять на турнирах, погублен языком женщины. Результат позора, который он нанес Брюнхильде, Зигфрид раскрывает своей жене, и ссора между двумя женщинами заканчивается тем, что Кримхильда упрекает Брюнхильду в том, что король Гунтер добился ее любви обманом и что Зигфрид был настоящим рыцарем, который победил и покорил ее. Затем быстро следует заговор с целью убить Зигфрида, но Брюнхильда, чей гнев мог быть утолен только смертью несравненного рыцаря, меняет свое решение и закалывает себя на его погребальном костре. Переплетенный с этой историей любви, мести и истребления целого народа, идет миф о великом сокровище, спрятанном карликами в Рейне, тайна которого уходит в могилу вместе с мрачным старым Хагеном.

Эти сказания, изложенные в «Песни о Нибелунгах», стали реальностью для современных читателей благодаря Вагнеру, который использует их в качестве либретто для некоторых своих лучших опер. С вариациями он рассказал в величайших драматических операх, которые когда-либо видел мир, истории Зигфрида и Брюнхильды, подвиги Валькирии и гнев богов старой скандинавской мифологии. Чтобы правильно понять эти оперы, которые стали исполняться всеми великими труппами, нужно быть знакомым с эпосом, который впервые записал эти сказания о рыцарстве.

Существует много вариантов этого эпоса в литературе Норвегии, Швеции и Исландии, но «Песнь о Нибелунгах» остается моделью этих сказаний о героизме людей и ссорах богов. Вагнер использовал эти материалы с непревзойденным мастерством, и никто не может слушать такие оперы, как «Зигфрид», «Валькирия» и «Гибель богов», не получив глубокого впечатления от реальности и силы этих старых мифов и легенд.

Возможно, для большинства читателей будет достаточно эссе Карлейля о «Песни о Нибелунгах», ибо в нем великий английский эссеист и историк рассказал историю немецкого эпоса и перевел многие из самых ярких отрывков. В стихах лучший перевод этой истории найден в «Сигурде Вёльсунге» Уильяма Морриса, рассказанном звучным размером, который никогда не становится монотонным. Хороший прозаический перевод был сделан профессором Шамвеем из Пенсильванского университета. Том был выпущен бостонской компанией Houghton Mifflin в 1909 году. Его версия иногда портится архаичными оборотами речи, но она гораздо ближе к воспроизведению духа оригинала, чем любой из метрических переводов.

«Исповедь» святого Августина

Красноречивая книга религиозных размышлений — Способнейший из ранних отцов церкви рассказывает о своей юности, своих друзьях и своем обращении.

При чтении великих книг мира нужно руководствоваться в основном собственным вкусом. Если книга рекомендована вам, а вы не можете насладиться ею после добросовестных усилий, значит, книга не привлекает вас или вы к ней не готовы. Классика, которую вы, возможно, не сможете прочитать в этом году, может стать величайшей книгой в мире для вас в другом году, когда вы пройдете через какой-то тяжелый опыт, который созрел ваш ум или пробудил какие-то дремлющие способности, требующие применения.

Великий успех или великая неудача, сокрушительное горе или разочарование, которое, кажется, забирает весь свет из вашего мира — вот некоторые из вещей, которые созревают и меняют ум. Поэтому, если вы не можете почувствовать интерес к некоторым книгам, рекомендованным в этих статьях, отложите тома в сторону и ждите лучшего дня. Он обязательно наступит, если только вы не впадете в привычку ограничивать свое чтение газетами и журналами. Если вы попадете в эту распространенную практику, то для вас мало надежды, так как настоящая литература потеряет все свои прелести. Лучше не читать ничего, чем посвящать свое время исключительно тому, что эфемерно и предназначено просто на день, когда оно напечатано.

«Исповедь» святого Августина — это книга, которая понравится одному читателю, в то время как другой мало что сможет из нее извлечь. В течение пятнадцати сотен лет она была любимой книгой среди священников, богословов и тех, кто склонен к благочестивым размышлениям. До середины прошлого века она, вероятно, оказывала более жизненное влияние на отвращение людей от мира и обращение их мыслей к религиозным вещам, чем любая другая отдельная книга, кроме Библии. И это влияние нетрудно объяснить, ибо в эту книгу статный старый африканский епископ четвертого века вложил все свое сердце, с его страстной любовью к Богу и столь же страстным стремлением к большему совершенству. Как сказал один старый комментатор, «она наиболее наполнена огнем любви к Богу и наиболее приспособлена к тому, чтобы разжечь его в сердце».

Это жизненно важный момент, и именно он, как мне кажется, объясняет, почему «Исповедь» — очень трудное чтение для большинства людей сегодня. Хвала Богу, постоянное цитирование отрывков из Библии и страх, что его чувства могут вернуться к прежнему пренебрежению религией — все это было обычным делом у писателей, следовавших за Августином более тысячи лет. На самом деле, они оставались основой всех религиозных работ вплоть до конца георгианской эпохи в Англии. Затем произошло радикальное изменение, вызванное, возможно, быстрым распространением научной мысли. Старые религиозные книги были забыты, а новые работы демонстрировали прямоту изложения, отсутствие библейских оборотов и более тесную связь с повседневной жизнью и мыслями. Эта тенденция усилилась в духовных книгах, а также в проповедях, до такой степени, что было бы невозможно заставить церковную общину сегодня принять проповедь того типа, который проповедовался до середины прошлого века.

Portrait of St. Augustine

by the Famous Florentine Painter

Sandro Botticelli—The Original is in

the Ognissanti, Florence

По этой причине мне кажется, что любой, кто желает приобщиться к святому Августину, должен начать с чтения главы «Исповеди». Если вам это понравится, то будет хорошо взяться за полную «Исповедь», одно из лучших изданий которой можно найти в «Библиотеке каждого человека», в переводе доктора Э. Б. Пьюзи, лидера великого трактарианского движения в Англии. Пьюзи не одобряет использование любой книги выдержек из святого Августина, но этого английского церковника с его суровыми взглядами нельзя считать ориентиром в наши дни. Несомненно, он считал «Памелу» и «Целеба в поисках жены» занимательными книгами художественной литературы; но читатель сегодняшнего дня называет их слишком скучными и слишком сентиментальными для чтения.

Многие есть в наши дни, кто сохраняет нечто от старого духа ковенантеров в отношении Библии и других духовных книг. Один из них — доктор Уилфред Т. Гренфелл, суперинтендант Медицинской миссии Лабрадора, оксфордец, который отбросил блестящую карьеру в Англии, чтобы связать свою жизнь с бедными рыбаками вдоль штормового побережья, которое он сделал своим домом. Доктор Гренфелл стал оказывать на этих необразованных людей такое же влияние, какое генерал Гордон из Хартума получил над чуждыми расами, такими как китайцы и суданцы, или какое Стэнли обеспечил над дикими африканскими племенами. Именно глубокая искренность, простодушная чистосердечность человека, который живет так, как жил бы Христос на земле, впечатляет этих людей Лабрадора и завоевывает их любовь и доверие. Гренфелл в небольшом эссе «Что значит для меня Библия» развивает свое чувство к Писанию, которое во многом такое же, как чувство, вдохновлявшее Августина, а также Джона Беньяна. Гренфелл даже доходит до того, что говорит, что предпочитает Библию как источник мыслей любой другой книге, и сожалеет, что она не переплетена так, как переплетены светские книги, чтобы он мог читать ее, не привлекая излишнего внимания в поездах или в общественных местах, ожидая подачи еды.

Гордон носил с собой к месту, где встретил свою смерть, частицы того, что он твердо считал деревом настоящего креста Голгофы, и в последний день своей жизни, когда он смотрел на Нил в ожидании помощи, которая так и не пришла, он читал свою Библию с простой верой в Бога Битв. Стэнли верил, что Господь был с ним во всех его отчаянных приключениях в дикой Африке, и эта вера отгоняла лихорадку и уныние и давала ему колоссальную энергию для преодоления препятствий, которые оказались бы фатальными для любого, кто не был настроен на его высокое напряжение неявной верой в Господа.

Если вы хотите знать, что означает личная вера в Бога и чего она может достичь в этом мире преданности мамоне, прочитайте «Автобиографию» Стэнли, отредактированную его женой, той Дороти Теннант, которая является одной из самых блестящих живущих английских женщин. Это одна из самых стимулирующих книг в мире, и ни один молодой человек не может прочитать ее, не испытав мощного возбуждения амбиций и не почувствовав, как его лучшая натура взволнована зрелищем возвышения этого бедного обиженного мальчика-раба из валлийского приюта для подкидышей до места высокой чести и великой полезности — места рядом с королями и имени, которое будет жить вечно как величайшего из африканских исследователей.

Именно эта чудесная вера в Бога, которая так же реальна, как дыхание в его ноздрях, делает «Исповедь» святого Августина жизненно важной и долговечной книгой. Именно эта вера заряжает ее силой живых слов, хотя человек, написавший эту книгу, умер более пятнадцати сотен лет назад. Августин родился в Нумидии и воспитывался в языческой среде, хотя его мать, Моника, была ревностной христианкой и молилась, чтобы он стал новообращенным в ее веру. Он обучался как ритор и провел некоторое время в Карфагене. Когда его мысли были направлены на религию, главным препятствием на пути к принятию христианства был тот факт, что он жил с наложницей и имел от нее ребенка. Наконец пришла смерть его близкого друга, которая вызвала один из великих плачей всех времен, а затем его постепенное обращение в христианскую церковь, во многом благодаря тщательному изучению святого Павла.

Вслед за его обращением пришла смерть его матери, которая была его постоянным спутником в течение многих лет. Редко красноречива его дань уважения этой самоотверженной матери, чьи добродетели были добродетелями добрых женщин всех возрастов и чья любовь к сыну была цветком ее жизни. Во всей литературе нет ничего прекраснее, чем нежный мемориал старого церковника своей дорогой матери и его трогательная запись о тяжелом горе, которое наконец облегчилось потоком слез. Вот некоторые из простых слов этого плача по умершей:

A Page from

St. Augustine's "La Cite de Dieu"

which was Printed in Abbeville

France, in 1486

«Я закрыл ей глаза; и вместе с тем в сердце мое хлынула великая скорбь, которая переполнялась слезами; глаза мои в то же время, по властному велению моего ума, испили свой источник досуха; и горе мне в такой борьбе! * * * Что же тогда причиняло мне такую мучительную боль внутри, как не свежая рана, нанесенная внезапным разрывом того самого сладкого и дорогого обычая жить вместе? Я радовался, конечно, ее свидетельству, когда в ее последней болезни, смешивая свои ласки с моими актами долга, она называла меня «почтительным» и с большой любовью упоминала, что никогда не слышала ни одного резкого или упрекающего звука, произнесенного моими устами против нее. Но все же, о Господь мой, создавший нас, какое сравнение может быть между той честью, которую я оказывал ей, и ее рабством ради меня?»

Августин был самым способным из ранних отцов христианства, и он сослужил добрую службу, заложив широкие и глубокие основы христианской церкви и защищая ее от еретиков. Но из всех его многочисленных работ «Исповедь» останется самой популярной, потому что она озвучивает крик человеческого сердца и показывает человеческую сторону великого церковника.

«Дон Кихот» — одна из великих книг мира

Шедевр Сервантеса — книга на все времена — Интенсивно испанская, она все еще привлекает все народы своим глубоким человеческим интересом.

Среди великих книг мира не может быть большего контраста, чем между «Исповедью» святого Августина и «Дон Кихотом» Сервантеса, однако каждая из них по-своему повлияла на бесчисленные тысячи и будет продолжать влиять на другие тысячи, пока этот мир будет существовать. Немногие великие книги цитировались так широко, как этот шедевр великого испанца; немногие внесли так много метких историй и едких эпиграмм. Из великих воображаемых персонажей художественной литературы никто не определен более сильно или ясно, чем печальный Рыцарь Ла-Манчи и его оруженосец Санчо Панса. Ученик гимназии в своем чтении постоянно находит аллюзии на Дон Кихота и его приключения, и величайшие писатели мира черпали из этого романа Сервантеса материал, чтобы подчеркнуть свои собственные замечания.

В этом отношении единственный великий автор, которого произвела Испания, напоминает Шекспира. Его призыв универсален, потому что человек, стоящий за романом, вкусил до горького осадка все, что может предложить жизнь, но его натура осталась сладкой и здоровой. Байрон в «Паломничестве Чайльд-Гарольда», со своим хитрым трюком эпиграммы, сказал, что Сервантес «улыбкой изгнал рыцарство Испании», но рыцарство было так же мертво во времена Сервантеса, как и сейчас. То, что сделал создатель «Дон Кихота», — это высмеивание высокопарных разговоров, абсурдной сентиментальности, которые отмечали рыцарство, в то же время он выявил, как никто другой, великолепные качества, которые сделали рыцарство бессмертным.

Дон Кихот — человек, который абсолютно не соприкасается с миром, в котором он движется, но пока вы смеетесь над его абсурдными заблуждениями, вы чувствуете к нему глубочайшее уважение; вы бы не стали смеяться над самим человеком больше, чем над бедным несчастным Лиром. Идеалистическое качество самого Дон Кихота усиливается свиной натурой Санчо Пансы, который не может понять ни одного из восторгов своего хозяина. В этот характер печального рыцаря Сервантес вложил все результаты своего собственного тяжелого опыта. Старый рыцарь часто пессимистичен, но это добродушный пессимизм, который заставляет улыбнуться; в то время как через всю книгу проходит современная нота, которую нельзя найти ни в одной другой книге, написанной в начале семнадцатого века.

То, что сам Сервантес не осознавал, что создал книгу, которая будет жить столетия после его ухода, является лучшим доказательством гениальности писателя. Пьесы и романы, которые он любил больше всего, сейчас забыты, как и большинство работ Лопе де Веги, популярного литературного идола своего времени. Книга интенсивно испанская, но ее призыв не ограничен ни расой, ни вероисповеданием, ни возрастом.

Portrait of Cervantes

from an Old Steel Engraving in a

Rare French Edition of

"Don Quixote"

У нас гораздо больше данных о жизни Сервантеса, чем о Шекспире, хотя испанский автор умер в тот же день. Сервантес происходил из дворянской семьи, но ее состояние исчезло, когда он начал жизнь. Он провел свое детство в Вальядолиде, а в двадцать лет отправился в Мадрид, где вскоре присоединился к свите папского посла, монсеньора Аквавивы, и с ним отправился в Рим, тогдашний литературный центр мира. Там он выучил итальянский язык и впитал культуру, а также преобладающий энтузиазм к крестовым походам против турок, которые тогда угрожали Венеции и всем городам вдоль северного побережья Средиземного моря.

Лидером христианского воинства был дон Хуан Австрийский, один из великих лидеров мира, который обладал силой пробуждать страстную преданность своих последователей. Сервантес присоединился к христианским войскам, и в битве при Лепанто, одной из великих морских битв всей истории, он был капитаном роты солдат на палубе и вышел из битвы с двумя огнестрельными ранениями в теле и с левой рукой, настолько изуродованной, что ее пришлось отрезать. Несмотря на то, что он был калекой, его энтузиазм все еще ярко горел, и он прослужил еще пять лет.

Затем, по пути домой по морю, он был захвачен и увезен в Алжир в качестве раба. Там он достался албанскому ренегату, а впоследствии был продан алжирскому дею. В течение всех пяти лет своего мавританского плена Сервантес был душой и сердцем своих товарищей по рабству, и он постоянно планировал освободить себя и своих товарищей. Личную силу этого человека можно увидеть из того факта, что дей заявил, что «он считал бы пленников, и барки, и весь город Алжир в полной безопасности, если бы только мог быть уверен в этом безруком испанце». Наконец Сервантес был выкуплен и вернулся домой в возрасте тридцати пяти лет. Там он женился и стал военно-морским комиссаром, а позже сборщиком налогов. Его ум вскоре обратился к литературе, и в течение двадцати лет он писал огромное разнообразие стихов и драм, все в преобладающем сентиментальном духе эпохи. Наконец он выпустил первую часть «Дон Кихота» в возрасте пятидесяти восьми лет, и ему не хватало всего двух лет до семидесяти, когда вторая и последняя часть великого романа была представлена миру.

Часто отмечался зрелый возраст Сервантеса, когда он создал свой шедевр, но Локхарт, который написал отличное короткое введение к «Дон Кихоту», указывает, что из всех великих английских романистов Смоллетт был единственным, кто делал первоклассную работу в молодости. «Хамфри Клинкер» и «Родерик Рэндом» мало читаются в наши дни, но у нас есть примечательный пример великого успеха нового английского романиста, когда ему было за шестьдесят, в лице Уильяма де Моргана, чей «Джозеф Вэнс» сделал его знаменитым, и который последовал за этим не менее чем тремя великими романами: «Элис на короткое время», «Так или иначе хорошо» и «Это никогда не может повториться». И чудо в том, что мистер де Морган фактически занялся писательством в шестьдесят лет, без какого-либо предыдущего опыта в писательстве. Диккенс и Киплинг — почти единственные исключения из правила, что романист делает свою лучшую работу в зрелые годы, но они в своем классе.

«Дон Кихот» отражает все переменчивые судьбы Сервантеса. Книга была начата в тюрьме, куда Сервантес был брошен, вероятно, за попытку взыскать долги. Весь его замечательный опыт в войнах против турок и в плену у мавров воплощен в интерполированных рассказах. Философия, вложенная в уста Рыцаря Ла-Манчи, — это плод тяжелого опыта и зрелых мыслей Сервантеса. Он был испанцем с чувствами и предрассудками своего века; но даром гения он смотрел за пределы своего века и своей страны и, подобно Шекспиру, писал для всех времен и всех народов.

Национальность в литературе никогда не имела более яркого примера, чем тот, который представлен «Дон Кихотом». Он испанский насквозь; роман под открытым небом, большая часть действия которого происходит в дороге или в придорожных гостиницах, где Рыцарь и его оруженосец останавливаются на ночь. Он кишит персонажами, которые были обычными в Испании конца шестнадцатого и начала семнадцатого веков. Сервантес никогда не пытается рисовать жизнь двора или церкви; он никогда не вводит никаких великих сановников, но он чувствует себя как дома с простыми людьми, и он рассказывает свою историю, по-видимому, без всяких усилий, но с острым пониманием естественного юмора, который приправляет каждую сцену. И все же через все это Дон Кихот движется как совершенная фигура нежного рыцарства, человек без страха и упрека. Вы смеетесь над ним, но в то же время он сохраняет ваше уважение. Гений не может пойти дальше, чем создать чудо, подобное этому: создание персонажа, который заставляет уважать себя перед лицом детских глупостей и галлюцинаций.

Don Quixote Discoursing

to Sancho Panza in the Yard of the Inn which

the Knight Imagined was a Lordly Castle

From Gustave Doré's Illustrations

in the Clark Edition

Никто не может прочитать «Дон Кихота» внимательно, не получив богатой отдачи в виде развлечения и культуры. Юмор часто груб, но он сердечен и здоров, и в основе всего веселья лежит трезвое убеждение, что герой всех этих приключений — человек, которого было бы хорошо знать. Трудно кому-либо англосаксонского происхождения понять тех, у кого латинская кровь, но мне кажется, что американец новоанглийского происхождения ближе к испанцу, чем к французу или итальянцу.

Под поверхностью скрывается жажда приключений и элемент стойкого упрямства в испанце, что сделало его в расцвете его нации величайшим из исследователей и завоевателей. И как основа характера — его любовь к истине и его честность, черты, которые сохранились через столетия упадка и вырождения и которые могут еще вернуть Испании нечто от ее былого престижа среди наций Европы. Так, читая «Дон Кихота», можно увидеть в нем воплощение той старой Испании, которая имеет столь славную историю в приключениях, волнующих кровь, как в завоеваниях Кортеса и Писарро, и в той высшей сфере великолепной жертвы ради идеала, которая стала свидетелем продажи драгоценностей Изабеллы, чтобы помочь Колумбу в его планах открыть новый мир.

«О подражании Христу»

Особенности великой работы старого Фомы Кемпийского — Размышления фламандского монаха, которые не потеряли своего влияния за пятьсот лет.

Великие книги этого мира нельзя оценивать по размеру или литературной отделке их стиля. За каждой великой книгой стоит человек, более великий, чем его написанные слова, который говорит с нами тонами, которые могут быть услышаны только теми, чьи души настроены в унисон с его. Другими словами, великая книга похожа на прекрасную оперу — она привлекает только тех, чьи уши натренированы наслаждаться гармониями ее музыки и красотой ее слов. Такая книга потеряна для того, кто читает только вещи дня и чей ум никогда не был воспитан, чтобы ценить красоту духовного стремления, точно так же, как лучшие звуки величайшей оперы, спетые Карузо или Кальве, не привлекают того, кто предпочитает рэгтайм настоящей музыке.

Thomas à Kempis, the Frontispiece of an

edition of "The Imitation of Christ" published

by Suttaby and Company of London

Amen Corner, 1883

В этом мире, по правде говоря, вы пожинаете то, что сеете. Если вы изучали прекрасную музыку, красивые картины и статуи и лучшие книги, вы не можете не получить щедрую отдачу в виде духовного наслаждения от великих произведений во всех этих искусствах. И это наслаждение — постоянное достояние, потому что вы всегда можете вызвать в памяти и обновить удовольствие от великолепных песен великого певца, звуков прекрасного оркестра, страстных слов знаменитого актера, славы цвета бессмертной картины или слов поэмы, которая жила через столетия и стимулировала тысячи читателей к высшей жизни.

Одной из самых маленьких знаменитых книг в мире является «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Ее можно спрятать в карман пальто, и все же эта маленькая книжка уступает лишь Библии и Шекспиру по числу душ, на которые она оказала влияние. Ее можно прочесть за два часа, но каждый абзац в ней обладает силой духовной жизни. В монастыре, где она была написана, она всегда была любимой книгой для размышлений, превосходя по своей притягательности «Исповедь» святого Августина.

В большом мире за пределами монастыря она удерживает свои позиции уже пятьсот лет, завоевывая читателей всех сословий одной лишь силой искренности и мощью человека, который вложил в нее все томления своей души, все искушения, борьбу и победы своего духа. Она была написана на тяжеловесной латыни пятнадцатого века, без лоска и логической стройности, во многом так же, как Эмерсон записывал мысли, которые впоследствии собирал и связывал воедино в своих эссе. И все же энергия, истина, серьезность и духовная страсть бедного монаха в его келье превратили его язык в пламя, которое согревает сердца читателей спустя все эти годы.

Фома Кемпийский был простым Томасом Хемеркеном из Кемпена, небольшого городка близ Кёльна, сыном бедного ремесленника, которому выпало огромное счастье иметь мать с широкой душой и познаниями в книгах, значительно превосходящими обычные. Несомненно, именно от матери Томас унаследовал любовь к книгам и желание уйти в церковь. Он последовал за старшим братом в монастырь, проведя семилетний новициат в учебном заведении «Братьев совместной жизни» в Девентере, в Нидерландах. Затем он поступил послушником в монастырь горы Святой Агнессы близ Зволле, приором которого был его брат Иоанн. Этим монастырем управляли каноники-регуляры святого Августина, и он был полон «Братьев совместной жизни». Еще семь лет он учился, чтобы подготовить себя к этой монастырской жизни, и, наконец, в 1413 году был рукоположен в священники. Поскольку он начал свое религиозное обучение в нежном возрасте 13 лет, он потратил четырнадцать лет на подготовку к делу всей своей жизни в монастыре.

Немногие личные сведения, дошедшие до нас, показывают, что он обладал необычайной силой, полным лицом, характерным для людей его народа, и что до глубокой старости он сохранил силу голоса и блеск глаз. Шестьдесят лет он оставался монахом, проводя большую часть времени за переписыванием Библии и духовных трактатов, а также обучая неофитов своей общины. Его преданность книгам была великой страстью всей его жизни и, несомненно, примиряла человека с такой природной силой тела и духа с монотонностью монастыря. Его любимым девизом было: «Везде искал я покоя, но нигде не находил его, кроме как в тихом уголке с маленькой книжкой». Идеалом общины была жизнь, максимально приближенная к жизни первых христиан. Общине выпала честь дать образование Эразму, самому знаменитому ученому Реформации.

Фома Кемпийский черпал большую часть вдохновения для «О подражании Христу» из Библии, и особенно из Нового Завета. Книга представляет собой серию красноречивых вариаций на великую центральную тему уподобления своей жизни земной жизни Христа. И для этого монаха, жившего в общине, где все имущество было общим, а даже личные заработки должны были вноситься в общий фонд, эта идея воспроизведения жизни Христа была вполне осуществима. Отрешенная от всех тесных человеческих уз, свободная от забот о пропитании и крове, монастырская жизнь в такой общине, как «Братья совместной жизни», была самым близким приближением к идеальному духовному существованию, которое когда-либо видел этот мир. Прожить такую жизнь дольше обычного срока было хорошей подготовкой для создания «Подражания», самой духовной книги всех времен.

Каждая страница этой великой книги показывает, что автор сделал Библию частью своего духовного достояния. Столь близким и любящим было это изучение, что слова Книги Книг невольно срывались с его уст. Весь его духовный опыт был окрашен библейскими штудиями; он опирается на Библию как на великую скалу, которую не может сдвинуть никакая сила природы. Таким образом, в «Подражании» мы видим мир жизни и мысли таким, каким он представал перед набожным исследователем Библии, чья жизнь была ограждена от большинства искушений и испытаний людей, но чья совесть была столь чуткой, что он преувеличивал свои сомнения и недостатки.

Снова и снова он призывает своих читателей остерегаться гордыни, развивать смирение, хранить сердце чистым, а нрав кротким, чтобы счастье могло прийти в этом мире, а в мире грядущем — уверенность в покое. Вновь и вновь он взывает к нам, чтобы мы не привязывали свои сердца к сокровищам мира сего, ибо они могут подвести нас в любой момент, в то время как любовь к мирским вещам делает сердце черствым и закрывает дверь перед самыми прекрасными стремлениями души.

В каждом слове этой книги чувствуется искренность человека, который ее написал. Монах, записывавший свои мысли, действительно жил жизнью Христа на земле. Он обрел славу благодаря своей учености, успехам в преподавании и силе как автор религиозных трудов; но в душе он оставался таким же простым, искренним и смиренным, как малое дитя. Все его мысли были посвящены достижению того совершенства характера, которое отличало Учителя, которому он любил подражать; и в этой книге он изливает томления, наполнявшие его душу, и радости, которые следуют за осознанием доброй и полезной жизни. Во всей литературе нет книги, которая столь красноречиво рисовала бы успех самозабвения в деле помощи другим.

«Подражание», подобно Библии, следует читать день за днем, если хочешь черпать из него помощь и вдохновение. Читайте по две-три страницы каждый день, и вы найдете в нем редкий ментальный тоник, настолько чуждый всей современной литературе, что его достоинства будут выделяться при сравнении. Читайте его с желанием почувствовать то, что чувствовал этот старый монах в своей келье, и частица его редкого духа придет к вам, исцеляя вашу скорбь, открывая глаза на многие возможности творить добро, которые лежат вокруг вас, очищая ваше сердце от зависти, жадности, алчности и других мирских желаний. Вот несколько отрывков из «Подражания», выбранных наугад, которые послужат для демонстрации мысли и стиля книги:

«Многие слова не насыщают душу; но добрая жизнь дает покой уму, а чистая совесть внушает великое упование на Бога».

«Тому, что приносит мало или никакой пользы, мы внимаем, а то, что особенно необходимо, мы легко пропускаем, ибо весь человек скользит к внешним вещам, и если он не поспешит опомниться, то охотно продолжает погружаться в них».

«Здесь человек осквернен многими грехами, опутан многими страстями, скован многими страхами, измучен многими заботами, отвлечен многими любопытствами, запутан многими суетами, окружен многими заблуждениями, изнурен многими трудами, терзаем искушениями, ослаблен удовольствиями, мучим нуждой. Когда же я наслажусь истинной свободой без всяких препятствий, без всякого беспокойства ума или тела?»

Многие знаменитые писатели свидетельствовали о великом влиянии «О подражании Христу» на их духовное развитие. Мэтью Арнольд часто ссылается на труд Фомы Кемпийского, как и Раскин и другие. Конт сделал его частью своего позитивистского ритуала, а генерал Гордон, этот странный солдат удачи, который носил с собой то, что считал древом истинного креста, и который олицетворял идеального мистика в этой напряженной современной жизни, имел «О подражании Христу» в кармане в тот день, когда пал под копьями диких фанатиков Махди в Хартуме. Пожалуй, самая красноречивая дань силе «Подражания» содержится в романе Джордж Элиот «Мельница на Флоссе». Великая романистка заставляет Мэгги Талливер найти на семейном чердаке старый экземпляр «Подражания». Затем она говорит:

«Странный трепет благоговения охватил Мэгги, пока она читала, словно ее разбудили ночью звуки торжественной музыки, рассказывающей о существах, чьи души были встревожены, в то время как ее собственная пребывала в оцепенении. Она ничего не знала о доктринах и системах, о мистицизме или квиетизме; но этот голос далеких веков был прямым сообщением о вере и опыте человеческой души и пришел к Мэгги как непреложное послание. И так оно остается во все времена, непреходящей записью человеческих нужд и человеческих утешений; голос брата, который много веков назад чувствовал, страдал и отрекался в монастыре; возможно, в суконной рясе и с тонзурой на голове, с манерой речи, отличной от нашей, но под теми же безмолвными, далекими небесами, и с теми же страстными желаниями, теми же волнениями, теми же неудачами, той же усталостью».

Было выпущено много изданий «О подражании Христу», но для того, кто хочет сделать его карманным спутником, нет ничего лучше маленького издания в серии «Карманная классика» компании Macmillan, под редакцией брата Лео, профессора английской литературы в колледже Святой Марии в Окленде. Этот выдающийся священник написал отличное введение к книге, в котором он обрисовывает жизнь старого монаха, источники его труда и любопытный спор о его авторстве, который бушевал много лет. Купите это недорогое издание и изучите его, а затем, если вы полюбите старого Фому, приобретите издание, достойное его несомненных заслуг.

«Рубайат» Омара Хайяма

Популярность четверостиший старого перса — Великолепная восточная образность, соединенная с современным сомнением, найденная в этой великой поэме.

Некоторые из величайших книг мира обязаны своей популярностью гению своих переводчиков. Самый яркий пример этого — «Рубайат» Омара Хайяма, который пользуется необычайной популярностью среди всех англоговорящих людей уже более полувека с тех пор, как он был впервые представлен миру Эдвардом Фицджеральдом, английским литератором, чья репутация зиждется на этом вольном переводе произведения второстепенного персидского поэта двенадцатого века. Что придало ему эту необычайную популярность, так это строго современный склад мышления старого поэта и красота версии английского переводчика. Каждое четверостишие, или четырехстрочный стих поэмы, считается законченным в себе, но все они тесно связаны по мысли, и вся поэма вполне могла быть написана любым скептиком наших дней, который отвергает учения различных вероисповеданий и сводит жизнь к тому, что мы точно знаем на этой земле.

The Best-Known Portrait of

Edward FitzGerald, Immortalized by his Version

of the "Rubá'iyát"—This Picture is from

a Steel Engraving of a Photograph of

"Old Fitz," the College Chum

and Lifelong Friend of

Thackeray and

Tennyson

Образность поэмы восточная, и многие фигуры речи и иллюстрации чисто библейские; но по своей сути поэма является выражением материалиста, который не может принять доктрину будущей жизни, потому что никто никогда не возвращался, чтобы рассказать о «неизведанной стране», лежащей за гробом. Эпикурейство — это лейтмотив поэмы, которая варьирует тему наслаждения единственной жизнью, которую мы знаем; но поэма спасена от вульгарного материализма своей возвышенной умозрительной нотой и чувством индивидуальной силы, напоминающим знаменитый сонет Хенли.

Омар Хайям родился в Нишапуре, в Персии, и получил хорошее образование у знаменитого имама, или святого человека, своего родного города. В этой школе он встретил двух учеников, которые странным образом повлияли на его жизнь. Одним был Низам аль-Мульк, который спустя годы стал визирем султана Персии; другим был Малик-шах, который приобрел незавидную известность как глава ассасинов, которых крестоносцы знали как «Старца горы». Эти трое дали клятву, что если кто-то обретет состояние, то разделит его поровну с двумя другими.

Когда Низам стал визирем, его школьные товарищи объявились. Хасан получил прибыльную должность при дворе, но вскоре оказался втянут в дворцовые интриги и был вынужден бежать. Впоследствии он стал главой исмаилитов, секты фанатиков, и его замок в горах к югу от Каспийского моря дал ему имя, которого боялись все христиане. Его эмиссары, посланные убивать врагов, стали известны как ассасины. Омар не просил должности у своего старого друга, но умолял позволить ему жить в «уголке под сенью вашего благополучия». Визирь назначил ему ежегодную пенсию, и Омар посвятил оставшиеся годы изучению астрономии, в которой стал весьма искусен и которая принесла ему много милостей от султана.

Омар стал широко известен своими научными познаниями и мастерством в математике, и он вошел в состав комиссии, пересмотревшей персидский календарь. Его еретические взгляды, проявленные в «Рубайате», нажили ему много врагов среди строгих верующих, и особенно среди секты суфиев, чью веру он высмеивал. Но поэт был слишком хорошо защищен королевской милостью, чтобы эти религиозные фанатики могли до него добраться. Так Омар закончил свою жизнь в ученом уединении, которое любил, и единственный оттенок романтики в его карьере — это положение в его завещании о том, чтобы его могила была в месте, где северный ветер мог бы осыпать ее розами. Один из его учеников рассказывает, что спустя годы после смерти Омара он посетил Нишапур и пришел к могиле своего любимого учителя. «Смотри», — говорит он, — «она была как раз за садом, и деревья, отягощенные плодами, протягивали свои ветви через садовую стену и роняли свои цветы на его могилу, так что камень был скрыт под ними».

Эдвард Фицджеральд, переводчик, открывший Омара западному миру, и особенно англоговорящим читателям, был одним из самых причудливых английских гениев, которых породила викторианская эпоха. Будучи однокурсником таких людей, как Теннисон, Теккерей и епископ Донн, он настолько впечатлил этих юных друзей своими редкими способностями и привлекательными личными качествами, что они оставались его горячими поклонниками всю жизнь. По-видимому, не имея амбиций, Фицджеральд изучал греческую и латинскую классику и сделал несколько примечательных переводов в стихах, которые печатал только для частного распространения. Через друга, профессора Коуэлла, глубокого востоковеда, Фицджеральд овладел персидским языком, и именно Коуэлл первым направил его внимание на «Рубайат» Омара, тогда малоизвестный даже ученым.

Поэма, очевидно, произвела глубокое впечатление на Фицджеральда, и в 1858 году он передал рукопись своего перевода «Рубайата» издателю Куоричу. Она была напечатана без имени переводчика, но вскоре привлекла внимание благодаря похвалам Россетти, Суинберна, Бертона и других, которые признали гений анонимного автора. Десять лет спустя Фицджеральд переработал свою первую версию и добавил много новых четверостиший, но текст, который мы имеем сегодня, был пятым, который он представил публике. В отличие от Теннисона, Фицджеральд, казалось, улучшал все, над чем работал, за единственным исключением первого четверостишия «Рубайата». В обычно печатаемом пятом издании он опускает великолепный образ, потому что случайно использовал его в другой поэме. Помимо этого, все изменения являются улучшениями, что больше, чем можно сказать о редакциях Теннисона.

A Page from an Ancient Persian

Manuscript Copy of the "Rubá'iyát"

with Miniatures in Color.

Авторство «Рубайата», которое вскоре перестало быть секретом, принесло Фицджеральду большую славу в последние годы его жизни. Фицджеральд также перевел произведение Джами, персидского поэта пятого века, и переложил на английские стихи вольную версию «Агамемнона» Эсхила, две драмы об Эдипе Софокла и несколько пьес Кальдерона, великого испанского драматурга.

«Рубайат» намного длиннее «Элегии» Грея, но он занимает примерно такое же положение в английской литературе, как эта классика размышления, благодаря отделке стиха и некоторой манящей привлекательности мысли. Читатель того периода, который изучает «Рубайат», не может избежать убеждения, что старый Омар тайно смеется над своими читателями. На самом деле мы приходим к выводу, что он обладал немалой долей насмешливого юмора Фицджеральда и, следовательно, верил в немногие из тех ересей, которые он так поэтично озвучивает в своем труде.

Трудно поверить, что он был эпикурейцем и материалистом, если принять во внимание простую жизнь, которую он вел, и тот факт, что он добровольно отказался от высокого официального положения и средств к накоплению большого богатства. Жить жизнью ученого, пребывать в мире мысли и абстракции — это не привычка человека, любящего удовольствия ради них самих. Поэтому, хотя Омар и предается многим панегирикам виноградному соку, можно с уверенностью сказать, основываясь на записях, оставленных его учениками, что он мало заботился о вине и еще меньше о родственных чувственных удовольствиях, о которых так хорошо поет. То, что он не мог принять мистическую мусульманскую веру своего времени, неудивительно, ибо он обладал современным складом ума. Его религия была религией тысяч людей сегодня, которые жаждут верить в будущую жизнь, но у которых нет веры, чтобы принять ее на веру.

One of the Gilbert James

Illustrations of the "Rubá'iyát" taken

from an Edition Published by

Paul Elder and Company

Это отсутствие веры прекрасно выражено в нескольких четверостишиях, которые могли бы быть написаны поэтом наших дней — настолько они современны по тону, настолько полно они воплощают новую доктрину о том, что счастье или несчастье зависят от собственного характера и поступков человека. Человек, который обманывает и обходит своего ближнего, который лжет и вводит в заблуждение тех, кто ему доверяет, который предается низменным удовольствиям из-за отсутствия самообладания, — такой человек живет в настоящем аду на земле, терзаемый страхами разоблачения и вечно пребывающий в ментальном брожении неудовлетворенных желаний. Старый Омар Хайям изобразил эту доктрину в этих двух изысканных четверостишиях, которые дают хорошее представление о качестве его мысли, а также о красоте версии Фицджеральда:

Strange, is it not? that of the myriads who

Before us pass'd the door of Darkness through,

Not one returns to tell us of the Road

Which to discover we must travel too.

I sent my Soul through the Invisible,

Some letter of that After-life to spell;

And by and by my Soul return'd to me,

And answer'd "I Myself am Heav'n and Hell."

Самое известное четверостишие «Рубайата», то, которое всегда цитируется как типичное для эпикурейского отношения Омара к жизни, — это:

A Book of Verses underneath the Bough,

A Jug of Wine, a Loaf of Bread—and Thou

Beside me singing in the Wilderness—

Oh, Wilderness were Paradise enow!

Здесь мы распрощаемся с Омаром. Его «Рубайат» хорошо читать, потому что Фицджеральд облек его восточную образность в прекрасные слова, которые привлекают любого, кто любит мелодичные стихи. Если вы хотите увидеть, что великий художник может извлечь из мыслей этого персидского поэта, посмотрите иллюстрации Элиху Веддера к «Рубайату» — серию запоминающихся картин, которые столь же полны величия и красоты, как видения поэта из Нишапура.

«Божественная комедия» Данте

Влияние одной из великих книг мира — Поэма изгнанного флорентийца окрасила жизнь и творчество многих знаменитых писателей.

Некоторые из великих книг мира примечательны тем глубоким влиянием, которое они оказали не только на современников авторов, но и на многие последующие поколения. Есть такие, которые, кажется, обладают в себе вечным стимулом ко всему лучшему в человеческой природе; протягивать руки через бездну столетий и давать людям сегодня пламенное рвение, несомненную религиозную веру, любовь к красоте и истине, которые вдохновляли их авторов сотни лет назад. Среди небольшого числа этих трансцендентно великих книг стоит «Божественная комедия» Данте, одна из величайших поэм всех времен и одна из тех колоссальных духовных сил, которые окрасили, сформировали и фактически преобразили многие жизни.

История полна примеров жизненно важного влияния великого труда Данте всего через несколько лет после того, как он был представлен миру. Затем последовал долгий период забвения, и только с началом девятнадцатого века Данте по-настоящему обрел свое место. Последний век увидел великий подъем энтузиазма по поводу этого поэта и его творчества. «Божественная комедия» стала руководством для Мадзини, Мандзони и других лидеров Новой Италии, и ее влияние распространилось по всей Европе, а также по всей этой стране. Проповедники всех вероисповеданий, ученые, поэты — все провозгласили этот великий религиозный эпос одной из главных книг всех времен. В ней они находили вдохновение и стимул к духовной жизни. Их свидетельства о ее бессмертной силе заполнили бы целый том.