«Исповедь книголюба»

ИСПОВЕДЬ КНИГОЛЮБА

АВТОР:

МОРИС ФРЭНСИС ИГАН

ГАРДЕН-СИТИ НЬЮ-ЙОРК

DOUBLEDAY, PAGE & COMPANY

1922

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1922, ПРИНАДЛЕЖИТ

DOUBLEDAY, PAGE & COMPANY

ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ, ВКЛЮЧАЯ ПРАВО НА ПЕРЕВОД НА ИНОСТРАННЫЕ ЯЗЫКИ, В ТОМ ЧИСЛЕ СКАНДИНАВСКИЕ

ОТПЕЧАТАНО В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ THE COUNTRY LIFE PRESS, ГАРДЕН-СИТИ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК.

ПАМЯТИ

ТЕОДОРА РУЗВЕЛЬТА

ЧЕЛОВЕКА ДЕЙСТВИЯ, ЛЮБИВШЕГО КНИГИ

CONTENTS

ГЛАВА

My Boyhood Reading

Ранние воспоминания.

Библия.

Эссе и эссеисты.

Poets and Poetry

Франция — О Морисе де Герене.

Данте.

Английская и американская поэзия.

Некоторые романисты

Письма, биографии и мемуары

Книги наугад

ИСПОВЕДЬ КНИГОЛЮБА

ГЛАВА I

Чтение в моем детстве

Ранние воспоминания

Я убежден, что для того, чтобы получить от книг максимум пользы, нужно начать любить этих неизменных друзей как можно раньше. Это единственный способ познать все их «изгибы», все те едва уловимые оттенки выражения и слабые проблески света. Есть особое очарование, которое вы никогда не увидите, если начнете читать с серьезными намерениями в зрелом возрасте, когда вопросы техники, грамматики и просто слов начинают казаться слишком важными.

Тогда вы становитесь слишком критичны, чтобы почувствовать сквозь многословие Фенимора Купера настоящие озера и леса или дикий пыл романтики под грудой слов дорогого сэра Вальтера. Вы теряете невозвратный аромат книг. Друга можно потерять безвозвратно, если вы настолько ужасно несчастливы, что теряете друга, — ведь даже воспоминания о нем отравлены; но ни один великий автор не мог сделать ничего такого, что заставило бы любимую вами книгу стать для вас менее ценной.

Новая педагогическая школа, как я знаю, не одобряет беспорядочное чтение, и ни один современный моралист не согласится с мадам де Севинье в том, что «плохие книги лучше, чем никаких»; но мадам де Севинье, возможно, имела в виду книги, написанные плохим стилем, или слабые книги, а не книги, плохие в моральном смысле. Однако должен признаться, что в юности я прочитал несколько книг, о которых мне потом сказали, что они очень плохие. Но я не узнал об этом, пока кто-то не сказал мне! Юный ум должен обладать чем-то вроде свойства утиных перьев, с которых вода стекает! Помню, как однажды «Исповедь» Руссо была внезапно вырвана у меня из рук заботливой матерью как раз в тот момент, когда я начал думать, что Жан-Жак был очень интересным человеком и почти таким же странным, как некоторые из моих знакомых. Я верю, что если бы мне позволили закончить эту книгу, она стала бы, благодаря какому-то ментальному химическому процессу, весьма поучительной критикой жизни.

«Тома Джонса» я нашел на чердаке, и мне разрешила читать его благочестивая тетушка, у которой я гостил, потому что она перепутала его с «Томом Брауном из Регби»; но я нашел его даже более скучным, чем «Эрик, или Мало-помалу», из-за чего и бросил его. Помню также, что я был несколько шокирован некоторыми вещами, написанными в Ветхом Завете; и я ответил на заявление тетушки о том, что она считает «Арабские ночи» опасной книгой, сказав, что Ветхий Завет — худшая книга, которую я когда-либо читал; но я предположил, что «люди что-то вписали туда, когда Бог не смотрел». Она отправила меня домой.

Дома мне разрешалось читать только Новый Завет. Зимними воскресными днями, когда нечего было делать, я искренне привязался к Деяниям Апостолов. И я пришел к выводу, что никто не умеет рассказывать короткие истории так хорошо, как Сам Господь. Сотник был одним из моих любимых персонажей. Он казался таким хорошим солдатом; и его мольба: «Господи, я не достоин» — всплывает в моем воображении каждый день моей жизни.

В католических церквях каждое воскресенье читается и тщательно истолковывается часть Евангелия. Это всегда интересовало меня, потому что я заранее знал, что будет читать священник. Большинство знакомых мне детей изучали Священное Писание по урокам Международной воскресной школы и, казалось мне, были погружены в географию Палестины и другие утомительные детали. Для меня, читавшего так, как я читал, весь Новый Завет был озарен интересом, откровенно человеческим интересом. Было много отрывков, которые я не претендовал на то, чтобы понять, иногда потому, что английский язык был неясным или архаичным, а иногда потому, что мой ум не дорос до этого или моих знаний было слишком мало. Каково бы ни было мнение других людей, мое заключается в том, что чтение Нового Завета в простоте детства, когда цветок интуиции еще не увял, — один из самых прекрасных ментальных опытов. В моем случае это придало жизни сияние; это заставило меня различать правду и сказки, факты и вымысел — а это часто бывает очень трудно для ребенка с богатым воображением.

Такой вид чтения предполагает досуг и отсутствие отвлекающих факторов. К несчастью, у современного ребенка, по-видимому, остается не так много досуга. Этому несчастному существу даже говорят, что «на Небесах детям тоже будет чем заняться!». Что касается отвлекающих факторов, то современный ребенок окружен ими; и, похоже, одна из главных целей нынешней системы обучения — не оставлять ребенку никаких моментов досуга для потакания воображению. Но я не предлагаю пример своего детства для подражания современным родителям.

Тем не менее, в нем было много утешений. В те дни не было «кино», а театр разрешался лишь изредка; но долгими днями, после того как вы научились читать, вы могли погрузиться в «Шотландских вождей» к полному своему удовольствию. Мне кажется, что прелесть этого способа неспешного чтения заключалась в том, что у вас было время визуализировать все, и вы чувствовали драматические моменты так остро, что чувство нереальности никогда не вторгалось в неподходящий момент. Вам не нужно было говорить, что Хелен Мар была красива. Ей нужно было лишь сказать тоном, настолько чарующим, что вы слышали его: «Мой Уоллес!», чтобы вы поняли, что она самый прекрасный человек во всей Шотландии. Но «Шотландские вожди» требовали досуга долгих праздничных дней, тем более что экземпляр, который я читал, был настолько потрепан, что мне приходилось тратить драгоценные полчаса на то, чтобы собрать страницы вместе. Однако это стоило того.

Прежде чем я научился читать, я был вынужден в дождливые дни сидеть у колен матери и слушать то, что она читала. Я счастлив сказать, что она никогда не читала детских книг. Ничто никогда не адаптировалось к моему юному недопониманию. Она читала вслух то, что ей нравилось читать, и никогда не задумывалась, нравится ли это мне. Это был метод дисциплины. Сначала я уныло смотрел на промокшую городскую улицу, где ручьи растаявшего снега делали невозможными любые упражнения, подходящие для моего возраста. Нет ничего более безнадежного для ребенка, чем день в городе, когда начинает таять тяжелый снег. Моя мать, однако, совершенно не обращалась внимания на то, что происходило за пределами дома. Ровно в два часа — на манер Короля из «Земного рая» Уильяма Морриса — она взмахивала своей палочкой. После этого от меня требовалось лишь не шуметь.

Таким образом я познакомился с «Вирджинцами», которые тогда печатались в Harper's Magazine, с «Адамом Бидом», «Как вам это понравится», «Ричардом III», «Оливером Твистом», «Николасом Никльби», «Валентином Воксом» — почему «Валентин Вокс?» — и другими томами, когда должен был слушать «Алису в Стране чудес». Но когда я, в свою очередь, дошел до «Алисы в Стране чудес», я нашел приключения Алисы довольно скучными по сравнению с приключениями братьев Уоррингтон. А картина Теккерея, где Гамбо несет супницу! Слушать описание великой битвы Ребекки в «Айвенго», пережить турнир в Ашби-де-ла-Зуш — это была плохая подготовка к причудам странных существ, окружавших неподражаемую Алису.

В библиотеке, к которой у нас был доступ, по-видимому, не было детских книг. Мне никогда не казалось, что «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера» или «Швейцарская семья Робинзонов» — это детские книги; моя мать не относилась к ним так, и я помню, как маленьким мальчиком с божественным рвением ходил на Честнат-стрит в Филадельфии, чтобы купить очередной номер сериала Диккенса. Думаю, магазин — магазин Рая, — в котором продавались эти книги, назывался Эшбернем. Можно спросить, как эпизод с Хетти в «Адаме Биде» и эпизод с «маленькой Эмли» у Диккенса подействовали на детский ум. Насколько я помню, детский ум был охвачен благоговением и впечатлен чувством ужаса, вызванным, вероятно, силой стиля, намеками на неведомый страх, не меньше, чем любыми фактами, которые мог постичь ребенок.

Любопытно, что моя мать, обладавшая удивительно хорошим литературным вкусом, экстравагантно восхищалась миссис Генри Вуд. Она также восхищалась королевой Викторией. Она никогда не читала «Ист-Линн» вслух, потому что, как я понял, считала ее «неприличной»; и «Тайна леди Одли» мисс Брэддон попала под тот же запрет, хотя я часто слышал, как о ней говорили. Было трудно понять, где моя мать проводила грань между тем, что «прилично», и тем, что «неприлично». Шекспира она, казалось, считала в высшей степени приличным, и, я заметил, запиналась и бормотала, только когда доходила до определенных частей песни Офелии. Сейчас кажется странным, что я никогда не ставил романы миссис Генри Вуд в один ряд с романами Джордж Элиот, Теккерея или Диккенса. Казалось, была какая-то неуловимая разница, которую мать никогда не объясняла, но которую я инстинктивно понимал; и когда читали «Орлиную ферму» Энтони Троллопа, я поставил его выше миссис Генри Вуд, но не в один ряд с Диккенсом или Теккереем.

Harper's Magazine в те дни содержал великие сокровища! Там, например, были восхитительные статьи Порта Крэйона — кажется, генерала Стротерса. Их слушали с удовольствием; но проклятием моего существования была «Жизнь Наполеона Бонапарта» мистера Эбботта. Мне казалось, что ей не будет конца, и она тянулась передо мной так же тоскливо, как и тот другой страшный процесс, который ужасал мои бодрствующие дни, — осознание того, что всю жизнь я буду обязан чистить зубы три раза в день порошковым углем!

Через некоторое время я начал читать самостоятельно; но радости беспорядочного чтения омрачались необходимостью учить длинные уроки, которые не вынес бы ни один эмансипированный ребенок наших дней. Заблуждающиеся люди иногда приходили в школу и рассказывали детские истории, над которыми мы все смеялись, но которые презирал даже самый неграмотный. Знать Джорджа Уоррингтона, вращаться в обществе Джорджа Вашингтона, помнить картину Беатрикс Эсмонд, спускающейся по лестнице — я не говорю о пародиях Дю Морье на эту восхитительную книгу, — видеть старых дам в «Крэнфорде», сосущих апельсины в уединении своих комнат, заставляло презирать глупые маленькие сказки о чрезмерно трудолюбивых пчелах и малиновках, у которых, казалось, не было даже обычного здравого смысла гусей!

Внезапно моя мать стала набожной католичкой. Сцена изменилась. В одно несчастное воскресенье «Граф Монте-Кристо» был грубо вырван из моих завороженных рук. Дюма был в списке «неприличных», и по сей день я так и не закончил эпизоды, которыми был так глубоко заинтересован. Теперь фургон передвижной библиотеки перестал приходить, как в старые добрые времена. Соседские дети предлагали мне книги из воскресной школы, взятые из драгоценного запаса Методистской воскресной школы напротив нашего дома. Они казались мне глупыми до невозможности. В них не было ни одной по-настоящему хорошей драки, и после честного злодея вроде Бриана де Буагильбера плохие люди в этих томах были очень лишены выносливости. Книги о Ролло были веселыми по сравнению с ними. Я пришел к выводу, что если что-то на земле и может заставить ребенка возненавидеть религию, так это чтение этих нереальных книг. Мать следила, чтобы у меня были «Жития святых» Албана Батлера для воскресного чтения. Они были такими же скучными; и другие «Жития», настоятельно рекомендованные, были такими же не вдохновляющими, как маленькие томики из протестантской библиотеки. Обычно они были переведены с французского, без жизненной силы и без всякого уважения к английской идиоматике. Я вспоминаю сквозь туман, как однажды в воскресенье сел читать «Житие святой Розы из Лимы». Поскольку речь шла о Южной Америке, мне показалось, что там может быть один или два хороших бойца; или, по крайней мере, кто-то может отрезать ухо слуге Первосвященника, как это было сделано в Новом Завете. Но нет, я был шокирован, прочитав в самом начале, что

столь чиста была маленькая Святая даже в младенчестве, что когда ее дядя, который был ее крестным отцом, поцеловал ее после крещения, розовое сияние, настоящий румянец стыда, разлился по ее лицу.

В тот день я больше не читал эту книгу!

Но я открыл для себя том, который никогда не забывал и который, вероятно, после «Юных марунов», оказал на меня наибольшее влияние в течение короткого периода. Это была «Фабиола» кардинала Уайзмана. В ней был хороший материал; она заставляла меня гордиться тем, что я христианин; она была полна острых ощущений; и она многому научила меня в области археологии Рима, ибо это была часть этой превосходной истории. Я всегда считал «Фабиолу» великой книгой. Затем, на Рождество, когда отец подарил мне «Последние дни Помпеи», я оказался в новом мире, не чуждом миру «Фабиолы», но в некотором роде дополняющем его. Этот подарок сопровождался «Сказками Альгамбры» Вашингтона Ирвинга. Conspuez les livres des poupées! Какие милые маленькие книжки с историями, подготовленные для растущего ума, могли пробудить такие видения прошлого, такие великолепные арабески и тянущиеся облака славы, как эта книга! Прочитанная в нужное время, она заставляет гранат и сверкающие полумесяцы жить вечно и создает любовь к Испании и романтику старой Испании, которая никогда не умрет.

После этого я получил холодный ментальный душ. Мне дали «Les Enfants des Bois» Эли Берте на французском языке, чтобы я перевел ее слово в слово. Это была ужасная задача, и трудности с глаголами и кропотливые поиски в словаре мешали мне наслаждаться приключениями этих детей. Я не могу вспомнить ничего, что с ними произошло; но я знаю, что эта книга вызвала у меня вечное недоверие к сослагательному наклонению в галльском языке. Кто-то оставил экземпляр французского романа под названием «Приключения Полидора Мараскена». В нем рассказывалось о том, что случилось с человеком в королевстве обезьян. Все шло очень хорошо, с периодическим использованием словаря, пока я не обнаружил, что джентльмен собирается обручиться с очень привлекательной обезьянкой. Я бросил книгу с отвращением, но с тех пор обнаружил, что в последнее время появилось несколько подражателей этим приключениям, которые, как мне кажется, были написаны автором по имени Леон Гозлан.

Примерно в это время книжные аукционы стали модными в Филадельфии. Если ваши люди уважали искусство, они неизменно подписывались на издание под названием Cosmopolitan Art Magazine, и вы получали стальную гравюру «Шекспир и его друзья», где сэр Вальтер Рэли был на переднем плане, одетый в красиво надутый дублет и очень хорошо сидящие чулки, и еще одну стальную гравюру «Вашингтон в Лексингтоне». Если ваши люди интересовались литературой, они посещали книжные аукционы. Мой отец с большим уважением относился к тому, что называл «классической литературой». Он считал «Задачу» Купера чрезвычайно классической; она была в красивом переплете, и он никогда ее не читал. Однажды он приобрел прекрасное издание «Полного собрания сочинений Томаса Мура». Оно было предметом большой конкуренции на аукционе и соответственно ценилось. Переплет был с тиснением. Его положили на центральный стол и обожали как произведение искусства. Вот это было богатство!

Длинные поэмы Тома Мура, несомненно, в настоящее время классифицируются как принадлежащие к тем старым и увядшим садам, в которых когда-то процветали «Маргаритка» и «Подарок» леди Блессингтон; но если бы я только мог вспомнить удовольствие, которое получил от чтения «Лалла Рук» и «Пророка из Хорасана», думаю, я был бы очень счастлив. А примечания к «Лалла Рук» и к прозаическому роману Мура «Эпикуреец»! «Эпикуреец» был не очень хорошим романом, но примечания были полны удивительных египетских тайн, которые казались такими же великолепными, как механизмы в «Арабских ночах». Примечания к «Лалла Рук» пахли розами, и я помню, как с любовью переписывал все упоминания о розах в этих примечаниях с намерением написать о них, когда вырасту. Моя мать возражала против переводов из Анакреонта; она говорила, что они «неприличны»; но отец сказал, что его заверили в компетентных источниках, что они «классические», и, конечно, это решило дело. В них не было сюжета, и они казались мне глупыми.

Примерно в это время на одном из книжных аукционов появился экземпляр «Полного собрания сочинений мисс Митфорд». Вы, возможно, можете представить, как городской мальчик, которому разрешалось проводить не более двух недель в году на засушливом побережье Нью-Джерси, набросился на «Нашу деревню». Это стало стимулом для долгих прогулок в надежде найти какие-нибудь проселочные дороги и что-то похожее на английские первоцветы. Я перечитывал «Нашу деревню» до тех пор, пока не мог закрыть глаза в любое время и увидеть маленький мир, в котором жила мисс Митфорд. Я пытался читать ее трагедию «Двое Фоскари». Трагедия вызывала слабый интерес; но, будучи сосланным на чердак за какое-то нарушение условностей, требуемых от филадельфийского ребенка, не имея другой книги, кроме книги мисс Митфорд, я проводил время, разыскивая все упоминания о розах в ее трагедиях. Я объединил их со знаниями, полученными от Тома Мура, и сделал заметки для статьи, которая должна была быть напечатана в каком-нибудь великом периодическом издании в будущем. Почему розы? Почему мисс Митфорд и розы? Почему Том Мур и розы? Я не знаю, но когда мне было шестнадцать лет, я напечатал эту статью в Appleton's Journal, где ее можно найти и по сей день. Мои родители, которые не одобряли мои литературные попытки в ущерб математике, предположили, что я плагиатор, но так как у меня не было времени искать значение этого слова в словаре, я оставил это как есть. Это просто поразило меня как одно из тех свидетельств непонимания, с которыми должен смириться каждый честный художник.

Моя мать, очевидно, опасаясь влияния «классической» литературы, дала мне однажды «Помощника родителей» мисс Эджуорт. Думаю, именно в этой книге я открыл для себя «Розамунду, или Пурпурную банку» и историю о хорошем мальчике или девочке, которые никогда не отрезали кусочек веревки, связывающей пакет; я усердно посвятил себя подражанию этому экономному ребенку и был очень высоко оценен за то, что извлекал лучшее из хорошей книги, пока не сломал зуб, пытаясь развязать очень тугой узел.

Это был долгий путь от респектабельной мисс Эджуорт до серии «Десятицентовых романов» Бидла. Я смотрел на них как на восхитительные, но низкопробные. В хорошо воспитанных семьях к ним относились с предубеждением; но если вы предусмотрительно запасались коричневой бумажной обложкой, которая скрывала яркую желтизну первой страницы Бидла, вы, скорее всего, избегали критики. Я никогда не заканчивал «Оцеолу, семинола», потому что моя тетя заглянула мне через плечо и прочитала восторженный отчет о настоящей драке, в которой кто-то яростно ударил кого-то другого в живот. Тетя сообщила матери, что книга очень «неделикатная», и после этого «Десятицентовые романы» Бидла были абсолютно запрещены. В школе нам говорили, что любой мальчик, который читает Бидла, — моральный прокаженный; но так как большинство из нас решило, что «прокаженный» (leper) имеет какое-то отношение к «прыгуну» (leaper), эффект был не очень убедительным.

Возможно, меня могли бы заманить обратно к Бидлу, ибо все юнцы знали, что в них нет ничего действительно плохого, но я случайно вспомнил сцену в «Аббате» сэра Вальтера Скотта, где Эдвард Гленденнинг заходит в море, чтобы помешать Марии Стюарт покинуть Шотландию. Я поспешил к «Монастырю» и поглотил все, что написал сэр Вальтер, кроме «Сент-Ронанских вод». Это никогда не казалось достойным великого сэра Вальтера. «Черный карлик» и «Анна Гейерштейнская» были довольно тяжелым чтением, а «Граф Роберт Парижский» мог быть написан лордом Бэконом, если бы лорд Бэкон был современником сэра Вальтера. «Певерил Пик», «Айвенго» и «Ламмермурская невеста» снова и снова ослепляли и утешали меня, пока я не открыл для себя «Николаса Никльби».

«Николас Никльби» полностью завладел мной. В дождливые зимние дни, когда вне дома не могло произойти ничего, чем респектабельному городскому мальчику было позволено заниматься, я обнаружил, что от меня ожидают работы. Мальчики в те дни усердно работали над своими уроками. Внизу была кухня с голландской печью, которая не использовалась зимой. Там было легко развести небольшой огонь, поджарить хлеб и читать «Николаса Никльби» после того, как покончишь с обязательными заданиями, которые обычно включали десять страниц «Historia Sacra» на латыни. Если вы никогда не читали «Николаса Никльби» в юности, вы никак не можете знать аромат Диккенса. Вы не можете смеяться сейчас так, как смеялись тогда. О, восторг от описания мистером Краммлсом достойной манеры его жены стоять с головой на копье!

Трагедия в «Николасе Никльби» никогда не привлекала меня. Ее нужно было пропускать. Когда люди были джентльменами и леди, они становились большими занудами. Но какой юный читатель Диккенса может забыть враждебное отношение мистера Лилливика, двоюродного дедушки маленьких мисс Кенвигс, когда Николас пытался учить их французскому? С возрастом даже мистер Сквирс и Тильда доставляют меньше настоящего удовольствия; но подумайте о первом открытии их, и это похоже на открытие Бальбоа — или это был Кортес? — Тихого океана в сонете Китса. «Николас Никльби» перечитывался снова и снова с неизменным удовольствием. «Крошка Доррит» показалась мне довольно утомительной; «Барнеби Радж» и «Повесть о двух городах» казались довольно серьезным чтением, не совсем диккенсовским на мой вкус, но все же лучше, чем все, что кто-либо написал. Мои более поздние впечатления от Диккенса изменили эти инстинктивные интуиции.

Однажды прибыл комплект Теккерея, маленькие зеленые томики, как я помню, и я начал читать «Ярмарку тщеславия». Моя мать схватила ее и снова прочитала вслух. Ее духовник сказал ей, что неприязнь к хорошим романам — это «пуританство», и она, шокированная подразумеваемым упреком, снова взялась за чтение романов. Боюсь, что полковник Доббин и Амелия мне очень не понравились. Бекки Шарп радовала меня выше всяких слов; я не думаю, что мораль этого случая вообще повлияла на мою точку зрения. Я был в восторге всякий раз, когда Бекки «побеждала» врага. Они были такими глупыми людьми — эти враги — и я размышлял по ходу истории, что, в конце концов, Теккерей сказал, что у бедной Бекки не было матери, чтобы направлять ее шаги. Когда маркиза Стейна ударили по лбу бриллиантами, я подумал, что так ему и надо; но я был несчастлив, потому что бедная Бекки потеряла драгоценности. Заканчивая книгу с этими прекрасными теккереевскими каденциями, мать сурово сказала: «Вот что всегда случается с плохими людьми!» Но в глубине души я совсем не верил, что Бекки Шарп была плохим человеком.

Некоторое время я возвращался к Диккенсу, к «Николасу Никльби», к «Дэвиду Копперфильду». Я уважал Теккерея. Он захватил меня каким-то образом, который я не мог объяснить. Но Диккенса я любил. Позже — это было, кажется, в один июньский день — когда пришло известие о смерти Диккенса, мне показалось, что на какое-то время вся радость жизни закончилась.

Один из тех экспертов по психологии, которые всегда ищут вопросы, некоторое время назад написал мне, требуя узнать, повлияли ли на меня «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и считаю ли я их хорошим чтением для молодежи. Наш «Плутарх» выглядел довольно пугающе. Он был переплетен в пестрый картон, а страницы имели красные края; но я набросился на него однажды, когда мне было около десяти лет, и был очарован. Это было «актуально». Моя мать была ветераном политики и читала ежедневную газету с южными тенденциями под названием Age; мой отец принадлежал к противоположной партии и восхищался сенатором Хором так же сильно, как моя мать восхищалась знаменитым Валландигэмом. Между ними двумя у меня сложилось очень плохое мнение об американских государственных деятелях в целом; но государственные деятели у «Плутарха» были совсем другого типа.

Юлий Цезарь интересовал меня; но Брут наполнил меня восторгом. Я тогда еще не читал «Юлия Цезаря» Шекспира. Мне казалось, что Брут — это образец на все времена. Теперь поймите, я был хорошим христианским ребенком, и я молился каждую ночь и утро, но это не мешало мне ненавидеть школьного хулигана, который делал жизнь десяти или пятнадцати маленьких мальчиков вечной мукой. Как мы страдали, ни один взрослый человеческий язык не может сказать — и наши языки никогда не рассказывали, потому что было принято, чтобы сказки не рассказывались вне школы. Одной из приятных проделок хулигана и его друзей было гоняться за маленькими мальчиками после школы зимой и закапывать их, пока они почти не задыхались, в снег, который был навален в узких улицах. Это был не только удушающий снег, но и грязный снег. Случилось так, что мне подарили перочинный нож, состоящий из двух довольно свинцовых лезвий, покрытых блестящей переливчатой ручкой из перламутра. Хулиган хотел этот нож, и я знал это. Обычно я оставлял его дома; но однажды вдохновенным утром, после того как я прочитал «Плутарха» накануне вечером, мне пришло в голову, что я буду держать нож открытым в кармане, и когда он бросит на меня всю тяжесть своего тела, я убью его сразу же, ударом ножа снизу вверх.

Это показалось мне добрым делом, вполне достойным Брута. Конечно, я знал, что меня повесят, но ведь я ожидал славы произнести последнюю предсмертную речь, и, кроме того, в школе был бы выходной. Утром, предшествующим великой жертве, я делал мрачные намеки маленьким мальчикам, раздавал свои различные вещи друзьям, которые вот-вот должны были осиротеть, и предсказывал грядущий выходной. На меня смотрели как на довольно «сумасшедшего», но я размышлял, что скоро меня будут считать героическим, и мои друзья с радостью принимали подарки.

Настал роковой день. Я показал перочинный нож. Погоня началась. Хулиган и его избранные друзья набросились на меня. Момент настал; я ударил ножом вверх; большой мальчик издал вой и побежал, продолжая выть. Я искал кровь, но ее не было видно; я пришел к выводу с удовлетворением, что он истекает кровью внутренне. Я провел мрачный вечер дома, произнося зловещие предсказания, которые были непонятны членам моей семьи, и перечитывал Брута в «Жизнеописаниях».

На следующее утро я пошел в школу с невыученными уроками и ждал событий. Появилась мать хулигана и вступила в возбужденный разговор с очень спокойным и достойным учителем. Я объявил мальчику рядом со мной: «Мой час пробил». Меня вызвали к ужасному столу. «Он умер?» — спросил я. «Он истек кровью внутренне?» «Ты, маленький негодяй, — сказала мать тирана, — ты прорезал такие страшные дыры в пальто моего сына, что он боится прийти в школу сегодня!» Тогда я сказал с сожалением: «О, я надеялся, что убил его». Это произвело сенсацию; мой характер был очернен. Меня записали как жертву полной порочности; я вынес все это, но в глубине души знал, что это «Плутарх». Вот какой эффект «Плутарх» произвел на ум хорошего христианского ребенка.

Эффекты «Плутарха» на мой характер так и не были обнаружены дома, и по мере того, как я становился старше и выучил один или два борцовских приема, хулиган оставил меня в покое. Кроме того, мое намерение совершить убийство, которое просочилось наружу, создало мне такую репутацию, что я сам стал диктатором и заключал условия для маленьких мальчиков во имя свободы, которые иногда были довольно деспотичными.

Именно в эти дни я помню, как внес замешательство в семью, когда покровительственная интеллектуальная дама позвонила и сказала: «Надеюсь, этот милый маленький мальчик читает книги о Ролло?» «Нет, — ответил я быстро и нескромно, — я читаю «Новую Магдалину» Уилки Коллинза». Я невысокого мнения был об Уилки Коллинзе, пока не прочитал «Лунный камень». Казалось, что «Новая Магдалина» была непреднамеренно куплена моим отцом в пакете «классики».

Мой отец обычно приходил домой поздно днем, когда читал вечернюю газету. После очень плотного чая он растягивался на длинном диване, обитом конским волосом, и велел мне читать ему, обычно из романов Джордж Элиот или из определенных романов, печатавшихся в New York Ledger Сильванусом Коббом-младшим. Это были обычно истории времен ирландских королей, в которых галлогласы и прекрасные и аристократические кельтские девы развлекались. Моя мать после своего обращения не одобряла New York Ledger. На самом деле, в Филадельфии были семьи, главы которых относились к нему с настоящим ужасом! В нашем доме была большая стопка этого интересного периодического издания, которые вместе со многими томами Godey's Lady's Book были упакованы на чердаке.

Случилось так, что молодому человеку, к которому мой отец питал большой интерес, угрожал туберкулез. Был пущен ужасный слух, что он вот-вот умрет. Он прислал посыльного, прося моего отца прислать старые номера New York Ledger, содержащие длинный серийный роман миссис Анны Коры Моуэтт. Насколько я помню, это была история Французской революции, и последний номер, который мне разрешили прочитать, заканчивался описанием танца в старом замке, когда маркиза, плывшая в менуэте, внезапно обнаружила кровь на белой лайковой перчатке своей правой руки! Мне так и не позволили узнать, откуда взялась кровь; я хотел бы узнать сейчас, если бы мог найти этот роман. Помню, моя мать была ужасно шокирована, когда отец отправил номера New York Ledger умирающему человеку. «Это ужасная вещь, — сказала мать, — думать о том, что любой христианин читает New York Ledger на пороге смерти». Молодой человек, однако, не умер; и я скорее думаю, что отец приписал его выздоровление бодрящему эффекту одной из своих любимых историй.

Были и другие серийные истории, которые мне приказывали читать; это были истории об Ирландской бригаде во Франции. Моя мать, помню, не одобряла их, потому что часто упоминалась мадам де Помпадур, и она думала, что мой отец относится к этой даме слишком терпимо. Эти романы, я думаю, были написаны неким Майлзом О'Рейли, который был каким-то образом связан с армией. Эта процедура чтения вслух не всегда была приятной, так как отец часто засыпал посреди отрывка и забывал, что я уже прочитал. Следствием этого было то, что я был обязан начинать ту же старую историю снова на следующий вечер.

Случилось так, что мой отец был одним из директоров местной библиотеки, и в ней я нашел том Бейтса об Амазонке — я забыл точное название книги. Я оказался в новом мире; я жил в Пара; я пытался изготовить имитацию яда урари с целью истребления крыс на складе с помощью стрел; я жил и существовал в лесах Бразилии; и я создавал, с перерывами, захватывающий роман с яркой атмосферой Амазонки в качестве фона. Я предпочитал мистера Бейтса любому романисту, которого когда-либо читал. Он владел моим воображением, пока его не вытеснил мистер Джернингем, который написал самую чарующую книгу о Бретани. Сен-Мало стал единственным городом для меня; я обожал Анри де ла Рошжаклена; а Стюарты, которых я научился любить у колен сэра Вальтера Скотта, были вытеснены вандейцами.

Заметив, что я предан книгам о путешествиях, отец попросил меня разобрать «Арктические путешествия» Кейна. Я нашел тома холодными и отталкивающими. Они вызвали у меня глубокое предубеждение против Северного полюса, которое даже приключение доктора Кука никогда не позволяло мне преодолеть.

Примерно в это время моя мать начала чувствовать, что мне нужно читать что-то более нежное, что укоренило бы меня более эффективно в моей религии. Она начала, я думаю, с «Каллисты» кардинала Ньюмена, в которой была захватывающая глава под названием «Одержимость Джубы». Это показалось мне одной из самых волнующих вещей, которые я когда-либо читал. Затем мне подарили «Блейков и Флэнаганов» миссис Сэдлир, что поразило меня как очень восхитительная сатира, и действительно интересный роман о Нью-Йорке под названием «Розмари» доктора Дж. В. Хантингтона; а затем ужасно леденящая кровь история о карбонариях в Италии под названием «Лионелло». После этого я был унесен в серию романов Джулии Кавана; «Натали», «Бесси» и «Семь лет», кажется, были главными. Мой отец отказался их читать; он считал их слишком сентиментальными, но так как у автора было ирландское имя, он был склонен относиться к ним с терпимостью. Он думал, что мне было бы лучше заняться поглощением «Тома и Джерри, или Приключений Коринфского Боба» Пирса Игана. Моя мать возражала против этого и заменила ее на «Леди Вайолет, или Чудо Кингсвуд-Чейза» младшего Пирса Игана, которую она считала более моральной.

Мой отец был очень щедр на Рождество, и я купил большой том Фруассара за два с половиной доллара в старом книжном киоске на Пятой улице, недалеко от Спрус. После этого я был потерян для мира во время рождественских каникул. После завтрака я насыщался восхитительными битвами в этой драгоценной книге.

Моей главной обязанностью было следить за передним тротуаром. Весной и летом его тщательно мыли дважды в неделю и красили какой-то краской, которая всегда сопровождалась коробкой мелкого белого песка для чистки мраморных ступеней; но зимой этот респектабельный тротуар нужно было очищать от снега и льда.

До сих пор моя битва со стихией была скорее развлечением. Кроме того, я соревновался с другими маленькими мальчиками в квартале — или на «площади», как мы, филадельфийцы, называли это. Теперь это стало утомительным; я ленился вычищать лед между кирпичами; я халтурил при чистке желоба; я забывал надевать свои «галоши». Мальчик по соседству стал зеркалом добродетели; его приводили мне в пример как того, чей тротуар был образцом для всех соседей; действительно, ходили слухи, что мэр, проходя по нашей улице, остановился и восхитился проявлением его гражданского духа, в то время как результат моих усилий был проигнорирован с явным презрением. Мне было все равно. Я прижимал Фруассара к сердцу. Кто стал бы снисходить до того, чтобы орудовать метлой и деревянной лопатой, даже за вознаграждение в десять центов наличными, когда можно было метать копья и ломать копья с рыцарями божественного Фруассара? Конец моей свободы наступил после этого. Ужасный инцидент с презрением мэра, придуманный, я полагаю, мальчиком по соседству, заставил мою мать поверить, что я не только теряю мораль, но и становлюсь слишком большим книжным червем. В течение многих долгих недель я был лишен любой интересной книги, кроме «Робинзона Крузо». После этого интервала наступили каникулы; я, казалось, стал старше, и книги уже никогда не были прежними.

На каникулах, однако, когда дни были очень длинными и было много досуга, я оказался ограничен «Сказками» братьев Гримм и восхитительным томом мадам Перро, и я был даже тогда очень поражен разницей. Конечно, я прочитал Гримм от корки до корки и снова возвращался к страницам, надеясь, что что-то упустил. Простота историй тронула меня; мне казалось, что вы оказываетесь в атмосфере старой Германии. Мадам Перро была более утонченной; ее сказки были картинами жизни, которой никогда не существовало, и была большая разница между ее «Золушкой» и сказкой Гримм «Ашенпуттель». Насколько я помню, высокомерные сестры в истории о прекрасной девушке, которая жила среди золы, каждая отрезала себе по пальцу ноги, чтобы сделать ноги меньше, и оставляли кровавые следы на стеклянной туфельке. Туфелька мадам Перро была, я думаю, из белого меха, и в ее сказочной стране не было такой жестокости. Но, за исключением сказок Ганса Христиана Андерсена, нет таких захватывающих сказок, как у братьев Гримм. Во время этих каникул я также открыл для себя «Лепрекона», маленькую ирландскую фею с молотком. Он был совсем не похож на английских фей из «Сна в летнюю ночь» Шекспира, и, если не считать Ариэля, думаю, он нравился мне больше всех.

Тем летом я также нашел старый экземпляр «Сна в летнюю ночь» на чердаке. Шрифт был чрезвычайно мелким, но все было там. Несомненно, педагоги могут многое сказать в пользу тщательного изучения пьес Шекспира; но если вы никогда не открывали для себя «Как вам это понравится» или «Сон в летнюю ночь», когда были очень молоды, вы никогда не узнаете значения того света, которого никогда не было ни на суше, ни на море, и которым Китс окружает нас в «Оде соловью». Любовный интерес не имел большого значения. В моем юном опыте все либо женились, либо умирали в книгах. Этого следовало ожидать. Важна была атмосфера. Можно было видеть, как солдаты входят на открытое пространство в Арденнском лесу, и слышать их песни, заставляющие листья деревьев дрожать, прежде чем они появлялись. И Пак! И Калибан! Когда я был молод, мне всегда было очень жаль Калибана, и, будучи очень религиозным, я чувствовал, что могущественный Просперо мог бы сделать что-то для его души.

Был мальчик, который жил рядом с нами, по имени Лоуренс Стокдейл — мир его праху, где бы он ни покоился! Его отец и мать, которые были культурными людьми, поощряли его читать, но мы не были одного мнения ни по одному вопросу. Он был предан Дюма-отцу. После эпизода с «Монте-Кристо» меня заставили поверить, что Дюма «неправильный». Я предпочитал сэра Вальтера Скотта и любил всех Стюартов, питая положительную преданность Марии, королеве Шотландии. Однажды, однако, я обнаружил где-то под грудой старых геометрий и книг по навигации толстый, в красном переплете экземпляр «Боккаччо». Стокдейл сказал, что «Боккаччо» «неправильнее», чем Дюма, и что его родители предупреждали его против историй этого итальянца. Поскольку мы жили рядом с итальянской колонией, и он не любил итальянцев, в то время как я их любил, я приписал это простому предубеждению.

«Боккаччо» был, как я уже сказал, толстым и большим. Для мальчика, который любит читать, толстая книга очень заманчива, и как раз когда я сел однажды днем на пороге дома, чтобы прочитать историю о Соколе, и, закончив ее с большим удовольствием, погрузился в другую историю, не столь поучительную, появилась моя мать. Она побледнела от ужаса и немедленно схватила книгу. Отцу сообщили о том, что произошло. Он был мало встревожен, я думаю. Моя мать сказала: «Нам придется изменить весь курс чтения этого мальчика». «Нам придется сначала изменить мальчика», — сказал отец со вздохом. Но это был не конец. В нужное время меня привели к пастору, который был духовником моей матери. Книга была представлена ему для уничтожения.

«Это плохая книга, — сказал монсеньор. — Надеюсь, ты не рассказывал ни об одной из этих историй другим мальчикам в школе?»

«О, нет, — сказал я, — если бы я это сделал, они сказали бы гораздо худшие вещи, и мне, вероятно, пришлось бы рассказывать их на исповеди. К тому же, — добавил я, — все люди в книге Боккаччо были хорошими католиками, я полагаю, так как они были итальянцами, и я думаю, в конце концов, когда они подхватили чуму, они умерли хорошей смертью».

Пастор выглядел озадаченным, взял книгу, дал мне свое благословение и отпустил. И моя мать, казалось, подумала, что я достаточно изгнал бесов.

После этого книги, которые я читал, рассматривались более тщательно. Мне дали «Сказки каноника Шмидта» — милые маленькие истории о немецких детях в Шварцвальде, со странными маленькими гравюрами на дереве, которые очень хорошо сочетались с другим томом, который я нашел в это время, под названием «Джек Галифакс», не «Джон Галифакс, джентльмен», который моя мать уже читала мне, — а любопытный маленький томик, давно вышедший из печати. А затем на моем горизонте проплыла длинная процессия работ фламандского романиста Хендрика Консьянса, чей «Лев Фландрии» открыл новый мир романтики, и были «Деревянная Клара» и другие произведения, которые заставляли чувствовать, как будто живешь во Фландрии.

Примерно в это время я прочитал в Littell's Living Age роман под названием «Янтарная ведьма» и некоторые из нижненемецких историй Фрица Ройтера; но все они были стерты «Квакерским солдатом». Это, возможно, был не очень хороший роман. Я не подвергал его проверке сравнением с «Вирджинцами» или «Эсмондом». Они были тем, что мой отец называл «классикой» — вещами высшими и отдельными; но «Квакерский солдат» был достаточно хорош для меня. Он открыл новый взгляд на историю Американской революции, и к тому же он был пропитан духом Пенсильвании. Я вспоминаю сейчас эпизод, как пенсильванская голландская домохозяйка использовала свой большой палец, чтобы намазать масло на хлеб для голодного солдата. Это все, что я могу вспомнить из тех восхитительных страниц. Но позже ни «Пембертон» Генри Питерсона, ни «Хью Уинн» доктора Вейра Митчелла не казались обладающими славой и очарованием давно потерянного «Квакерского солдата».

После этого я попал под обаяние Французской революции благодаря книге о Вандее, которую дала мне мать. Это была скучная книга, но ничто, даже плохой перевод, не могло затмить для меня героизм Анри де ла Рошжаклена, и я стал роялистом из роялистов, горячо отстаивая тезис о том, что если бы Джордж Вашингтон ответил любезностью на любезность и отправился во Францию в 89-м году, он оказал бы Лафайету огромную услугу, восстановив на престоле доброго Людовика XVI и прекрасную Марию-Антуанетту!

К семнадцати годам, в результате чтения, у меня сформировалась глубокая вера во все проигранные дела. Я стал чрезвычайно предан делу Ирландии, поскольку добрый пастор прислал мне экземпляр «Вилли Рейли и его Коллин Бон», возможно, в качестве противоядия от затянувшегося воздействия «Боккаччо». Меня несколько смутило обилие «крепких словечек» в ней, но я сделал все те скидки, на которые часто вынужден идти истинный любитель литературы!

Библия

Те отрывочные сведения о Библии, которые у меня были и некоторые из которых, как у ребенка с развитым чувством морали, скорее предубеждали меня против Священного Писания, тем не менее имели неоценимую ценность. Конечно, Новый Завет был всегда открыт для меня, и я читал его постоянно с удовольствием. Язык, как в Дуэской версии, так и в версии короля Якова, часто был весьма неясен. Хотя я вскоре научился распознавать красоту 23-го псалма в версии короля Якова — который я всегда читал, когда гостил у своих кузенов, — я находил звучные латинизмы Дуэской версии интересными. Некоторое время я ограничивался книгой библейских историй, которую нам давали читать в школе, поскольку считалось неразумным позволять детям читать Ветхий Завет без купюр. Однако спустя некоторое время запрет по той или иной причине, по-видимому, был снят, и мне снова позволили с огромной пользой наслаждаться чудесными поэмами, пророчествами и историческими книгами Ветхого Завета. Вскоре я обнаружил, что невозможно понять аллюзии в английской литературе без знания Библии. Что значило бы «Руфь среди чужих полей» для читателя, который никогда не знал красоты истории Руфи? А лилии полевые, пронизывающие всю поэтическую литературу, утратили бы весь свой аромат, если бы человек ничего не знал о Песни Песней Соломона.

Откладывая в сторону вопрос о том, следует ли позволять юным читателям свободно обращаться к Ветхому Завету или нет, и оправданы ли современные представления о чистоте, включающие невежество как высшую добродетель, тот, кто не знакомится с библейскими идеями и фразеологией, обнаруживает в дальнейшей жизни неполноценность своих средств выражения. О типичном английском джентльмене когда-то говорили, что все, что ему нужно знать, — это как скакать за гончими и как толковать Горация. В конце концов, это не так абсурдно, как кажется большинству современных людей. Толковать Горация, конечно, означало, что он должен был по крайней мере иметь представление об одном из шедевров римской литературы, и это знание давало ему ключ к пониманию универсального языка всех образованных людей. Какими бы бесполезными ни были его аллюзии на Хлою и Мецената в практической жизни, он, по крайней мере, был способен понять их значение, и даже легкое знакомство с латынью клеймило его как человека, говорящего на языке джентльмена.

Точно так же человек, знающий Священное Писание, вооружен аллюзиями, которые проясняют и освещают обычную речь. У него может не быть никаких специальных технических знаний, или его технические знания могут быть настолько велики, что это мешает ему общаться с другими людьми на равных; но чтение Библии придает его речи или письму фон, колорит, метафорическую силу, которые освещают даже самое обыденное. Вычеркните Библию из сферы опыта любого человека, и он в некоторой степени окажется исключенным из той части общения, которая помогает сделать жизнь сносной.

Языческая мифология нынче не в моде. Даже поэты часто теперь полагают, что Клития — это имя, требующее объяснения, а Дафна и ее бегство сквозь лавр не вызывают немедленных воспоминаний о Сиринксе и тростнике. Словарь Лемпрьера покрыт пылью; и можно процитировать эпизод из Овидия, не встретив ответного взгляда понимания со стороны слушателя. Это не означает невежество; просто в современной системе старая мифология не воспринимается всерьез.

Поскольку латынь и греческий почти перестали быть необходимой частью образования джентльмена, не существует класса аллюзий, к которому мы могли бы обратиться, чтобы оживить или усилить обычную речь, если только мы не обратимся к Библии. Это лишает разговорную речь значительной доли колорита и делает ее довольно банальной и скудной. К сожалению, среди многих наших молодых людей Библия кажется книгой, которой следует избегать или к которой нужно относиться в довольно «шутливой» манере. Чтобы вызвать смех на эстраде, достаточно привести библейскую цитату, и утомленный комик, когда он не знает, как донести остроумную реплику до зрителя, почти наверняка заговорит об Ионе и ките!

Досадно наблюдать эту постепенную перемену, которая произошла в отношении молодого поколения к Священной Книге. Воскресные школы, в своих попытках придать генеалогиям важность и перегрузить память своих маленьких учеников множеством текстов или чрезмерно объяснять каждую аллюзию в терминах физической географии и т. д., возможно, в некоторой степени несут за это ответственность, но они не могут нести ответственность целиком. Нужно признать, что различия в толковании Священного Писания с религиозной точки зрения всегда будут препятствием для их использования в школах, где собираются дети евреев, магометан и различных христианских конфессий. Но всегда есть дом, где должен быть дан первый импульс к удовлетворительному знанию Священной Книги. Упадок практики чтения вслух в наших домах весьма очевиден в отсутствии подлинной культуры — или, скорее, зачатков подлинной культуры — у наших детей. Но нет смысла разглагольствовать против этого. Другие времена, другие нравы; обличительная декламация — это просто роскошь старости!

Лично мне мое беспорядочное чтение Ветхого и Нового Заветов дало фон, на котором я мог яснее видеть направление книг, которые я поглощал; это бесконечно усиливало мое удовольствие от них; кроме того, это было моральной и этической защитой. Даже мальчику было легко обнаружить, что мораль Нового Завета — это тот стандарт, по которому следует судить не только жизнь, но и литературу, которая является тончайшим выражением жизни. Если в Ветхом Завете есть великие декламации, полные драматического огня, которые почти каждый школьник учится любить, то в Новом есть самые трогательные, нежные и простые истории. Для неиспорченного ума, для ума, не пресыщенного, который не принуждали смотреть на книги как на простые пересказы захватывающих приключений, Деяния Апостолов полны чарующих эпизодов. Восприимчивому юноше очень легко приобрести вкус к святому Павлу, и я вскоре узнал, что святой Павел был не только одним из величайших писателей-эпистоляриев, но и как историческая фигура более интересным, чем Юлий Цезарь, и, безусловно, более современным. Молодые люди восторгаются человеческими документами. Они могут не знать, почему они восторгаются этими документами, но это из-за их человечности. А кто может быть человечнее святого Павла? И чем больше вы читаете его послания, и чем больше вы знаете о его жизни, тем человечнее он становится. Он знал, как гневаться и не согрешать, и то, как он «отыгрывается» на тех неразумных людях, которые не хотели принять его миссию, всегда доставляло мне огромное удовольствие!

Под обаянием его писаний было приятно выделять фазы его истории — истории, которая даже тогда казалась такой очень современной, а для мальчика с неиспорченным воображением — такой очень реальной. Казалось вполне естественным, что он должен был быть обращен вспышкой божественного озарения. Молодым людям нетрудно принять чудеса. Вся жизнь — это чудо, и восход и заход солнца были для меня не большим чудом, чем обращение этого яростного еврея, который был римским гражданином. Он казался таким очень благородным и в то же время таким очень смиренным. Он мог приказывать, умолять, плакать и обличать; и он заставлял вас чувствовать, что он в основном прав. А еще он был изготовителем палаток, который понимал греческий язык и мог говорить с греками на их собственном языке.

В конце семидесятых, когда почти каждый знакомый мне студент был последователем Гексли и Тиндаля и предан той высшей критике Библии, которая германизировала нас всех, я укрепил себя святым Павлом и верой в то, что если он смог сломить тесную исключительность евреев и принять язычников, если он смог отбросить, не презрительно, многие из жестких церемоний своего народа, то христианство в современное время вполне могло бы позволить себе принять новую геологическую интерпретацию истории Бытия, не разрушая никоим образом ту веру, которую проповедовал святой Павел.

Несколько позже, когда я постоянно и с возрастающим восторгом читал письма мадам де Севинье, я поставил ее на второе место после великого святого Павла как автора писем. Письма лорда Честерфилда к сыновьям шли следом, я думаю; гораздо позже — «Письма к умершим авторам» Эндрю Лэнга и одно очень великое письмо, которое я нашел в английском переводе «Лилии долины» Бальзака.

Не следует понимать, что я ставлю святого Павла в одну категорию с этими мирскими особами. Тем не менее, я находил святого Павла очень часто вполне мирским. Он предпочитал работать как изготовитель палаток, а не брать деньги со своих клиентов, и можно было представить его проповедующим во время работы. Он откровенно собирал пожертвования для нуждающихся церквей, и он был очень благодарен Фиве за то, что она помнила, что он голодный человек и нуждается в простом гостеприимстве. Он интересовался своими попутчиками Акилой и Прискиллой, которых встретил на борту корабля, везшего их из Коринфа в Эфес. Было очевидно, что они не смогли заработать себе на хлеб в Коринфе, где, однако, их бедность не мешала их рвению в деле Христа. Любая палатка с пометкой «Эфес» была гарантированно хорошо продаваема где угодно. Палатки из Эфеса были такими же модными, как пурпур из Тира, и святой Павел был рад, что у двух его учеников появился шанс стать более процветающими. Я всегда чувствовал также, что, по-своему практично, он знал, что Эфес даст ему лучший шанс прокормить себя.

Что Савл из Тарса не был лишен роскоши в юности, легко угадывалось. Было также ясно, что у него были лучшие из возможных наставников, и мне нравилось верить, когда я был молод, что его мышцы были хорошо натренированы в спортивных играх джентльменов его круга. В целом, настолько графичными были его описания и настолько мощной его личность, что, пока Юлий Цезарь и Брут отступали, он заполнял передний план, и тем более потому, что в это время я случайно наткнулся на английский перевод Светония в один темный зимний день, и поскольку я еще не обнаружил, что Светоний был «желтым» сплетником, мои идолы, некоторые из римских героев, получили сильное потрясение.

Постоянное чтение святого Павла привело меня к Деяниям Апостолов, и я нашел святого Луку очень хорошим чтением, хотя часто жалел, что, поскольку я понимал, что он имел некоторую репутацию художника, он не украсил свои писания иллюстрациями.

Было большим потрясением обнаружить, что никто из Апостолов не писал на английском, ибо мне казалось, что их стили настолько отличаются друг от друга, насколько вообще могут отличаться стили, и поскольку я, прожив большую часть своего времени в классах, где Непот и Цезарь переводились моими дорогими юными друзьями, имел очень мало доверия к работе любого переводчика, я пришел к выводу, что Бог проявил особую заботу о переводчиках Библии, ибо я не мог не верить, что Он не проявлял никакого интереса к тем переводам, которые мы делали ежедневно для нетерпеливых ушей наших наставников!

Нельзя было не любить святого Павла еще и потому, что он был таким хорошим бойцом. Когда он говорил, что боролся со зверями, я был совершенно уверен, что эти звери — неразумные и неправедные люди, которые преследовали и противоречили ему. Никакое препятствие не останавливало его, и он был также кроток, хотя называл вещи своими именами, и его обличения были настолько яркими и звучными, что вы знали, что его враги, должно быть, боялись открыть рот, пока он был рядом с ними, что бы они ни говорили у него за спиной.

Моя преданность святому Павлу привела меня к дурной славе в одну пятницу в школе, когда дисциплина была ослаблена и учитель снизошел до беседы. Нас спросили, кто наш любимый герой, и когда дошла очередь до меня, я ответил: «Святой Павел». Поскольку Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, Томас Джефферсон, генерал Грант, генерал Ли, Наполеон и Александр Македонский прошли процессией до того, как я представил своего героя, на меня посмотрели как на довольно слабоумного. Учитель тоже, казалось, был удивлен и спросил меня, на каком основании я основываю свое поклонение. Этот вопрос, заданный внезапно, на мгновение ошеломил меня, и я ответил: «Он боролся со зверями». Это было воспринято как личный намек некоторыми из моих дорогих товарищей, с которыми у меня были стычки, и я был вынужден пострадать за это столько, сколько эти дорогие товарищи сочли благоразумным. Однако они обнаружили, что «язык» был на моей стороне, ибо в следующий день сочинений, когда мы читали вслух плоды нашего ума, я обвинил их в том, что они «исполнены всякой неправды» и других злых вещах, что вызвало испуганный протест со стороны учителя, который не привык к такому простому английскому, но он был сражен наповал доказательством того, что я всего лишь цитировал святого Павла к Римлянам.

Возможно, я стал слишком близко знаком со святым Павлом. Как бы то ни было, я считал его действительно очень хорошим другом, ибо некоторые из его «выражений», процитированные во времена кризиса, производили гораздо лучший эффект на врагов, чем любое ругательство, которое можно было придумать. Я не оправдываю свое отношение к Библии, а просто объясняю, как это повлияло на мой юный ум. Было что-то чрезвычайно романтическое в самой фразе «мятеж серебряников» в Эфесе. Казалось, что это целая глава романа сама по себе.

А еще был добрый сотник — Христос всегда, казалось, испытывал симпатию к солдатам, — который был готов спасти Павла, когда корабль, направлявшийся в Рим, сел на мель. Так он добрался до Мелиты, где любезные варвары оказали ему немалое гостеприимство. И нельзя было не любить римлян; то есть официальных римлян, даже Феликса, чья жена была еврейкой, как святой Павел, и который, будучи раздосадованным, когда Апостол говорил ему о целомудрии и о грядущем суде, все же надеялся, что Павел даст ему денег, и часто посылал за ним и часто беседовал с ним. И как прекрасна казалась вера Апостола в свое благородство как римского гражданина! Он воздавал кесарево кесарю. И можно было легко представить пышность и обстоятельства, когда Агриппа и Вереника входили в зал аудиенций с трибунами и главными людьми города! И можно было слышать, как святой Павел говорит, благородно защищая себя, через благородство римского закона: