«Беглые замечания о стихах, приписываемых Томасу Роули»

Чтобы показать, насколько слабы и неубедительны аргументы нового редактора Чаттертона по этому вопросу, я процитирую лишь один отрывок, из которого читатель может составить суждение обо всех других иллюстрациях, которыми он украсил «Битву при Гастингсе»:

—— «Сир де Брок стрелу длинную пустил,

Намереваясь Херевальдуса убить;

Она промахнулась, но попала Эдардусу в глаз,

И вышла из затылка с ужасной болью».

Так Гомер (говорит комментатор):

——— ὀϊστὸν ἀπὸ νευρῆφιν ἴαλλεν

Ἕκτορος ἀντικρὺ, βαλέειν δὲ ἑ ἵετο θυμός‧

Καὶ τοῦ μέν ῥ’ ἀφάμαρθ’ ὁ δ’ ἀμύμονα Γοργυθίωνα

Υἱὸν ἐῢν Πριάμοιο, κατὰ στῆθος βάλεν ἰῷ.

Il. Θ. v. 300.

«Он сказал, и дернул тетиву, оружие летит

«В грудь Гектора и поет в небесах;

«Он промахнулся мимо цели, но пронзил сердце Горгитиона».

Поуп, Кн. VIII, ст. 365.

«Имитация здесь кажется очень очевидной, но это имитация Гомера, а не Поупа; и Гомер, и Роули выражают намерение лучника, которое опущено переводчиком греческого поэта». Поэмы Чаттертона, кварто, стр. 83. Изд. Миллса.

На мой взгляд, намерение лучника очень ясно выражено в строках Поупа; но нет необходимости оспаривать этот момент, ибо вот! так старый Чепмен перевел тот же отрывок:

«Это сказав, другую стрелу с тугой тетивы он послал

«В Гектора, которого жаждал ранить; но все же мимо она пошла;

«Его стрела поразила прекрасного Горгитиона».

Из таких рассуждений состоит новый комментарий к поэмам Чаттертона.

Однако я не останавливаюсь на этом. К какому выводу мы должны прийти, если в имитациях Гомера у Чаттертона мы обнаружим некоторые обстоятельства, которые существуют в переводе Поупа, от которых лишь очень слабые следы появляются в оригинальном греческом? Такие, я полагаю, могут быть найдены. Примечательно, что во всех сравнениях мы встречаем многие из тех самых рифм, которые использовал Поуп. Будет ли этот комментатор утверждать, что ученый Роули не только понимал Гомера в то время, когда его современники едва слышали его имя, но и предвидел в царствование Эдуарда IV те дополнительные украшения, которыми мистер Поуп украсит его триста лет спустя?

III. Анахронизмы рассматриваются далее. Из них также современные антикварные произведения, которые мы сейчас исследуем, дают очень обильный запас; и немалым был труд преподобного комментатора, чтобы устранить их силу. Первый, на который я случайно наткнулся, находится в трагедии «Элла», стр. 212:

«Она сказала, пока ее белые руки вязали белые чулки.

«Какое удовольствие быть замужем!»

Несомненно, что искусство вязания чулок было неизвестно во времена короля Эдуарда IV, эпохи мнимого Роули. Эту трудность, следовательно, нужно было во что бы то ни стало преодолеть. И кого из всех людей, как вы думаете, любезный читатель, этот проницательный редактор выбрал в качестве авторитета, чтобы установить высокую древность этой практики? Никого иного, как нашего великого поэта Шекспира; который родился в 1564 году и умер в 1616 году. Бедный Шекспир, который даровал всем странам мира и всем предыдущим эпохам обычаи своего собственного возраста и страны, он — автор, который выбран для этой цели! «Если это шотландское искусство (говорит комментатор) было так далеко продвинуто в чужой стране в начале шестнадцатого века, может ли быть сомнение в том, что оно было известно в Англии на полвека раньше? По крайней мере, искусство вязания и плетения кружев было древнее времени королевы Елизаветы; ибо Шекспир говорит о старых и антикварных песнях, которые

«Пряхи и вязальщицы на солнце,

«И свободные девы, что ткут свою нить с костями,

«Имели обыкновение петь».

«Двенадцатая ночь», Акт II, Сц. 4.

Может быть достаточно заметить, что старые песни, которые пели пряхи и вязальщицы времен Шекспира, не очень ясно устанавливают древность операции, на которой они были заняты; ибо я полагаю, хотя искусство вязания не было изобретено до 1564 года, когда родился поэт, практикующие его могли все же на следующий же день после того, как оно стало известно, петь баллады, которые были написаны сто лет назад. — Чтобы, однако, придать некоторый оттенок вынужденному выводу, который комментатор попытался извлечь из этого отрывка, он неверно процитировал его; ибо Шекспир не говорит, как его представили, что пряхи старого времени имели обыкновение петь эти песни: его слова таковы,

«О, приятель, давай песню, которую мы слышали вчера вечером;

«Отметь ее, Цезарио, она старая и простая:

«Пряхи и вязальщицы на солнце,

«И свободные девы, что ткут свою нить с костями,

«Имеют обыкновение петь ее».

Эти строки, должно признать, доказывают, что искусство было таким же старым, как время Шекспира, но ни на один час более древним; и они не ответили бы цели комментатора, даже если бы они были произнесены Порцией в «Юлии Цезаре», египетской царицей в «Антонии и Клеопатре» или Нестором в «Троиле и Крессиде»; ибо, как я уже заметил, наш великий поэт даровал всем предыдущим временам обычаи своего собственного возраста. — Если ученому редактору в будущем придется доказывать, что Дик и Хоб были обычными именами в Риме и что обычной практикой населения там, две тысячи лет назад, было подбрасывать свои шапки в воздух, когда они были веселы или хотели оказать честь своим лидерам, я рекомендую пьесу «Кориолан» его вниманию, где он найдет доказательства для этой цели, все столь же удовлетворительные, как то, которое он привел из «Двенадцатой ночи», чтобы показать древность искусства вязания чулок в Англии.

Многие из поэм и прозаических произведений, приписываемых Роули, демонстрируют анахронизмы, подобные тому, что сейчас упомянут. Бристоль называется городом, хотя он не был таковым еще долго после смерти короля Эдуарда IV. О Кэннинге говорят как о владельце кабинета монет и других диковинок, по крайней мере за столетие до того, как кто-либо из англичан когда-либо думал о формировании такой коллекции. Рисунки, в современном и техническом смысле изображений на бумаге или пергаменте, мелом или индийской тушью, упоминаются за сто пятьдесят лет до того, как слово когда-либо использовалось с таким значением. Рукописи упоминаются как редкости, с идеей, в настоящее время приписываемой им; и жадно разыскиваются и покупаются Роули в то время, когда печатные книги не были известны и когда вся литература того времени была найдена только в рукописях. Все эти анахронизмы решительно доказывают подложность этих произведений. Другие анахронизмы могут быть прослежены в поэмах перед нами, но они имеют меньший вес, будучи более правильно поэтическими отклонениями от костюма. Однако я кратко упомяну их. Рыцарские турниры упоминаются в период, когда они были неизвестны. «Бог и мое право» — это девиз, используемый герцогом Вильгельмом в «Битве при Гастингсе», хотя он был впервые использован королем Ричардом I после победы при Жизоре; и гербы и геральдические знаки, которые впервые были замечены во время крестовых походов, введены в других местах с равной неуместностью.

Чаттертон в своем описании любви Кэннинга к искусствам и т. д., кажется, часто имел в виду мистера Уолпола; что было очень естественно, так как этот джентльмен был, вероятно, первым человеком, который был одновременно человеком литературы и ранга, о чьем характере он имел какое-либо знание. — Так, мистер У., имея очень любопытную коллекцию картин, гравюр и т. д., Кэннинг тоже должен быть снабжен кабинетом монет и других редкостей; и поскольку в Строберри-Хилл была частная печатная машина (единственная, возможно, в Англии), мэр Бристоля также должен иметь одну. В одном из его писем, которое еще не было напечатано, Чаттертон упоминает, что он читал отчет в рукописях Роули о намерении Кэннинга установить печатную машину в Уэстбери! Этот купец умер в 1474 году; в течение большей части его жизни печать была неизвестна; и даже во время его смерти в этом королевстве была только одна печатная машина, а именно та, что была установлена Кэкстоном в Алмонри Вестминстерского аббатства около 1471 года.

Одной из самых ранних выдумок Чаттертона была ода или короткая поэма из двух или трех строф в чередующейся рифме о смерти этого монарха, которую он отправил мистеру Уолполу, сообщив ему в то же время, что она была найдена в Бристоле вместе со многими другими древними поэмами. Это, однако, либо Ч., либо его друзья сочли нужным впоследствии скрыть. Не думаю, что общеизвестно, что это эпоха, которая была первоначально выбрана этим удивительным юношей для своих подделок, хотя впоследствии, как видно из уже упомянутого памфлета мистера Уолпола, будучи проинформированным, что никакие такие метры, как те, что он выставлял как древние, не были известны в эпоху Ричарда I, он счел нужным сдвинуть эпоху своих произведений. Примечательно, что одна строка все еще остается в этих поэмах, очевидно написанная по первой идее:

«Ричард Львиное Сердце ушел сражаться».

«Очень маловероятно, как отмечает тот же джентльмен, что Роули, пишущий в царствование Генриха VI или Эдуарда IV, как сейчас утверждается, или в царствование Генриха IV, как было назначено легковерными, прежде чем они переварили свою систему, должен был случайно, в поэме на другую тему, сказать: «сейчас Ричард и т. д.» Чаттертон, наполнив свой ум образами и обычаями, подходящими для времен, которые он первоначально предназначал для эпохи своего вымышленного древнего, ввел их, как мог, в последующие произведения. Одно другое необычное обстоятельство, о котором я узнаю из того же очень уважаемого авторитета, я не могу не упомянуть. Этот обман был обнаружен, мы больше не слышим о нем; но вместо него был подставлен «Список искусных художников и резчиков», который теперь, как говорят, был найден вместе с другими рукописями и находится во владении мистера Баррета из Бристоля. Среди рукописей, которые Чаттертон притворялся, что обнаружил в знаменитом сундуке в Бристоле, был счет художника, от которого, как и от остальных, он представил только копию. Велик был триумф его защитников. Вот несомненная реликвия древности! И так оно действительно было; ибо она была верно скопирована из первого тома «Анекдотов живописи», напечатанного за несколько лет до этого; и была первоначально переписана Вертью с некоторых старых пергаментов в церкви Святой Марии Редклифф в Бристоле (человек, кстати, который был неутомим в поисках всего, что касалось наших древних поэтов, и который, конечно, в то же время обнаружил бы некоторые следы мнимого Роули, если бы какая-либо из его поэзии была помещена в этом хранилище). Может ли быть сомнение, что тот, кто был осужден в том, что подделал эту бумагу, и признался, что написал первую «Битву при Гастингсе» и «Отчет о церемониях, соблюдаемых при открытии Старого моста», был автором всего остального тоже? Если бы его обвинили в суде в том, что он подделал различные записки, и были даны ясные доказательства факта, подтвержденные дополнительным свидетельством того, что он по другому случаю сфабриковал завещание очень древней даты, стал бы присяжный колебаться признать его виновным, потому что две полуслепые старухи должны быть приведены в суд и поклясться, что завещание, выдвинутое против него, имело такой древний вид, почерк и язык, которыми были сделаны завещания, были такими старыми, а пергамент таким желтым, что они не могли не поверить, что это подлинный документ предыдущего века? — Но я незаметно ушел от темы анахронизмов. Так много, однако, уже было сказано другими по этому пункту, что я теперь поспешу к последнему вопросу, который я намеревался рассмотреть, а именно к самим рукописям, которые, как говорят, содержали эти удивительные редкости.

IV. И по этому вопросу нам говорит мистер Б., что почерк, действительно, не принадлежит какому-либо конкретному веку, но что очень трудно точно узнать эпоху рукописи, особенно когда она глубокой древности; что наши короли писали очень разными руками, и многие из них такими, что невозможно отличить одну от другой; и что миниатюрный размер пергаментов, на которых были написаны эти поэмы (из которых, я думаю, самый большой, о котором говорят эти комментаторы, имеет восемь с половиной дюймов в длину и четыре с половиной в ширину), был обусловлен большой нехваткой пергамента в прежние времена, из-за чего строки часто появляются в продолжении, без учета окончания стиха.

Большинство этих утверждений — не более чем голословные заявления, не имеющие под собой никаких оснований. Я не слишком хорошо знаком с древними рукописями XIV или XV века, однако сейчас передо мной лежит весьма отчетливая рукопись конца XVI века, в которой почерк максимально правильный и единообразный. Если бы мне представили двадцать рукописей, некоторые из той эпохи, а другие из более ранних или поздних периодов, я бы взялся отличить почерк елизаветинской эпохи — именно тот, которым написана эта рукопись — от всех остальных; и я не сомневаюсь, что люди, сведущие в почерках предшествующих столетий, могли бы с такой же точностью определить возраст рукописей, более древних, чем те, что есть у меня. Но истина заключается в том (в чем может убедиться каждый, кто внимательно изучит факсимиле, первоначально представленное г-ном Тируиттом в его издании этих поэм, а теперь вновь опубликованное деканом Эксетера в их новом издании), что Чаттертон не мог точно и сколько-нибудь продолжительное время имитировать почерк XV века; да и рукописи, которые он представил, не демонстрируют почерк какого-либо века вообще. У него была склонность к рисованию и украшению, и он, без сомнения, нашел несколько старинных грамот в старом сундуке своего отца. Он скопировал их в меру своих способностей; однако почерк, обычно встречающийся в грамотах, сильно отличается от беглого письма той же эпохи и от того, что использовалось при переписывании поэм. Копировать даже эти грамоты в сколько-нибудь значительном объеме было бы опасно и привело бы к его разоблачению. Именно поэтому он никогда не представлял пергамента размером больше листа обычного фолианта. То, что нам рассказывают о великом дефиците пергамента в прежние времена, слишком нелепо, чтобы на это отвечать. Кто не видел разнообразных прекрасных рукописей произведений Гауэра и Чосера в различных публичных и частных библиотеках, на пергаменте и велене, малой части любой из которых было бы достаточно, чтобы вместить все поэмы Роули в том виде, в каком они якобы были написаны? Но любые рассуждения на этот счет — лишь пустая трата времени. Если бы существовал такой человек, как Роули, который мог бы запросто выдавать целые стихи Шекспира, Драйдена и Поупа в середине XV века, он имел бы в своем распоряжении половину пергамента в королевстве; ему воздвигали бы статуи как величайшему чуду, которое когда-либо видел мир; а несколько лет спустя, когда вошло в практику книгопечатание, прессы Кэкстона и Уинкина де Уорда стонали бы под тяжестью его произведений.

Большое значение придается тому, что Чаттертона часто видели за письмом со старыми помятыми пергаментами перед ним. В этом нет сомнений. Как иначе он мог бы хоть как-то имитировать старые почерки или суметь создать даже те немногие мнимые оригиналы, которые он представил? Но кому он когда-либо показывал эти старые рукописи, когда переписывал их? Кому он когда-либо говорил: «Такие-то знаки обозначают такие-то буквы, и стих, который я сейчас показываю вам на этом старом пергаменте, имеет такой-то смысл»? Кого он призывал, зная, что тот разбирается в древних почерках (а таких он, несомненно, мог бы найти), чтобы подтвердить свидетельством собственных глаз древность не одной, а всех этих рукописей? Если бы простодушный юноша (как справедливо замечает г-н Уортон), «увлеченный поэзией, действительно нашел большое количество старых поэм, что бы он сделал? Представлял бы их осторожно, одну за другой, изучая их, копируя их стиль и демонстрируя иногда подлинное, а иногда вымышленное произведение? Или раззвонил бы об открытии повсюду и призвал бы каждого любителя поэзии и древности к участию в сокровище? Признаки подлога присутствуют в каждой части этой истории; и если бы она была правдивой, она все равно оставалась бы одним из тех невероятных чудес, в которые у нас нет оснований верить».

То, что уже было сказано о подложных сочинениях, невозможно повторять слишком часто. Если эти рукописи или какая-то их часть существуют, почему они не переданы в Британский музей или какую-либо публичную библиотеку для изучения любопытствующими? Пока они не представлены, мы имеем право использовать те слова, которые, как говорит нам Вольтер, были сказаны аббату Нодо: «Покажите нам вашу рукопись Петрония, которая, как вы говорите, была найдена в Белграде, или согласитесь, что никто вам не поверит. Столь же ложно, что у вас в руках подлинная сатира Петрония, сколь ложно, что эта древняя сатира была делом рук консула и картиной поведения Нерона. Перестаньте пытаться обмануть ученых; вы можете обмануть только невежд».

Помимо уже указанных признаков подлога, эти поэмы несут на себе еще одно клеймо мошенничества, которое, полагаю, не было замечено ни одним критиком. Было показано, что стихи Чаттертона слишком гладкие и гармоничные, чтобы быть подлинными произведениями древности: в то же время они подвержены прямо противоположному возражению; они слишком старые для эпохи, к которой их относят. Это звучит как парадокс, однако это окажется правдой. Стихосложение слишком современное; язык часто слишком архаичный. Это не язык какого-то конкретного периода древности, а двух целых столетий. Это легко объяснимо. У Чаттертона не было иного способа писать на старом языке, кроме как обращаться к глоссариям и словарям, а они включают в себя все устаревшие слова предшествующих времен; множество провинциальных слов, используемых, возможно, северным поэтом и совершенно неизвестных южанину; множество слов, используемых в единственном смысле нашими древними бардами, и, возможно, ими одними. Поскольку Чаттертон черпал свои запасы из столь обильного источника, его стихи неизбежно должны содержать слова различных и весьма отдаленных периодов. По этой причине весьма вероятно, что многие его строки не были бы поняты тем, кто жил в XV веке. То, что дикция этих поэм часто слишком устарела для эпохи, к которой они приписаны G*, ясно следует из того, что многие из них гораздо труднее для читателя наших дней, без глоссария, чем любое из метрических сочинений эпохи Эдуарда IV. Пусть любой человек, не слишком глубоко сведущий в языке наших старших поэтов, прочтет несколько страниц любой из поэм эпохи этого короля, из которых я уже приводил краткие отрывки, без какого-либо глоссария или помощи; он, несомненно, иногда будет встречать слова, которых не понимает, но он обнаружит гораздо меньше трудностей такого рода, чем при чтении поэм, приписываемых Роули. Язык последних, без постоянного комментария, был бы в большинстве мест непонятен обычному читателю. Он мог бы, конечно, из контекста догадаться о чем-то похожем на смысл; но я уверен, что при проверке окажется, что строки содержат в двадцать раз больше устаревших и непонятных слов, чем любая из ныне существующих поэм эпохи короля Эдуарда IV.

G* Г-н Брайант, по-видимому, был осведомлен об этом возражении и поэтому пытается его опровергнуть. «Действительно, в некоторых местах язык кажется более устаревшим, чем можно было ожидать для времени короля Эдуарда IV; и причина в том, что некоторые из поэм, как бы они ни были переработаны, предшествовали этой эре. Ибо сам Роули [т.е. Чаттертон] говорит нам, что он заимствовал у Тюрго; и у нас есть основания полагать, что он также копировал у Чеддера». Этот самый Чеддер, сообщает он нам в примечании, был «поэтом, упомянутым в рукописях [то есть в рукописях Чаттертона, ибо я полагаю, что его имя больше нигде не встречается], который, как предполагается, процветал около 1330 года. Говорят [Чаттертоном], что он устраивал некие maumeries при comitating города». Observations, стр. 553. Удивляюсь, что ученый комментатор не сообщил нам также из того же непререкаемого авторитета, у какого wight Maistre Чеддер копировал.

Прежде чем закончить, я не могу не обратить внимание на два или три момента, на которые сильно полагаются декан Эксетера и г-н Брайант. Первый в своей «Диссертации об Элле» говорит: «Какое бы притязание ни выдвигалось в пользу Чаттертона как автора [«Битвы при Гастингсе»], основанное либо на его собственном неподтвержденном и невероятном утверждении, либо на предполагаемой возможности написания им этих двух поэм с помощью перевода [Гомера] г-на Поупа, никакой довод такого рода не может быть приведен в отношении любой другой поэмы в сборнике, и меньше всего в отношении драматических произведений или трагедии «Элла», которые требовали не только поэтического гения, далеко превосходящего тот, которым обладал Чаттертон, но также таких моральных и душевных качеств, которые никогда не входили ни в одну часть его характера или поведения и которые невозможно было приобрести юноше его возраста и неопытности». «Где (триумфально спрашивают нас) мог он изучить тонкие правила интерлюдии, введение хора и применение их песен к моральной и добродетельной цели представления?» — Где? — из «Эльфриды» и «Каратак» г-на Мейсона, в которых он нашел совершенную модель греческой драмы и которые, несомненно, читал. Но «Элла» «внушает правила морали»; а Чаттертон, настаивают, был ленив и распутен, и поэтому не мог быть ее автором. Неужели преподобный редактор никогда не слышал о случаях, когда чистейшая система морали мощно проповедовалась с кафедры теми, кто в своей собственной жизни не всегда придерживался правил, которые они устанавливали для поведения других? Возможно, нет; но я полагаю, что многие подобные примеры придут на ум каждому читателю. Мир был бы действительно чист, если бы умозрительная и практическая мораль были одним и тем же. «То знание времен, людей и нравов», без которого, как говорят, «Элла» не могла быть написана, я нахожу возможным признать присущим этому весьма необычайному юноше. Разве он, приехав в Лондон, вместо того чтобы быть ослепленным и сбитым с толку различными новыми объектами, окружавшими его, не стал за короткое время, благодаря той почти интуитивной способности, которая сопутствует гению, настолько хорошо знаком со всеми господствующими темами дискуссий, с нравами и различными занятиями разных классов людей, с состоянием партий и т. д., что начал извергать из печати множество сочинений почти на любую тему, которая могла бы упражнять перо самого старого и опытного писателя H*? Тот, кто мог сделать это, мог сочинить трагедию «Элла» I†: (имя, кстати, которое он, вероятно, нашел в «Реликвиях древней поэзии» д-ра Перси, том I, стр. xxiv).

H* Следующие заметки, которые сохранил г-н Уолпол, слишком любопытны, чтобы их опустить. Они дадут читателю полное представление о заявленном авторстве Чаттертона. В списке произведений, написанных им, но никогда не опубликованных, значатся следующие:

5. «Лорду Норту. Письмо, подписанное «Модератор» и датированное 26 мая 1770 года, начинающееся так: «Милорд — Это доставляет мне болезненное удовольствие и т. д. — Это (говорит г-н У.) — панегирик администрации за отклонение петиции лорд-мэра Бекфорда».

6. Письмо лорд-мэру Бекфорду, подписанное «Пробус», датированное 26 мая 1770 года. — Это яростное оскорбление правительства за отклонение петиции, и начинается оно так: «Когда усилия энергичного народа освободиться от невыносимого рабства» — —. На обороте этого эссе, адресованного другу Чаттертона, Кэри, есть такая надпись:

“Accepted by Bingley—set for and thrown out of The North Briton, 21 June, on account of the Lord Mayor’s death.

Потеряно из-за его смерти в этом эссе

1 11 6

Получено в элегиях

2 2 0

———– в эссе

3 3 0

Рад, что он умер от

3 13 6”

I† Чаттертон также написал «Трагедию монахов», которую, если бы его подделки встретили более благоприятный прием, чем они встретили, он, несомненно, представил бы как древнее сочинение. С пылом истинного гения он направился к нехоженым тропам маленького острова Мэн за сюжетом и стремился

petere inde coronam,

Unde prius nulli velarint tempora Musæ.

Почти каждая часть диссертации об этой трагедии так же открыта для наблюдений, как и та, что была упомянута. Неверно, как утверждается (стр. 175), что «ритмические сказки», ранее называвшиеся «трагедиями», впервые приняли регулярную драматическую форму во времена короля Эдуарда IV. Эти печальные сказки носили название трагедий еще более века спустя. Многие произведения Дрейтона назывались трагедиями во времена королевы Елизаветы, хотя не известно, чтобы он когда-либо написал хоть одну драму. Но не останавливаясь на том, чтобы указать на все ошибки преподобного критика по этому предмету, я рекомендую тем читателям, которые желают сформировать твердое мнение об этих поэмах, тот же тест для трагедии «Элла», который я уже предложил для «Битвы при Гастингсе». Если они не располагают какими-либо нашими драматическими произведениями в оригинальных изданиях, пусть они только бросят взгляд на те древние интерлюдии, которые занимают большую часть первого тома г-на Хокинса «Происхождение английской драмы» (самая ранняя из них сочинена в 1512 году); и я полагаю, они не замедлят объявить «Эллу» современным сочинением. Драмы, которые еще существуют (если они могут заслужить это название), сочиненные между 1540 и 1570 годами, — это такой жалкий материал, что только антикварное любопытство может заставить прочитать их страницу. Тем не менее период, о котором я говорю, находится почти через столетие после эры мнимого Роули.

Аргумент г-на Б. по этому предмету слишком любопытен, чтобы его опустить: «Я осознаю (говорит он в своих Observations, стр. 166), что пьесы, упомянутые выше [Честерские мистерии], по-видимому, ограничивались религиозными сюжетами. — Но хотя монахи того времени ограничивались этими сюжетами, из этого не следует, что люди с большими знаниями и гением были ограничены таким же образом. Поскольку пьесы определенно существовали, план мог иногда варьироваться; и переход от священной истории к светской был очень естественным и легким. Многие благородные попытки могли быть предприняты для улучшения грубой драмы и введения сочинений по лучшей модели: но невежество монахов и испорченный вкус того времени могли помешать тому, чтобы такие сочинения были одобрены или сохранены. Можно сказать, что у нас нет примеров каких-либо сочинений такого рода. Но это предрешение вопроса; пока у нас перед глазами пьесы «Элла» и «Годвин» K*. Таким же образом рассуждает ученый оловянщик из Бристоля, г-н Джордж Кэткотт. Эти поэмы, безусловно, подлинные, «ибо сам Роули упоминает их в «Желтом свитке»». См. его письмо в Gentleman’s Magazine, том XLVIII, стр. 348. Первая из них особенно передана нам как работа Роули K*». Я полагаю, ни один читатель не затруднится определить, кто в данном случае предрешает вопрос. Здесь мы имеем еще один замечательный пример того рода кругового доказательства, о котором я уже упоминал.

В множестве тем, обсуждаемых этими комментаторами, я почти забыл одну, на которую сильно полагается последний из упомянутых джентльменов. Это имя Widdeville, которое, как нас информируют (стр. 317), во всех старых хрониках пишется Woodville; и триумфально задается вопрос: «как мог Чаттертон в своих «Мемуарах о Кэннинге» [Miscell. стр. 119] отклониться от всех этих хроник? — Где он мог найти имя Widdeville, кроме как в одной из тех рукописей, которыми мы так обязаны?» Если книга ученого комментатора дойдет до второго издания, я рекомендую ему аннулировать эту страницу (так же, как и предыдущую, на которой он, по-видимому, не знал, что «happy man be his dole!» — обычное выражение у Шекспира, и за незнание которого он вынужден приносить неловкие извинения в своем Приложении); и позвольте мне сообщить ему, что Чаттертон нашел имя Widdeville в очень современной, хотя ныне редкой книге L*. См. первый том этой занимательной работы, стр. 67; ст. Antony Widwille, Earl Rivers. «Каталог королевских и благородных авторов Англии» L*, г-на Уолпола, каждое из произведений которого Чаттертон, безусловно, читал.

Имена участников битвы в «Битве при Гастингсе», перечисление которых занимает треть работы этого комментатора и которые, как он говорит нам, можно найти только в «Книге Страшного суда» и других древних записях, которые Чаттертон не мог видеть, уже были показаны другими как почти все упомянутые в «Книге мучеников» Фокса и хрониках Холиншеда и Стоу. И какая трудность в том, чтобы предположить, что имена, не упомянутые ни в одной печатной работе (если таковые имеются), были найдены в старых грамотах, которые он, несомненно, изучал и которые с большей вероятностью могли предоставить ему каталог имен, чем любой другой древний документ? Весьма вероятно также, что в том же сундуке, где содержались эти грамоты, он нашел какой-то старый дневник событий, относящихся к Бристолю, написанный мэром или олдерменом XV века, который предоставил ему некоторые сведения о Роули и Кэннинге, а также те обстоятельства, которые, по словам комментаторов, можно проследить только в трудах Уильяма де Вирчестера. Практика ведения дневников была в то время очень распространена и продолжала широко использоваться до середины прошлого века. Это, должно быть, признано, лишь гипотеза, но отнюдь не невероятная.

Я не могу отпустить этого джентльмена, не обратив внимания на положение, которое он выдвинул и которое, по сути, является основой почти всех аргументов, выдвинутых им для доказательства подлинности Бристольских рукописей. Оно таково: поскольку каждый автор должен знать свой собственный смысл, а Чаттертон иногда давал неверные толкования слов, которые встречаются в поэмах, приписываемых Роули, он не мог быть автором этих поэм.

Если бы Чаттертон изначально написал эти поэмы в том виде, в каком они предстают сейчас, этот аргумент мог бы иметь некоторый вес в сомнительном вопросе. Но хотя я придерживаюсь столь же высокого мнения о его способностях, как, возможно, любой другой человек, и действительно верю, что он был величайшим гением, которого Англия произвела со времен Шекспира, я не готов признать, что он был наделен какими-либо чудесными силами. Будучи с младенчества предан изучению древностей, он не мог быть настолько сведущим в древнем языке или иметь все слова, необходимые для использования, настолько готовыми в своем уме, чтобы писать антикварную поэзию значительной длины экспромтом. Он, без сомнения, писал свои стихи на простом английском языке, а затем вышивал их такими старыми словами, которые соответствовали бы смыслу и метру. Ими он снабжал себя, иногда, вероятно, по памяти, а иногда из глоссариев; и прилагал такие толкования, которые находил или создавал M*. В поэмах Чаттертона встречается много слов, которые, несомненно, были придуманы им; как mole, dolce, droke, glytted, aluste и т. д. Все их его новый редактор вставил в весьма любопытное произведение, которое ему угодно называть Глоссарием, с такими толкованиями, «которые предоставил контекст», даже не пытаясь подкрепить их ни аналогией, ни авторитетом наших древних писателей. Когда он не мог легко найти слово, которое подошло бы к его метру, он изобретал новое M*. Если тогда его старые слова дают некоторый смысл, и все же иногда истолковываются неверно, из этого не следует ничего, кроме того, что его глоссарии были несовершенны или его знания неточны; (все же, однако, он мог иметь смутное, хотя и не полное представление об их значении:) если, как утверждает комментатор, слова, которые он объяснил, не только подходят к местам, в которых они стоят, но часто более уместны, чем он предполагал, и имеют скрытый и значимый смысл, который никогда не приходил ему в голову, это лишь покажет, что книга человека иногда мудрее его самого; истина, о которой мы каждый день имеем так много поразительных примеров, что этому ученому антиквару едва ли нужно было представлять новое доказательство этого.

Следует также учесть, что глоссарий и текст не всегда писались в одно и то же время; что Чаттертон мог не всегда помнить точный смысл, в котором он использовал устаревшие слова; и из смутного воспоминания или из-за отсутствия тех самых книг, с которыми он консультировался во время написания своих поэм, мог иногда добавлять ложное, а иногда несовершенное толкование. — Это не просто гипотеза; ибо в одном случае мы знаем, что комментарий был написан через некоторое время после текста. «Глоссарий к поэме под названием «Английский метаморфозис» (сообщает нам г-н Тируитт) был записан Ч. экспромтом, без помощи какой-либо книги, по желанию и в присутствии г-на Барретта».

Я придал здесь этому возражению всю силу, на которую оно может претендовать, и, возможно, больше, чем оно заслуживает; ибо я сильно сомневаюсь, можно ли указать во всем томе Чаттертона шесть случаев, когда он приписал ложные толкования словам, которые при правильном понимании подходят к контексту и передают ясный смысл: и эти ошибки, если их даже столько, сколько было упомянуто, очень легко объясняются указанными причинами.

Возможно, могут возразить, что, когда я говорю о том, как были сочинены эти поэмы, я сам виновен в ошибке, в которой обвинял других, — в принятии самого предмета спора; и это наблюдение было бы справедливым, если бы не было многих косвенных и решающих обстоятельств, с помощью которых ясно доказано, что Чаттертон написал их. Поскольку все они сходятся в том, чтобы показать, что он подделал эти произведения, исследование того, каким образом он их подделал, не может быть истолковано никаким честным рассуждением как принятие вопроса, находящегося в споре.

N* So that an authour cannot revise or correct his works without forfeiting his title to them!—According to this doctrine, Garth was the authour of only the first copy of the Dispensary, and all the subsequent editions published in his life-time, in every one of which there were material variations, must be attributed to some other hand. Большое значение также придается этим комментатором некоторым вариациям, обнаруженным в копиях этих поэм, которые были представлены Чаттертоном в разное время; или, говоря его собственными словами, «часто существует существенное различие между копией и оригиналом, чего никогда не могло бы случиться, если бы он был автором обоих N*. Он должен был знать свое собственное письмо и не отклонился бы от своей собственной цели». — — Так, в одной копии «Песни к Элле», которую Ч. дал г-ну Барретту, были найдены эти строки:

«Или видишь вылупившегося скакуна,

«Ifrayning над лугом».

Будучи вызванным за оригиналом, он на следующий день представил пергамент, содержащий ту же поэму, в которой он написал yprauncing вместо ifrayning; но с помощью какой-то хитрости он настолько затемнил рукопись, чтобы придать ей древний вид, что г-н Б. не мог разобрать слово без использования чернильных орешков. — Что следует из всего этого, кроме того, что Ч. обнаружил при проверке, что такого слова, как ifrayning, не существует, и что он заменил его другим? В той же поэме он в одно время писал locks — burlie — brasting — и kennest; в другое — hairs — valiant — bursting — и hearest. Вариации такого рода он мог бы создавать без конца. — Эти комментаторы обманывают себя и используют язык, который на мгновение может обмануть других, говоря об одном чтении, найденном в копии, и другом в оригинале, когда на самом деле все рукописи, которые представил Ч., были в равной степени оригиналами. То, что он называл оригиналами, действительно, были, вероятно, в целом более совершенными, чем то, что он называл копиями; потому что первые всегда представлялись после других и, по правде говоря, были не чем иным, как вторыми изданиями тех же произведений O*.

O* «Bie», которое он написал по невнимательности в трагедии «Элла» вместо «mie» (о чем г-н Б. дал нам ученое рассуждение) — — «Bie thankes I ever onne you wylle bestowe» — — это такая ошибка, которой подвержен каждый человек в спешке письма. By, вероятно, встретилось чуть раньше или должно было начать какую-то последующую строку, которую он тогда формировал в уме. Даже медлительный и трудолюбивый г-н Кейпел, который был занят около сорока лет подготовкой и печатанием издания Шекспира, в каталоге, который он представил в публичную библиотеку в Кембридже и который он, вероятно, пересматривал много месяцев, прежде чем выпустить из рук, написал «Bloody Bloody» как название одной из пьес Флетчера вместо «Bloody Brother».

На неравенстве поэм, которые Чаттертон признал своими собственными сочинениями, по сравнению с теми, что приписаны Роули, сильно настаивали. Но это дело было сильно преувеличено. Некоторые из худших строк в «Разночтениях» Чаттертона были выбраны г-ном Брайантом, чтобы доказать оспариваемый пункт; но на самом деле они содержат такое же ровное и плавное стихосложение, как и другие, и в целом демонстрируют те же преждевременные способности P†. — Истина в том, что читатели этих произведений незаметно обманываются на этот счет. Читая поэмы вымышленного Роули, они постоянно сравнивают их с поэзией XV века; и готовы в любой момент воскликнуть, насколько он превосходит всех своих современников. В то время как стихи, которые Чаттертон признал своими собственными, проходят перед их глазами, они все еще помнят, что это произведения мальчика семнадцати лет; и не спешат признать за ними даже те достоинства, которыми они, несомненно, обладают. «Они остроумны, но по-детски; плавны, но недостаточно правильны». — Лучшим способом убедить читателя-антиквара в достоинствах этих сочинений было бы изуродовать их старым правописанием; так же как, возможно, самым полным опровержением защитников подлинности того, что называется поэмами Роули, было бы представить их издание в современной орфографии. — Давайте только применим этот очень простой тест, — «handy-dandy, пусть они поменяются местами», и я полагаю, это озадачило бы даже самого президента Общества антикваров определить, «кто судья, а кто вор»; кто мнимый древний, а кто признанный современный.

P† Наблюдения на этот счет остроумного автора точного отчета о Чаттертоне в книге под названием «Любовь и безумие» слишком уместны, чтобы их здесь опустить. «Можно спросить, почему собственные «Разночтения» Чаттертона уступают Роули? Позвольте мне задать другой вопрос: уступают ли они? Гений, способности, мы можем принести в мир с собой; эти редкие ингредиенты могут быть смешаны в наших сочинениях рукой Природы. Но сама Природа не может создать человеческое существо, обладающее полным знанием нашего мира почти в тот момент, когда оно рождается в него. Является ли знание мира, которое содержат его «Разночтения», не доказательством его поразительной быстроты в схватывании всего, что он хотел? Помнится ли, когда и в каком возрасте Чаттертон впервые покинул Бристоль и сколько недель он прожил после этого? Письма и «Разночтения» Чаттертона, и все, что самый ярый защитник Роули не станет отрицать как принадлежащее Чаттертону, демонстрируют понимание людей, нравов и вещей, за неимение которого в своих писаниях авторы, умершие стариками, с большими возможностями узнать мир (кто мог иметь меньше, чем Чаттертон?), считались компенсирующими другими достоинствами». — «В Лондоне (как отмечает тот же писатель) можно было узнать то, чему даже гений не может научить, — знание жизни. Насущный хлеб нужно было зарабатывать внезапнее, чем даже Чаттертон мог писать поэмы для Роули; и, вследствие его занятий, как он говорит своей матери, нужно было посещать публичные места и общаться с человечеством». — Отсюда, после того как «он покинул Бристоль, мы видим лишь одну из поэм Роули, «Балладу о милосердии», и то очень короткую».

К этой двойной трансформации я прилагаю краткий образец; который выбран не из-за какого-то необычайного духа в строках, которые предшествуют, или необычной гармонии в тех, что следуют, а выбран (согласно правилу, которое соблюдалось во всех предыдущих цитатах) просто потому, что «Африканская эклога» является первым поэтическим произведением, включенным в признанные «Разночтения» Чаттертона.

I. ЧАТТЕРТОН в маскараде. Нарва и Моред: Африканская эклога.

[Из «Разночтений» Чаттертона, стр. 56.]

«Воспой любовь Нарвы и Мореда,

«Сказал жрец тройного идола Чалмаса.

a Warriors. «Высоко из земли юные heretogs a вскочили,

«Громко на вогнутой раковине копья зазвенели:

b mystick. c burning. d used by Chatterton for soft or tender. e panting. «Во всех таинственных b лабиринтах танца

«Юноши жгучих c песков Банниса наступают;

«Пока кроткая d дева, бросая e взгляды назад,

«И мчится на крыльях ветра;

f ascends. g brow, or summit. h holy. «Поднимается f на горы g, и измеряет кругом

«Крутые утесы священной h земли Чалмаса».

II. ЧАТТЕРТОН без маски. Эклога первая.

[Из поэм Роули, кварто, стр. 391.]

«Когда Англия, дымясь от смертельной раны,

«Сдернула цепь со своей израненной шеи,

«Видя, как ее законные сыны падают вокруг,

«(Могучими они пали, то Честь вела битву,)

«Тогда в долине, в сером плаще вечера,

«Два одиноких пастуха внезапно бежали,

«(Шелест листа пугает их белые сердца,)

«И вместе с совенком дрожали и плакали:

«Сначала Роберт-пастух ударил в свою больную грудь,

«Затем упал на землю и так заговорил».

Если, однако, после всего, в признанных произведениях Чаттертона обнаружится небольшая неполноценность, это легко объяснимо. Поручите молодому поэту написать стихи на любую тему, и после того, как он закончит свое упражнение, покажите ему, как Шекспир, Драйден и Поуп трактовали ту же тему. Пусть он затем напишет вторую копию стихов, все на ту же тему. Последняя, вероятно, будет центоном из работ авторов, которых он только что изучил. Первая будет иметь достоинство оригинальности; вторая — более тонкую отделку и более яркие образы. Это в точности случай Чаттертона. Стихи, которые он написал для Роули, возможно, лучше, чем его другие, потому что они содержат мысли наших лучших поэтов, часто в их собственных словах. Стихосложение одинаково хорошее в обоих случаях. Пусть также помнится, что первые были сочинены на досуге в течение периода около полутора лет; вторые — примерно за четыре месяца, и многие из них — чтобы заработать хлеб на день, который проходил над ним.

После прибытия в Лондон, если бы его подделки имели хоть какой-то успех, он, несомненно, создавал бы древнюю поэзию без конца; но, заметив, что джентльмен, в котором он надеялся найти одновременно и простака, и покровителя, слишком проницателен, чтобы быть обманутым столь очевидными вымыслами, и что он может зарабатывать на жизнь своим талантом, не фабрикуя старинные рукописи ради получения нескольких шиллингов от господ Барретта и Кэткотта, он отказался от своего первоначального плана, и мы почти ничего больше не слышим о стихах Роули.

Что касается времени, в которое были созданы стихи, приписываемые этому священнику, — времени, которое, как утверждают, было слишком коротким для того, чтобы Чаттертон мог быть их автором, — то действительно удивительно, что этот юноша смог сочинить за восемнадцать месяцев три тысячи семьсот стихов на различные темы; но было бы еще удивительнее, если бы он за это время переписал такое же количество строк, написанных на пергаменте очень древним почерком, в той плотной и неразборчивой манере, в которой, как утверждается, были написаны эти стихи, и во многих местах испорченных и стертых. Пусть те, кого может удивить это утверждение, вспомнят о поразительных изобретательских способностях Чаттертона и о различных произведениях, как в прозе, так и в стихах, которые он создал после своего прибытия в Лондон за короткий срок в четыре месяца; не говоря уже о многочисленных отрывках, которые, как известно, он написал за тот же период и которые еще не были собраны. Пусть они также изучат любую из испорченных рукописей XV века в библиотеке Коттона и посмотрят, за какое время они смогут переписать из нее дюжину строк, если только они не наделены способностью знаменитого адвоката, который, будучи попрошен несколько лет назад в Палате лордов прочитать старый документ, извинился, сказав, что он неразборчив, сообщив при этом их светлостям, что к следующему дню он сделает с него чистовую копию. Чаттертон, я полагаю, лучше умел делать чистовые копии с неразборчивых пергаментов, чем читать любую древнюю рукопись вообще.

Довольно забавно наблюдать за жалкими уловками, к которым вынужден прибегать его новый редактор, когда он обязан идти напролом против фактов. Так, мы обнаруживаем, что Чаттертон признал, что он был автором первой «Битвы при Гастингсе»; но мы не должны верить его заявлению, говорит мистер Тислтуэйт, чью доктрину по этому вопросу принял преподобный комментатор. «Чаттертон считал, что его бристольские покровители вознаградили его недостаточно по сравнению с тем, чего заслуживали его сообщения». Поэтому он притворился, «по неоднократным просьбам мистера Барретта о предоставлении оригинала [«Битвы при Гастингсе»], что он сам написал эту поэму для друга; думая, возможно, что если он расстанется с оригиналом поэмы, то может не получить должного вознаграждения за его потерю». Как будто у него не было другого способа избежать лишения ценной древней рукописи, кроме как сказав, что это подделка и что он написал ее сам! Что же, однако, он сделал сразу после этого? Несомненно, он избежал повторного попадания в ту же трудность и того, чтобы снова подвергнуться тем же настойчивым просьбам своих нещедрых бристольских покровителей, не показывая им больше этих редкостей? Вовсе нет. В тот же самый день, когда он признал эту подделку, он сообщил мистеру Барретту, что у него есть другая поэма, копия оригинала Роули; и по прошествии значительного промежутка времени (который действительно был необходим для написания его нового произведения) он представил другую «Битву при Гастингсе», гораздо более длинную, чем предыдущая, — чистовую копию с несомненного оригинала. Его, несомненно, снова просил мистер Б. показать оригинал рукописи и этого произведения; и, согласно системе мистера Тислтуэйта, он должен был снова заявить, что эта поэма также является подделкой; и так далее с каждой копией, которую он представлял. Может ли кто-нибудь, кто хоть на мгновение задумается об этой сделке, усомниться в том, что все эти стихи были его собственным изобретением?

Стихи Чаттертона, кварто, изд. Миллса, стр. 458.

Не без веской причины редактор стремился опровергнуть откровенное признание Чаттертона относительно этой поэмы; ибо он ясно видел, что стиль, колорит и образы почти одинаковы в ней и во второй поэме с тем же названием, и что любой читатель, обладающий хоть какой-то проницательностью, должен с первого взгляда увидеть, что тот, кто написал первую «Битву при Гастингсе», был автором всех остальных стихов, приписываемых Роули. Примечательно, что Чаттертон в «Битве при Гастингсе» № 2 часто подражает самому себе или повторяет одни и те же образы во второй раз. Так, в первой поэме с этим названием мы встречаем

«он, умирая, вцепился в конечность скакуна;

Скакун тогда начал брыкаться и лягаться,

И сбросил графа далеко на землю:

Оруженосец графа тогда вонзил меч

В его сердце, смертельную ужасную рану;

И вниз он упал на багряную равнину,

На бездушный глиняный труп Шатильона».

Во второй «Битве при Гастингсе» есть такие строки:

«Но когда он натянул свой лук без искусства,

«Так он опустился на лошадь Тройвилена;

«Глубоко сквозь его гербы прошла острая стрела;

«Теперь здесь, теперь там, истекая кровью от ярости, он кружит.

«И не слушается он известных команд своего хозяина,

«Пока, разъяренный своей кровавой раной,

«Встает на дыбы,

«И сбрасывает своего хозяина далеко на землю».

Может ли кто-нибудь хоть на мгновение усомниться в том, что все эти стихи были написаны одним и тем же человеком? Обстоятельство падения раненой лошади на всадника в первом из этих сравнений взято непосредственно из «Энеиды» Вергилия в переводе Драйдена, кн. X, ст. 1283. Новый редактор Чаттертона искусно противопоставил этот отрывок Драйдена второму сравнению, где это обстоятельство не упоминается.

Далее: у нас есть прямое свидетельство мистера Джона Раддалла, уроженца и жителя Бристоля, который был хорошо знаком с Чаттертоном, когда тот был клерком у мистера Ламберта, о том, что «Отчет о церемониях, соблюдавшихся при открытии Старого моста», опубликованный в «Фарлис джорнал» 1 октября 1768 года и, как утверждалось, взятый из древней рукописи, был подделкой Чаттертона и был признан им таковой. Рассказ мистера Раддалла об этой сделке настолько существенен, что я перепишу его из нового труда декана Эксетера, который, возможно, многие из моих читателей не видели: «В то время [когда Ч. был клерком у мистера Л.] Чаттертон часто навещал его в доме его хозяина и вскоре после того, как напечатал отчет о мосте в бристольской газете, сказал мистеру Раддаллу, что он был его автором; но, подумав впоследствии, что его могут попросить предъявить оригинал, он принес ему однажды кусок пергамента размером с пол-листа писчей бумаги: мистер Раддалл не думает, что на нем было что-то написано, когда Чаттертон его принес, но он видел, как тот написал несколько слов, если не строк, символами, которые мистер Раддалл не понял, которые, по его словам, были совершенно не похожи на английские и, как он полагает, предназначались Чаттертоном для имитации или представления оригинала, с которого был напечатан этот отчет. Он не может точно определить, сколько Чаттертон написал таким образом, но говорит, что время, которое он провел в этом визите, не превышало трех четвертей часа: размер пергамента, однако (даже если предположить, что он был заполнен письмом), в некоторой степени определит количество, которое он содержал. Он также говорит, что когда Чаттертон написал на пергаменте, он подержал его над свечой, чтобы придать ему вид древности, что изменило цвет чернил и сделало пергамент черным и немного сжатым».

Таков рассказ одного из близких друзей Чаттертона. И как же обходится это решающее доказательство его способностей имитировать древнеанглийский почерк и его упражнений в этих способностях? Ну, право, нам говорят: «сжатие пергамента не является отличительным признаком древности; чернота, приданная дымом, на поверку оказывается совсем не похожей на желтый оттенок, который пергамент приобретает с возрастом; и чернила не меняют свой цвет, как, по-видимому, полагает мистер Раддалл». Итак, поскольку эти искусства не всегда полностью успешны и не обманули бы очень искусного антиквара, мы должны сделать вывод, что Чаттертон не подделывал документ, который, как он признал, подделал, и не покрывал в присутствии мистера Раддалла кусок пергамента древними символами с целью обмана, хотя этот факт ясно установлен свидетельством этого джентльмена! Преподобный комментатор рассуждает по этому поводу примерно так же, как известный стихоплет нынешнего века, шутник Нед Уорд (который тоже опубликовал том стихов в кварто). Какой-то биограф в жизнеописании английских поэтов сказал, что «он был остроумным писателем, учитывая его низкое происхождение и образ жизни, так как он некоторое время держал трактир в Сити». «Никогда не было большей или более наглой клеветы (ответил разгневанный рифмоплет); всем хорошо известно, что мой трактир находится не в Сити, а в Мурфилдсе». Во имя здравого смысла, какое значение имеет, действительно ли все древние пергаменты сморщены; придаст ли дым чернилам желтый оттенок или нет. Достаточно того, что Чаттертон думал, что это так; что он предпринял попытку в присутствии заслуживающего доверия свидетеля, которому он признался в цели, ради которой была проделана эта махинация. Нас действительно спрашивают, почему он не подготовил свой мнимый оригинал до того, как опубликовал копию. На это лучший ответ — другой вопрос. Почему мошенничество не всегда единообразно, последовательно и вооружено со всех сторон? К счастью для человечества, это почти никогда не бывает так. Возможно (как, по-видимому, излагает дело рассказ мистера Раддалла), он сначала не думал, что его попросят предъявить оригинал: возможно, он был ограничен во времени и не мог изготовить его к тому дню, когда в Бристоле был открыт новый мост. Но таким спекуляциям нет конца. Факты ясны и неоспоримы. Какой бы ни была причина его задержки, не отрицается, что он признался в этой подделке своему другу мистеру Раддаллу, умоляя его в то же время не раскрывать доверенную ему тайну. Если бы это была просто шутка, к чему это серьезное требование секретности? Его друг скрупулезно хранил свое слово до 1779 года, когда, как сообщает нам декан Эксетера, «ввиду перспективы получения вознаграждения в десять фунтов для матери Чаттертона от джентльмена, который искал информацию об истории ее сына, он посчитал, что столь существенная выгода для семьи вполне оправдает его разглашение тайны, от которой никто из живущих не мог пострадать».

Я не буду останавливаться, чтобы заметить бессильные попытки, которые предприняли новые комментаторы Чаттертона, чтобы опровергнуть весьма удовлетворительные и убедительные рассуждения в Приложении мистера Тируитта к предыдущему изданию вымышленных стихов Роули. Этот самый ученый и рассудительный критик не нуждается в помощи моего слабого пера: Non tali auxilio, nec defensoribus istis. Если он сам выйдет на поле боя (как я надеюсь, он это сделает), он вскоре заставит замолчать англосаксонские батареи своих противников.

T* I take this opportunity of acknowledging an error into which I have fallen in a former page (13), where it is said, that no instances are found in these poems of a noun in the plural number being joined to a verb in the singular. On a more careful examination I observe that C. was aware of this mark of antiquity, and that his works exhibit a few examples of this disregard to grammar. He has however sprinkled them too sparingly. Had these poems been written in the fifteenth century, Priscian’s head would have been broken in almost every page, and I should not have searched for these grammatical inaccuracies in vain. Основные аргументы, которые были выдвинуты в поддержку древности стихов, приписываемых Роули, теперь, если я не ошибаюсь, были справедливо изложены и рассмотрены. Оглядываясь на все сказанное, я верю, что читатель согласится со мной во мнении, что нет ни малейшего основания полагать, что хоть одна их строка была написана кем-либо иным, кроме Томаса Чаттертона; и что вместо возвышенного девиза, который был приложен к новому и великолепному изданию произведений этого талантливейшего юноши — Renascentur quæ jam cecidere — слова Клавдиана были бы более «уместны к делу»:

———— возносятся ввысь,

Чтобы с более тяжким падением рухнуть.

Боясь, что я слишком долго злоупотреблял терпением моих читателей в обсуждении вопроса, который многим может показаться не имеющим большого значения, я добавлю лишь следующее серьезное и благонамеренное предложение. Я смиренно рекомендую, чтобы комитет друзей преподобного антиквара, доктора Джеремайи Миллса, декана Эксетера, и ученого мифолога Джейкоба Брайанта, эсквайра, мог немедленно собраться; чтобы они могли как можно скорее доставить упомянутых доктора М. и мистера Б., вместе с мистером Джорджем Кэткоттом, оловянщиком, и мистером Уильямом Барреттом, хирургом из Бристоля, и доктором Глинном из Кембриджа, в комнату над северным крыльцом церкви Редклифф, и чтобы на двери упомянутой комнаты было закреплено шесть навесных замков; чтобы постепенно отучить этих джентльменов от заблуждения, в котором они пребывают, и доставить им некоторое развлечение, их можно снабдить надлежащими инструментами для измерения длины, ширины и глубины пустых сундуков, находящихся сейчас в упомянутой комнате, и тем самым установить, сколько тысяч миниатюрных кусочков пергамента, все по восемь с половиной на четыре с половиной дюйма, могли бы поместиться в этих сундуках; [согласно моему расчету, 1 464 578; — но я не могу претендовать на точность:] чтобы для пропитания этих джентльменов в упомянутой комнате в корзине-маунде можно было поместить большую буханку хлеба, предварительно приготовленную и оставленную в сыром месте, чтобы она заплесневела, а слова и цифры «Томас Флауэр, Бристоль, 1769» были сначала оттиснуты обычными буквами на верхней корке упомянутой буханки, а на нижней стороне ее, готическими буквами, «Томас Уитли, 1464» (который Томас Уитли, мистер Барретт, если он внимательно изучит «Пурпурный свиток Роули», обнаружит, был древним пекарем и «имел обыкновение печь ежедневно для мастера Кэннинга двенадцать маншетов из пшеничного хлеба и четыре дюжины марципанов»; и который обычай ставить имена пекарей на хлебе, я могу доказать, был столь же древним, как время короля Эдуарда IV, из Книги Страшного суда, Уильяма де Вирчестера, Шекспира и других хороших антикваров, а также из Зеленых и Желтых свитков, находящихся сейчас на хранении у мистера Б.): чтобы надлежащее количество воды можно было доставить в вышеупомянутую комнату в одной из самых глубоких и древних оловянных тарелок мистера Кэткотта, вместе с кувшином из посуды Веджвуда, сделанным по самому старому и самому грубому образцу, который был обнаружен в Геркулануме; чтобы доктор Глинн, если будет сочтено, что он достаточно спокоен (в чем есть большие сомнения), был назначен нарезать определенную часть упомянутого хлеба для ежедневного питания этих джентльменов и себя самого; и чтобы, дабы в некоторой мере успокоить их несчастные фантазии, его можно было попросить при нарезке упомянутой буханки использовать ценный нож мистера Ширклиффа (находящийся сейчас на хранении у упомянутого доктора Г.), история которого так сильно проиллюстрировала и так ясно доказала древность стихов, приписываемых Томасу Роули. И если через две недели после того, как эти джентльмены будут так заключены, они будут признаны полностью восстановившими свое здоровье и совершенно спокойными, я рекомендую, чтобы шесть замков были сняты и чтобы им всем было позволено вернуться к своим обычным занятиям.