«Данте и ранние астрономы»

Первыми книгами по греческой астрономии, которые попали в европейские университеты, были латинские переводы арабских комментариев и парафраз Аристотеля, которые путешествовали из мавританских академий Испании в Париж. Астрономические трактаты со странными техническими терминами на арабском языке было трудно переводить, особенно когда они уже прошли через несколько языков, как это часто случалось. Таким образом, можно было обладать трудом Аристотеля, который был латинским переводом еврейского перевода комментария к арабскому переводу сирийского перевода оригинального греческого текста!

Urban IV., pope 1261-1264.

Но тем временем некоторые труды Аристотеля на греческом языке попали в Италию с Востока в результате завоевания Константинополя крестоносцами в 1204 году. Первые переводы их на латынь были очень плохими, но позже святой Фома Аквинский с помощью Папы Урбана IV добился создания лучшей версии.

Frederick II. 1194-1250.

Sacrobosco died c. 1256.

Roger Bacon c. 1214 to c. 1294.

Прошло много времени, прежде чем удалось получить хорошую латинскую версию «Альмагеста» Птолемея. Перевод был сделан с арабского в 1230 году по приказу императора Фридриха II, который много сделал при своем сицилийском дворе для поощрения арабской литературы, но этот перевод был мало известен и мало использовался. Учения «Альмагеста» стали известны главным образом через популярные изложения, такие как труды Аль-Фаргани, Аль-Баттани и Джона Галифакса из Холивуда, английского монаха, который прославился под своим латинизированным именем Сакробоско. Он не был астрономом, но изучал греческие и арабские писания и, обнаружив, что изучение астрономии запущено, потому что книги по этому предмету было трудно как достать, так и понять, составил полезное руководство, которое стало широко популярным и оставалось таковым в течение нескольких столетий. Несколько других авторов, в частности Роджер Бэкон, писали о сферах, использовании астролябий и астрологии. Книги, предписанные в Болонье для курса астрологии и математики, были следующими:

Труд по арифметике или алгебре.

Евклид с комментарием XIII века.

«Theorica Planetarum», которая была либо свободным переводом

«Альмагеста» Птолемея, либо изложением его принципов.

Альфонсинские таблицы.

The Canons of De Lignières (of Amiens, 1330 a.d.),

т. е. правила использования астрономических таблиц для определения

движений небесных тел.

Части «Канона» Авиценны (арабского философа).

Трактат об астролябии еврейского астролога IX века.

Трактат о квадранте.

Астрологические труды Птолемея с комментарием.

Книга Алькабиция (расцвет ок. 850 г. н. э.), вероятно, его труд по астрологии.

Книга по астрологической медицине.

Alfonso X. 1223-1284.

Из вышесказанного мы делаем вывод, что мастер астрологии должен был понимать основы математики и всю ту астрономию, которой мог научить переводчик или комментатор Птолемея; что он изучил — по крайней мере в теории — использование астрономических инструментов и таблиц, а также немало астрологии, включая ее использование в медицинской практике. Таблицы предназначались главным образом для астрологических предсказаний. Стандартные Альфонсинские таблицы были составлены в 1252 году христианами, евреями и маврами под руководством короля Кастилии Альфонсо X. Они содержали списки положений планет, даты пасхальных полнолуний, «золотые числа» и «доминикальные буквы» церковного календаря, время и другие детали затмений, а также методы нахождения мест планет и составления гороскопов. Это тот самый Альфонсо, который был настолько шокирован сложностью бесчисленных кругов Птолемея, что «мазь его имени испорчена, — говорит Фуллер, — мертвой мухой его атеистической речи»: «Если бы только Творец посоветовался со мной, когда Он создавал мир, я бы дал несколько хороших советов!»

Sylvester II. (Gerbert) Pope, 999-1003.

Ни одна из всех этих книг не претендовала на то, чтобы добавить какое-либо новое открытие в астрономию: вся интеллектуальная энергия была поглощена жадным усвоением знаний, накопленных греками и арабами. Не были еще основаны в Европе и великие обсерватории, по образцу Александрии, Родоса или Багдада. Используемыми инструментами были небесные глобусы и небольшие переносные астролябии и квадранты для определения положений и угловых расстояний между небесными телами. Ученый папа Сильвестр II, изучавший астрономию у мавров в Испании, был настолько искусен в изготовлении астролябий, что некоторые обвиняли его в том, что он приобрел это искусство, продав душу дьяволу!

Albertus Magnus 1193-1280.

Aquinas 1225-1274.

Когда Аристотель впервые пришел в Париж (около 1200 г. н. э.) в восточном одеянии и в сопровождении мусульманских авторов, Парижский собор осудил его как неверного; однако менее чем через пятьдесят лет все его труды были включены в список книг, предписанных университетским курсом. Это было достигнуто доминиканцами. В шести из своих двадцати одного увесистого тома немецкий монах Альберт Великий пересказал все труды Аристотеля и, очистив его философию от пантеистического и материалистического облачения, в которое ее облек испанский араб Аверроэс, представил греческого философа как союзника христианства. Итальянский святой Фома Аквинский, ученик Альберта, в своих гораздо более читабельных комментариях и трактатах популяризировал эту идею настолько успешно, что Аристотель — Философ, как его называли, — быстро стал таким же великим авторитетом по любому другому предмету, каким он всегда был по логике.

Это была взаимная победа. Аквинский захватил грека для христианской веры; Аристотель завоевал западный мир, заставив принять свои теории. Учение о сферической Земле больше не называли «старой языческой теорией»: оно стало почти неотъемлемой частью католической веры. Демонстрация Аристотеля, что должен существовать Перводвигатель, сам неподвижный, стала аргументом в пользу существования христианского Божества; разумы, которые управляют небесными движениями, были интерпретированы как девять иерархий ангелов, о существовании которых учила Церковь. К восьми сферам греков и Перводвигателю арабов христиане XIII века добавили всеобъемлющее небо небес, Эмпирей, чтобы он стал обителью Творца и блаженных духов. Внутри центральной неподвижной Земли они поместили Чистилище и огни Ада. Они приняли границы обитаемой Земли, установленные Птолемеем, но сохранили Иерусалим в качестве центра, утверждая, что он расположен в 90° от Геркулесовых столпов и в 90° от устьев Ганга. Эдем, земной рай Адама и Евы, изображался на современных картах как находящийся на крайнем Востоке, отделенный морем от восточной границы обитаемой Земли.

Таким образом, теология и наука поддерживали друг друга. Все знание было священным, и всему, что способен понять человеческий разум, он мог стремиться научиться, ибо поиск, если его правильно вести, в конце концов приведет к совершенному блаженству созерцания открытыми глазами Источника всей Истины.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. Астрономия Данте.

I. ПОПУЛЯРНАЯ АСТРОНОМИЯ В ИТАЛИИ ВО ВРЕМЕНА ДАНТЕ.

В первой части этой книги мы обрисовали историю мыслей человека о звездах, от первобытных времен до XIII века нашей эры. Мы видели, какое богатство воображения и изобретательности греки привнесли в чисто эмпирическую науку Египта, Вавилона и гомеровской Греции, и как из всех систем, разработанных ими между 600 г. до н. э. и 100 г. до н. э., выжила одна, которая была завершена и изложена Птолемеем во II веке после Рождества Христова в его великом «Синтаксисе», или «Альмагесте». Ее фундаментальными принципами были то, что Земля — это сфера, покоящаяся в центре Вселенной, окруженная со всех сторон сферическими небесами, и что движения всех небесных тел объясняются комбинацией равномерных круговых движений.

В последующие века было мало тех, кто мог оценить его труд, и в Темные века он был почти неизвестен в Европе, но сохранялся несторианскими христианами в школах и монастырях Персии, откуда он был извлечен магометанскими правителями через пять столетий после смерти Птолемея; и когда прошло еще пять столетий, он был возвращен в Европу, окрашенный восточной мыслью, и почти сразу стал чрезвычайно популярным среди ученых.

Затем появился один из величайших поэтов мира и через тысячу лет после смерти Птолемея увековечил его труд, написав на языке, неизвестном Птолемею, и для народов, которые в его дни только начинали бороться за свое существование. Как Гомер отражает для нас первобытные представления человека о Вселенной, так Данте отражает идеи Птолемея и его школы.

И поскольку он жил как раз в это время, он мог писать с полной уверенностью, цитируя Птолемея и католическую веру бок о бок как непогрешимые авторитеты в астрономии. Если бы он жил в ранние христианские века, он был бы вынужден выбирать между классическими и ортодоксальными взглядами; если бы он родился тремя столетиями позже, он обнаружил бы Коперника и Галилея, выступающих против Птолемея и Церкви. Даже Мильтон, писавший через сто лет после смерти Коперника, не мог решить, какую систему принять, и астрономия «Потерянного рая» представляет собой любопытную смесь древних, современных и переходных идей. Он описывает Перводвигатель как «твердый непрозрачный шар», на который Сатана опускается и ходит по нему, но позже говорит нам, что нам не нужно верить в его существование, если Земля вращается вокруг своей оси; архангел Рафаил описывает Адаму Сотворение мира, при котором он присутствовал, но заявляет, что сам не знает, вращается ли Солнце вокруг Земли или Земля вокруг Солнца. Это великий Архитектор мудро скрыл от человека и ангела.

“perhaps to move His laughter at their quaint opinions wide, Hereafter when they come to model heaven, And calculate the stars, how they will wield The mighty frame, how build, unbuild, contrive, To save appearances; how gird the sphere With centric and eccentric scribbled o’er, Cycle and epicycle, orb in orb.”[73]

Такие противоречия не встречаются в трудах Данте, и ничто не могло быть дальше от его мыслей, чем воображать Творца, насмехающегося над ошибками и невежеством человека. Подобно ангельскому доктору Фоме Аквинскому, он считал стремление человека к знаниям одним из его высших качеств и верил, что оно было дано ему для того, чтобы быть удовлетворенным.

Но прежде чем мы перейдем к изучению трудов Данте, будет интересно составить представление о том духе, в котором астрономия в целом воспринималась его соотечественниками, и каковы были его возможности изучать ее.

Данте Алигьери родился во Флоренции в 1265 году или около того и умер в 1321 году. Нет сомнений, что та часть знаний о звездах, которая больше всего привлекала широкую публику в Италии в это время, как образованную, так и невежественную, было искусство астрологов. Движения небесных тел рассматривались не просто как предзнаменования, но как реальные инструменты, с помощью которых совершалось каждое событие на Земле. Считалось, что каждый класс растений, каждая раса животных находятся под защитой какой-то планеты или созвездия; поэтому, если год был плохим для определенных фруктов или если среди скота вспыхивала эпидемия, это происходило потому, что планета-покровитель была неблагоприятно расположена или злая планета находилась в защищающем созвездии. Наводнения и засуха, процветание и смерть, свойства минералов, такие как притяжение железа магнитом или предполагаемая способность изумруда ослеплять змей, инстинкты животных и импульсы людей — все было подвержено влиянию звезд; и, естественно, люди, которые понимали и интерпретировали их движения, пользовались большим уважением.

Некоторые из них были бессовестными шарлатанами, как одноглазый пророк из Брешии, упомянутый сплетником-монахом Салимбене. Он «называл себя астрологом и прорицателем» и ежедневно получал «десять больших серебряных пенни, а еженощно — три большие генуэзские свечи из чистейшего воска» от политической партии в Модене в качестве вознаграждения за советы, как им действовать. Однажды он предсказал им победу, но у него было мало веры в свои собственные слова, ибо, получив угрозу насилия в случае, если его пророчество не сбудется, он «забрал все, что заработал, и ушел, не попрощавшись со своими хозяевами». «Тогда, — добавляет монах, — люди Сассуоло начали насмехаться над ними как над людьми, которые приносят жертвы дьяволам, а не Богу, как написано во Второзаконии».

Но большинство из этих людей, как Асденте из Пармы, искренне верили в свою способность предсказывать события, и они обычно сочетали некоторые другие любимые формы гадания, а также немного алхимии с астрологией. Асденте описан Салимбене как «бедный рабочий-сапожник, чистый и простой, боящийся Бога, вежливый и обходительный; неграмотный, но с большим просветлением ума». Его настоящее имя было мастер Бенвенуто, но его «обычно называли Асденте, то есть беззубый, от противного, ибо у него большие и беспорядочные зубы и дефект речи, но он понимает и его хорошо понимают. Он живет у моста в Парме, рядом с городским рвом и колодцем, вдоль улицы, которая идет к Борго-Сан-Доннино». Данте говорил, что этот скромный пророк был самым известным гражданином всей Пармы (Conv., IV. xvi. 65-71): его приглашал на обед епископ, и с ним советовались враждующие фракции Реджо и Пармы. Говорили, что он предсказал смерть двух пап и морское поражение Пизы от Генуи.

Величайшие полководцы того времени управляли своей тактикой по советам астрологов, которые регулярно сопровождали их в походах и лагерях. Знаменитый гибеллин Гвидо да Монтефельтро, которого Виллани называет самым умным солдатом своего времени, держал Гвидо Бонатти на службе и, как полагали, одержал свою великую победу при Форли (в 1282 году) благодаря совету этого астролога. Бонатти по-разному описывается как кровельщик и юрист, но, какой бы ни была его первоначальная профессия, он обнаружил, что должность личного астролога приносит ему больше славы и больше денег. Он написал книгу по судебной астрономии, и Винсент из Бове описывает его как знаменитого во всем западном мире своими знаниями в этом искусстве.

Но слава Бонатти была слабой и мимолетной по сравнению со славой волшебника Майкла Скота. Он — одна из колоритных фигур XIII века, вокруг которой собралось так много легенд, что факты его жизни трудно собрать. По-видимому, он родился в Файфе в знатной шотландской семье в конце XII или начале XIII века, учился в Оксфорде и Париже, а затем некоторое время провел в Толедо. Здесь он выучил арабский язык и, вероятно, также астрологию, ибо она была так распространена там, особенно среди арабов и евреев, что ее иногда называли толедским искусством. Впоследствии он отправился в Германию и был обнаружен Фридрихом II, который взял его в Италию. Его великие знания заслужили восхищение Папы Григория IX, который отзывается о нем весьма привязанно в письме к архиепископу Кентерберийскому; и говорят, что Гонорий II хотел сделать его архиепископом. Но сэр Майкл Скот нашел двор Фридриха более подходящим. Император, который сам был поэтом, был щедрым покровителем литературы и искусства и привлекал к себе талантливых людей со всех концов света. Культура как Востока, так и Запада встретилась при том блестящем сицилийском дворе, который был его в течение пятнадцати лет, прежде чем титул Императора был добавлен к титулу короля Неаполя и Сицилии. Действительно, именно его «общение с сарацинами» было одной из главных причин обвинения в ереси, из-за которого Данте поместил его среди эпикурейцев в «Аду». Он знал арабский, а также французский, немецкий, итальянский, латинский и греческий языки. Знакомство Майкла Скота с мавританской литературой и языком было узами симпатии между ними; он стал астрологом Фридриха, и по желанию императора он руководил новым переводом трудов Аристотеля с арабского на латынь. Его вкус к астрономии подтверждается тем фактом, что из них он решил перевести «О небе» сам.

Салимбене рассказывает абсурдную историю о Фридрихе и Майкле Скоте, которая, однако, показывает, что думали о его способностях как астронома. Император однажды спросил его, когда они были вместе во дворце, как далеко они от неба, и астролог назвал ему расстояние. Затем они вместе отправились в долгое путешествие, во время которого дворец был тайно опущен, и по возвращении Фридрих небрежно спросил, может ли небо действительно быть таким далеким, как сказал Майкл. «На что он произвел свои расчеты и ответил, что, безусловно, либо небо было поднято, либо земля опущена; и тогда император понял, что он говорит правду».

Говорят, что Майкл Скот предупредил Фридриха, что он умрет во Флоренции, по какой причине император не хотел входить в этот город; но, бездумно отправившись в город под названием Флорентиола, он умер там; «ибо это, — добавляет историк, — почти всегда так, дьявол обманывает игрой слов». Любопытно противопоставить это замечание, приписывающее пророчество Майкла злым силам, цитате Салимбене из него, в том же духе, как если бы он цитировал ветхозаветного пророка: «да исполнится в них слово Майкла Скота, которое он написал в своих стихах, где предсказал будущее: „И фракции в Реджо будут держать злые слова вместе“». Тот же автор ставит его в один ряд с другими, предсказывавшими будущее, в списке, который читается нами любопытно: «Аббат Иоахим, Мерлин, Мефодий и Сивилла, Исайя, Иеремия, Осия, Даниил и Апокалипсис, и Майкл Скот, который был астрологом у низложенного императора Фридриха II».

Помимо этих пророческих стихов, Майкл написал несколько книг, которые трактуют почти исключительно об астрологии, алхимии и других оккультных «науках», и даже в XV веке говорили, что его магические книги нельзя открывать без опасности из-за демонов, которые тем самым призывались! По-видимому, он вернулся в свою родную Шотландию, чтобы умереть, но дата очень неопределенна. Мы не знаем, нарисован ли портрет Данте с натуры или по слухам от тех, кто видел долговязого шотландца среди южан, по природе более высоких и худых, чем они, и изнуренных своими длительными занятиями.

“Quell’ altro che ne’ fianchi è così poco Michele Scotto fu, che veramente Delle magiche frode seppe il gioco.”[79] (Inf. xx. 115-117).

Возможно, именно обаятельная личность или благоразумие проницательного шотландца позволили ему завершить блестящую карьеру мирным концом, пользуясь благосклонностью Церкви, а также отлученного от церкви императора, хотя его занятия были весьма сомнительного характера, и он был близок с еретиками-магометанами и евреями. Чекко д’Асколи не был столь удачлив. Этот ученый итальянец получил высокий и почетный пост профессора астрологии в Болонье, где он читал лекции и составлял гороскопы для своих студентов. Он был хорошо сведущ в естественных науках, но теневая сторона астрологии имела для него фатальное притяжение: он попал под подозрение как колдун, был осужден и сожжен на костре во Флоренции в 1327 году (через шесть лет после смерти Данте).

Репутация, достигнутая этими и другими астрологами XIII века в Италии, принадлежавшими к столь разным слоям общества, показывает, какое огромное значение придавалось их искусству широкой публикой. И все же мы сильно ошибемся, если подумаем, что только ради приобретения навыков в этом увлекательном занятии люди стекались слушать лекции Чекко или корпели над латинскими рукописями. Интенсивный пыл к знаниям, который характеризует этот период, заставлял их стремиться понять мир вокруг себя и небо над головами.

АСТРОНОМИЯ.

С фрески в Испанской капелле Санта-Мария-Новелла, Флоренция. [Напротив стр. 217.

Было бы позором, пишет один, жить в доме и не знать, как он построен или какую форму имеет, никогда не осматривать стены, полы и потолки, не задумываться о назначении деревянных балок, используемых в его конструкции. Подобным образом мы не должны довольствоваться, не понимая формы и структуры Вселенной, в которой живем. Человек, с его прямой осанкой и высоко поднятой головой, в отличие от животных, был создан своим Творцом, чтобы смотреть и слушать, знать и постигать эту чудесную Вселенную, и особенно ту благороднейшую ее часть над ним — небеса и их чудесные движения. Ибо только так он может научиться познавать Самого Бога, великого Архитектора Мира.

Пиша так, Ристоро, монах из Ареццо, не только вторил мыслям Платона и Цицерона, он выражал чувство астрономии как благородного и возвышающего занятия, которое было общим среди мыслящих людей его времени. Это было выражено также в современном искусстве. Посетители «Испанской капеллы» в монастыре флорентийской церкви вспомнят, как видели на расписанных фресками стенах фигуру Астрономии, какой она олицетворялась в Тоскане в XIV веке. Она сидит среди своих сверстников, наук Тривиума и Квадривиума, единственная, кто носит корону; ее светлые волосы обрамляют духовное лицо, одна рука поднята к небесам, другая держит небесную сферу, на которой широкая полоса зодиака пересекает «экватор дня». У ее ног сидит царственная фигура в струящихся одеждах, также увенчанная короной, с лицом необычайной красоты и утонченности; он смотрит в небо с восторженным выражением, и на коленях у него книга, в которую он записывает то, что видит.

Эта безымянная фигура была сомнительно идентифицирована Раскином как Зороастр, которого многие считали изобретателем астрологии, но, конечно, это не может быть никто иной, как Птолемей со своим «Альмагестом». Ибо Птолемей, принц астрономов, часто и естественно путался с королевским родом, который покровительствовал астрономии в Александрии; как, например, Омонс, писатель XIII века, который говорит в своем «Image du Monde», что «Птолемей, король Египта», написал «Альмагест». Любопытный способ укладки волос и бороды мог быть воспринят художником как изображение древнеегипетской моды.

Птолемей, мы знаем, был повсеместно признан в то время «Мастером Астрономии», как называет его Брунетто Латини. Его «Альмагест» был известен лишь косвенно, но считалось, что он содержит все, что можно знать о движениях и природе небес. Некоторые незначительные дополнения и исправления были сделаны, как мы видели, арабскими астрономами, но система была принята как полное и удовлетворительное объяснение всех небесных явлений. Поэтому от профессионального астронома не ожидалось совершения открытий; он был просто хорошо сведущ в трудах своих предшественников, искусен в использовании нескольких простых инструментов и таблиц и практиковался в применении принципов астрологии.

Общее представление о системе Птолемея было широко распространено. Для тех, кто не мог читать по-латыни, существовали энциклопедические труды, написанные на народном языке и в популярном стиле, такие как «Trésor» Брунетто Латини, и они всегда содержали раздел по астрономии. Среднестатистический образованный человек, вероятно, имел лишь смутные представления об эпициклах и эксцентриках и, возможно, никогда не слышал об арабских оценках размеров планет; но он знал бы, что астрономия учит, что Земля — это шар, неподвижный в центре Вселенной и меньше любой из звезд; он знал бы названия семи планет (включая среди них Солнце и Луну), а вероятно, также их цвета, их периоды и их астрологическое значение; зодиакальные созвездия были бы знакомы, тем более что их часто использовали в декоративных целях; и он верил бы, что звезды и планеты установлены в кристаллических прозрачных сферах.

Более того, он часто был большим астрономом, чем сам подозревал, ибо он почти бессознательно узнавал много вещей, о которых современные люди не знают. Плохо освещенные улицы и опасности ночных путешествий заставляли его быть лучше знакомым с движениями и фазами Луны, чем большинство из нас сегодня; он знал бы, когда и где искать разные звезды; а отсутствие часов делало необходимым для него умение определять время по Солнцу в любое время года. Он мог, однако, иногда проконсультироваться с солнечными часами на церковной стене или в частном саду, а церковный колокол звонил к терциям, нонам и вечерне. Они слышались через интервалы, которые были намного длиннее летом, чем зимой, ибо Церковь использовала систему «временных часов», и служба терции проводилась на полпути между восходом солнца и полуднем (или нонами), а вечерня — на полпути между полуднем и закатом.

II. ЗАНЯТИЯ ДАНТЕ.

Данте был намного выше уровня среднестатистического образованного человека. Не то чтобы его научные идеи опережали его время: напротив, один особый интерес, который они представляют для нас, заключается в том, что они иллюстрируют, подобно его политическим и религиозным взглядам, верования и чувства того периода. Его авторитетами были авторитеты всех, но он изучил их и сделал их мысли своими, как немногие другие, за исключением некоторых церковников и профессиональных ученых. Степень и глубина его чтения очевидны из его собственных трудов, и его великие знания отмечаются с восхищением всеми его биографами. Джованни Виллани, в самом раннем из дошедших до нас описаний Данте, говорит, что он был «великим ученым почти в каждой области знаний, хотя и был мирянином». Боккаччо хотел бы заставить нас поверить, что, будучи еще ребенком, настолько юным, что можно было ожидать, что он будет проводить время, играя с другими детьми или сидя на коленях у матери, он отдавал все свое время чтению и обучению. Леонардо Бруни, однако, уверяет нас, что, хотя он был пылким студентом и проявил необычайные способности в раннем возрасте, он отнюдь не пытался «отделиться от мира, но, живя и вращаясь среди других молодых людей своего возраста, он проявил себя любезным и искусным в каждом молодежном упражнении». Удивительно, говорит он, как Данте поддерживал все свои социальные и гражданские связи, пока он так пылко предавался своим занятиям.

По правде говоря, беспокойная жизнь поэта была далека от той жизни спокойного уединения, которую считают подходящей для ученого. В ранней юности он пережил страстную любовь и горе; за год до смерти Беатриче он сражался за Флоренцию в великой битве при Кампальдино, и это был не первый раз, когда он носил оружие; в 1296 году он выступал в совете Ста; в 1300 году он был послом Тосканской лиги в Сан-Джиминьяно и был избран на высшую должность, которую гражданин мог занимать в своем родном городе, — должность приора; в 1301 году он был послом к Папе в Риме, а в следующем году был изгнан. После этого он всегда скитался, часто в большой нищете, завися сначала от одного покровителя, затем от другого, всегда надеясь, что какой-то поворот событий вернет его во Флоренцию, всегда принимая живое и активное участие в итальянской политике, пока не умер, все еще в изгнании, в Равенне. Добавьте к этому трудности, общие для всех ученых того времени, а именно отсутствие печатных книг, публичных библиотек, журналов и т. д., и мы должны удивляться, как он вообще находил возможности и душевное спокойствие для своих длительных занятий.

Боккаччо добавляет еще одно препятствие — его жену! Чтобы утешить его после смерти Беатриче, друзья и родственники убедили его жениться на жене по их выбору, с печальными результатами:

«Данте раньше привык проводить время за своими драгоценными занятиями, когда ему хотелось, и беседовал с королями и принцами, спорил с философами и часто бывал в компании поэтов... Теперь, когда бы ни пожелала его новая госпожа, он должен был по ее приказу покинуть эту выдающуюся компанию и терпеть разговоры женщин, и, чтобы избежать худшего раздражения, должен был не только соглашаться с их мнениями, но против своей воли даже одобрять их. Тот, кто, когда присутствие вульгарной толпы раздражало его, привык удаляться в какое-нибудь уединенное место и там размышлять о движениях небес, или об источнике животной жизни, или о началах сотворенных вещей, или, может быть, предаваться какой-то странной фантазии, или сочинять что-то, что после его смерти должно было заставить его имя жить в будущих веках, теперь, как только прихоть овладевала его новой госпожой, должен был оставить все это сладкое созерцание и идти в компании тех, у кого было мало ума для таких вещей».

Однако после долгой тирады против жен Боккаччо признает, что в том, что касается Данте, картина полностью воображаемая. Он верит, что брак был несчастливым, потому что после изгнания Данте и его жена больше никогда не встречались, но у нас нет никаких доказательств того, что, пока они были вместе, их жизнь была такой, как описывает Боккаччо. Несомненно, семейная жизнь и забота о четырех детях в некоторой степени мешали занятиям Данте, но одна деталь, которую Боккаччо утверждает как факт среди своих фантазий, а именно то, что поэт в течение девятнадцати лет отказывался видеть свою жену, кажется, скорее подразумевает, что единственное, что бедная Джемма действительно умела делать, — это оставлять мужа в покое, когда он не желал ее компании.

Трудно сказать, когда и где Данте начал серьезно изучать астрономию. В юности его любимым предметом была поэзия, но родители (как пишет Бруни) дали ему хорошее общее образование, наняв таких учителей, каких можно было найти во Флоренции, где в то время еще не было университета. Однако, видя способности мальчика, родственники и друзья помогали ему и поощряли его, и среди последних Бруни упоминает Брунетто Латини.

Этот знаменитый флорентиец был весьма ученым юристом, который в младенческие и отроческие годы Данте занимал высокие государственные должности в городе. Поэтому невозможно, чтобы у него в то время были ученики, и он не мог быть учителем Данте в строгом смысле этого слова, как утверждает Вазари и как предполагали многие комментаторы, опираясь на трогательную встречу этих двоих в «Аде». Ласковое приветствие Данте, смешанное с благоговением, и отеческая забота Брунетто предполагают именно такую связь, на которую указывает Бруни. Пожилой человек проявлял интерес к пробуждающемуся гению мальчика, время от времени вел с ним вдохновляющие беседы на серьезные темы и собственным примером побуждал юношу снискать славу пером. Ибо Данте, несомненно, был хорошо знаком с «Тезоретто» Брунетто и его более амбициозным и объемным «Сокровищем» (Trésor), которое Брунетто особо рекомендовал его вниманию. Это был компендиум знаний, небольшая часть которого была посвящена основам астрономии, и вполне возможно, что этот краткий очерк стал первым знакомством Данте с данной наукой.

Некоторые полагали, что совет Брунетто Данте следовать своей звезде «Se tu segui tua stella...» указывает на то, что он составил гороскоп поэта; но нет никаких доказательств того, что Брунетто когда-либо занимался астрологией или даже что он проявлял к ней особый интерес по сравнению с другими областями знаний.

Виллани и другие биографы сообщают нам, что после изгнания из Флоренции, то есть в зрелом возрасте, Данте отправился в Болонский университет, но они, по-видимому, сделали это утверждение скорее из соображений вероятности, чем из знания фактов. Однако вполне возможно, что он провел там пару лет, между 1304 и 1306 годами. Вероятно, он покинул свое «первое пристанище» в Вероне, когда в марте 1304 года умер Бартоломео делла Скала, и нам ничего не известно о его местонахождении до августа 1306 года, когда он был в Падуе, что подтверждается документом XV века. В 1306 году ряд гибеллинских студентов и профессоров покинули Болонью и отправились в Падую; и мы знаем, что у Данте были друзья среди болонских профессоров, поскольку позже он, по-видимому, состоял в переписке с Чекко д’Асколи, а Дель Вирджилио умолял его приехать и принять лавровый венец — приглашение, которое поэт отклонил в одной из своих латинских эклог. Болонья и болонцы упоминаются в произведениях Данте несколько раз, и монах Каталано, несомненно, намекает на теологическую школу при университете, когда говорит в «Аде» (XXIII, 142–144), что в Болонье он много слышал о порочности и лжи дьявола. Один яркий отрывок вряд ли может быть чем-то иным, кроме личного воспоминания о Каризенде, падающей башне в Болонье. Поэт сравнивает свой страх, когда он увидел великана Антея, склонившегося над Вергилием и им самим, с ощущением, возникающим при взгляде на Каризенду снизу, с ее наклонной стороны, когда над ней проплывает облако и зрителю кажется, что башня вот-вот упадет на него. (Во времена Данте башня была намного выше, чем сейчас, так как часть ее была снесена в середине XIV века).

Падуанский университет также был знаменит, и, поскольку он изначально был ответвлением Болонского и строился по тому же образцу, в его учебную программу наверняка входила астрономия. Но Данте, по-видимому, пробыл там не более нескольких месяцев.

Существует также предание, что он ездил в Париж, величайший интеллектуальный центр того времени, и что он сам слушал лекции философа Сигера на Соломенной улице, о которых упоминает в «Рае» (X, 137). Это возможно, но совершенно не подтверждено; упоминание Сигера не является доказательством, поскольку недавно было обнаружено, что он умер в Италии, и его история была там хорошо известна.

Проанализировав все имеющиеся свидетельства, мы можем лишь повторить слова Боккаччо о Данте: «Как в разном возрасте он изучал и познавал разные науки, так же точно в разных местах обучения он овладевал ими под руководством разных учителей».

III. КНИГИ ПО АСТРОНОМИИ, ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ДАНТЕ.

Вероятно, мы будем правы, если заключим, что знания Данте по астрономии были получены главным образом из самостоятельного чтения, а также из бесед и дискуссий с учеными мужами. Как истинный ученый, он учился всю свою жизнь, ибо в «Рае» он исправляет мнение, высказанное ранее в «Пире» относительно происхождения пятен на Луне.

Описание того, как Боккаччо планировал курс обучения и в юности самостоятельно брался за некоторые предметы, согласуется с собственным рассказом Данте о его одинокой борьбе с латинскими авторами; и вполне правдоподобно, что он страдал от жары и холода, обходился без еды и сна в своем стремлении к знаниям, поскольку сам он вскользь упоминает, что однажды повредил зрение от постоянного чтения, так что звезды казались ему расплывчатыми, пока отдых и промывание холодной водой не вернули ему силу.

Его прилежание должно было быть огромным, а память — удивительной, судя по многочисленным цитатам из классических и современных авторов, которые можно найти в его сочинениях. По-видимому, они приводятся главным образом по памяти, и маловероятно, что при написании у него часто было под рукой много книг. Если он дает ссылку, то она часто бывает расплывчатой, а иногда и неверной: его авторитетами в астрономических вопросах иногда выступают «математики», «астрологи» или «мудрецы Египта», под которыми он подразумевает александрийских астрономов.

Конечно, не стоит ожидать от средневековых авторов проверки ссылок или наличия наших современных щепетильностей по поводу цитирования других авторов без указания источника: в те времена они были только рады получить информацию, где могли, часто из вторых или третьих рук, и сделать ее своей, сохранив в памяти. Тем не менее, благодаря тщательному изучению прямых цитат Данте, а также его аллюзий и воспоминаний, которые иногда бывают неосознанными, можно составить хорошее представление о круге его чтения и о книгах и авторах, на которых он главным образом полагался при получении астрономических данных.

Его высшим авторитетом, конечно, был Птолемей. Но лишь в редком случае он мог видеть «Альмагест», даже в переводе, и все свидетельства, которые мы можем найти в его собственных сочинениях, указывают на то, что это произведение было ему совершенно неизвестно. В каждом из трех случаев, когда он цитирует мнение Птолемея по вопросам, рассматриваемым в «Альмагесте», он ошибается: один раз это взгляд Птолемея на физическую природу Млечного Пути, о которой не было высказано никаких мнений, хотя его вид был тщательно описан; в другом случае он подразумевает, что Птолемей открыл прецессию, и говорит, что тот добавил девятое небо, чтобы объяснить ее, и эта двойная ошибка, по-видимому, была скопирована у Альберта Великого или Аверроэса. Как мы знаем, именно Гиппарх открыл прецессию, и Птолемей отдает ему должное в «Альмагесте»; именно арабские астрономы добавили девятую сферу.

С другой стороны, Данте дважды совершенно правильно цитирует «Тетрабиблос», который был более широко известен. Поэтому он, возможно, читал его, и он ссылается на него в «Пире», хотя по странной оплошности не называет его имени, полагая, что уже сделал это: «Tolommeo dice nello allegato libro...». Это в четырнадцатой главе второго трактата, но, в отличие от того, что он только что процитировал какую-то особую работу Птолемея, он вообще ничего не говорил о нем с третьей главы, да и тогда упоминались лишь его мнение и имя. Мне не удалось проследить цитату, приведенную в «Вопросе о воде и земле» (XXI, 29–31), где говорится, что Птолемей утверждал, будто земные вещи подобны небесным, но это, вероятно, также происходит (или предполагалось, что происходит) из «судебной астрологии» «Тетрабиблоса». Она не взята из «Альмагеста».

Однако элементы системы Птолемея можно было изучить косвенно, и кажется, что Данте прибегал к превосходному компендиуму арабского астронома Аль-Фаргани. Правда, его имя упоминается лишь однажды, а его книга — один раз; но почти все астрономические данные Данте, по-видимому, были взяты у него, и даже его выражения иногда повторяются.

Один из самых ярких примеров заимствования из «Elementa Astronomica» Аль-Фаргани встречается в «Рае», где Данте сравнивает двадцать четыре духа с таким же количеством ярких звезд. Он составляет это число, взяв пятнадцать особо ярких звезд из разных частей неба и добавив к ним звезды Большой Медведицы и две звезды Малой Медведицы. Семь главных звезд Большой Медведицы хорошо известны, но Бета и Гамма Малой Медведицы не являются заметными или особо знакомыми; и почему, если он берет пятнадцать неназванных, он должен называть кого-то из двадцати четырех? Обратившись к 19-й главе книги Аль-Фаргани, мы обнаружим, что он следует за Птолемеем, перечисляя пятнадцать звезд первой величины в разных частях неба, а затем приводит в качестве примеров второй величины (т. е. следующие по яркости) Бенетнаш и Альфаркатейн, арабские созвездия, которые соответствуют хвосту Большой Медведицы, а также Бете и Гамме Малой Медведицы.

Нет оснований полагать, что Данте знал арабский язык, но существовало несколько версий Аль-Фаргани на латыни, и можно даже с некоторой уверенностью определить, какой из них он пользовался. Говоря о движениях планеты Венеры, он отмечает, что их можно найти, суммированные из лучших доказательств астрологов, в «Книге собрания звезд»:

“Li quali, secondochè nel Libro dell’ Aggregazione delle Stelle epilogato si trova, dalla migliore dimostrazione degli astrologi ....” (Conv. II. vi. 133-136).

Хотя обычным названием книги Аль-Фаргани на латыни было «Elementa Astronomica», версия, которой средневековые студенты были обязаны неутомимому переводчику Герарду Кремонскому, носит в рукописях заголовок «Alfragani liber de aggregationibus Scientiæ Stellarum et de principiis cœlestium motuum». Именно эту книгу, следовательно, имеет в виду Данте, хотя он перевел название несколько неточно.

Данте были известны и другие книги, из которых он должен был почерпнуть сведения о системе Птолемея, но Аль-Фаргани мы можем считать его основным справочником. Многие версии Аль-Фаргани сохранились до сих пор, и приятно осознавать, что мы можем держать в своих руках учебник Данте по астрономии. Наиболее известным является печатное издание Голиуса, опубликованное в Амстердаме в 1669 году: оно на латинском и арабском языках, и, открыв его посередине, мы можем листать страницы назад, чтобы увидеть прекрасные арабские буквы родного языка Аль-Фаргани, который пишется справа налево, или вперед, чтобы посмотреть на латынь, на которой он стал известен Данте.

Следующим по значимости после Аль-Фаргани среди авторитетов Данте по астрономии был Аристотель. Мы видели, насколько подавляющим стал его авторитет в естествознании во второй половине XIII века и как долго ученые не могли провести различие между системой сфер, разработанной Евдоксом, которая была схемой, поддерживаемой Аристотелем, и эпициклами и эксцентриками Птолемея. Среди всех поклонников Аристотеля никто не был более преданным, чем Данте: для него Аристотель — не только «Il Filosofo», Философ par excellence, как его обычно называли в ту эпоху; он — «quello glorioso filosofo al quale la Natura più aperse li suoi segreti», его интеллект был «quasi divino», а его слова обладают «somma e altissima autoritade». Во всех сочинениях Данте ссылки на Аристотеля встречаются так часто, что доктор Мур отмечает: «Количество и разнообразие знаний Данте о содержании различных работ Аристотеля просто поразительны».

Однако он не считает Аристотеля непогрешимым в деталях астрономии, ибо в них философ лишь следовал за наблюдателями и математиками; но во всех вопросах, зависящих от первопринципов, к которым Данте относил форму Земли, авторитет Аристотеля не может быть поставлен под сомнение. В космической физике, такой как учение о четырех элементах, и в метеорологии Данте безоговорочно следует за «il mio Maestro», и именно из «О небе» он в значительной степени почерпнул свои знания о ранних греческих спекуляциях относительно Вселенной.

Данте знал греческий язык немногим лучше, чем арабский. Его эпизодическое использование греческих слов достаточно, чтобы доказать это — например, когда он обсуждает пифагорейскую теорию «Антихтона», используя винительный падеж так, как если бы это был именительный. В нескольких местах он дает понять, что язык ему не был известен, и прямо заявляет, что пользовался переводами работ Аристотеля. Здесь мы снова можем идентифицировать версии, которыми он пользовался. В «Пире» (II, XV, 59–73) он жалуется, что невозможно узнать, что Аристотель думал о Млечном Пути, потому что в «старом переводе» его заставляют говорить одно, а в «новом переводе» — совсем другое. Из его цитат этих двух противоречивых мнений мы можем сделать вывод, что «старый перевод» был тем, который Майкл Скот сделал с арабского, а «новый перевод» — переводом Аквинского, сделанным непосредственно с греческого.

Таким образом, у него был доступ к более чем одному латинскому переводу Аристотеля; кроме того, его цитаты, по-видимому, часто брались у комментаторов и составителей его собственного времени, особенно у Аквинского и Альберта Великого. Часто это случалось с «Метеорологикой» Аристотеля, поскольку «De Meteoris» Альберта Великого, по-видимому, часто использовалась Данте вместо собственной работы Аристотеля. Данте цитирует ее по названию как «Meteora» в «Пире» (II, XIV, 169), а также в «Пире» (IV, XXIII, 125–126), где он упоминает «Альберто» в качестве автора.

Итак, эти двое — араб Аль-Фаргани и грек Аристотель — были главными авторитетами Данте в астрономии, оба в латинских переводах.

Помимо них, в его сочинениях есть свидетельства того, что он был знаком с несколькими классическими авторами, которые рассматривали астрономию. Он часто цитирует многие работы Цицерона, и мы находим отголоски в двух местах «Сна Сципиона», который он почти наверняка читал, поскольку это была любимая книга в его время. Есть несколько ссылок на Сенеку, но единственный раз, когда упоминается записанное им астрономическое явление, Данте, очевидно, цитирует из вторых рук, через Альберта Великого. Со всеми работами Вергилия и с «Метаморфозами» Овидия (из которых он взял свои астрономические мифы) он был, очевидно, очень хорошо знаком; а Лукан является одним из его авторитетов в вопросе положения земного экватора. В этом случае имя автора и номер книги указаны точно.

Данте питал огромное почтение к Платону, которого он называет «uomo eccellentissimo» и о котором повторяет средневековую легенду, что он был принцем, отдавшим все ради приобретения мудрости. Из его сочинений он знал только «Тимей», вероятно, латинский перевод и комментарий Кальцидия, которые были широко известны. Или, возможно, он был знаком с комментарием Аквинского, который с тех пор был утерян. Он также знал кое-что об учениях Платона через Аристотеля и Цицерона, Альберта Великого и Аквинского, а возможно, и святого Августина. Когда он чувствует себя обязанным не согласиться с доктриной великого философа о том, что души людей происходят от звезд, он делает это с неохотой и большой мягкостью.

Среди других греческих философов, размышлявших об астрономии, Данте упоминает Фалеса и Пифагора. Дату, когда процветал последний, он берет (как он говорит нам) из Ливия, а его теорию о том, что Вселенная управляется принципом числа, — из первой книги «Метафизики» Аристотеля. Астрономические теории его школы также, несомненно, взяты у Аристотеля. Данте рассказывает историю о Пифагоре, что он был первым человеком, которого назвали «философом», потому что, когда его спросили, считает ли он себя мудрецом, он ответил: «Нет, только любителем мудрости». Дионисий Академик и Сократ упоминаются в связи с их мнениями о влиянии звезд на человеческие души; а Анаксагор и Демокрит — в связи с их галактическими теориями, которые Данте почерпнул у Альберта Великого.

За исключением Аль-Фаргани, Данте редко ссылается на арабских астрономов. Он, по-видимому, не знал Аль-Баттани. «De Substantia Orbis» Аверроэса цитируется в «Вопросе о воде и земле», и возможно, что из этой книги Данте почерпнул теорию о Луне, которую он излагает в «Пире». Он цитирует Аль-Битруджи о круговом существовании (зависящем от сфер), Авиценну о Млечном Пути, а также вместе с Аль-Газали о влиянии сфер и Альбумасара о метеорах. Цитата из последнего, однако, является вторичной, из Альберта Великого, и содержит ошибку, ибо этого отрывка нет в работах самого астронома. Он родился в Туркестане в 805 году.

Мы можем здесь напомнить нашим читателям, что три латинских поэта — Вергилий, Овидий и Лукан — были среди пяти величайших поэтов мира, встреченных Данте в Лимбе; что рядом с Аристотелем среди философов стояли Сократ и Платон, а рядом с ними — Демокрит, Анаксагор и Фалес, Цицерон и Сенека, Птолемей, Авиценна и Аверроэс.

Среди христианских писателей Данте мог почерпнуть некоторые сведения о древнегреческих спекуляциях у святого Августина и Петра Ломбардского; а Орозий, испанский друг Августина, был его главным авторитетом в той географической системе, которая в связи с астрономией играет важную роль в указаниях времени в «Божественной комедии». Орозий пользовался большой репутацией среди географов и картографов. Он много путешествовал между Испанией, Африкой и Палестиной и посвятил главу описанию различных частей земли в своей истории «Adversus Paganos», которую он написал, чтобы доказать, что христианство не повредило, а принесло пользу странам, в которых оно было принято. Эта география V века, по-видимому, была в значительной степени основана на географии Страбона I века, который цитирует Эратосфена, Посидония и Гиппарха среди своих авторитетов. Орозий утверждает, что суша полностью окружена Океаном и разделена на три континента — Азию, с устьями Ганга в середине ее восточного побережья, Европу, расплывчато простирающуюся далеко на северо-восток, и Африку — узкую и длинную полосу с востока на запад между Средиземным морем и южным океаном. Эта глава цитируется в «Монархии» (II, III, 87–90) и «Вопросе» (XIX, 43); и Орозий почти наверняка является тем «quell’ avocato dei tempi cristiani», которого Данте видел среди ученых докторов в Небе Солнца.

Собеседник, который указывает на него этими словами, также упоминает свое имя и имя духа, ближайшего к нему:

“Questi che m’è a destro più vicino Frate e maestro fummi, ed esso Alberto È di Cologna, ed io Thomas d’Aquino.”[121]

Эти двое, столь близкие на небесах, были близкими спутниками на земле. Юный Фома, сын графа д’Аквино из Южной Италии, после шести лет обучения в Неаполитанском университете вступил в Доминиканский орден и отправился в Кельн, чтобы учиться у Альберта, который также был знатного происхождения, но родился в Швабии на Дунае. Вместе они отправились в Париж, вместе вернулись в Кельн, но после еще шести лет там их пути разошлись: Альберт стал епископом Регенсбурга; Аквинский, после преподавания в Париже, Риме и Болонье, стал профессором в Неаполе и умер в Италии в 1274 году. Его учитель пережил его на шесть лет, скончавшись в Кельне в преклонном возрасте восьмидесяти семи лет в 1280 году.

Эти двое занимают первое место среди авторов его собственного времени, повлиявших на Данте. Он цитирует обоих писателей и несколько их книг по названию, и, хотя он никогда не упоминает об этом, он был очень хорошо знаком с «Суммой теологии» Аквинского. Работами этих знаменитых авторов он часто был обязан астрономическими фактами, теориями и историей, как уже отмечалось. Кроме того, его почтение к Аристотелю, его вера в существенную гармонию между религией и наукой и все его отношение к знанию в значительной степени обязаны влиянию святого Фомы и его «брата и учителя» Альберта Кельнского.

Есть также три соотечественника и современника Данте, чьи книги он, скорее всего, читал, хотя и не упоминает их: флорентиец Брунетто Латини, профессор Болонского университета Чекко д’Асколи и монах Ристоро из Ареццо.

Брунетто Латини упоминается в произведениях Данте лишь однажды, помимо уже упомянутого отрывка в «Аде». В «О народном красноречии» Брунетто Флорентийский упоминается с восхищением как выдающийся литератор, но его упрекают вместе с другими тосканцами за то, что он писал на своем местном диалекте. Брунетто, родившийся во Флоренции около 1210 года, был отправлен в 1260 году с посольством к Альфонсо X Кастильскому, ученому королю, под руководством которого были составлены знаменитые астрономические таблицы. Но на обратном пути во Флоренцию он получил известие, что флорентийские гвельфы потерпели поражение в катастрофической битве при Монтаперти и были изгнаны из Флоренции; и, поскольку он принадлежал к этой партии, он нашел убежище во Франции, сначала в Монпелье, а затем в Париже. Когда гвельфы восстановили свое влияние после победы при Беневенто в 1266 году (где Манфред потерял жизнь), Брунетто вернулся во Флоренцию, и его имя впоследствии появляется не менее чем в тридцати пяти публичных документах как человека, с которым правительство его родного города советовалось по различным важным вопросам. Более того, в большинстве случаев отмечается, что его советам следовали. Он умер в преклонном возрасте во Флоренции в 1294 году и был похоронен в церкви Санта-Мария-Новелла.

Именно в изгнании во Франции Брунетто написал итальянскую поэму «Тезоретто», в которой он представляет себя паломником в аллегорическом путешествии; и из этого Данте, возможно, почерпнул некоторые идеи для своего «Видения». Поэма не закончена и обрывается на самом интересном месте, ибо Брунетто только что встретил Птолемея на горе Олимп и задал ему вопрос: Птолемей «rispose in questa guisa» — и здесь поэма заканчивается!

Во Франции он также написал «Li Louvres dou Trésor», великий компендиум знаний на французской прозе. Первая часть посвящена Сотворению мира, библейской истории и естественным наукам; вторая — этике, риторике и политике. В разделе об астрономии, включенном в первую часть, Брунетто дает очень краткий обзор системы Птолемея, а также размеров и расстояний небесных тел, оцененных арабами: по-видимому, он основан главным образом на Аль-Фаргани. Но помимо периодов планет он добавляет в каждом случае их астрологические свойства, как, например:

«Сатурн, который является повелителем всех, жесток и злобен и холодной природы... Юпитер... кроток и милосерден и полон благ... Марс горяч и воинственен, и зол, и называется Богом битв».

Говоря о двух главных движениях небес, он цитирует любопытную старую идею, упомянутую Исидором Севильским, о том, что они направлены в противоположные стороны, потому что колоссальная скорость суточного движения потрясла бы всю вселенную, если бы семь планет не шли как бы навстречу ему и не смягчали его неистовость:

«Небосвод движется с востока на запад один раз в день и ночь, так стремительно и сильно, что его тяжесть и величие заставили бы все содрогнуться, если бы не семь планет, которые идут как бы навстречу небосводу и умеряют его ход согласно его пути».

«Acerba» Чекко д’Асколи была еще одним энциклопедическим трудом, но в итальянских стихах. В те дни было очень модно предпринимать компиляцию всех видов знаний, и это, несомненно, было очень полезно, когда немногие читатели могли владеть книгами. Чекко обладал значительными знаниями в естественных науках, и астрология имела для него большое значение. Хотя Данте никогда не упоминает его или его работу, он вряд ли мог не знать о ней, тем более что сам он упоминается в ней.

Не упоминает он и Ристоро из Ареццо, однако мы находим в сочинениях Данте много идей и выражений, которые есть и в «Composizione del Mondo». Даже если он не заимствовал из нее, книга заслуживает изучения всеми, кто интересуется популярной астрономией XIII века. Мы узнаем от автора, что он написал свою книгу в Ареццо, закончив ее в 1282 году, то есть примерно за тридцать лет до появления «Пира» Данте. Вступительные слова гласят:

«Начинается книга о Составлении Мира с его причинами: составленная Ристоро из Ареццо в том благороднейшем городе... и т. д.»

а заключительные слова:

«Завершена эта книга в год Христов тысяча двести восемьдесят второй. Рудольф император избранный. Мартин четвертый папа правящий. Аминь».

Мы узнаем далее, что он был монахом и уроженцем Ареццо, из интересного отрывка, где он описывает полное солнечное затмение, увиденное им самим из своего монастыря: небо было очень ясным, и это должно было быть особенно темное затмение, ибо, помимо Меркурия, он видел много звезд; полная фаза длилась столько, сколько человек мог легко пройти 250 шагов; возникло ощущение холода, и птицы и дикие животные были так напуганы, что позволяли себя ловить. Брат Ристоро произвел расчет и обнаружил, что в тот день Солнце и Луна находились в одном и том же положении на небе. Возможно, именно это событие побудило его изучать астрономию.

Степень и глубина чтения Ристоро, очевидно, не шли ни в какое сравнение с Данте, но он мог сидеть, писать в своей тихой келье день за днем, и у него были под рукой нужные книги. Монастырь, по-видимому, был снабжен астрономическими таблицами, небесным глобусом и книгами Аль-Фаргани и других арабских писателей. Все это он изучил, и он был также неплохим наблюдателем. Аль-Фаргани, должно быть, всегда был у него под рукой, когда он писал, ибо он постоянно обращается к нему, цитируя (в отличие от Данте) главу, на которую ссылается:

«Аль-Фаргани поместил в восьмой главе»; «свидетельствует Аль-Фаргани в двадцати двух главах своей книги»;

одна глава заведомо взята целиком из Аль-Фаргани, и там, где цитируются мнения «il grande Tolommeo», они, очевидно, скопированы из того же источника. Другие арабские писатели цитируются один или два раза, например, Альбумасар,

«который был высочайшим мастером астрологии»,

и несколько строк скопированы из латинского перевода Аль-Газали, дающего некоторый астрологический жаргон о двенадцати знаках зодиака.

Мы уже цитировали предисловие Ристоро, показывающее, какого высокого мнения он был об астрономии. Но разочаровывает то, что большая часть его книги посвящена «cagioni», то есть чисто фантастическим «причинам» для всех фактов и заблуждений относительно природы, которые он здесь собрал.

Он серьезно рассуждает о фигурах созвездий, как если бы они были реальными изображениями животных и предметов, начертанными природой звездами на своде небес, а не человеческой условностью. Он отмечает их малочисленность в южном полушарии и то, что почти все они обращены головами к северу, и из этого делает вывод, что северная часть неба более благородна, ибо мы видим, что это верхняя сторона, точно так же, как мы знаем верхнюю сторону книги по расположению ее букв.