«Демонология и дьяволоведение»

Место действия этой легенды — «Капающая пещера», и, что примечательно, недалеко от Прыжка Любовника. Одно из желаний Джона включало успех в ухаживании. Эти пещеры идут параллельно пещере Венерберг, где менестрель Тангейзер искушается Венерой и ее нимфами. Гейне заканчивает свое описание этой госпожи Венеры, говоря, что ему показалось, будто он встретил ее однажды на площади Бреда. «Кем вы считаете эту даму?» — спросил он Бальзака, который был с ним. «Она любовница», — ответил Бальзак. «Скорее герцогиня», — возразил Гейне. Но друзья при дальнейшем объяснении обнаружили, что оба были совершенно правы. Голуби Венеры, на время испачканные, в конце концов были одухотворены и стали белыми, в то время как снежный лебедь становился темнее. Старое немецкое слово для обозначения лебедя, elbiz, первоначально означавшее его белизну (albus), способствовало его связи со всеми «эльфийскими» существами — elf происходит от того же слова, означающего белый; но, как в «Лесном царе» Гёте, часто скрывает темный характер. Лебедь и голубь встречаются (с некоторыми модификациями) как символы сил Добра и Зла в легенде о Лоэнгрине. Ведьма превращает мальчика в лебедя, который, однако, привлекает, чтобы спасти свою сестру, ложно обвиненную в его убийстве, Рыцаря Санграаля, который, когда тайна его святого имени запрашивается его слишком любопытной невестой, уносится белыми голубями. Все эти легенды несут в себе, пусть и слабо, акцент раннего конфликта религии с дикими страстями человечества. Их религиозное значение подводит нас к исследованиям, которые должны быть рассмотрены на более позднем этапе нашей работы. Но помимо чисто моральных соображений, очевидно, что существовали практические опасности, окружавшие ранний социальный хаос, среди которого оказались первые иммигранты в Европе.

Хотя легенда о леди Годиве включает элементы иного происхождения, вероятно, что в судьбе Подглядывающего Тома есть отдаленное отражение наказания, которое, как иногда говорят, постигает тех, кто слишком любопытно разглядывал деву-лебедя без ее перьев. Преданность обнаженной леди из Ковентри не противоречила бы одному классу этих мифов о русалках. Существует суеверие, особенно сильное сейчас в Исландии, что все феи — дети Евы, которых она спрятала в тот случай, когда Господь пришел навестить ее, потому что они не были умыты и представлены. Поэтому он осудил их быть вечно невидимыми. Это суеверие, по-видимому, связано со старым спором о том, являются ли эти сверхъестественные существа детьми Адама и Евы или нет. Шотландская история противоречит этому выводу. Прекрасная нимфа в легком зеленом одеянии вышла из моря и приблизилась к рыбаку, когда он читал свою Библию. Она спросила его, содержит ли она какое-либо обещание милосердия для нее. Он ответил, что она содержит предложение спасения «всем детям Адама»; после чего с громким криком она снова бросилась в море. Эвфемизм будет сотрудничать с естественным состраданием, говоря доброе слово о «добром маленьком народце», прячущемся ли в земле или в море. В Альтмарке «блуждающие огоньки» считаются душами некрещеных детей — иногда душевнобольных, — неспособных упокоиться в своих могилах; их называют «световыми людьми», и говорят, что, хотя они иногда могут сбить с пути, они часто направляют правильно, особенно если бросить им мелкую монету — это также африканский способ разрушить заклинание колдуна. Христианство долгое время после своего прихода в Германию должно было серьезно бороться с обычаями и верованиями, встречающимися в некоторых прибрежных деревнях, где рыбаки считали себя в дружеских отношениях со сверхъестественными хранителями вод и по сей день говорят о своей правящей морской деве как о Святой Фрейлейн. Они слышат, как ее колокола звенят из глубин в святые времена, смешиваясь с теми, чьи звуки доносятся с церковных башен; и, по-видимому, потребовалось много басен, рассказанных по следам рыбаков, найденных безжизненными в своих лодках во время прослушивания их, чтобы постепенно перенести почтение на новую христианскую фею.

Возможно, они слышали мелодию, подобную той, что нашла свое прекраснейшее выражение в «Покинутом русале» г-на Мэтью Арнольда:

Милые дети, было ли это вчера

(Позовите еще раз), что она ушла?

Однажды она сидела с вами и со мной,

На красно-золотом троне в сердце моря,

И младший сидел у нее на коленях.

Она расчесывала его светлые волосы и хорошо ухаживала за ним,

Когда донесся звук далекого колокола.

Она вздохнула, она посмотрела вверх сквозь чистое зеленое море;

Она сказала: «Я должна идти, ибо мои сородичи молятся

В маленькой серой церкви на берегу сегодня.

В мире будет время Пасхи — ах, мне!

И я теряю свою бедную душу, русал, здесь с тобой».

Я сказал: «Иди наверх, дорогое сердце, сквозь волны,

Прочти свою молитву и возвращайся в добрые морские пещеры».

Она улыбнулась, она поднялась сквозь прибой в заливе.

Милые дети, было ли это вчера?

Возможно, мы нашли бы предшественников потерянной Маргариты этого русала, которую он звал назад напрасно, в датской балладе о «Русале и дочери Марстига», которая, в версии Гёте, искала прелестную Май в церкви, прискакав туда как веселый рыцарь на

коне из чистой воды,

Седло и уздечка были из морского песка.

Они вышли из церкви со свадебным поездом,

Они танцевали в радости, и они танцевали с охотой;

Они танцевали их вниз к берегу соленого моря,

И они оставили их стоять там, рука об руку.

«Теперь жди меня, любовь, с моим конем таким свободным,

И самую красивую ладью я принесу для тебя».

И когда они прошли к белому, белому песку,

Корабли поплыли к земле;

Но когда они были посреди пролива,

Вниз пошли они все в глубокую бездну!

Долго, долго на берегу, когда ветры были сильны,

Они слышали из вод крик девы.

Я советую вам, девицы, как могу лучше —

Не танцуйте танец с Водяным!

Согласно другим легендам, однако, царство под морем не было местом для плача. Детские глаза видели все, что обещал Лесной царь в балладе Гёте —

Пойдешь ли ты, милый мальчик? пойдешь ли ты со мной?

Мои дочери будут прислуживать тебе изящно;

Мои дочери вокруг тебя в танце пронесутся,

И укачают тебя, и поцелуют тебя, и споют тебе колыбельную!

Или, возможно, детские глаза, задерживающиеся в жгучем пламени мужской страсти, могли увидеть в мирном море какую-то картину потерянной любви, подобную той, что так сладко описана в «Морском призраке» Гейне:

Но я все еще опирался о борт судна,

Вглядываясь с печально-мечтательными взглядами

Вниз на воду, чистую как зеркало,

Смотря все глубже и глубже —

Пока далеко в морских безднах,

Сначала как тусклые колеблющиеся пары,

Затем медленно — медленно — глубже в цвете,

Купола церквей и башни казались поднимающимися,

А затем, ясные как день, величественный город...

Бесконечная тоска, чудесная печаль,

Крадутся через мое сердце —

Мое сердце, еще едва зажившее;

Кажется, будто его раны, забытые,

Любящими губами снова были поцелованы,

И снова кровоточили

Капли жгучего багрянца,

Которые долго и медленно стекают

На древний дом внизу там

В глубоком, глубоком морском городе,

На древний, с высокой крышей, любопытный дом,

Где, одинокая и меланхоличная,

Внизу у окна сидит дева,

Ее голова на руке покоится —

Как бедное и никому не нужное дитя;

И я узнаю тебя, ты, бедное и долго скорбящее дитя!

...Я тем временем, мой дух весь в горе,

По всему широкому миру искал тебя,

И всегда искал тебя,

Ты, горячо любимая,

Ты, долго, долго потерянная,

Ты, наконец найденная —

Наконец я нашел тебя, и теперь смотрю

На твое милое лицо,

С искренними, верными взглядами,

Все еще мило улыбаясь;

И никогда больше на земле я не оставлю тебя.

Я спускаюсь к тебе,

И с тоскующими, широко распростертыми объятиями,

Любовь, я прыгаю вниз к твоему сердцу!

Искушения рыбаков заполучить предметы, видимые на дне прозрачных озер, иногда кажущиеся похожими на ящики или куски золота, и даже больше отражения предметов в верхнем мире или воздухе, должно быть, были источниками опасности; существует много рассказов о том, как их так заманивали к гибели. Эти вещи считались сокровищами маленького народца, который живет под водой и не расстался бы с ними иначе как за плату. В озере Блюменталь, говорят, есть окованный железом желтый сундук, который рыбаки часто пытались поднять, но их веревки обрываются, когда он приближается к поверхности. На дне того же озера видна ценная одежда, и женщина, которая однажды попыталась ее достать, чуть не утонула, так что считается более безопасным оставить ее. Легенды о затонувших городах (как в озере Паарштайнхен и Лох-Ней) и колоколах (чей звон можно услышать в определенные священные дни), вероятно, являются вариантами этого класса заблуждений. Часто говорят, что они были потоплены последним мстительным ударом мага или ведьмы, решивших уничтожить город, больше не доверявший им. Оползни, поглощающие приморские дома, могли породить легенды, подобные легенде о дочери короля Градлона Дахут, которую бретонский крестьянин видит в бурную погоду на скалах вокруг Пуль-Дахут, где она отперла шлюзы города Ис в послушании своему любовнику-демону.

Если вспомнить, что менее пятидесяти лет назад д-р Белон считал желательным анатомировать золотых рыбок и доказывать различными способами, что ошибочно полагать, будто они питаются чистым золотом (как заявляет о лауретах, продаваемых ежедневно на рынке, многие крестьяне близ Лиона), вряд ли покажется удивительным, что опасные видения драгоценных вещей виделись ранним рыбакам в прозрачных глубинах и что они в конце концов должны были рассматриваться как соблазнительные искусства Лорелеи, которые дали многим озерам и рекам репутацию требующих одну или несколько ежегодных жертв.

Возможно, именно из-за накопления множества снов о прекрасных царствах под морем или над облаками самоубийство стало среди норвежского народа таким обычным. Была пословица, что худший конец — умереть в постели, а умереть через самоубийство — значит быть как Эгиль, и Омунд, и король Хаке, как почти все герои, которые так перешли в Вальхаллу. У норманна не было сомнений относительно рая, в который он направлялся, и он не хотел достичь его, ослабленным старостью. Но придет время, когда земля и человеческая привязанность должны будут заявить о своих правах, а водные племена будут изображаться как жестокие пожиратели живых. Точно так же лесные и горные нимфы будут деградировать, а страшные легенды о тех, кто потерялся и блуждал в темных лесах, будут повторяться содрогающемуся детству. Фактические опасности будут маскироваться в бесконечных маскировках иллюзии, пустоши и волны будут населены жестокими и коварными соблазнителями. Таким образом, самоубийство может постепенно утратить свое очарование, а мрачный подземный мир бессердечных гномов заменит гроты и фей.

Мы можем закончить эту главу шотландской легендой, относящейся к «Шиичам», или Людям Мира, в которой есть странный намек на человеческий разум, мечтающий, что он мечтает, и так далеко на своем пути к пробуждению. Женщина была унесена этими призрачными существами, чтобы она могла кормить грудью своего ребенка, которого они ранее украли. Во время своего удержания она однажды заметила, как Шиичи смазывают свои глаза из котла, и, воспользовавшись возможностью, ей удалось смазать один из своих глаз мазью. Этим одним глазом она теперь видела тайное жилище и все в нем «как они были на самом деле». Обманчивое великолепие исчезло. Кричащие украшения феерического грота стали голыми стенами мрачной пещеры. Когда эта женщина вернулась жить среди людей снова, ее помазанный глаз видел многое, чего не видели другие; среди прочего она однажды увидела «человека мира», невидимого для других, и спросила его о своем ребенке. Удивленный тем, что его узнали, он потребовал, как она смогла обнаружить его; и когда она призналась, он плюнул ей в глаз и погасил его навсегда.

1 Фон Спикс и Фон Мартин, «Путешествия в Бразилию», стр. 243.

2 «Анатомия меланхолии». Пятнадцатое издание, стр. 124.

3 «Les Dieux en Exile». Генрих Гейне. Revue des Deux Mondes, апрель 1853 г.

4 «Книга песен». Перевод Чарльза Э. Лиланда. Нью-Йорк: Henry Holt & Co. 1874.

5 Деннис.

6 Блик, «Готтентотские басни», стр. 58.

7 Бэринг-Гулд, «Любопытные мифы» и т. д.

8 Там же, ii. 299.

9 «Шаски», vi. 48.

10 Хью Миллер, «Сцены и легенды», стр. 293.

11 «Зеркало», 7 апреля 1832 г.

Глава X.

Тьма.

Тени — Ночные божества — Кобольды — Вальпургиева ночь — Ночь как пособник злодеев — Кошмар — Сны — Невидимые враги — Иаков и его Фантом — Нотт — Князь Тьмы — Полночное отродье — Второе зрение — Призраки Саутер-Фелла — Лунный вампир — Очарование — Глам и Греттир — История из Дартмура.

От маленькой ночи, которая цепляется за человека даже днем — его собственной тени — до великой мировой тени тьмы, бесчисленны укрытия, из которых появилась черная процессия фантомов, преследовавших сны мира и предававших начинания человека.

Как странно первому человеку казалась эта тень, идущая рядом с ним, с того времени, когда он видел ее как призрака, следующего по его следам и дающего ему имя для призрака, до периода, в который она казалась эманацией оккультной силы, как тем, кто приносил своих больных на улицы, чтобы их исцелила проходящая тень Петра; и далее до дня, когда Бомонт написал —

Наши поступки — наши ангелы, добрые или злые,

Наши роковые тени, что ходят с нами до сих пор;

или той, в которой Гёте нашел мистический символ внутреннего торможения нашего морального развития и сказал: «Никто не может выпрыгнуть из своей тени». А затем от культуры Европы мы переходим к жителям островов Фиджи и обнаруживаем, что они верят, будто у каждого человека есть два духа. Один — его тень, которая отправляется в Аид; другой — его образ, отраженный в воде, и предполагается, что он остается рядом с местом, где человек умирает. Но, подобно великанам Броккена, этих демонов Тени боятся еще долго после того, как узнают, что они сами — дрожащие, отраженные в воздухе. Разве у нас в Англии до сих пор нет священников, поощряющих веру в то, что крещеный ребенок идет в сопровождении белого духа, а некрещеный — темного? Почему тогда нам нужно извиняться за фиджийцев?

Но здесь мало что нужно сказать о демонах Тьмы, ибо они тесно связаны с фантазмами Заблуждения, Зимы и другими, уже описанными. И все же они имеют отличительные черты. Сколько было солнечных лучей, столько было и теней; каждая богиня Рассвета (Ушас) отбрасывала свою тень; каждый День был поглощен Ночью. Это пещера, где прячутся коварные Пани (туман) в ведийской мифологии, те, кто крадет и прячет коров Индры; это царство Аида (невидимого); это пещера ведьмы Тхёкк (темной) в скандинавской мифологии — она, которая одна из всех во вселенной отказалась плакать по Бальдру, когда он был заперт в Хельхейме, куда он был отправлен дротиком своего слепого брата Хёдра (тьмы). В пещере Ночи спят Семь спящих отроков Эфесских, и Барбаросса, и все дремлющие фантомы, чей гений — ночной ворон. Тор, скандинавский Геркулес, однажды попытался поднять кошку — как ему казалось — с земли; но это был великий змей Мидгарда, который опоясывает всю землю. Невозможный подвиг, как это было для Тора — который оторвал от земли только одну лапу кажущейся кошки — в ту эпоху без стекол и газа, изобретательность достигла многого в этом направлении; но черная Кошка все еще надежно обитает среди идолов ментальной пещеры.

Существует англосаксонское слово cof-godas (букв. «боги пещеры»), используемое как эквивалент латинского lares (пенаты также интерпретируются как cof-godu, cofa означает внутреннее углубление дома, penetrale). Слово в немецком языке, соответствующее этому cofa, — koben; и отсюда Хильдебранд предполагает, что произошло kob-old. Последнюю часть слова он предполагает как walt (тот, кто «председательствует над», например, Вальтер); так что первоначальная форма была бы kob-walt. Здесь, следовательно, в укромных уголках домашнего хозяйства, среди наименее просвещенных его членов — слуг, которые до сих пор часто нейтрализуют усилия рациональных людей развеять заблуждения своих детей — дискредитированные божества и демоны прошлого нашли убежище и через небольшое крестильное изменение имен являются фамильярами миллионов по сей день. По словам древнего еврея: «Они лежали в своих собственных домах, узники тьмы, скованные узами долгой ночи». «Никакая сила огня не могла дать им света, и яркое пламя звезд не могло осветить ту ужасную ночь». Хорошо добавлено: «Страх — это не что иное, как предательство помощи, которую предлагает разум», истина, которая находит широкое подтверждение в Кобольдах. Эти воображаемые существа были естественно связаны с темными углублениями шахт. Там они дали название нашему металлу Кобальт. Ценность Кобальта не была понята до 17-го века, и металл был впервые получен шведским химиком Брандтом в 1733 году. Шахтеры верили, что серебро было украдено Кобольдами, а эти «бесполезные» руды оставлены на его месте. Никель имел похожую историю и назван в честь Старого Ника. Так долго эти Красавицы дремали в пещере Невежества, пока Наука не поцеловала их своим солнечным лучом и не вывела их украшать мир!

Как проходил этот (ментальный) пещерный житель даже среди верхних великолепий и просторов своего неосвещенного мира? Фауст, ведомый своим Мефистофелем только среди бесконечных лабиринтов Гарца.

Как печально поднимается, неполный и румяный,

Одинокий диск луны с запоздалым сиянием,

И светит так тускло, что, по мере продвижения,

На каждом шагу натыкаешься на скалу или дерево!

Давайте же воспользуемся взглядами блуждающего огонька:

Я вижу один вон там, весело горящий.

Эй, там! мой друг! Я призову твое присутствие:

Зачем так напрасно тратить свое великолепие?

Будьте добры осветить нам путь вверх по крутому склону!

Скажите мне, мы все еще стоим,

Или мы продолжаем восхождение?

Все вращается, кружится, смешивается,

Деревья и скалы с ухмыляющимися лицами,

Блуждающие огни, которые вращаются в лабиринтах,

Все увеличиваясь и расширяясь. 4

Только на сравнительно позднем этапе социального развития благословение Санчо изобретателю сна могло найти общий отклик. Краснокожий индеец находил его беспомощность фатальной, когда «Ник из Леса» был на свободе; шотландский моряк находил в нем демонический опиат, когда «Нигг Моря» собирал свои штормы над спящим вахтенным. Среди проблем Иова было сотрудничество тьмы со злодеями.

Глаз прелюбодея ждет сумерек;

Он говорит: «Ни один глаз не увидит меня»,

И надевает маску на свое лицо.

В темноте люди вламываются в дома;

Днем они запираются;

Они чужды свету.

Утро для них — тень смерти;

Они знакомы с темными ужасами полуночи.

Помимо того факта, что ночь покровительствует и маскирует каждого коварного врага, следует также помнить, что человек наиболее слаб ночью. Он не только слабее, чем днем, из-за завесы, наброшенной на его чувства, но и физиологически. Когда тело утомлено трудами или сражениями дня, а разум преследуем снами об опасности, присутствуют все ужасы, которые Байрон изображает вокруг беспокойной подушки Сарданапала. Боевой конь дня становится ночным кошмаром в темноте. В «Хеймскрингле» записано: «Ванланд, сын Свегдира, наследовал своему отцу и правил доменом Упсалы. Он был великим воином и много путешествовал по разным землям. Однажды он остановился на зиму в Финляндии у Снио Старого и взял в жены его дочь Дрису; но весной он отправился в путь, оставив Дрису, и хотя обещал вернуться в течение трех лет, не возвращался десять. Тогда Дриса послала сообщение ведьме Хульде; и послала Висбура, своего сына от Ванланда, в Швецию. Дриса подкупила ведьму Хульду, чтобы та либо заколдовала Ванланда вернуться в Финляндию, либо убила его. Когда это колдовство происходило, Ванланд был в Упсале, и великое желание овладело им поехать в Финляндию, но его друзья и советники отговаривали его от этого и говорили, что колдовство финского народа проявляется в этом его желании поехать туда. Он тогда стал очень сонным и лег спать; но когда он поспал лишь немного, он закричал, говоря, что «Мара наступает на него». Его люди поспешили помочь ему; но когда они схватили его за голову, она наступила на его ноги, а когда они схватили его за ноги, она надавила на его голову; и это была его смерть». 5

Эта ведьма, несомненно, Хильдур, валькирия Эдды, ведущая героев в Вальхаллу. Действительно, в Вестфалии кошмар называют Вальридерске. Любопытный факт, что «Мара» сохранилась во французском слове для обозначения кошмара, Cauche-mar, «cauche» происходит от латинского calcare, «ступать». Через тевтонский фольклор этот Ночной демон многих имен, проплыв из Англии в сите, гребя коровьими ребрами, едет к бедствию все более негероической части населения. Почти всегда до сих пор говорят, что «Март» — это хорошенькая женщина, — иногда, действительно, возлюбленная невольно превращается в нее, — каждое сельское поселение изобилует рассказами о том, как демоница была захвачена, заткнув замочную скважину, назвав спящего по его крестильному имени и сделав знак креста; таким процессом злая красавица появляется в человеческом обличье и обычно выходит замуж за спящего, что обычно приводит к злым результатам. Любовь кошек забираться на грудь спящих или близко к их дыханию ради тепла сделала это животное обычной формой «Марта». Иногда это черная муха с красным кольцом вокруг шеи. Считается, что эта демоница страдает больше боли, чем причиняет, и тщетно пытается уничтожить себя.

В дикие и кочевые времена крепкий сон был элементом опасности, безопасность, которая требовала от людей спать с оружием в руках, требовала также, чтобы они спали как бы с одним открытым глазом. Таким образом, могла возникнуть как интенсивная яркость, которую демоны приобретали, смешивая субъективные и объективные впечатления, так и любопытная неспособность, столь частая среди варваров и не неизвестная среди цивилизованных людей, отличать сон от факта. Привычка мечтать наяву кажется, действительно, более распространенной, чем обычно предполагается. Сны преследуют всю область наших интеллектуальных сумерек — пограничье тайны, где возникают источники оккультного и мистического, которые окружают наши жизни. Ежедневные ужасы варварской жизни могут преследовать нервы цивилизованных людей, теперь, много поколений спустя после того, как они прошли, особыми и иррациональными содроганиями при виде определенных предметов или шумов: как же тогда они должны были преследовать сны человечества, когда, подобно дочери Натана Мудрого, спасенной из пламени, оно проходило интервалы борьбы

С нервами, расстроенными от страха,

И огонь и пламя во всем, что она видит или воображает;

Ее душа бодрствует во сне, спит, когда бодрствует?

Среди источников демонических верований немногие действительно более плодовиты, чем Сны. «Колдовство сна», — говорит Эмерсон, — «делит с истиной империю наших жизней. Эта мягкая волшебница посещает двух детей, лежащих в объятиях друг друга, и разносит их на широкие просторы земли и моря, широкие интервалы времени. Излишне думать о снах множества; изумление остается в том, что человек должен видеть сны; что мы должны так тихо отказаться от этого обожествляющего разума и стать театром заблуждений, представлений, где время, пространство, лица, города, животные должны танцевать перед нами в веселом и безумном замешательстве, тонкое творение, превосходящее расцвет и цветение самой природы, античная комедия, чередующаяся с ужасными призраками. Или мы кажемся занятыми часами и днями в странствиях по морям и землям, в серьезных диалогах, напряженных действиях ради пустяков и абсурдов, обманутые призрачными шутками и внезапно просыпающиеся с призрачным смехом, чтобы быть упрекнутыми холодной одинокой безмолвной полночью, и рыться в замешательстве в памяти среди бормочущей бессмыслицы, чтобы найти мотив этого презренного смеха». 6

Всегда было худшим из периодов религиозного возбуждения то, что они формируют сны старых и молодых и находят там страшное и искаженное, но яркое и реалистичное воплощение своего лихорадочного опыта. Во времена колдовства тысячи посещали Шабаши Ведьм, как они верили, и танцевали в Вальпургиевых оргиях, переносимые (по наследственному православному канону) на своих собственных метлах вверх по своим собственным дымоходам; и сегодня, благодаря тем же болезненным воображениям, жертвы способны видеть себя или других удлиненными, левитирующими, парящими в воздухе. Если бы люди только знали, как мало кто когда-либо действительно бодрствует, эти духовные кошмары вскоре достигли бы своего завершения. Естественные ужасы, перед которыми когда-то съеживался беспомощный человек, были продлены после всех его реальных побед над своими демонами чередой таких кошмаров, так что вульгарная религия могла быть изображена несколько так, как Рихард Вагнер описал свою первую трагедию, в которой, убив сорок двух своих персонажей, он должен был вернуть их в качестве призраков, чтобы продолжить пятый акт!

Опасности тьмы, как засады врагов человеческих и животных, скрывателя ловушек, сбивателя с пути, неверного направления целей, были более реальными, чем люди могут хорошо представить в эпоху газового света плюс полицейский. Миф об Иисусе Навине, повелевающем солнцу стоять на месте; крик Аякса, когда тьма пала на бой: «Дай мне только видеть!» — отсылают нас к региону, из которого приходят все детские содрогания при входе в темноту. Предел человеческого мужества достигается там, где его враг находится вне досягаемости его силы. Борьба в темноте может быть даже самоубийственной. Немецкая басня о слепом рвении — пробужденный спящий, разрушающий свою мебель и выбивающий себе зубы в попытке наказать кошек — имеет также трагические иллюстрации. Но ни одна из этих фактических опасностей не была для человека большим реальным злом, чем их демонизация. Это делало его мастерство ошибкой, его энергию — слабостью. Если было плохо отступать в сумерках от невинного куста в нераспознанный колодец, было хуже встретить призрака с руной или распятием и обнаружить, что это убийца. Когда человек сражается со своей тенью, он мгновенно делает ее демоном, которого боится; подобно гулю, она пожирает его парализованную силу, подобно вампиру, она сосет его кровь, и он оказывается обезоруженным перед злом, которое не является тенью. Шотландец Синклер, марширующий через Норвегию в 16-м веке, обязан своим памятником в Виблунгене скорее сороке, которая, как полагали, предшествовала ему как шпион, с ночью и днем на своих крыльях, чем своей собственной доблести или силе.

В некотором смысле все демоны, какими бы ни были их формы, являются древним отродьем ночи. Ментальная тьма, даже более моральная тьма внутри, поставляет фантасмагорию, в которой неизвестные вещи формируются как демоны. Исав уже примирен, но виновный Иаков должен все еще бороться с ним как с фантомом Страха до рассвета. Работа уже была написана о «Ночной стороне Природы», но потребовалось бы много томов, чтобы рассказать историю о том, какие монстры были вызваны из доброй защищающей тьмы. Как велика тьма, которую человек создает для себя из воображения, которое должно быть его светом и видением! Большая часть так называемой «религии» нашего времени — это лишь сложная демонокультура и искусственное сохранение ментальных Вальпургиевых ночей. Нотт (Ночь), говорит Эдда, едет первой на своей лошади по имени Хримфакси (морозногривый), которая каждое утро, заканчивая свой путь, орошает землю пеной, падающей с ее удил. Хотя лошадь Дня — Скинфакси, или Сияющегривый — следует по пятам за ней, пена отнюдь не выпивается его огнями. Пена старых фантазмов все еще задерживается в наших средневековых литургиях и даже падает заново там, где дневной свет закрыт, чтобы могли гореть алтарные свечи, или для других темных сеансов подготовлены условия, необходимые для всего, что не любит свет.

То, что мы называем Темными веками, было действительно духовно постоянным сеансом с приглушенным светом. Более того, человеческое суеверие было способно превратить саму луну и звезды в простые голубоватые ночные свечи, дающие достаточно света, чтобы сделать тьму видимой в фантастических формах, порхающих вокруг Князя Тьмы — или Небытия в Главном! Сколько теософских спекуляций нашего времени — это просто искусственное сохранение той тьмы? Сколько того, что все еще порхает с крыльями летучей мыши из университетов, будет в будущем прочитано с тем же удивлением, с каким даже более респектабельные летучие мыши могут теперь прочитать отчет о полночном отродье, которое теперь по большей части спит спокойно в таких книгах, как «Анатомия меланхолии» Бертона? «Есть», — говорит он, — «определенные духи, которых Миральдус называет Амбулонами, которые ходят около полуночи по большим пустошам и пустынным местам, которые (говорит Лаватер) уводят людей с их пути и ведут их всю ночь окольными путями или вовсе преграждают им путь. У них разные имена в разных местах. Мы обычно называем их Паками. В пустынях Лоп, в Азии, такие иллюзии ходящих духов часто воспринимаются, как вы можете прочитать в путешествиях М. Павла, венецианца. Если кто-то случайно теряет свою компанию, эти дьяволы будут называть его по имени и подделывать голоса его спутников, чтобы соблазнить его. Лаватер и Чиконья имеют множество примеров духов и ходящих дьяволов в этом роде. Иногда они сидят у дороги, чтобы заставить людей упасть и заставить их лошадей спотыкаться и вздрагивать, когда они едут (согласно повествованию того святого человека Кетеллуса в Нубригенсисе, который имел особую благодать видеть дьяволов); и если человек проклинает и пришпоривает свою лошадь за спотыкание, они сердечно радуются этому».

Наблюдая за одухотворенной и образной картиной Макаллума «Осада Иерусалима», мне было очень интересно наблюдать за большей или меньшей легкостью, с которой другие посетители обнаруживали предзнаменования в воздухе, которые, следуя повествованию Иосифа Флавия, художник смутно изобразил. Колесницы и всадники, которые, как говорили, были замечены до этого события, здесь были слабо смешаны с неопределенными очертаниями облаков; и в то время как некоторые из друзей художника видели их с отчетливостью, возможно, большей, чем та, с которой они впечатлили глаз самого художника, других едва ли можно было заставить увидеть что-либо, кроме бесформенного пара, хотя, конечно, все они соглашались, что они были там и удивительно прекрасны.

Казалось бы, таким образом, в лондонской студии присутствовали все ментальные пигменты для фрескирования воздуха и неба теми видениями воздушных армий или охотников, которые стали настолько нормальными в истории, что стали, в субъективном смысле, естественными. В 1763 году автор, называющий себя Теофилус Инсуланус, опубликовал в Эдинбурге книгу о Втором зрении, в которой он привел более ста примеров силы, в которую он верил, видеть события до того, как они произошли, и в то время, конечно, когда они не существовали. При чтении их нетрудно увидеть, что все они по существу одна и та же история и что зрение в действии было действительно вторым; ибо мужчина или женщина, одновременно воображающие и неграмотные, имеют вторую и избыточную пару глаз, унаследованную от традиционных суеверий и историй о призраках, которые наполняют весь воздух, которым они дышат от колыбели до могилы. Пока разум находится в этом состоянии, та же самая природа, чьи привидения и иллюзии первоначально вызывали и поощряли очарование, все еще движется со своими смешениями света и тени, облаков и миражей, не давая ни слова объяснения. Никогда не бывает недостатка в теневых формах снаружи, которые бросают свои челноки к темным идолам ментальной пещеры, вместе плетя тонкие заклинания вокруг полубодрствующего разума.

В 1743 году весь Север Англии и Шотландии был в тревоге из-за некоторых призраков, которые были замечены на горе Саутер-Фелл в Камберленде. Гора высотой около полумили. Летним вечером фермер и его слуга, глядя из Уилтон-холла, в полумиле оттуда, увидели фигуры человека и собаки, преследующих лошадей вдоль склона горы, который очень крутой; и на следующее утро они отправились на место, ожидая найти мертвые тела, но не нашли ни одного. Около года спустя отряд всадников был замечен едущим вдоль того же склона горы одним из тех же лиц, слугой, который затем позвал других, которые также видели воздушных всадников. После того как прошел год, вышеуказанное видение было засвидетельствовано перед магистратом двумя из тех, кто его видел. Событие произошло накануне Восстания, когда всадники упражнялись и когда также народный разум вдоль Границы можно предположить, был в крайне возбужденном состоянии.

Что было замечено в этом строго аутентифицированном случае? Было ли что-то замечено? Никто не может сказать. Нам открыто верить, что могла быть какая-то игра миража. Как существуют чисто воздушные эхо, так существуют воздушные отражатели для глаза. С другой стороны, видение так близко напоминает призрачные процессии, которые прошли через мифологию мира, что мы никогда не можем быть уверены, что это не был отряд короля Артура, выходящий из Аваллона, чтобы объявить о приближающейся борьбе. Несколько пушистых, странно сформированных облаков, преследующих друг друга вдоль склона холма в вечерних сумерках, было бы вполне достаточно, чтобы создать последнее видение, и опасность времени легко предоставила бы все Второе зрение, необходимое, чтобы раскрыть его значительному числу людей. В вопросах такого рода очень маленькое обстоятельство — фраза, имя, возможно — может склонить чашу весов вероятностей. Таким образом, можно отметить, что в только что рассказанном случае видение было замечено на крутом склоне Саутер-Фелла. Фелл означает холм или крутую скалу, как в Драхенфельсе. Но что касается Саутера, хотя, как говорит г-н Роберт Фергюсон, слово могло первоначально означать овец, 7 оно встречается в Шотландии, используемое как «сапожник» в связи с баснословными великанами того региона. Сэр Томас Уркхарт в семнадцатом веке рассказывает как традицию о двух мысах Кромарти, называемых «Саутары», что они были рабочими табуретами двух великанов, которые снабжали своих товарищей обувью и сапогами. Обладая лишь одним набором инструментов, они имели обыкновение бросать их друг другу через отверстие залива, где мысы находятся всего в двух милях друг от друга. Со временем имя Саутар, сапожник, было завещано ремесленниками своим табуретам. Не невероятно, что имя постепенно связалось с другими местами, несущими традиции, связывающие их с баснословной расой, и что таким образом Саутер-Фелл, от значения в ранние времена почти того же, что и Холм Великанов, сохранил даже в 1743–44 годах достаточно более ранних жутких ассоциаций, чтобы пробудить трепет Пограничников во время восстания. Видение, следовательно, могло быть замечено светом, который проделал весь путь от мифологических небес древней Индии: по существу субъективное — такой материал, из которого сделаны сны и мечтатели — без сомнения, были внешние облака, формы и послесвечения, достаточно даже в отсутствие какого-либо fata morgana, чтобы снабдить холстом и пигментом хитрого художника, который прячется в глазу.

В одном старом предании вампир-летучая мышь, которого часто убивают, лишь жалобно просит, чтобы его тело положили туда, где на него не падет солнечный свет, а только лунный — только и всего! Но именно в лунном свете он всякий раз обретает новую жизнь. Ни одному демону не нужна абсолютная тьма, чтобы жить, — достаточно полумрака: света ровно столько, чтобы различить нечто, но недостаточно, чтобы определить и раскрыть его природу, — это как раз то, что требовалось для «мышиных глаз» басен и фантазий, способных превратить воробья в вампира, а ветряную мельницу — в великана.

Гламур! У этого слова художников и поэтов удивительная история — иногда оно означает очарование, которым глаз наделяет любой предмет; или, по выражению Вордсворта, «свет, которого никогда не было ни на суше, ни на море». Но ни один художник или поэт не поднялся до полной высоты самого этого простого термина, который хорошо иллюстрирует высказывание Эмерсона: «Слова — это окаменелая поэзия». Профессор Коуэлл из Кембриджа говорит: «Глам, или в именительном падеже Гламр, — это также поэтическое название Луны. Оно не встречается в древней литературе, но приведено в глоссарии в «Младшей Эдде» в списке очень старых слов для обозначения Луны». Вигфуссон в своем словаре отмечает: «Слово интересно ввиду его тождества с шотландским Glamour, что показывает, что сказание о Гламе было общим для Шотландии и Исландии и гораздо старше Греттира (1014 год)». Призрак или гоблин Глам, по-видимому, возник из олицетворения обманчивого и коварного воздействия лунного света на путника, застигнутого ночью.

Как при неверном лунном свете, под зловещим сиянием,

Путь лежит через леса.

Существует любопытное старое санскритское слово «глау» или «глав», которое во всех старых местных лексиконах объясняется как «луна». Его можно истолковать либо как «убывающая», либо, в переносном смысле, как «затемняющая».

Следующие строки раннесредневекового поэта Бхасы (VII век) проиллюстрируют обманчивый характер лунного света с индуистской точки зрения. Сильное и дикое скандинавское воображение тяготеет к тому, что ужасно и мрачно; индус же любит останавливаться на более мягких и спокойных аспектах человеческой жизни.

«Кошка лакает лунные лучи в чаше с водой, принимая их за молоко: слон думает, что лунные лучи, пронизывающие просветы между деревьями, — это волокна стебля лотоса. Женщина хватает лунные лучи, лежащие на постели, принимая их за свое муслиновое одеяние: о, как луна, опьяненная сиянием, сбивает с толку весь мир!»

Приводится также похожий отрывок, несомненно, подражающий этому:

«Сбитые с толку пастухи подставляют ведра под коров, думая, что течет молоко; девушки также вставляют в уши цветок голубого лотоса, думая, что он белый; жена горца хватает плоды ююбы, жадная до жемчуга. Чей разум не сбивается с пути густо сгущающимися лунными лучами?»

В исландской легенде о борьбе героя Греттира, переведенной Магнуссеном и Моррисом (Лондон, 1869), сага предлагает декорации, столь археологически точные, будто при их описании консультировались с филологами. «Снаружи ярко светила луна, и сугробы были разбиты, то набегая на луну, то отступая от нее; и как раз когда Глам упал, облако отошло от луны, и Глам уставился на нее». Когда герой увидел эти сверкающие глаза гигантского Призрака, он почувствовал в них некое дьявольское мастерство, не смог вытащить свой короткий меч и «оказался почти между домом и адом». Этот полусвет луны, который отнимает у Сильного половину его силы, повторяется в проклятии Глама: «Чрезвычайно стремился ты встретиться со мной, Греттир, но не стоит удивляться, если ты не получишь от меня добра; и я должен сказать тебе, что теперь ты получил лишь половину той силы и мужества, которые были бы твоим уделом, если бы ты не встретил меня: теперь я не могу отнять у тебя ту силу, которую ты получил до этого; но я могу распорядиться так, что ты никогда не будешь сильнее, чем сейчас... поэтому я налагаю на тебя это заклятие: всегда в те дни видеть эти глаза своими глазами, и тебе будет трудно оставаться одному — и это повлечет тебя к смерти».

Сила лунного демона ограничена заклятием иллюзии, которое он может наложить. Вскоре он повержен; «короткий меч» солнечного луча бледнеет, обезглавливая его. Но после того как Глам сожжен до холодных углей, а его пепел погребен в шкуре зверя «там, где меньше всего пастбищ или путей человеческих», заклятие осталось лежать на глазах героя. «Греттир говорил, что его нрав от этого ничуть не улучшился, что он стал еще беспокойнее, чем прежде, и что он считал все беды хуже, чем они были на самом деле; но в том он находил величайшую перемену, что стал таким пугливым человеком в темноте, что не осмеливался никуда ходить один после наступления ночи, ибо тогда ему казалось, что он видит всякого рода ужасы. И с тех пор вошла в поговорку фраза, что Глам дает глаза, или наделяет «Глам-зрением» тех, кто видит вещи совсем не такими, какие они есть».

Читая это, можно задаться вопросом, как выглядел бы этот мир, если бы хоть на мгновение глаза можно было очистить от гламура. Даже на саму луну пытаются смотреть тщетно: там, где индус и зулус видят зайца, араб видит кольца змеи, а англичанин — человека; и самым разумным из этих народов будет трудно увидеть в луне что-либо, кроме того, что видели их первобытные предки. И этот небольшой намек на то, до какой степени мудрейшие, подобно Мерлину, скованы в воздушной тюрьме Вивиеной, чьи чары сотканы из них самих, завел бы нас далеко, если бы мы только осмелились последовать за ним. «Луна, — заметил доктор Джонсон бессознательно, — имеет огромное влияние в вульгарной философии». Как много лунной теологии вокруг нас, из-за чего многие от колыбели до могилы не получают ясного видения природы или самих себя! Карлейль был очень близок к басне о Гламе, когда говорил о «пророческом лунном свете» Кольриджа и его влиянии на бедного Джона Стерлинга. «Если лунный свет в бутылке действительно является субстанцией? Ах, если бы можно было верить в церковь, находя ее невероятной!... Опечаленная юная леди приняла постриг!... До таких крайностей может доходить трансцендентный лунный свет, отбрасываемый болезненно излучающим Кольриджем в хаос бурлящей жизни, действуя там магически и вызывая разрывы, конвульсии и болезненные проявления». Можно почти вообразить, что у Карлейля в памяти звенела старая шотландская баллада о преподобном Роберте Кирке, переводчике Псалмов на гэльский язык, который, гуляя в ночной рубашке в Аберфойле, был «унесен к безрадостному эльфийскому чертогу».

Это было между ночью и днем,

Когда король фей обладает властью.

Деталь с ночной рубашкой могла бы уже подготовить нас к этому двустишию; и, возможно, она даже имеет мистическую связь с облачением «черного драгуна», которого Стерлинг однажды видел патрулирующим в каждом приходе, которому, однако, он в конце концов сдался.

Рассказывают историю о человеке, блуждавшем темной ночью по Дартмуру, чьи ноги соскользнули с края ямы. Он ухватился за ветку дерева, свисавшую над ужасной пропастью, но, не в силах выбраться на землю, закричал о помощи. Никто не пришел, хотя он кричал, пока не потерял голос; и так он оставался висеть в агонии, пока серый свет не показал, что его ноги находились всего в нескольких дюймах от твердой земли. Таковы главные демоны, которые сковывают человека до крика петуха. Таковы опасения, которые также истощают моральные и интеллектуальные силы человека и убивают его покой, когда он считает, что необходимая наука его времени перерезает некую хрупкую связь, удерживающую его над бездонной пропастью, вместо того чтобы быть освобождением от реального ужаса к твердой почве.

1 «Происхождение цивилизации» и др. Сэр Джон Лаббок.

2 Хильдебранд в «Словаре» Гримма.

3 Книга Премудрости Соломона, xvii. То, что эта впечатляющая глава говорит о заблуждениях виновных, в равной степени верно и для заблуждений невежества. «Спящие тем же сном в ту ночь... были отчасти встревожены чудовищными видениями, а отчасти изнемогали, сердце их падало... кто бы там ни падал, он был крепко заперт в тюрьме без железных решеток... Будь то свистящий ветер, или мелодичный шум птиц среди раскидистых ветвей, или приятный шум стремительно бегущей воды, или ужасный звук падающих камней, или бег невидимых прыгающих зверей, или ревущий голос самых свирепых диких зверей, или отраженное эхо из полых гор: эти вещи заставляли их падать в обморок от страха. Весь мир сиял ясным светом... только над ними была распростерта тяжелая ночь, образ той тьмы, которая должна была принять их впоследствии: но все же они были для самих себя более тягостны, чем та тьма».

4 «Фауст» Байярда Тейлора. Вальпургиева ночь.

5 i. 228.

6 North American Review. Март 1877.

7 В его очень ценной работе «Норманны в Камберленде и Уэстморленде». Лонгманс. 1856.

8 «Журнал филологии», vi. № II. О слове «гламур» и легенде о Гламе, профессор Коуэлл.

Глава XI.

Болезнь.

Фантом чумы — Дьявольские танцы — Ангелы-истребители — Ариман в астрологии — Сатурн — Сатана и Иов — Сет — Роковая семерка — Яксейо — Сингальский претрая — Рири — Маха Сохон — Мороту — Лютер о демонах болезней — Гополу — Мадан — Демон скота в России — Бильвайзен — Плуг.

Знакомая басня на Востоке рассказывает об одном человеке, который встретил страшный фантом, ответивший на его вопрос: «Я — Чума: я пришел из того города, где десять тысяч лежат мертвыми: тысяча была убита мной, остальные — Страхом». Возможно, даже эта история не полностью отражает союз между чумой и страхом; ибо вряд ли можно сомневаться в том, что эпидемии сохраняют свою силу на Востоке во многом потому, что они обрели олицетворение через страх в виде демонов, чью роковую силу человек не может ни предотвратить, ни вылечить, перед которыми он может только съеживаться и молиться.

В миссионерской школе в Кентербери молодые люди готовятся помогать «язычникам» медицински, и поэтому они выходят с materia medica в одной руке, а в другой — с непогрешимым откровением с небес, сообщающим о чуме как о каре Иеговы, или ангела-истребителя, или Сатаны, а исцеление от болезней — как ревниво оберегаемую монополию Бога.

Демонизация болезней неудивительна. Для вдумчивых умов даже наука не развеяла тайну, окружающую многие недуги, поражающие человечество, особенно обычные детские болезни, наследственные недуги и странную подверженность инфекциям и заражениям. Подлинное, пусть и частичное, наблюдение подсказало бы первобытному человеку некоторую связь между симптомами многих болезней и таинственной вселенной, эпитомой которой он еще не мог себя признать. Были указания на то, что определенные проблемы такого рода связаны с временами года, следовательно, с небесными правителями времен года — с солнцем, поражающим днем, и луной ночью. Профессор Монье-Вильямс, описывая дьявольские танцы Южной Индии, говорит, что у них, по-видимому, существует идея, что когда свирепствуют эпидемии, необходимо принимать исключительные меры, чтобы отвлечь злобных духов, предположительно вызывающих их, искушая их вселиться в этих неистовых танцоров и таким образом рассеяться. Он был свидетелем на Цейлоне танца, исполняемого тремя мужчинами, которые олицетворяли формы и фазы сыпного тифа. Эти танцы, вероятно, принадлежат к тому же классу идей, что и танцы дервишей в Персии, чьи многообразные изгибы, как предполагается, повторяют движения планет. Это призывы к душам добрых звезд и умилостивление злых. Вера в такое звездное и планетарное влияние пронизывала все части света и породила астрологические танцы. «Гебелен говорит, что менуэт был danse oblique древних жрецов Аполлона, исполнявшимся в их храмах. Диагональная линия и две параллели, описываемые в этом танце, должны были быть символом зодиака, а двенадцать шагов, из которых он состоит, предназначались для двенадцати знаков и месяцев года. Танец вокруг майского дерева и котильон имеют то же происхождение. Диодор говорит нам, что Аполлону поклонялись с танцами, а на острове Иона бог танцевал всю ночь. Христиане святого Фомы до самого недавнего времени праздновали свое богослужение танцами и песнями. Кальме говорит, что в храме в Иерусалиме были танцовщицы».

Влияние Луны на приливы, бессонница, которую она вызывает, беспокойство безумных под ее случайным светом и такие коварства лунного света, которые мы уже рассмотрели, населили наш необитаемый спутник демонами. Лунные легенды украсили некоторые обоснованные подозрения в отношении лунного света. Мать задергивает занавеску между лунным светом и своим маленьким Эндимионом, хотя и не потому, что видит в убывающей луне изнуренную Селену, чей поцелуй может истощить красоту юности. Простым пережитком является «поклон новой луне»: эвфемизм, восходящий ко многим мифам о «лунатизме», среди них, как я думаю, к Далиле («изнывающей»), на коленях которой солнечный Самсон лишается своих локонов, оставляя ему лишь слепую разрушительную силу «пораженного луной».

В чисто семитских теориях евреев мы находим болезни, приписываемые гневу Иеговы, а их исцеление — его милостивому настроению. «Иегова сделает язвы твои удивительными, и язвы потомства твоего; ... Он наведет на тебя все болезни Египетские, которых ты боялся». Геморрои, поразившие поклонников Дагона, были приписаны непосредственно руке Иеговы. В той смутной степени естественного дуалистического развития, которая предшествовала полному иранскому влиянию на евреев, наведение болезней было делегировано ангелу Иеговы, как в повествованиях о поражении первенцев Египта, истреблении армии Сеннахирима и моровой язве, посланной на Израиль за грех Давида. В процессе превращения этого ангела в демона болезни мы находим фазу двусмысленности, как показано в ипохондрии Саула. «Дух Иеговы отступил от Саула, и злой дух от Иеговы возмущал его».

Все подобные двусмысленности исчезли под влиянием иранского дуализма. В Книге Иова мы находим наведение болезней и язв полностью переданным могущественному духу, полностью сформировавшемуся противостоящему властелину. «Сыновья Божьи», которые, как сказано в первой главе Иова, предстали перед Иеговой, могут быть отождествлены в тридцать восьмой главе со звездами, которые восклицали от радости при сотворении. Сатана — это блуждающая или зловредная планета, которая возглавляет ариманическую сторону персидской планисферы. В космографической теологии этой страны Ормузд должен был царствовать шесть тысяч лет, а затем Ариман должен был царствовать в течение аналогичного периода. Моральные ассоциации этого предположения обсуждаются в другом месте; здесь необходимо лишь указать на значение планисферической концепции для бед, которые наследует плоть. Ариман — это «звездный змей» Зенд-Авесты. «Когда пари сделали этот мир пустынным и наводнили вселенную; когда звездный змей проложил путь для себя между небом и землей» и т. д.; «когда Ариман бродит по земле, пусть тот, кто принимает форму змея, скользит по земле; пусть тот, кто принимает форму волка, бежит по земле, и пусть неистовый северный ветер приносит слабость».

Рассвет Ормузда соответствует апрелю. Солнце возвращается от зимней смерти под знаком ягненка (наш Овен), и с тех пор каждый месяц соответствует тысяче лет правления Благого. Сентябрь обозначается Девой с Младенцем. К темному домену Аримана префектура вселенной переходит через Весы — те же весы, которые появляются в руке Сатаны. Звездный змей берет верх над Девой и Младенцем. Затем следуют месяцы скорпиона, кентавра, козла и т. д., каждый месяц соответствует тысяче лет правления Аримана.

В то время как эта схема соответствует в одном направлении демонам холода, а в другом — вступлению и царствованию морального зла в мире, начала болезней на земле также приписывались этому седьмому тысячелетию, когда Золотой век прошел. Глубина зимы достигается в обители козла, или Сириуса, Сета, Сатурна, Сатаны — согласно многим вариантам. И они, под своими различными именами, составляют великое «несчастье» астрологии, в чем старый Калпеппер вдоволь наставлял наших отцов. «В общем, считайте, что Сатурн — это старая изношенная планета, усталая и малоуважаемая в этом мире; он вызывает долгие и утомительные болезни, обилие печали и целый воз сомнений и страхов; его природа холодная, сухая и меланхоличная. И обратите особое внимание на то, что когда Сатурн является Владыкой Затмения (как он является одним из Владык этого), он управляет всеми остальными планетами, но никто не может управлять им. Меланхолия состоит из всех гуморов в теле человека, но нет гумора меланхолии. Он завистлив, долго помнит гнев и говорит мало слов, но когда говорит, то говорит по существу. Человек глубоких размышлений; он будет замышлять зло, когда люди спят; у него восхитительная память, и он помнит до сих пор, как Вильгельм Бастард обидел его; он не может терпеть быть рабом; он беден с бедными, боязлив с боязливыми; он замышляет зло против Высших, вместе с теми, кто замышляет зло против них; берегитесь его, Короли и Магистраты Европы; он покажет вам, что может сделать в последствиях этого Затмения; он стар, а потому имеет большой опыт и даст опасный совет; он движется медленно, а потому причиняет больше вреда; все планеты вносят свой вклад своими природами и силой в него, и когда он берется за причинение вреда, он сделает это основательно; он не считается с компанией остальных Планет, и никто из остальных Планет не считается с его; он бесплодная Планета, а потому не находит радости в женщинах; он приносит Моровую язву; он разрушителен для плодов земли; он получает свой свет от Солнца, и все же он ненавидит Солнце, которое дает его ему».

За многие века до этого в Индии начался страх перед Кету, астрономически девятой планетой, мифологически — хвостом демона Раху, разрубленным надвое, как уже рассказывалось (стр. 46), который считается плодовитым источником комет, метеоров и падающих звезд, а также болезней. От этого Кету, или драконьего хвоста, родились Арунах Кетавах (Красные Кету, или призраки), и Кету стал почти другим словом для обозначения болезни.

Сильно подверженные влиянию персидского учения о точном разделении двенадцатеричного периода между Добром и Злом, евреи никогда не упускали из виду окончательное верховенство Иеговы. Хотя Сатана постепенно стал добровольным гением зла, он все еще должен был получать разрешение на причинение страданий, как в случае с Иовом, и при жизни Павла, по-видимому, ему все еще было отказано в той «власти смерти», которая впервые утверждается неизвестным автором Послания к Евреям. Офис Сатаны рассматривался как наведение болезней. Павел предает кровосмесительного коринфянина Сатане «во изнурение плоти», и он также приписывал болезнь и смерть многих их недостойному причастию. Он также признает свой собственный «жало в плоть» как «ангела от Сатаны», хотя и предназначенного для его моральной пользы.

Покаянный Псалом (ассирийский) гласит следующее:—

О мой Господь! мои грехи многочисленны, мои преступления велики; и гнев богов поразил меня болезнью, недугом и печалью.

Я изнемог, но никто не протянул руки!

Я стонал, но никто не приблизился!

Я взывал громко, но никто не услышал!

О Господь, не оставь раба Твоего!

В водах великого шторма схвати его за руку!

Грехи, которые он совершил, обрати в праведность.

Этот Псалом вряд ли был бы неуместен в английской заупокойной службе, которая оплакивает смерть как посещение божественного гнева. Везде, где преобладает такая идея, естественным ее результатом является вера в демонов болезни. В Древнем Египте — следуя вере в Ра, Солнце, из глаз которого исходили все приятные вещи, и Сета, из глаз которого исходили все вредоносные вещи, — из зловещего света глаз Сета родились Семь Хатхор, или Судеб, чьи имена записаны в Книге Мертвых. Мистер Фокс Талбот перевел «Песнь Семи Духов»:—

Их семеро! их семеро!

В глубинах океана их семеро!

На высотах небес их семеро!

В океанском потоке, во дворце они родились!