«Демонология и дьяволоведение»

Нужно было также записать, что «Эдом отложился от руки Иуды и поставил над собою царя», и что такая независимость продолжалась «до сего дня» (4 Цар. viii. 20, 22). Таким образом, не было места для демонстрации превосходства Иакова — то есть приоритета Израиля над Эдомом — в этом мире; и не было места для исполнения проклятия Исаака на всех, кто проклинал Иакова, и изречения: «Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел, и предал горы его и наследие его шакалам пустыни» (Мал. i.).

Ответы на подобные проблемы развиваются медленно, но неизбежно. Мучительный крик бедной девушки в поэме Браунинга — «Может быть, есть рай, должен быть ад» — отмечает направление, в котором необходимость вела человеческие размышления за много веков до нее. Нужно было изобрести будущее для осуществления проклятия над Исавом, который на земле должен был исполнить благословение отца, наслаждаясь властью, богатством и независимостью от своего брата. В этом будущем его величие при жизни было вознаграждено изгнанием в пустыню и к скалам, где его уделом стал козел. Считалось, что Исав превратился в ужасного волосатого дьявола. 5 Но все же за ним в его фантазматической трансформации следовало призрачное окружение его былой власти и величия; даже самые смелые и святые не могли позволить себе презирать или отбросить ту «долю», которая была отведена ему в легенде и не могла быть полностью устранена в невидимом мире.

Доля Иакова началась с хитрой сделки с его неблагоразумным братом. Иаков благодаря своей хитрости при разведении пестрых животных (Быт. xxx.), с помощью которой он перехитрил Лавана, и другим маневрам, действительно стал причиной того, что за народом, названным в его честь, закрепилась репутация вымогателей, представленная в таких образах, как Шейлок, от которой им так трудно было избавиться. Став великими торговцами Востока, их препятствием был грабитель, совершающий вылазки из горных твердынь или проносящийся по пустыне. Это были традиционные потомки Исава, которые постепенно включили в себя как измаильтян, так и эдомитян, впоследствии слившихся в идумеев. Но по мере того как племенные различия стирались, древняя вражда сохранялась в абстрактной форме этого сатаны Раздора — Самаэля. Он стал означать дух, разжигающий антагонизм между теми, кто должен быть братьями. В конечном итоге он стал, и среди более суеверных евреев до сих пор остается, подстрекателем жестоких преследований, которые так долго преследовали их народ, и предрассудков против них, которые сохраняются даже в странах, чьему богатству, науке и искусствам они в значительной степени способствовали. В еврейских странах Эдом долгое время был именем для обозначения мощи Рима и романизма, примерно так же, как некоторые христиане называют их «Вавилоном». Иаков, проходя через пустыню Эдомскую, боролся с невидимой силой Исава, или Самаэля, и не смог одолеть его, кроме как повредив бедро — часть, которую у каждого животного Израиль впоследствии считал священной для Противоборствующей Силы и воздерживался от употребления в пищу. Раввинистическая легенда представляет Иакова укушенным змеем, когда он медлил у границы Эдома, еще до того, как его дар из козлов и другого скота был предложен брату. Огненные змеи, поражавшие Израиль, повсеместно приписывались Самаэлю, и воздвижение Медного змея для поклонения народа было примером неизменного почтения к силе Исава в его собственных владениях, которое долгое время внушалось.

Пока я пишу, огненный Марс, достаточно близкий для того, чтобы астроном мог обнаружить его спутники, является удивительным явлением на небе. Под ним страшный голод опустошает три обширные страны, война бушует между двумя могущественными нациями, а гражданская распря поражает другую, прежде чем она успела оправиться от ран иностранной борьбы. Мрачные условия кажутся настолько лишенными корней в политической необходимости, что можно было бы почти простить даже сейчас мечту о том, что некое тонкое влияние пришло к людям от красной планеты, приблизившейся к земле. Насколько же легче тогда должно было быть при подобном соединении земных и небесных явлений вообразить Самаэля, планетарного Призрака, действующим своими роковыми огнями! Каков бы ни был повод, красный свет Марса в ранний период закрепил за этой планетой одиозность всех жгучих, губительных, порождающих пустыню сил, от которых считалось необходимым избавить обожаемое Солнце. Считалось, что все «рожденные под» этой планетой были сварливыми. И частью популярного еврейского верования в конечное торжество добра над злом было то, что под Марсом должен был родиться Мессия.

Мы можем рассматривать Исава-Самаэля как Дьявола Раздора. Его традиционный сын Каин был, подобно ему, «человекоубийцей от начала»; 6 но в тот ранний период конфликт происходил между кочевником и охотником с одной стороны, и земледельцем и скотоводом — с другой, который никогда не считался благородной фигурой среди семитских племен. Со временем некоторые семитские племена стали земледельцами, и среди них, вопреки его археологическому характеру, на Самаэля были возложены беды, которые их преследовали. Как бык, он приносил чуму крупного рогатого скота. Но его видимый облик был еще более часто обликом ворона, дикого осла, свиньи, приносившей цингу; в то время как в образе собаки он, как полагали, настолько часто приносил смертельную болезнь, что кажется, будто «бешенство» приписывалось специально ему.

Со временем благодатный Мир все больше пребывал с земледельцами, но все же среди израильтян торговец был «грядущим человеком», и для него мир был необходим. Охотник из клана Исава фигурирует во многих легендах, одна из которых переведена с арабского Лейном: — Был охотник, который из горной пещеры принес немного меда в своем бурдюке, который он предложил торговцу маслом; когда торговец маслом открыл бурдюк, упала капля меда, которую съела птица; кот торговца маслом набросился на птицу и убил ее; гончая охотника убила кота; торговец маслом убил собаку; охотник убил торговца маслом; и так как эти двое принадлежали к разным деревням, их жители восстали друг против друга в битве, «и погибло их великое множество, число которого не знает никто, кроме Бога, имя которого да будет превознесено!» 7

Характер Исава как дикого охотника упоминается в другой главе. Именно как гений раздора и кочевой войны он более непосредственно стоит в контрасте со своим «вытеснителем».

От диких стихийных демонов бури и шторма самой примитивной эпохи до этого Дьявола Раздора человеческий разум связывал зло с беспокойством. «Нечестивые — как море взволнованное, которое не может успокоиться». Таково бремя японского Они, восседающего в сердце урагана, дикого охотника, выходящего при первом звуке войны, Эдома, ненавидящего победы мира, живущего мечом. Пророчество о том, что Князь Мира должен родиться под планетой Марс, — странное и мистическое предположение. В мощной поэме Томаса Эйрда «Сон дьявола» последнее страшное возмездие видения Сатаны — заточение под озером, вечно неподвижным, — Дух Беспокойства, осужденный навеки в царство абсолютной тишины!

Там все — торжественная праздность: здесь нет музыки, нет раздоров,

Где Тишина охраняет берег, вечно трепеща своими вечными прутьями.

Никакое солнце здесь не светит на распутные острова; но над горящим полотном

Дрожит ободок беспокойного ореола, который отмечает внутренний жар;

Как в дни прекрасной земли мы видим ослепленным взором,

Как красное заходящее солнце переполняется кольцами бьющего ключом света.

О! здесь в страшном ожидании таятся несотворенные вещи,

Последнее Озеро Божьего Гнева, куда Он приводит Своего первого великого Врага.

Глубоко в недрах бездны Демон был вынужден оставаться,

Пока, казалось, десять тысяч лет не пронеслись над ним;

В снах он продлевал жизнь, чтобы вынести огненное пространство;

Но все было пассивно, тускло и сурово в его жилище.

О! порыв десятикратного гнева, чтобы разбудить гигантский прилив,

Чтобы стремительно подтолкнуть его из этой плоской, застывшей летаргии!

Пусть он только восстанет, пусть оседлает увенчанную бурей волну

Огня, вздыбленного в смятении, — он бросил бы вызов всему гневному!

Удары Гнева, пусть они падают густо! такая славно-ужасная скорость

Пронесла бы его сквозь них, сорвала бы цепкие боли с его головы.

Видение этого Последнего Сурового Озера, о! как оно терзало его душу,

Тип той тусклой вечности, что скоро должна навалиться на него,

Когда планы и исходы, что раньше занимали заботу, должны прекратиться,

И ни одна эра больше не будет стоять вехой в пустыне:

Ни неудачи, ни успеха там нет, ни суетной надежды, ни славы,

Но пассивная, застывшая выносливость, все вечное и одно и то же.

1 Ис. lxiii. 1–6.

2 Fol. 84, col. 1.

3 Maarecheth haëlahuth, fol. 257, col. 1.

4 Gesenius, Heb. Lexic.

5 Волосатость была довольно общей характеристикой дьяволов; отсюда, возможно, эпитет «Старый Гарри», т.е. волосатый, применяемый к Дьяволу. В «Старых днях Декана», стр. 50, ракшаса описывается как волосатая: — «Ее волосы свисают вокруг нее густой черной спутанной массой». Но борода редко приписывалась дьяволам.

6 У Буслаева есть прекрасная средневековая картина дьявола, подстрекающего Каина бросать камни в распростертую форму своего брата.

7 Forty-one Eastern Tales.

Глава XIII.

Варварская аристократия.

Иаков, «Самозванец» — Торговец — Исав, «Воин» — Варварские герцоги — Торговля и война — Примирение Иакова и Исава — Их призраки — Легенда об Иблисе — Языческие воины Европы — Русская иерархия ада.

В предыдущей главе было отмечено, что в истории Иакова и Исава заключены два мифа — один теологический, другой человеческий. Первый был рассмотрен там, второй может быть рассмотрен здесь. Раввинистическая теология заставила еврейский народ принять своим основателем того хитрого патриарха, которого Шейлок принял за свою модель; но любое порицание их за это выглядит неуместным со стороны христиан, которые верят, что они все еще пользуются заветом, который вымогательства и предательства Иакова были божественно принятыми средствами подтверждения. Давно пора еврейскому народу отречься от деяний Иакова, и если они не вернут ему его первое имя («Самозванец»), то, по крайней мере, лишат его имени Израиль. Но еще важнее для человечества изучать фазы своей цивилизации и не приписывать какому-либо конкретному народу дух легенды, которая представляет эпоху социального развития во всем мире.

Когда Ревекка спросила Иегову, почему ее нерожденные младенцы борются в ее чреве, он ответил: «Два народа в чреве твоем. Один народ будет сильнее другого народа; старший будет в подчинении у младшего». Какие это были народы, описано в благословениях Иакова двум представителям, когда они выросли: один — красный и волосатый, охотник; другой — тихий человек, живущий в шатрах и строитель кошар для скота.

Иаков — хитрый, вымогательский, мошеннический по духу, даже когда он технически честен, — не является приятной фигурой в глазах девятнадцатого века. Но он не принадлежит к девятнадцатому веку. Его борьба была с Исавом. Сами их имена принадлежат мифологии; они не отдельные люди; они — конфликтующие тенденции и интересы примитивного периода. О них нужно думать как об Израиле и Эдоме исторически; морально — как о принципе Бартера и принципе Бандитизма.

Высокие вещи начинаются низко. Астрономия началась как Астрология; и когда началась Торговля, в ней должно было быть еще больше мошенничества, чем сейчас. Представьте себе мир, состоящий из кочевых племен, вовлеченных в бесконечную войну. Это торговля убийствами. Если племя желает более богатой почвы или больших владений другого, метод заключается в истреблении этого другого. Но наконец появляется племя, либо слишком слабое, либо слишком мирное, чтобы истреблять, и оно предлагает бартер. Оно бросает вызов своим соседям в состязании умов. Они пытаются получить преимущество друг над другом в сделках; они торгуются и жульничают; и это совсем не героично, но это начало торговли и мира.

Но герцоги Эдома, как их называют, не пойдут на этот договор. Они к нему не привыкли; их всегда перехитряют в сделке; точно так же, как тех других красных людей на Западе Америки, чьи земли покупаются за бусы, а их территориальное первородство забирается за чечевичную похлебку. Они предпочитают жить охотой и мечом. Тогда между этими двумя народами возникает вечная вражда, с периодическим перемирием, или, в библейской фразе, «примирением».

Окруженные коммерческой цивилизацией с ее прозаическими добродетелями и мелкими пороками, мы не можем не восхищаться многим в герцоге Эдомском, пусть он и не является производителем. Храбрый, импульсивный, быстрый на прощение, как и на обиду; щедрый, каким люди могут позволить себе быть, когда они могут отдать то, чего никогда не зарабатывали; его галантные качества бросают некоторую низость на его алчного брата, израильтянина. Это здоровый признак в юности — восхищаться такими качествами. Мальчик, который восторгается Робин Гудом; юноша, который чувствует прилив энтузиазма, читая «Разбойников» Шиллера; скучающие члены клубов и хулиганы с нереализованными способностями к приключениям, которые восхищаются «галантным турком», — все они застряли в кочевой эпохе. Они думают не о вещах, а о людях. Они впечатлены варварским порывом. Блеск воинов скрывает растоптанное и децимированное крестьянство; их мужество может позолотить зверства. Рядом с такими пленительными качествами и захватывающими сценами как бедны и обыденны кажутся бережливая сельская жизнь и осторожные, эгоистичные, делающие деньги торговцы!

Но как бы прекрасно и героично ни выглядел герцог Эдомский на расстоянии, лучше держать его на расстоянии. Когда Робин Гуд недавно появился на Блэкхите, его самые горячие поклонники были удовлетворены, услышав, что он надежно заперт в тюрьме. У евреев были точно такие же ощущения по поводу герцогов Эдома. Они видели это племя вблизи и жили в ежедневном страхе перед ними. Это были волосатые варвары, живущие среди горных твердынь и господствующие над обширной территорией. Слабое племя равнин едва успевало собрать немного стад и немного денег, как эти лихие эдомитяне нападали на них и уносили их сбережения и имущество за один день. Это делало торгующее племя еще более зависимым от своей хитрости. Им приходилось противопоставлять свой ум миру; и им приходилось делать то же самое до сего дня, когда главным элементом их выживания является то, что их бережливость важна для бизнеса и финансов Европы. Но в мифе показано, что Торговля, какой бы робкой она ни была в присутствии меча, может иметь свое собственное великодушие. Вытеснителя Эдома преследует зло, которое он причинил своему старшему брату, и это побудило его к большей враждебности. Он решает искать его, предложить ему дары и просить примирения. Легко придать неблагоприятное толкование его действиям, но это не обязательно. Вытеснитель со стадами скота, значительной частью своего имущества, отправляется к опасному Эдому, безоружный, незащищенный, кроме как своими дружелюбными намерениями по отношению к могущественному вождю, которого он обидел. На границе враждебного королевства он узнает, что вождь идет навстречу ему с четырьмя сотнями человек. Его охватывает могучий дух Страха. Он посылает вперед пастухов со стадами и остается один. В ночные часы на него надвигается этот призрак Страха с его предвестием Смерти. Хитрый торговец встретился со своей Совестью, и она опоясана Ужасом. Но он чувствует, что его более благородное «я» с ним, и что он победит. Прекрасно рассказал эту историю Чарльз Уэсли в своем гимне: —

Приди, о ты, путник неведомый,

Которого я все еще держу, но не могу видеть!

Моя компания ушла вперед,

А я остался один с тобой:

С тобой всю ночь я намерен остаться

И бороться до рассвета.

«Уверенный в самоуничижении», Вытеснитель побеждает свой Страх; с рассветом он отправляется в путь один, чтобы встретить человека, которого он оскорбил, и его вооруженных людей, и говорит ему: «Я предстал перед тобой, как если бы я предстал перед Богом, чтобы ты был благосклонен ко мне». Гордый Герцог обезоружен. Братья обнимаются и плачут вместе. Вождь отказывается от подарков и соглашается принять их только как доказательство своего прощения. Торговец усваивает на все времена, что его простая ловкость может привести демона к его стороне ночью, и что он никогда не заключал такой хорошей сделки, как когда он вернул неправедно нажитое. Аристократ и воин возвращается в свою гору, осознавая теперь, что великодушие и мужество не невозможны для тихих людей, живущих торговлей. Охотничьи угодья должны теперь уступить место скотоводу. Меч должен уступить перед весами.

Какими бы ни были племена, которые в примитивные времена имели эти столкновения и преподали друг другу этот урок, они давно примирились. Но призраки Израиля и Эдома, Бартера и Грабежа продолжали сражаться на протяжении долгих племенных историй. Израиль, представленный архангелом Михаилом, и Эдом, представленный драконом Самаэлем, вели свою войну. Одна характеристика противоборствующей силы уже была рассмотрена. Самаэль воплощал Эдом как гений Раздора. Он был особым Обвинителем Израиля, их Антихристом, так сказать, как Михаил был их Защитником. Но само имя «Эдом» сохранялось как своего рода олицетворение варварского военного и властного Дьявола. Разбойник в эполетах, героический грабитель с его волосатой рукой, которую сам Израиль много раз имитировал в своих перчатках, — все это суммировалось как «Эдом».

Это олицетворение тем более важно, что оно характеризует более серьезную идею Сатаны, преобладающую в мире. Он в основном моральная концепция и означает гордость и пышность мира, его естественную дикость и свирепость, и славу их. Мусульманская басня повествует, что когда Аллах создал человека и поместил его в сад, он призвал всех ангелов поклониться этому венчающему творению его рук. Иблис один отказался поклониться Адаму. Сама идея сада ненавистна духу Кочевничества. 1 Человек-садовник не получает почтения от гордого предводителя Серафимов. Бог сказал ему (Иблису): Что помешало тебе поклониться Адаму, когда Я повелел тебе? Он ответил: Я лучше его: ты создал меня из (эфирного) огня, а его создал из глины (черной грязи). Бог сказал: Низвергнись же из рая, ибо не подобает тебе вести себя гордо в нем. 2

Рис. 4. — Иерархия ада (русская, XVI век).

Серьезность и самоотверженность северных язычников в их сопротивлении христианству глубоко впечатлили лучшие умы Церкви. Некоторые Отцы даже цитировали энтузиазм тех, кого они считали приверженцами Дьявола, чтобы пристыдить апатию христиан. Церковь не могла показать мученика храбрее Ранда, в горло которому св. Олаф заставил заползти гадюку, которая прогрызла его бок; и Ранд был примером тысяч. Это дало многим ранним христианам севера очень серьезный взгляд на царство Сатаны и на самого Сатану как на великого властителя. Это усилилось их открытием, что языческие короли — подданные Сатаны — имели моральные кодексы и суды и энергично поддерживали справедливость. Таким образом выросла более достойная идея Ада. Гротескные бесы отступили перед сонмом величественных дьяволов, таких как Сатана и Вельзевул; и они были наделены определенным величием и варварской гордостью. Они рассматривались как соперничающие монархи, которые отказались подчиниться Иегове, но они считались достойными героического обращения. Следы этого чувства, найденные в древних фресках России, имеют особое значение. Ничто не может превзойти величие Иерархии Ада, какой она предстает на некоторых из этих превосходных картин. Сатана обычно изображается с таким же достоинством, как и царь небесный, от которого он отделен стеной, иногда даже напоминая его во всем, кроме цвета лица и волос (которые у Сатаны — огонь). Есть частые примеры, как на прилагаемом рисунке (4), где, в тщательном соответствии с позой Христа на коленях Отца, Сатана поддерживает предателя Христа. Рядом с королем Ада, восседающим в его Пасти, находятся высокопоставленные лица, некоторые, вероятно, представляющие тех поэтов и мудрецов Греции и Рима, перспектива проклятия которых наполняла некоторых первых христианских Отцов таким восторгом.

В Испании, когда епископ собирается крестить одного из европейских Герцогов Дьявола, он спрашивает у купели, что стало с его предками, называя их — всех язычников. «Они все в аду!» — отвечает епископ. «Тогда и я последую за ними», — возвращает Вождь, и после этого никакими уговорами его нельзя заставить отправиться куда-либо, кроме Ада. Постепенно Церковь решила объединиться с этой упрямой варварской гордостью и амбициями. Она была готова отдать что угодно за царство этого мира и поклоняться любому количеству Князей Тьмы, если бы они дали епископам такие царства и славу их. Они убедили Исава креститься обещанием своей помощи в его угнетениях и свободными индульгенциями на все его страсти; и затем, с его помощью, они смогли представить более слабым Исавам христианские альтернативы — Крестись или гори!

Не суметь победить в бескровных победах варварских Исавов мира добродетелью более чистой, героизмом более терпеливым, чем их, и той «сладкой разумностью Христа», которая является последней эпитафией на его гробнице среди богатых; не признать истинное благородство Герцогов и очистить их гордость до самоуважения, их страсть до морального мужества, их дерзость и свободу до самодостаточности, одновременно нежной и мужественной; это, несомненно, было неизбежным провалом догматической и иррациональной системы. Но именно это сделало христианский Израиль большим самозванцем, чем его прототип, в каждой стране, куда он приходил, неуклонно развиваясь в лицемерного подражателя Исава, чье первородство он украл через крещение. Он быстро потерял его великодушие, но никогда — его меч, который, однако, он ухитрился сделать одновременно более подлым и более жестоким, скрутив его в испанские сапоги и тому подобное. На протяжении многих веков его голос был, в тонком фонографическом смысле, голосом Иисуса, но руки — это руки Исава с добавлением когтя Самаэля.

1 Конфликт между земледельцем и (кочевым) пастухом выражен в легенде о том, что Каин и Авель разделили мир между собой, один завладев движимым, а другой — недвижимым имуществом. Каин сказал своему брату: «Земля, на которой ты стоишь, моя, так что отправляйся в воздух»; но Авель ответил: «Одежды, которые ты носишь, мои, сними их». — Мидраш.

2 Sale’s Koran, vii. Al Araf. Иблис, мусульманское имя Дьявола, вероятно, является искажением слова diabolus.

Глава XIV.

Иов и Разделитель.

Еврейский политеизм — Проблема Зла — Неверие Иова в будущую жизнь — Царство Разделителя — Соленые жертвы — Теория Ортодоксии — Рассуждения Иова — Его юмор — Беспристрастность Фортуны между злом и добром — Агностицизм Иова — Эклектизм Елиуя — Иегова Вихря — Ереси Иова — Раввинистическая легенда об Иове — Универсальность легенды.

Израиль — цветущая виноградная лоза,

Которая приносит плод для себя;

По мере умножения плодов его

Он умножил свои жертвенники;

По мере добротности земли его

Он сделал хорошие идолы.

Сердце их разделено: теперь они будут признаны виновными;

Он разрушит их жертвенники, он испортит их идолы.

Эти слова пророка Осии (x. 1, 2) предвещают дьявола, которого благочестивый яхвист видел неуклонно растущим до огромной силы на протяжении всей истории Израиля. Зародыш этого врага можно найти в нашей главе о Судьбе; одно из его ранних проявлений указано в уже приведенном отчете о разделе между Иаковом и Исавом, и суеверии, к которому это привело, о призрачном Антагонисте, которому была безвозвратно обещана доля. Из принятого таким образом принципа выросло множество демонов, которых, как считалось, необходимо умилостивить, предлагая им их долю. Разделенная вселенная имела своим аналогом разделенную лояльность в сердце народа. Рост веры в верховенство одного Бога был далек от того, чтобы быть настоящим монотеизмом; на самом деле ни одна примитивная раса не была монотеистической. Во 2-й книге Царств xvii. утверждается как верование евреев, что некоторые ассирийцы, которые были ввезены на их территорию (Самарию), были убиты львами, потому что они не знали «обычая Бога той земли». Спиноза заметил указания, данные в этом и других повествованиях, что евреи верили, что боги, чье поклонение было невыносимым в их собственных границах, были все же приспособлены к другим регионам (Tractatus, ii.). При таком состоянии ума неудивительно, что когда евреи оказывались в тех чужих регионах, они опасались, что боги тех стран могут также использовать львов против тех, кто не знал их обычая, но придерживался поклонения Иегове слишком исключительно.

Среди евреев вырос более духовный класс умов, чье чувство по отношению к окружающему их смешанному поклонению было чувством отвращения; но им было очень трудно поддерживать свое дело. Популярные суеверия были прочно укоренены в том факте, что страшные бедствия поражали человечество, и в том дальнейшем факте, что они не щадили самых благочестивых. Более того, долгое время росло убеждение, что дары и бедствия природы, вместо того чтобы следовать направлению, обещанному патриархами — вознаграждение благочестивых, наказание нечестивых, — распределялись обратным образом. Богач и Лазарь, казалось, имели свои соответствующие доли до того, как был придуман какой-либо будущий рай для их уравнивания — как, впрочем, и естественно, поскольку Богач занимается своим делом, в то время как Лазарь вкладывает свои силы в лоно Авраамово. Из этого опыта пришло наконец требование жизни за гробом, без исправления которой благочестивые начали считать себя самыми несчастными из всех людей. Но прежде чем это небесное будущее стало предметом общей веры, существовали теории, которые подготовили путь для него. Благочестивые считали, что бедствия, поражавшие праведников, были испытаниями Иеговы их верности ему, и что в конце концов такие испытания будут вознаграждены. И когда наблюдение, следуя теории, показывало, что они не были так вознаграждены, говорили, что праведность была нереальной, преданный был наказан за скрытое нечестие. Когда дальнейшее наблюдение доказало, что эта теория тоже была ложной и что благочестие не оплачивалось внешними дарами ни доброму человеку, ни его семье, было найдено решение будущего урегулирования.

Этот простой процесс можно проследить у различных народов и в его различных фазах.

Наиболее впечатляющее представление опыта, при котором примитивная светская теория наград и наказаний погибла, а теория урегулирования за гробом возникла, находится в Книге Иова. Решение, достигнутое здесь — будущая награда в этой жизни — является невозможным для чего-либо, кроме исключительного случая. Но Книга Иова показывает, как прекрасен был бы такой пример, показывая бедствия временными и предназначенными для того, чтобы за ними последовали компенсации, значительно перевешивающие их. Это был колоссальный вопрос — Если человек умрет, будет ли он жить снова? Иегова ответил: «Да» из вихря и поднял Иова из праха. Но для миллионов, которые никогда не поднимались из праха, этот голос был услышан, возвещая их воскресение из испытания, которое вдавило их даже в могилу. Примечательно, что выражение веры Иова в то, что его Защитник появится на земле, стало тем самым текстом Ветхого Завета, который был адаптирован христианами для выражения веры в бессмертие. Иов решительно отрицает эту веру.

Есть надежда для дерева,

Если оно срублено, что оно снова пустит ростки,

И что его нежные ветви не иссякнут;

Хотя его корень мог состариться в земле,

И хотя его ствол мертв на земле,

От запаха воды оно даст почки,

И пустит ветви, как молодое растение.

Но человек умирает и исчезает навсегда!

И все же я знаю, что мой Защитник жив,

И в конце концов встанет на земле;

И хотя с моей кожей это тело истлеет,

И все же во плоти моей я увижу Бога.

Да, я увижу его своим другом;

Мои глаза увидят его уже не как противника;

Ибо об этом томится душа моя внутри меня. 1

Декорации и детали этой драмы таковы, что должны были произвести впечатление на умы древних евреев, выходящее за рамки того, что сейчас возможно для любого существующего народа. Во-первых, местом действия была земля Уц, которую Иеремия (Плач. iv. 21) указывает как часть Эдома, территории, традиционно управляемой великим невидимым Обвинителем Израиля, который наследовал долю Исава, противника их основателя, Иакова. Иов находился в опасных пределах. И все же здесь, где козлы отпущения приносились в жертву, чтобы умилостивить Самаэля, и где в обычных жертвоприношениях какой-то предмет входил в долю дьявола, Иов отказывался оказывать какое-либо почтение Силе Места. Он приносил всесожжения только за себя и своих сыновей, причем они приносились исключительно Иегове. 2 Даже после того, как его дети и его имущество были уничтожены этим великим противником, Иов приносил свою жертву, даже не пропуская соль, которая была восточной печатью нерушимого договора между двумя и которая так особенно напоминала и освящала завет с Иеговой. 3 Среди его двадцати тысяч животных животное Азазеля, козел, даже не названо. Отличием Иова была абсолютная и беспрецедентная единственность верности Иегове.

Эта верность ученика даже во вражеской стране становится предметом своего рода хвастовства Иеговы, когда входит Обвинитель. Откладывая на момент рассмотрение характера и должности этого Сатаны, мы можем заметить здесь, что испытание, которому он бросает вызов, является лишь проверкой искренности верности Иова Иегове. Обвинитель утверждает, что все это дается за полученную ценность. Эти владения отнимаются.

Это лишь каркас вокруг философской поэмы, в которой все теории мира олицетворены в великом совете.

Прежде всего Иов (Страждущий) спрашивает — Почему? Ортодоксия отвечает. (Елифаз был сыном Исава (Самаэля), и его имя здесь означает, что он был Обвинителем в маскировке. Он, «сила Божья», выступает за Закон. Он утверждает, что пути Божьи справедливы, и, следовательно, бедствия подразумевают предыдущий грех.) Елифаз повторяет вопрос, заданный Обвинителем на небесах — «Не был ли страх твой перед Богом твоей надеждой?» И он подвергает Иова испытанию молитвой, на которую тот так долго полагался. Елифаз опирается на откровение; у него было видение; и если его откровение не истинно, он бросает вызов Иову опровергнуть его, призвав Бога ответить ему, или же обеспечив адвокатство кого-либо из небесного воинства. Елифаз говорит, что беда не исходит из праха.

Ответ Иова — человеку и Богу: Укажите на ошибку! Допустим, мои беды — божественные стрелы, что я сделал тебе, о страж человеческий! Я ли морское чудовище — и мы представляем Иова, смотрящего на свои истощенные конечности, — что Всемогущий должен принимать меры предосторожности и посылать шпионов против меня?

Затем следует Вилдад Савхеянин — то есть «спорный», один из потомков Хеттуры (наложницы Авраама), традиционно считавшийся враждебным законной линии Авраама и в более поздний период идентифицированный как турки. Вилдад, скорее с инвективой, чем с аргументами, обвиняет, что дети Иова были убиты за свои грехи, и в остальном делает личное применение теологии Елифаза.

Иов заявляет, что поскольку Бог так совершенен, ни один человек по такому стандарту не мог быть признан праведным; что если бы он мог доказать свою правоту, спор был бы решен более сильной стороной в его пользу; и поэтому, освобожденный от всякого искушения оправдывать себя, он утверждает, что с невинными и виновными обращаются почти одинаково. Если это испытание силы между Богом и им самим, он уступает. Если это вопрос рассуждения, пусть ужасы будут отозваны, и тогда он сможет ответить спокойно. На данный момент, даже если бы он был праведен, он не смеет поднять голову, чтобы заявить об этом, пока жезл на нем.

Софар «дерзкий» говорит. Здесь тоже, вероятно, маскировка: он (говорит LXX) царь минеев, то есть кочевников, и его обозначение «наамитянин», неизвестного значения, имеет подозрительное сходство с Наамой, мифологической женой Самаэля и матерью нескольких дьяволов. Софар циничен. Он смеется над Иовом за то, что тот даже предполагает понятие спора между собой и Богом, чья мудрость и пути неисследимы. Он (Бог) видит беззаконие человека, даже когда кажется, что он не видит. Он глубже ада. Что может сделать человек, кроме как молиться и признать свою греховность?

Но Иов, даже в своей крайности, достаточно здоров духом, чтобы тоже смеяться. Он говорит своим трем «утешителям», что, несомненно, Мудрость умрет вместе с ними. Тем не менее, он слышал подобные замечания раньше, и он не готов отречься от своей совести и здравого смысла на таких основаниях. И теперь, действительно, Иов поднимается до более высокого тона. Он решил, что после того, что с ним случилось, он не заботится, если будет добавлено больше, и бросает вызов вселенной назвать его проступок. Пока его преступление «запечатано в сумке», он имеет право считать его выдумкой. 4

Теманитская ортодоксия шокирована всем этим. Елифаз заявляет, что утверждение Иова о том, что невинные и виновные страдают одинаково, делает страх Божий тщетным делом и обескураживает молитву. «У нас есть старцы и седовласые». (Иов — неолог.) Елифаз рисует человеческую природу в кальвинистских красках.

Вот, (Бог) не доверяет своим служебным духам,

И небеса не чисты в его глазах;

Тем более отвратительный и оскверненный человек,

Который пьет беззаконие как воду!

Мудрые рассказывали, и они получили это от отцов, которым была дана земля и среди которых ни одному чужестранцу не было позволено приносить свои странные доктрины, что бедствие — это знак и наказание за нечестие.

Иов просто говорит, что он достаточно наслушался этого и не находит среди них мудрого человека. Он признает, что такие упреки добавляют к его скорбям. Он предпочел бы бороться с Богом, чем с ними, если бы мог. Но он видит слабое указание божественной милости в удивительной неразумности своих хулителей и их неспособности доказать свою правоту.

Вилдад рисует картину того, что он считает правильным окружением нечестивого человека, и это близко напоминает ситуацию Иова.

Но Иов напоминает ему, что он, Вилдад, не Бог. Это Бог низвел его так низко, но Бог был удовлетворен его плотью. Он еще не высказал никакой жалобы на его поведение; и поэтому он, Иов, верит, что его защитник еще появится, чтобы противостоять его обвинителям — людям, которые так бойки, когда его мучитель молчит. 5

Софар играет на старой струне. Почти так же, как некоторые проповедники бесконечно продолжают свои картины ужасов, которые преследовали смертные одры Вольтера и Пейна, тем более потому, что никто не присутствует, чтобы рассказать факты. Софар рассказывает, как люди, которые казались хорошими, но не были таковыми, были настигнуты аспидами, гадюками и огнями с небес.

Но Иов, с другой стороны, приводит любопытный перечень примеров, когда заведомо нечестивые люди жили в богатстве и веселье. И если говорят, что Бог воздает им через их детей, Иов отрицает справедливость этого. Именно преступник, а не его ребенок, должен это чувствовать. Процветающие и горькие душой в конце концов ложатся в прах, и добрые, и злые; и Иов вполне готов признать, что не понимает этого. Одно он понимает: «Ваши объяснения ложны».

Но Елифаз настаивает на том, чтобы у Иова была догма. Если ортодоксальная догма неверна, предложи что-то взамен! Почему ты страдаешь? Какова твоя теория? Не потому ли, что Бог испугался твоего величия? Должно быть так, как мы говорим, и ты тайно обманывал и обижал людей.

Иов, повторив свое горячее желание встретиться с Богом лицом к лицу, чтобы доказать свою невиновность, говорит, что может лишь заключить, что то, что постигает его и других, есть то, что им «предназначено». Его ужас действительно проистекает из этого: добро и зло, по-видимому, распределяются без учета человеческого поведения. Как тьма сговаривается с убийцей! Если бы Бог был просто человеком, все могло бы быть иначе; но как есть, «что он пожелает, то и делает», и «кто может его остановить?»

Вилдад возвращается к своей догме о порочности. Человек — это «червь», «пресмыкающееся». Иов находит, что для червя Вилдад слишком хорошо знаком с божественными тайнами. Если человек морально так слаб, он должен быть и смиренным в мыслях. Бог духом своим украсил небеса; рука его образовала «извивающегося змея» —

Вот, это лишь края путей его;

Как слаб шепот, который мы слышали о нем!

Но кто может понять гром могущества его?

Иов занимает позицию агностика, и три «утешителя» умолкают. Спор закончился там, где он и должен был закончиться. Затем Иов продолжает с возвышенным красноречием. Человек может потерять все внешнее, но никто, ни человек, ни бог, не может заставить его солгать или отнять у него его честность, или сознание ее. Друзья могут упрекать его, но он видит, что его собственное сердце этого не делает. Это превосходство над нечестивыми он может сохранить. Пересматривая свои аргументы, Иов осторожно говорит, что не утверждает, будто добрые и злые люди равны. Во-первых, когда нечестивый человек в беде, он не может найти опору в своей невиновности. «Может ли он наслаждаться Всемогущим?» Когда такие умирают, их вдовы не оплакивают их. Люди не дружат с угнетателями, когда те приходят в нужду. Люди шипят на них. И с виной в сердце они чувствуют, что их скорби — это стрелы Божьи, посланные в гневе. Поэтому во всех царствах природы, среди ее сил, великолепия и драгоценностей, человек не может найти мудрость, которая возвышает его над несчастьем, а только в своей внутренней верности Высшему и свободе от морального зла.

Затем входит пятый персонаж, Елиуй, чей план — выступить посредником между старой догмой и новой агностической философией. Он — рационализированная ортодоксия. Имя Елиуя намекает на его двусмысленность; оно, кажется, означает того, чей «Бог есть Он», и он происходит из племени Вуз, чье еврейское значение почти можно было бы представить тем английским словом, которое с добавлением «z» лучше всего передало бы пустоту его замечаний. Вуз был сыном Милки, Луны, и его потомок вполне справедливо унаследовал свое теологическое «лунное сияние» того рода, который Карлейль так хорошо описал в своем рассказе о колериджианской казуистике. Елиуй намерен быть справедливым к обеим сторонам! Елиуй видит долю истины в обеих сторонах! Эклектичный Елиуй! Иов совершенно прав, полагая, что не сделал ничего, чтобы заслужить свои страдания, но он не знал, какие сети расставлены вокруг него и как он мог бы совершить что-то злое, если бы не его страдания. Более того, Бог время от времени разоряет людей просто чтобы показать, как он может поднять их снова. Иову следовало принять это как должное, а затем выразить это в старой униженной фразеологии, сказав: «Я получил наказание; я больше не буду грешить! Чего я не вижу, тому научи ты меня!» (Поистине елиуианский или «презренный» ответ на разумные слова Иова: «Почему свет дан человеку, чей путь сокрыт?» Зачем применять жезл, который просвещает относительно гнева, но не его причины или пути исправления?) На самом деле казуистичный Елиуй не проливает никакого света на ситуацию. Он просто подавляет его метафорами и общими фразами о божественной справедливости и милосердии, призванными скрыть это новое и опасное решение, которое обнаружил Иов, — а именно, что старые догматические теории зла были опровергнуты опытом и что хороший человек среди скорби должен признать свое невежество, но никогда не позволять ужасу вырвать из него голос вины или попытку умилостивить божественный гнев.

Когда Иегова появляется на сцене, отвечая Иову из бури, тон его полон гнева, но все высказывание — лишь усиление того, что сказал Иов: то, что мы видим и от чего страдаем, — лишь края Целого, которое мы не можем понять. Величие и чудо вселенной, воспетое в этом голосе из бури, должны были привести к жалкому и бессильному выводу: Иов «гнушается собой» и «раскаивается в прахе и пепле». Условный Цербер должен получить свою подачку. Но тем не менее великое сердце этой поэмы открывает душу, которая не была поколеблена или разделена в процветании или невзгодах. Всесожжение его дней процветания, символ поклонения, которое отказывалось включать предполагаемые силы зла, было предписано утешителям Иова. Они должны склониться перед ним как перед тем, кто ближе к Богу, чем они. И в своей высокой философии Иов нашел то, что символизируют три дочери, родившиеся у него: Иемима (Голубка, голос возвращающейся Весны); Кассия (Кассия, сладкое благовоние); Керенгаппух (рог прекрасного цвета, или украшение).

С еврейской точки зрения этот триумф Иова представлял собой чудовищную ересь. Идея о том, что несчастья могут постичь человека без всякой связи с его поведением и, следовательно, на них нельзя повлиять обычными обрядами и жертвоприношениями, губительна для священства. Если зло в одном случае можно отнести к тому, что происходит далеко среди богов в недрах вселенной, и к какой-то цели, выходящей за пределы понимания всех мудрецов, то это можно отнести ко всем случаям, и хотя к всесожжениям можно прибегать формально, они должны прекратиться, когда будет доказано их бессилие. Поэтому раввины приняли сторону утешителей Иова. Они придумали легенду, что Иов был великим магом в Египте и был одним из тех, чье колдовство так долго препятствовало исходу Израиля. Позже он обратился, но намекают, что его раннее нечестие требовало возмездия, которое он понес. Его имя было для них «тревожащий встревоженный».

Еретической также была теория, что человек может обойтись без ангелопоклонства или поклонения демонам. Иов в своем единстве служения, боящийся только Бога, бросающий вызов серафимам и херувимам, от Самаэля и ниже, был опасной фигурой. Священники не получали никакой части всесожжения. Жертва за грех имела почти роскошное значение. Отсюда раввинистическая теория, уже отмеченная, что именно из-за пренебрежения этими искуплениями Богу Греха морально безупречный Иов попал под власть своих бедствий.

Но по тем же самым причинам история Иова стала для более духовного класса умов представительной для подлинного, в отличие от номинального, монотеизма и благочестия чистого, неразделенного сердца. Ее смысл настолько человечен, что нет необходимости обсуждать вопрос о ее связи с историей Харишчандры или о том, был ли ее акцент перенят от легенд о Зороастре и Будде, которые прошли невредимыми через испытания Аримана и Мары, или наоборот. Она повторялась во встречах младенца Христа с Иродом и взрослого Христа с Сатаной. Она повторялась в непоколебимой верности терпеливой Гризельды своему мужу. Это действительно героическая тема многих народов и эпох, и она повсюду указывает на период, когда добродетели выносливости и терпения поднялись, чтобы противостоять агониям, которые страх и слабость пытались умилостивить, — когда человек впервые научился страдать и быть сильным.

1 Перевод Нойеса.

2 Эйзенменгер, Entd. Jud. i. 836.

3 Иов i. 22, буквальный перевод которого: «Во всем этом Иов не согрешил и не дал Богу несоленого». Этот перевод я впервые услышал от доктора А. П. Пибоди, бывшего президента Гарвардского университета, от которого у меня есть записка, где он говорит: «Слово, которое я перевел как «дал», уместно для жертвоприношения. Слово, которое я перевел как «несоленого», означает именно это буквально; и в Иов vi. 6 оно переведено как «безвкусный». Оно может, и иногда обозначает глупость, через не самую неестественную метафору; но в этом смысле слово «дал» — слово для подношения — неуместно». Уолтонус (Bib. Polyg.) переводит «nec dedit insulsum Deo»; если бы он перевел תִּפְלָה как insalsum, это было бы точно. Ужас, с которым демоны и дьяволы, как предполагается, относятся к соли, отмечен на стр. 288.

4 Гезениус так понимает стих 17 главы xiv.

5 Часто неправильно понимаемый и неверно переведенный отрывок, xix. 25–27 (уже процитированный), безусловно, относится к широко распространенному убеждению, что, как против каждого человека был Обвиняющий Дух, так для каждого был Оправдывающий Дух. Эти двое стояли соответственно справа и слева от весов, на которых добрые и злые дела каждой души взвешивались друг против друга, каждый пытаясь сделать свою сторону как можно тяжелее. Но поскольку обвинения против него выдвигаются живыми людьми и на земле, Иов не готов считать небесное оправдание после смерти достаточным.

Глава XV.

Сатана.

Государственные обвинители — Сатана как Обвинитель — Английский дьяволопоклонник — Обращение через ужас — Сатана в Ветхом Завете — Суд над Иисусом Навином — Посылающий бедствия — Сатана и Змей — Портрет Сатаны — Козел отпущения христианства — Католическое «Видение ада» — Союзник священства.

В Сатане из Книги Иова нет ничего, что указывало бы на него как на дьявольского персонажа. Он появляется как респектабельная и могущественная фигура среди сынов Божьих, которые предстают перед Иеговой, и его должность — должность государственного обвинителя. Он ходит по земле, исполняя свои обязанности. Он получил аттестаты от А. Шультенса, Гердера, Эйхорна, Дате, Илгена, которые предложили новое слово для Сатаны в прологе Иова, что сделало бы его верным, но слишком подозрительным слугой Бога.

Таким его действительно считали изначально; но легко понять, как должно было начаться принижение такой фигуры. В Англии часто раздаются требования о создании должности государственных обвинителей; однако, несомненно, есть веские основания для колебаний, которые испытывают судебные руководители, советуя такой шаг. Опыт стран, в которых существуют прокуроры, не доказывает, что этот институт приносит только пользу. Не в человеческой природе для официального лица не извлекать максимум из порученной ему обязанности, и тенденция состоит в том, чтобы поставить интересы, которые он специально представляет, выше интересов самого правосудия. Побежденный обвинитель чувствует определенное клеймо на своей репутации, как и побежденный адвокат, и сомнительно, безопасно ли, чтобы слава любого человека хоть в малейшей степени отождествлялась с личным успехом там, где правосудие пытается найти истинный баланс. Недавние действия некоторых адвокатов в Англии и Америке, нанятых Обществами по борьбе с пороком, поразительно иллюстрируют упомянутые здесь опасности. Необходимость того, чтобы такие оплачиваемые социальные детективы постоянно выставляли себя перед обществом как очистители, побуждает их создавать нереальные дела там, где реальные нелегко обнаружить. Таким образом, они становятся Обвинителями, и отсюда легко сделать шаг к тому, чтобы стать Клеветниками; и не очень трудно сделать шаг, который может превратить их в подстрекателей пороков, которые они якобы подавляют.

Первые изображения Сатаны показывают его держащим в руке весы; но последние показывают, как он хитро пытается рукой или ногой надавить на ту сторону весов, на которой злые дела души взвешиваются против добрых. Нам не нужно пытаться проследить археологически это снижение статуса обвинителя, через растущее рвение в его должности, через стадии Обвинителя, Противника, Палача и, наконец, Соперника законного Правления и искусителя его подданных. Процесс прост и знаком. У меня перед глазами маленькая двухпенсовая книжка, которая, как говорят, имеет огромный тираж, где можно проследить всю ментальную эволюцию Сатаны. Древний дьяволопоклонник, который вновь появился с такой силой в Англии, говорит нам, что он был предполагаемым сыном фермера, которому приходилось содержать жену и одиннадцать детей на 7–9 шиллингов в неделю и который на короткое время отправлял его в школу. «Моя учительница упрекнула меня за что-то неправильное, сказав, что Бог Всемогущий замечает детские грехи. Это долго не выходило у меня из головы; и кто этот Бог Всемогущий, я не мог предположить; и как он мог знать мои грехи, не спрашивая мою мать, я не мог понять. В то время в городе был человек по имени Годфри, акцизный чиновник, человек со строгим и суровым лицом, которого я заметил из-за того, что у него была палка, покрытая цифрами, и чернильница, висящая на петлице его пальто. Я вообразил, что этот человек нанят Богом Всемогущим, чтобы замечать и вести учет детских грехов; и однажды я пробрался в здание рынка и очень внимательно наблюдал за ним, и обнаружил, что он всегда спешит, так быстро он ходил; и я подумал, что ему нужно спешить, так как у него должно быть много дел, чтобы узнать все грехи детей!» Этот ужас заставил маленького Хантингтона молиться. «Я обнаружил, что наказание за грех должно быть наложено после смерти, поэтому я ненавидел кладбище и прошел бы любое расстояние в обход, чем тащить свою виновную совесть через это заколдованное место».

Ребенок — отец человека. Когда Хантингтон вырос, он стал записывать для тысяч, которые слушали его как пророка, свои многочисленные встречи с дьяволом. Сатана, в которого он верит, — точная копия строгого, сурового акцизного чиновника, которого он считал служащим Бога. Однажды он пишет: «Сатана начал яростно искушать меня, что Бога нет, но я рассуждал против этой веры, исходя из собственного опыта его ужасного гнева, говоря: как я могу верить этому внушению, когда (Божий) гнев уже открыт в моем сердце, и каждое проклятие в его книге направлено на мою голову». (Это кажется его единственным доказательством существования Бога — его гнев!) «Дьявол ответил, что Библия ложна и написана хитрыми людьми, чтобы сбивать с толку и обманывать людей. «Бога нет», — сказал противник, — «и Библия не истинна». ... Я спросил: «Кто тогда создал мир?» Он ответил: «Я, и я создал людей тоже». Сатана, заметив, что моя рациональность почти исчезла, последовал за мной с другим искушением; что, поскольку Бога нет, я должен вернуться к его работе, иначе, когда он приведет меня в ад, он накажет меня больше, чем всех остальных. Я закричал: «О, что со мной будет! что со мной будет!» Он ответил, что спасения нет, кроме как молиться ему; и что он проявит ко мне некоторую снисходительность, когда заберет меня в ад. Я пошел и сел в своем сарае, колеблясь между двумя мнениями; должен ли я просить Сатану или должен продолжать молиться Богу, пока не смогу выяснить последствия. Пока я думал о том, чтобы преклонить колени перед таким проклятым существом, как Сатана, необычайный страх Божий возник в моем сердце, чтобы удержать меня от этого».

Другими словами, мистер Хантингтон колебался между прошениями «Добрый Господь! Добрый Дьявол!» Вопрос о том, было ли более морально, более свято поклоняться одному, чем другому, не приходил ему в голову. Он только рассматривает, кто сильнее — кто может причинить ему больше вреда — кого, следовательно, больше бояться; и когда Сатана почти убедил его в свою пользу, он переключается на Бога. Почему? Не из-за какого-то превосходства в доброте со стороны Бога. Он говорит: «Необычайный страх Божий возник в моем сердце». Больший ужас победил; то есть из двух демонов он уступил более сильному. Такой опыт, хотя и принадлежит человеку, живущему в наше время, представляет собой фазу в развитии отношений между Богом и Сатаной, которая показалась бы примитивной ассирийцу две тысячи лет назад. Этический антагонизм между ними тогда ощущался гораздо яснее. Но этот кусочек современного суеверия может представить нам период, когда Сатана, из Немезиды или карающего агента божественного закона, стал простым личным соперником своего начальника.

Сатана среди евреев был сначала общим термином для противника, лежащего в засаде. Вероятно, именно скрытое внушение в корне этого еврейского слова помогло его выбору в качестве имени для невидимых враждебных сил, когда их стали особенно выделять. Но изначально слово не означало никакой особой личности, тем более никакого антагониста Иеговы. Так мы читаем: «И воспылал гнев Божий за то, что он (Валаам) пошел; и Ангел Господень стал на дороге как Сатана против него... И ослица увидела Ангела Господня, стоящего на дороге с обнаженным мечом в руке». Глаза Валаама вскоре открываются, и ангел говорит: «Я вышел, чтобы быть Сатаной для тебя, потому что путь твой извращен предо мною». Филистимляне боятся брать Давида с собой на битву, чтобы он не оказался для них Сатаной, то есть тайным врагом или предателем. Давид называл тех, кто хотел предать смерти Семея, Сатанами; но в этом случае эпитет был бы более применим к нему самому за то, что он притворялся, будто защищает честного человека, для убийства которого он вероломно подготовил почву.

То, что это слово популярно использовалось для обозначения противника, отличного от зла, видно из слов Соломона: «Нет ни Сатаны, ни зла, случающегося». Тем не менее, именно в связи с Соломоном мы можем отметить появление некоторых материалов для мифологии, которая впоследствии облекла имя Сатаны. Сказано, что в гневе на его идолопоклонство «Господь воздвиг Сатану против Соломона, Адада Едомлянина: он был из царского рода в Едоме». Адад, «Острый», носил имя, следующее за именем самого Исава по красноте своего гнева, и, как мы видели в предыдущей главе, Едом был для евреев землей «пугал». «Другим Сатаной», которого Господь «воздвиг», был Опустошитель, князь Резон, основатель Дамасского царства, о котором сказано: «он был Сатаной для Израиля во все дни Соломона». Человеческие характеристики предполагаемых «Бичей Божьих» легко исчезают. Имя, которое традиционно связывается с бедствиями, чьи агенты были «воздвигнуты» Всемогущим, не получает славы своих опустошений. Слово «Сатана», дважды использованное в этой главе относительно падения Соломона, вероятно, сделало здесь долгий шаг к четкой персонификации как выдающегося национального врага, хотя нет никакого намека на силу, осмеливающуюся противостоять воле Иеговы. И, действительно, такого намека нет нигде в «канонических» книгах Ветхого Завета. Автор Псалма 108, проклиная своих противников, говорит: «Поставь над ним нечестивого; и пусть Сатана станет одесную его. Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех». В этом есть указание на особого Сатану, но предполагается, что он является агентом Иеговы. В перечне проклятий, призываемых Господом, мы находим зло, которое впоследствии, как предполагалось, исходило только от Сатаны. Единственный случай в Ветхом Завете, в котором есть хотя бы слабый намек на враждебность по отношению к Сатане со стороны Иеговы, находится у Захарии. Здесь мы находим следующие замечательные слова: «И показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Иеговы, и Сатану, стоящего одесную его, чтобы противостоять ему. И сказал Иегова Сатане: Иегова да запретит тебе, о Сатана; даже Иегова, избравший Иерусалим, да запретит тебе: не головня ли он, исторгнутая из огня? Иисус же был одет в запятнанные одежды и стоял перед Ангелом. И он отвечал и сказал стоявшим перед ним: Снимите с него запятнанные одежды. И сказал ему: Вот, я снял с тебя вину твою и облекаю тебя в одежды праздничные». Во всем этом нет ничего, что указывало бы на общий антагонизм между Иеговой и Сатаной, а скорее наоборот.

Здесь мы имеем довольно ясное исследование и набросок того судебного процесса над душой, ради которого главным образом была изобретена догма о воскресении после смерти. Доктрина будущих наград и наказаний — не та, которую священство изобрело бы или о которой заботилось бы, пока они обладали неограниченной властью применять их в этой жизни. Именно тогда, когда чуждая сила вмешивается, чтобы заменить священство — Галлион, слишком безразличный к тому, соблюдаются ли церемониальные законы, чтобы позволить полное применение земных жестокостей, — священнику требуется трибунал за гробом, чтобы привести в исполнение свой приговор. В этой картине Захарии мы имеем этот невидимый Небесный Суд. Ангел Суда на своем месте. Ангел Обвинения присутствует, чтобы вести обвинение. Бедный запятнанный несчастный предстает для суда. Какого адвоката он может призвать? Где Михаил, особый адвокат Израиля? Он не узнает ни одного из своих клиентов в этом бедном Иисусе в лохмотьях. Но вот! внезапно появляется сам Иегова; упрекает своего собственного уполномоченного Обвинителя; объявляет Иисуса головней, исторгнутой из огня (Тофета); приказывает сменить одежду и, прощая его прегрешения, берет его на свою службу. Но во всем этом нет ничего, что показывало бы общий антагонизм между Иеговой и Сатаной, а скорее наоборот.