«Eclectic Magazine of Foreign Literature, Science, and Art, February 1885»

На посту губернатора Нью-Йорка г-н Кливленд проявил себя таким же, каким был на посту мэра Буффало: предельно честным, неутомимым, простым в личных вкусах и привычках, презирающим глупую пышность и мелкий парад официальной важности, к которым слишком многие государственные служащие Соединенных Штатов позволили себя склонить во время правления короля Маммоны в Вашингтоне. У него вошло в привычку каждое утро пешком приходить из губернаторского особняка в кабинеты губернатора в Капитолии в Олбани и проводить там день в непрерывных занятиях, но всегда оставаясь доступным для тех, у кого была реальная необходимость его видеть. Будет полезно снова увидеть президентскую власть, отправляемую в такой непритязательной манере. Г-на Кливленда можно назвать представителем «Молодой демократии», поскольку он войдет в Белый дом холостяком, как и последний президент-демократ г-н Бьюкенен, но молодым холостяком, фактически самым молодым из всех избранных президентов. В своей верности традициям Джефферсона, который приехал в Капитолий верхом на лошади, чтобы принять присягу, «привязал лошадь к столбу», принес клятву и занялся своими делами, г-н Кливленд будет поддержан новым вице-президентом — экс-губернатором Индианы Хендриксом, который представляет стойких и опытных лидеров демократов, вынесших на своих плечах основную тяжесть напряженной политической борьбы последней четверти века с непоколебимым мужеством и выдающимися способностями. Будучи членом Конгресса, сенатором Соединенных Штатов, губернатором великого западного штата Индиана и кандидатом в вице-президенты от демократов в одном списке с губернатором Тилденом в 1876 году, г-н Хендрикс связал свое имя с лучшими традициями и завоевал всеобщее доверие своей партии. 6 февраля 1869 года в Сенат в рамках законодательства о «Реконструкции» 1868 года была внесена так называемая «параллельная резолюция» (которая может быть принята без согласия президента), предписывающая председателю Сената особым образом обращаться с голосами Джорджии как «штата, недавно находившегося в состоянии мятежа» и позволять учитывать этот голос выборщиков только в том случае, если его подсчет или отказ от подсчета не повлияет на решение об исходе выборов в пользу того или иного кандидата. Кандидатами были генерал Грант и губернатор Нью-Йорка Сеймур. Г-н Хендрикс, тогда сенатор от Индианы, с памятной силой и убежденностью отстаивал право Джорджии на ее надлежащий и безусловный голос на выборах. Лишь один сенатор-республиканец проголосовал против «параллельной резолюции», и этот сенатор, г-н Трамбулл из Иллинойса, сейчас является признанным лидером Демократической партии в штате, который дал Авраама Линкольна для президентства. На вторых выборах Гранта — после того как Хорас Грили скончался сразу после выбора выборщиков — большинство голосов, поданных против генерала Гранта, было отдано за г-на Хендрикса; а на Демократической конвенции 1876 года г-н Хендрикс, который был вторым выбором большинства конвенции после губернатора Тилдена, в конечном итоге был выдвинут, почти против своей воли, на пост вице-президента. Это человек с приятной внешностью и достойными манерами, который будет с умением и тактом председательствовать в той верхней палате национального законодательного органа, которая стоит как крепость местного самоуправления и прав штатов, основанная на идеальном избирательном округе суверенитета штатов и поставленная более надежно вне досягаемости порывов народных страстей, чем наследственный принцип в Европе.

Первой обязанностью избранного президента будет подбор членов его кабинета. Согласно американской системе, эти должностные лица не заседают в Конгрессе и, за исключением министра финансов, являются просто агентами исполнительной власти. Но принято выбирать их из числа наиболее видных и влиятельных людей партии, учитывая партийное влияние в различных частях страны. Перечислить имена людей, любого из которых общественное мнение в Соединенных Штатах приняло бы как подходящего министра кабинета нового президента, означало бы фактически перекличку демократических сенаторов, которых сейчас тридцать шесть из семидесяти шести членов Сената, и демократических председателей комитетов в Палате представителей, которая в новом составе будет демократической большинством в тридцать-сорок голосов. Имена г-на Байарда из Делавэра, ведущего кандидата после губернатора Кливленда в Чикаго; г-на Турмана из Огайо, долгое время бывшего ведущим демократическим «юридическим лордом» Сената (наряду с сенатором Эдмундсом как республиканским) и автором закона, налагающего на крупные тихоокеанские железнодорожные корпорации обязательства перед правительством, которые демократической исполнительной власти еще только предстоит привести в исполнение; генерала Макклеллана; г-на Пендлтона из Огайо, которому страна главным образом обязана той мерой разумной реформы государственной службы, которой она пользуется; г-на Макдональда из Индианы, г-на Ламара из Миссисипи, г-на Хьюитта и г-на Кернана из Нью-Йорка, г-на Гарланда из Арканзаса, г-на Бека из Кентукки, г-на Палмера из Иллинойса — все они уже обсуждались в открытых партийных советах, и разумные американцы всех взглядов признают, что кабинет, сформированный из таких материалов, заслужил бы и получил всеобщее доверие. Есть много других активных и опытных партийных деятелей, которых было бы затруднительно заменить в той или иной палате Конгресса, но не стоит опасаться, что новый президент будет в затруднении найти способных советников, чтобы помочь ему в выполнении его великого доверия.

Политика новой администрации заложена и обозначена в традициях партии. В наших внешних сношениях Соединенные Штаты при президенте-демократе не будут просить у Европы ничего, кроме сердечного соблюдения договоров, расширения торговых отношений на справедливых условиях, полного признания общепринятых норм международного права, тщательного ограждения повсюду лиц и собственности американских граждан от ненужных притеснений со стороны произвольной власти. Можно ожидать, что Государственный департамент при президенте Кливленде будет управляться не в развязной и спекулятивной манере, которую республиканские сторонники г-на Блейна превозносили во время последней предвыборной кампании как блестящую и предприимчивую, а в самоуважающемся, сдержанном и достойном духе, который контролировал наши внешние сношения при экс-губернаторе Марси из Нью-Йорка тридцать лет назад и который так почетно отличал управление тем же департаментом при экс-губернаторе Фише из Нью-Йорка от управления прочими высокопоставленными государственными чиновниками во времена президента Гранта.

На Министерство финансов ляжет ответственность за мудрое и твердое решение важнейшего внутреннего вопроса, присущего возобновлению исполнительной власти партией Конституции. Это вряд ли можно изложить более авторитетно, чем это сделал две недели назад избранный вице-президент г-н Хендрикс в речи, произнесенной им перед народом в Индианаполисе после выборов:

Лозунгом партии в этой борьбе, как и в борьбе восьмилетней давности, была реформа — исполнительная, административная и налоговая реформа; честное толкование законов и честное их исполнение. Собираемый сейчас доход превышает потребности экономного управления на 85 000 000 долларов. В связи с этим демократы говорят: «Пусть будет налоговая реформа; пусть эта реформа состоит отчасти в снижении налогообложения». Разве не очевидно каждому человеку, что здесь необходима реформа? Демократическая партия в этом году предстала перед страной с ясным и прямым заявлением о реформе, которую она намерена осуществить. В национальной платформе они заявили, что реформа будет. Во-первых, налогообложение не должно превышать потребностей экономно управляемого правительства; во-вторых, налогообложение должно быть только для общественных целей, а не для частной выгоды или преимущества; в-третьих, при корректировке следует проявлять осторожность, чтобы не навредить ни труду, ни капиталу; и в-четвертых, налогообложение должно быть самым тяжелым на предметы роскоши и самым легким на предметы первой необходимости.

Уже четверть века «Партия протекционизма и монополии» настойчиво преступает пределы, установленные федеральной власти Конституцией, и использует доходы труда и капитала в виде чрезмерных налогов для удобрения и откорма частных предприятий.

Этому должен быть положен конец. И когда это прекратится, производители Англии и Европы могут приготовиться к встрече с конкурирующим экспортом Соединенных Штатов на всех тех мировых рынках, с которых американский экспорт был исключен американским законодательством с тех пор, как виги-республиканцы в 1861 году наложили свою руку на нашу фискальную политику. Это не может прекратиться слишком рано. Официальные отчеты об экспорте Соединенных Штатов показывают, что в течение финансового года, закончившегося 30 июня 1884 года, стоимость экспорта отечественных товаров из Соединенных Штатов во все части света упала на 79 258 780 долларов по сравнению с экспортом за год, закончившийся 30 июня 1883 года. Наш экспорт оборудования упал почти на миллион долларов; общих изделий из железа и стали — более чем на миллион с четвертью долларов. В 1883-4 году было сожжено немало пороха, но стоимость нашего экспорта упала на четверть миллиона долларов. Стоимость нашего экспорта льна и пеньки упала с 547 111 долларов в 1882-3 году до 67 725 долларов в 1883-4 году; наш экспорт сельскохозяйственных орудий за последний год снизился более чем на миллион долларов в стоимостном выражении; наш экспорт хлопчатобумажных изделий, окрашенных и неокрашенных, — более чем на двенадцать сотен тысяч долларов. Ясно, что протекционизм не развивает промышленность Соединенных Штатов. Он «защищает» производителей (что совсем другое дело) против потребителей Соединенных Штатов и за их счет, и подтверждает утверждение герцога Сомерсета, что «ни в одной стране власть капитала не проявлялась более вызывающе», чем в Соединенных Штатах. Если бы у наших иностранных друзей-производителей были деньги, чтобы тратить их на американскую политику, им было бы лучше бросить их в один котел с пожертвованиями двухсот миллионеров г-на Блейна!

Александр Гамильтон, федералистский министр финансов при Вашингтоне, был первым апостолом протекционизма в Америке, но, подходя к этому вопросу, он «ступал осторожно», как Агаг. Американцы 1789 года установили абсолютную свободную торговлю между всеми суверенными штатами новой Республики; более того, во время мирных переговоров в Версале в 1783 году американские уполномоченные предложили Великобритании абсолютную свободную торговлю между новыми штатами «и всеми частями британских владений, за исключением прав британских чартерных компаний». Дэвид Хартли, философский писатель о «Человеке», один из британских уполномоченных, имел достаточно мудрости, чтобы увидеть огромное значение этого предложения, и призывал британское правительство принять его. Лорд Шелберн, я полагаю, был с ним согласен. Но король категорически отказался рассматривать предложение, которое, если бы оно было принято, должно было изменить весь последующий ход истории двух стран.

Вплоть до 1809 года в Соединенных Штатах не взимались импортные пошлины, кроме как исключительно в целях получения дохода. Высокие ставки пошлин были введены в 1816 году после войны 1812 года не для «защиты», а для того, чтобы справиться с требованиями опаснейшей финансовой ситуации. В 1824 году Генри Клей при поддержке Новой Англии и средних штатов провел тариф для «защиты американской промышленности». За этим последовал тариф 1828 года, известный как «Билль об мерзостях». Но демократическое сознание страны ясно видело, что, поскольку право взимать протекционистские налоги должно быть производным от права на получение дохода, оно по необходимости является побочным, и поскольку побочное не может выходить за пределы того, к чему оно относится, Конгресс не может конституционно взимать пошлины открыто ради защиты; и Демократическая партия с тех пор никогда не отступала и никогда не сможет отступить от этой доктрины в своих партийных действиях. В 1833 году при президенте Джексоне «протекционизм» пал вместе с нуллификацией. В 1846 году при президенте Полке был разработан либеральный демократический тариф министра Уокера, при котором наш экспорт увеличился с 99 299 766 долларов в 1845 году до 196 689 718 долларов в 1851 году, а наш чистый импорт — со 101 907 734 до 194 526 639 долларов. В 1856 году при демократическом правлении наш чистый импорт составлял 298 261 364 доллара в золотом исчислении, а экспорт — 310 586 330 долларов. В том же году Демократическая конвенция заявила: «Пришло время народу Соединенных Штатов объявить себя в пользу прогрессивной свободной торговли во всем мире». При республиканском протекционизме, несмотря на рост населения, наш чистый импорт упал с 572 080 919 долларов в 1874 году до 455 407 836 долларов в 1876 году, а экспорт — с 704 463 120 долларов (смешанные значения, золото и обесцененная валюта) до 655 463 969 долларов; и в 1876 году Демократическая конвенция заявила: «Мы требуем, чтобы все таможенное налогообложение было только для получения дохода». Конечно, торговлю никогда нельзя назвать свободной, за исключением случаев, когда, как во внутренней торговле Соединенных Штатов, на торговлю не налагается налог; и поэтому, пока доход собирается за счет пошлин, абсурдно, как сказал сенатор Шерман при обсуждении вопроса о тарифах в 1867 году, говорить о «тарифе свободной торговли». Но нельзя отрицать, что при демократическом доходном тарифе 1846 года сейчас легко можно было бы собрать доход не менее 140 000 000 долларов, и сенатор Шерман в речи, на которую я ссылаюсь, признал, что «человеческий разум не смог бы составить тариф», который приносил бы такую сумму, «не защищая в достаточной мере нашу отечественную промышленность». Если это происходит как побочный эффект при сборе такого дохода, американским производителям будет полезно быть благодарными за это. Если бы монополистам удалось посадить г-на Блейна в Белый дом, чтобы еще на четыре года сорвать законодательную реформу тарифного налогообложения, их постигло бы худшее. Ибо бесспорно, что дух сопротивления протекционистским монополиям движется по стране, и особенно через этот питомник империи, великий Северо-Запад, которому недолго осталось отказывать. Демократическая конвенция в Чикаго мудро приняла это к сведению, когда сделала г-на Виласа из Висконсина, одного из самых красноречивых и популярных северо-западных демократов, постоянным председателем органа; и г-н Вилас изложил цели и убеждения Северо-Запада с прямотой речи:

Тариф (говорит он) — это форма рабства, не менее ненавистная оттого, что кнут не выставлен напоказ. Ни один свободный народ не может и не будет терпеть это. Есть только один путь. План протекционистского грабежа должен быть полностью искоренен из каждого закона о налогообложении. С непоколебимой стойкостью, но умеренно, без разрушительной поспешности или насилия, твердое требование свободы должно настойчиво продвигаться до тех пор, пока каждый доллар, взимаемый от имени правительства, не будет поступать в Казначейство, а огромные миллионы, ныне вымогаемые для класса, не останутся в карманах людей, которые зарабатывают эти деньги. Решительно защищая священные права собственности, мы должны быть решительны в исправлении вопиющих несправедливостей собственности.

Это сильные слова. Но они — лишь эхо из страны Великих озер 1884 года либеральных принципов, воплощенных Джефферсоном в Декларации независимости в 1776 году и санкционированных Конституцией Соединенных Штатов в 1789 году. Эти принципы — жизнь Демократической партии. Демократической партии можно противостоять, только противостоя этим принципам. Ее можно сокрушить, только сокрушив их; и именно их неистребимая жизнеспособность гарантирует постоянство нашего нерасторжимого Союза неразрушимых штатов. — Nineteenth Century.

РОНСАР: О ВЫБОРЕ ЕГО ГРОБНИЦЫ.

«Antres, et vous fontaines.»

АВТОР: Дж. П. М.

Ye caverns, and ye founts That from these rocky mounts Well forth, and fall below With glassy flow;

Ye forests, and ye waves Whose stream these meadows laves; Ye banks and copses gay, Hear ye my lay.

When Heaven and my last sun Shall tell my race is run, Snatched from the dwelling bright Of common light;

No marble chiselled be, That boastfulness may see A grander pomp illume My lowly tomb.

But may, in marble’s stead, Some tree with shading head Uplift its leafy screen, For ever green.

And from me, grant, O Earth! An ivy plant its birth, In close embraces bound My body round:

And may enwreathing vine To deck my tomb entwine, That all around be made A trellised shade.

Thither shall swains, each year, On my feast-day draw near, With lowing herds in view,— A rustic crew;

Who, hailing first the light With Eucharistic rite, Addressing thus the Isle,[5] Shall sing, the while:—

“How splendid is thy fame, O tomb, to own the name Of one, who fills with verse The Universe!

“Who never burned with fire Of envious desire For glorious Fate affords To mighty lords;

“Nor ever taught the use Of love-compelling juice; Nor ancient magic art Did e’er impart;

“But gave our meads to see The Sister Graces three Dance o’er the swarded plains To his sweet strains.

“Because he made his lyre Such soft accords respire, As filled us and our place With his own grace.

“May gentle manna fall, For ever, on his pall; And dews, exhaled in May, At close of day.

“Be turf, and murmuring wave, The fence around his grave: Wave, ever flowing seen— Turf, ever green.

“And we, whose hearts so well His noble fame can tell, As unto Pan, will bear Honors, each year.”

So will that choir strike up; Pouring from many a cup A lamb’s devoted blood, With milky flood,

O’er me, who then shall be Of that High City free, Where happy souls possess Their blissfulness.

Hail hurtles not, nor there Fall snow, in that mild air; Nor thunder-stroke o’erwhelms Those hallowed realms:

But evermore is seen To reign, unfading green; And, ever blossoming, The lovely Spring.

Nor there do they endure The lusts that kings allure Their ruined neighbors’ State To dominate:

Like brothers they abide; And, though on earth they died, Pursue the tasks they set While living yet.

There, there, Alcæus’ lyre I’ll hear, of wrathful fire; And Sappho’s chords, which fall Sweeter than all.

How those blest souls, whose ear Shall strains so chanted hear, In gladness must abound At that sweet sound;

When Sisyphus the shock Forgetteth, of his rock; And Tantalus by thirst Is no more curst!

The sole delicious Lyre Fulfils the heart’s desire; And charms, with joy intense, The listening sense. —Blackwood’s Magazine.

ВЮРЦБУРГ И ВЕНА: ЗАПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА.

АВТОР: ЭМИЛЬ ДЕ ЛАВЕЛЕ.

II.

Я прибываю в Вену в 10 часов и останавливаюсь в отеле «Мюнш», очень старом и, на мой взгляд, гораздо более предпочтительном, чем те гигантские и роскошные заведения на Ринге, где ты — просто номер. Я нахожу ожидающее меня письмо от барона де Неймана, моего коллеги из Венского университета и члена Института международного права. Он сообщает мне, что министр Тааффе будет ждать меня в 11 часов, а министр иностранных дел, г-н де Кальноки, в 3 часа дня. Всегда полезно знакомиться с министрами, посещая зарубежные страны. Это средство получить ключ к дверям, которые обычно закрыты, проконсультироваться с документами, иначе недоступными, и выбраться из тюрьмы, если по ошибке вас однажды туда бросят.

Министерство внутренних дел — это мрачного вида дворец, расположенный на Юденплац, темной и узкой улице в старой Вене; апартаменты просторные, правильные, но пустые; мебель строгая, простая, но в чистом стиле восемнадцатого века. Это напоминает жилище древней семьи, которая должна жить экономно, чтобы не погрязнуть в долгах. Как это отличается от правительственных учреждений в Париже, где роскошь проявляется повсюду в позолоченных панелях, лионском бархате, расписных потолках и великолепных лестницах — как, например, в Министерстве финансов и Министерстве иностранных дел. Я предпочитаю простоту официальных зданий Вены и Берлина. Государство не должно подавать пример расточительности. Граф Тааффе в вечернем костюме, так как он собирается на конференцию с императором. Тем не менее он очень любезно принимает мое рекомендательное письмо от одного из своих кузенов, а также маленькую записку, которую я привез ему от моего друга Неймана, который был его профессором государственного права. Нынешняя политика премьер-министра, которая удовлетворяет чехов и так сильно раздражает немцев, не является неоправданной. Он рассуждает так: — Какое лучшее средство обеспечить комфорт и довольство нескольких человек, живущих вместе в одном доме? Не оставить ли их совершенно свободными регулировать свою жизнь так, как они считают нужным? Заставьте их всех жить одинаково, вместе принимать пищу и развлекаться, и они наверняка очень скоро поссорятся и разойдутся. Как это итальянцы кантона Тичино никогда не думают об объединении с Италией? Потому что они совершенно довольны тем, что принадлежат Швейцарии. Помните, что девиз Австрии — Viribus unitis. Истинный союз родился бы из всеобщего довольства. Верный способ удовлетворить всех — не жертвовать правами никого. «Да», — сказал я, — «если бы единство могло возникнуть из свободы и автономии, оно было бы неразрушимым».

Граф Тааффе давно выступает за федерализм. При министерстве Тааффе-Потоцкого в 1869 году он набросал план реформ с целью расширения власти провинциальных правительств. В некоторых статьях в Revue des Deux Mondes в 1868-9 годах я пытался показать, что это лучшее решение вопроса. Граф Тааффе еще молод; он родился 24 февраля 1833 года. Он происходит из ирландской семьи и является пэром этой страны с титулом виконта Тааффе из Коррю и барона Баллимота; но его предки покинули свой дом и потеряли свои ирландские поместья из-за своей привязанности к Стюартам. Затем они поступили на службу к герцогам Лотарингским, и один из них отличился при осаде Вены в 1683 году. Граф Эдуард, нынешний министр, родился в Праге. Его отец был председателем Верховного суда. Сам он начал свою карьеру в венгерской администрации при бароне Бахе, который, видя его большие способности и настойчивость, обеспечил ему быстрое продвижение. Тааффе стал последовательно вице-губернатором Богемии, губернатором Зальцбурга и, наконец, губернатором Верхней Австрии. Призванный в Министерство внутренних дел в 1867 году, он подписал знаменитый «Аусглейх» от 21 декабря, который составляет основу нынешней Дуалистической империи. После падения министерства он был назначен губернатором Тироля и занимал этот пост к всеобщему удовлетворению в течение семи лет. Вернувшись к власти, он снова взял портфель внутренних дел, а также был назначен председателем Совета. Он продолжал проводить свою федералистскую политику, но с большим успехом, чем в 1869 году. Уступки, которые он делает чехам, являются предметом и горя, и удивления в Вене. Говорят, что он делает это, чтобы обеспечить их голоса для пересмотра закона о начальном образовании в пользу реакционного клерикализма. Те, кто придерживается этого мнения, должны забыть, что он ясно демонстрировал свою склонность к федерализму более шестнадцати лет.

Что еще более удивительно, так это противоречие между внутренней и внешней политикой Австрии. Дома поощряется славянское движение. Ему уступается все, за исключением восстановления королевства Святого Вацлава, путь к которому, однако, подготавливается. За границей, напротив, и особенно за Дунаем, этому движению противодействуют и подавляют его насколько возможно, даже с риском опасно увеличить влияние и популярность России. Это противоречие можно объяснить следующим образом. «Общее» министерство Империи полностью независимо от министерства Цислейтании. Это «Общее» министерство, возглавляемое канцлером, состоит из трех министров — иностранных дел, финансов и войны; оно одно определяет внешнюю политику, и здесь доминирует венгерский элемент. Основная резиденция графа Тааффе находится в Эллишаме в Богемии. «Байи» Мальтийского ордена, он обладает Золотым руном. Он, по сути, во всех отношениях важная персона. В 1860 году он женился на графине Ирме де Чаки из Керестшега, от которой у него сын и пять дочерей. Таким образом, он одной ногой в Богемии, а другой в Венгрии. Все единодушно признают его необычайные способности, его неутомимую энергию и его умелое управление; но в Вене жалуются, что он слишком аристократичен и имеет слишком большую слабость к духовенству. Вероятно, статуя высотой с собор Градчаны будет воздвигнута в его честь в Праге, если он убедит императора короноваться там.

В три часа я отправился к графу Кальноки в Министерство иностранных дел на Балльплац. Оно очень хорошо расположено, недалеко от императорской резиденции, на широкой улице, в поле зрения Ринга. Большие приемные, торжественные и холодные; позолоченные стулья и бело-золотые панели, красные шторы, натертые полы и никаких ковров. На стенах — портреты императорской семьи. Ожидая, когда меня объявят, я думаю о Меттернихе. Именно здесь он жил. В 1812 году Австрия решила падение Наполеона. Теперь она снова держит в своих руках судьбы Европы; ибо баланс меняется, когда она движется к северу, востоку или западу; и я собираюсь увидеть министра, который направляет ее внешнюю политику. Я ожидал оказаться в присутствии внушительного вида человека с белыми волосами и очень чопорного; поэтому я был приятно удивлен, когда меня очень любезно принял человек лет сорока, одетый в коричневый утренний костюм с синим галстуком. Открытое и очень приятное выражение лица, глаза, переполненные остроумием. Кажется, вся семья Кальноки обладает этой особенностью. Он обладает спокойной, утонченной, но простой и скромной манерой поведения английского дворянина. Как многие австрийцы высшего класса, он говорит по-французски как парижанин. Я думаю, это связано с тем, что они одинаково хорошо говорят на шести или семи языках, так что специфический акцент каждого нейтрализуется. У англичан и немцев, даже когда они знают французский в совершенстве, все еще есть иностранный акцент, когда они на нем говорят; не так у австрийцев. Граф Кальноки спрашивает, каковы мои планы на путешествие. Когда он слышит, что я намерен изучать вопрос о восточных железных дорогах, он говорит:

«Это наша главная забота в настоящий момент. На Западе делают вид, что мы жаждем завоеваний. Это абсурд. Нам было бы очень трудно совершить какие-либо завоевания, которые удовлетворили бы обе партии в Империи, и на самом деле в наших интересах, чтобы мир сохранялся. Но мы мечтаем о других видах завоеваний, которые вы, как экономист, можете только одобрить. Я говорю о завоеваниях, которые мы желаем совершить для нашей промышленности, торговли и цивилизации. Чтобы это стало возможным, нам нужны железные дороги в Сербии, Болгарии, Боснии и Македонии; и, прежде всего, связь с османскими линиями. Инженеры и дипломаты уже работают и скоро добьются успеха, я надеюсь. Я не думаю, что кто-то будет жаловаться или винить нас, когда вагон «Пульман» будет комфортно доставлять его из Парижа в Константинополь за три дня. Мы работаем на благо западного мира».

Говорили, что речь была дана дипломатам, чтобы скрывать свои мысли. Я верю, однако, что когда австрийские государственные деятели отрицают какие-либо идеи завоевания и аннексии на Востоке, они выражают истинные намерения императорского правительства. Покойный канцлер де Хаймерле выражал схожие мнения, когда я видел его в Риме в 1879 году, и в письме, которое я получил от него незадолго до его смерти. Барон Хаймерле был лучше знаком с Востоком и Балканским полуостровом, чем кто-либо другой. Он прожил там много лет, сначала в качестве драгомана австрийского посольства, а затем в качестве правительственного посланника, и был в совершенстве мастером всех различных языков Востока.

Нынешний канцлер, граф Кальноки из Кёрёшпатака, венгерского происхождения, как указывает его имя; но он родился в Литтовице, в Моравии, 29 декабря 1832 года. Большая часть его земельных владений находится в этой провинции, среди прочих — Прёдлиц, Оттаславиц и Сабатта. У него несколько братьев и очень красивая сестра, которая была дважды замужем: сначала за графом Жаном Вальдштейном, вдовцом Зичи, которому было уже 62 года, и, во-вторых, за герцогом Сабраном. Карьера канцлера Кальноки была очень необычной. Он покинул армию в 1879 году в звании полковника и занялся дипломатией. Он получил пост в Копенгагене, где, казалось, ему суждено было играть очень незначительную роль в политических делах. Вскоре после этого, однако, он был назначен в Санкт-Петербург, самый важный из всех дипломатических постов, и после смерти Хаймерле был вызван в Вену в качестве министра иностранных дел, и таким образом за три года он продвинулся от должности кавалерийского офицера, блестящего и элегантного, правда, но без политического влияния, до арбитра судеб Австрийской империи, а следовательно, и Европы. Как можно объяснить это удивительно быстрое продвижение, напоминающее сказки о великих визирях из «Тысячи и одной ночи»? Обычно считается, что это произошло благодаря дружбе Андраши. Но истинная правда мало кому известна. Граф Кальноки даже более искусен как писатель, чем как оратор. Его депеши из иностранных дворов были действительно законченными моделями. Император, самый неутомимый и добросовестный работник, читает все депеши от послов и был очень поражен теми, что приходили из Санкт-Петербурга, отметив Кальноки как предназначенного для выполнения высоких функций в государстве. В Санкт-Петербурге он очаровал всех своим остроумием и любезностью и, несмотря на недоверие, которое испытывали к его стране, стал persona grata при тамошнем дворе. Когда он стал канцлером, император присвоил ему звание генерал-майора.

Вначале думали, что его дружба с Россией может привести его к соглашению с этой державой, а возможно, и с Францией, и к разрыву союза с Германией; но Кальноки не забывает, что он венгр и друг Андраши, и что осью венгерской политики с 1866 года был тесный союз с Берлином. Летом 1883 года немецкие газеты не раз выражали смутные сомнения относительно верности Австрии, и общественное мнение в Вене, и особенно в Пеште, было довольно взбудоражено по этому поводу. Визит Кальноки в Гастайн, где император Вильгельм оказал ему всяческие знаки привязанности, и его интервью с г-ном де Бисмарком, где все было удовлетворительно объяснено, полностью заглушили эти слухи. В настоящее время положение молодого министра чрезвычайно прочно. Он пользуется полным доверием императора и, по-видимому, также доверием нации, ибо на последней сессии транслейтанских и цислейтанских делегаций его приветствовали все партии, даже чехи, которые сейчас доминируют в Цислейтании. Граф Кальноки до сих пор не женат, что, как говорят, приводит венских матерей в отчаяние, а мужей — в беспокойство.

Я провожу свои вечера у Зальм-Лихтенштейнов. Я уже имел удовольствие познакомиться с альтграфиней во Флоренции, и я очень рад возможности встретиться с ее мужем, членом парламента, очень глубоко интересующимся чешско-немецким вопросом. Он принадлежит к австрийской либеральной партии и сурово осуждает политику Тааффе и союз, который феодальная партия, и особенно члены его собственной семьи и семьи его жены, заключили с ультрачехами. «Их цель», — говорит он, — «получить для Богемии такое же положение, как для Венгрии. Император отправился бы в Прагу, чтобы получить корону Святого Вацлава. Автономное правительство было бы восстановлено в Богемии под руководством сейма, как в Венгрии. Империя стала бы триединой вместо дуалистической. За исключением вопросов, общих для всех, три государства были бы независимы друг от друга, объединенные только в лице государя. Такое устройство отлично отвечало в Средние века, когда это было обычным делом; но в наши дни, когда мы окружены со всех сторон великими объединенными державами, такими как Франция, Россия, Пруссия и Италия, бессмысленно выступать за него. Я допускаю федерацию для малых нейтральных государств, таких как Швейцария, или для большой страны, охватывающей целый континент, как Соединенные Штаты; но я считаю, что для Австрии, расположенной, как она есть, в сердце Европы, подверженной со всех сторон осложнениям и жадности и зависти ее многочисленных соседей, это была бы абсолютная погибель. Мои добрые друзья из феодальной партии, поддерживаемые духовенством, надеются, что когда автономия будет установлена в Богемии и страна будет полностью выведена из-под влияния либералов Центрального парламента, они сами будут там хозяевами, и прежний порядок вещей будет восстановлен. Я думаю, они совершают очень большую ошибку. Я верю, что когда чехи достигнут цели, которую они имеют в виду, они повернутся против своих нынешних союзников. Они в душе все демократы, варьирующиеся по оттенкам от бледно-розового до ярко-алого; но все они объединятся против аристократии и духовенства и будут действовать заодно с немецким населением наших городов, которые почти все либералы. Сельские жители также в значительной степени присоединились бы к ним, и таким образом аристократия и духовенство были бы неизбежно побеждены. Если потребуется, ультрачехи призвали бы воспоминания о Яне Гусе и Жижке, чтобы обеспечить триумф своей партии.

«Странно сказать», — продолжает он, — «большинство старых семей, возглавляющих национальное движение в Богемии, имеют немецкое происхождение и даже не говорят на языке, который они хотят сделать официальным. Династия Габсбургов, наша столица, наша цивилизация, инициатива и настойчивое упорство, которым Австрия обязана своим созданием — разве все это не германское? В Венгрии немецкий, язык нашего императора, запрещен; он исключен также в Галиции, в Хорватии, и скоро будет таковым в Каринтии, в Трансильвании и в Богемии. Нынешняя политика опасна во всех отношениях. Она глубоко ранит немецкий элемент, который есть не что иное, как просвещенные классы, торговля, деньги — власть, по сути, современных времен. Если автономия будет установлена в Богемии, она выдаст духовенство и аристократию чешским демократам и гуситам».

«Все, что вы говорите», — отвечаю я, — «совершенно ясно. Я могу предложить только одно возражение, которое заключается в том, что время от времени в делах человечества встречаются определенные непреодолимые течения. Они настолько непреодолимы, что ничто их не подавляет, и любое препятствие на их пути лишь служит усилению их силы. Движение национальностей — одно из них. Посмотрите, какое поразительное пробуждение! Его почти можно сравнить с воскрешением мертвых. Идиомы, доселе погребенные во тьме, вырываются на свет и славу. Чем был немецкий язык в восемнадцатом веке, когда Фридрих хвастался, что он его игнорирует, и гордился тем, что пишет по-французски так же совершенно, как Вольтер? Правда, это был язык Лютера; однако на нем не говорили высшие и образованные классы. Сорок лет назад чем был венгерский язык? Презираемым диалектом пасторов Пусты. Немецкий был единственным языком, на котором говорили в хорошем обществе и в правительственных учреждениях, а в сейме — латынь. В наши дни мадьярский диалект — это язык прессы, парламента, театра, науки, академий, университета, поэзии и художественной литературы; отныне признанный и исключительный официальный язык, он навязывается даже жителям Хорватии или Трансильвании, которые не желают его. Чешский постепенно занимает то же место в Богемии, которого мадьярский достиг в Венгрии. Подобное явление происходит в Хорватии, диалект там, ранее просто популярное наречие, теперь обладает университетом в Аграме, поэтами и филологами, национальной прессой и театром. Сербский язык, который является просто хорватским, написанным кириллицей, стал официальным, литературным, парламентским и научным языком Сербии. Он находится в точно таком же положении, как его старшие братья, французский и немецкий, в своих соответствующих странах. То же самое для болгарского идиома в Болгарии и Румелии, для румынского в Румынии, для польского в Галиции, для финского в Финляндии и скоро также во Фландрии, где, как и везде, литературное пробуждение предшествует политическим требованиям. При конституционном правительстве партия национальностей обязательно победит, потому что между политическими оппонентами идет постоянная борьба за то, кто сделает больше уступок, чтобы обеспечить голоса для себя. Это было также в случае с Ирландией. Скажите мне, считаете ли вы возможным, чтобы какое-либо правительство смогло подавить столь глубоко укоренившееся, столь всеобщее движение, чей корень находится в самом сердце давно порабощенных рас и которое должно фатально развиваться по мере прогресса того, что называют современной цивилизацией? Что же тогда делать, чтобы подавить это непреодолимое стремление вперед рас, каждая из которых требует своего места под солнцем? Централизовать и сжать их, как пытались сделать Шмерлинг и Бах? Для этого сейчас слишком поздно. Единственное — идти на компромиссы с этими различными национальностями, как пытается делать граф Тааффе, стараясь в то же время защитить права меньшинства.

«Но», — отвечает альтграф, — «в Богемии мы, немцы, в меньшинстве, чехи могли бы раздавить нас безжалостно».

На следующий день я навестил г-на де В., влиятельного консервативного члена парламента. Он кажется мне еще более расстроенным, чем граф Зальм.

«Австриец старой закалки, искренний черно-желтый, я есть, и даже, — говорит г-н де В., — то, что вы называете на своем необычайном либеральном жаргоне, реакционер. Моя привязанность к императорской семье абсолютна, как к общему центру всех партий в государстве. Я привязан к графу Тааффе, потому что он представитель консервативных принципов; но я оплакиваю его федералистскую политику, которая, если ее продолжать, определенно приведет к дезинтеграции Империи. Моя дерзость доходит даже до того, что я заявляю, что Меттерних был умным человеком. Наши добрые друзья, итальянцы, упрекали его в том, что он сказал, что Италия — это просто географическое выражение. Но от нашей империи, которую он сделал такой могущественной и, в целом, такой счастливой, не останется даже этого, если эту систему разрубания ее на куски будут продолжать еще долго. Она станет калейдоскопом вместо государства, просто коллекцией растворяющихся видов. Вы помните строки Данте?

‘Quivi sospiri, pianti ed alti guai Risonavan per l’aer senza stelle. Diverse lingue, orribile favelle, Parole di dolore, accenti d’ira, Voci alte e fioche, e suon di man con elle.’

«Это то положение вещей, которое для нас готовится. Вы, возможно, едва ли поверите, что эта мания сейчас так яростно свирепствует, что немцы в Богемии, опасаясь будущей власти чехов, запросили автономию для той части страны, где они составляют большинство. С другой стороны, чехи никогда не потерпели бы разделения своего королевства Святого Вацлава, так что это еще одна причина для ссоры. Эта борьба рас — лишь возврат к варварским векам. Вы бельгиец, а я австриец; не могли бы мы поэтому договориться вместе вести бизнес или управлять учреждением?» «Конечно», — отвечаю я. — «Когда достигнута определенная степень культуры, важным моментом является сходство чувств, а не общий язык, но вначале язык — это средство достижения интеллектуальной культуры. Девиз одного из наших фламандских обществ утверждает это наиболее энергично: De taal is het volk («Язык — это все для народа»). На мой взгляд, разум и добродетель — важные моменты, но без языка и литературы не может быть прогресса в цивилизации».

Я отмечаю любопытный маленький инцидент, который показывает, насколько чрезвычайно горькой стала эта вражда рас. Чехи Вены, которых насчитывается около 30 000, запросили субсидию у городского совета, чтобы помочь им основать школу, где обучение велось бы на их языке. Ректор университета этого города высказался в пользу этой просьбы на заседании совета. Студенты Чешского университета в Праге, узнав об этом, направили ему благодарственный адрес; но на каком языке? Не на чешском, ректор не понял бы ни слова; не на немецком, языке угнетателей; на французском, как на иностранном идиоме, нейтральном везде. Голосование — безусловно, очень оправданное — ректора в пользу чешской школы в Вене было настолько сильно не одобрено его коллегами, что он был вынужден уйти со своего поста.

Затем я иду к барону фон Нейману, одному из столпов нашего Института международного права. Помимо обширных юридических знаний, он обладает драгоценной способностью говорить на всех европейских языках с одинаковой легкостью, а также имеет в своем распоряжении сокровищницу цитат из самой разнообразной литературы. В разных городах, где собирался Институт, он отвечал властям, назначенным для нашего приема, на их собственном языке, и обычно так же бегло, как местный житель. Барон Нейман ведет меня в университет, одним из главных украшений которого он является. Он расположен совсем рядом с собором и является очень древним зданием, которое вскоре будет оставлено ради роскошного здания, строящегося на Ринге. Меня представляют профессору Лоренцу фон Штейну, автору лучшей работы, когда-либо написанной о социализме, «Der Socialismus in Frankreich», а также нескольких работ по государственному праву и политической экономии, которые очень высоко ценятся в Германии. Я также очень рад познакомиться с моим молодым коллегой г-ном Шлейницем, который только что опубликовал важную работу о развитии земельной собственности. Барон Нейман передает мне письмо от барона Каллая, министра финансов, назначающее мне встречу перед отъездом; но сначала я вижу г-на де Серра, директора австрийских железных дорог, который сможет дать мне некоторые подробности о связи между венгерскими, сербскими и османскими линиями: вопрос первостепенной важности для будущего Востока, который я обещал себе изучить.

Офисы Австрийских железнодорожных компаний находятся во дворце на площади Шварценберг, в самой красивой части Ринга. Их внутреннее убранство вполне соответствует внешнему виду. Огромные лестницы из белого мрамора, просторные и удобные офисы, а мебель в приемных — сплошь бархат и золото. Какой контраст между этой современной роскошью и простотой министерских кабинетов! Это символ серьезной экономической революции. Промышленность берет верх над политикой. Г-н де Серр разворачивает на столе карту железнодорожной сети. «Смотрите», — говорит он, — «это прямая линия от Пешта до Белграда; она пересекает Дунай в Петервардейне и Саву в Землине; поэтому необходимо было построить два огромных моста, опоры которых были построены компанией Fives-Lille. Секция Белград-Ниш будет очень скоро открыта. В Нише будет разветвление двух линий, одна продолжается до Софии, а другая, ответвляясь, соединяется с веткой Салоники-Нитровица в Ускюбе или в Вароше. Линия должна пройти вдоль Верхней Моравы через Лесковац и Врайну. Последний город может быть тогда легко соединен с Варошем на линии Салоники, расстояние между этими двумя местами совершенно пустяковое. Эта ветка, которая будет быстро закончена, имеет капитальное значение. Это будет кратчайший путь в Афины и даже в Египет и на крайний Восток; и в конечном итоге, по всей вероятности, превзойдет не только Марсель, но и Бриндизи. Другая секция линии, от Ниша до Софии и Константинополя, представляет большие трудности. Во-первых, проход, через который течет Нишава перед достижением Пирота, настолько дикий, узкий и свирепый, что бросает вызов мастерству наших инженеров. Затем, после выхода из Пирота, линия должна подняться над некоторыми из последних высот Балкан, чтобы достичь равнины Софии; скалы здесь тоже очень плохие. Дальше, на высоком плато, трудностей не будет, и линия была наполовину завершена турками десять лет назад, между Софией и Сарамбеем (конечной точкой их системы); пятнадцати или шестнадцати месяцев хватило бы, чтобы закончить ее. Короче говоря, в этом году мы сможем проехать по железной дороге через всю Сербию до Ниша. Год спустя, если не терять времени, мы достигнем Салоник, а два года спустя — Константинополя».

Я поблагодарил господина де Серра за все эти интересные подробности. «Завершение этих линий, — сказал я, — станет событием первостепенной важности для Востока. Оно послужит сигналом к экономическому преобразованию, куда более значительному, чем любые политические комбинации, и ускорит достижение неизбежного результата — развития и превосходства доминирующих рас. Ваши австрийские железные дороги и Венгрия первыми извлекут из этого выгоду, но очень скоро вся Европа разделит преимущества, которые принесет цивилизация Балканского полуострова».

После этого я нанес визит барону Каллаи. Я был очень рад возможности встретиться с ним, поскольку со всех сторон слышал, что он один из самых выдающихся государственных деятелей империи. Он чистокровный мадьяр, потомок одного из сподвижников Арпада, пришедшего в Венгрию в конце IX века. Должно быть, это была бережливая и расчетливая семья, ибо им удалось сохранить свое состояние — отличный прецедент для министра финансов! Еще в юности Каллаи проявил необычайную тягу к знаниям и стремился узнать всё; он усердно изучал славянские и восточные языки, перевел «О свободе» Стюарта Милля на мадьярский язык и за свои литературные труды удостоился чести быть избранным членом Венгерской академии.

Не сумев избраться депутатом в 1866 году, он был назначен генеральным консулом в Белграде, на посту которого пробыл восемь лет. Этот период не был потерян для науки, так как он посвятил его сбору материалов для истории Сербии. В 1874 году он был избран депутатом венгерского сейма и занял место на скамьях консерваторов, ныне умеренных левых. Он основал газету «Kelet Nepe» («Народ Востока»), в которой описывал ту роль, которую Венгрия должна играть в Восточной Европе.

Напомним, что когда разразилась русско-турецкая война, за которой последовала оккупация Боснии в 1876 году, мадьяры наиболее яростно выражали симпатию к туркам, а оппозиция крайне резко выступала против оккупации. Венгры были столь враждебно настроены к этому движению, поскольку полагали, что оно приведет к увеличению числа славянского населения в империи. Даже правительственная партия была настолько убеждена в непопулярности политики Андраши, что не осмеливалась открыто ее поддерживать. Именно в это время Каллаи взял на себя смелость защищать ее в парламенте. Он заявил своей партии, что поддерживать турецкое дело бессмысленно. Он ясно доказал, что оккупация Боснии является необходимостью даже с венгерской точки зрения, поскольку это государство образует угол, отделяющий Сербию от Черногории, и, находясь в руках Австро-Венгрии, предотвращает создание значительного славянского государства, которое могло бы оказывать неотразимое притяжение на хорватов, являющихся одной расой и говорящих на одном языке. Он изложил свои любимые проекты и говорил о торговой и цивилизаторской миссии Венгрии на Востоке. Эта позиция человека, который знал Балканский полуостров наизусть и глубоко изучил все относящиеся к нему вопросы, крайне раздражала многих членов его партии, которые еще некоторое время оставались туркофилами; однако речь произвела глубокое впечатление на нацию в целом, и общественное мнение значительно изменилось. Граф Андраши назначил барона Каллаи австрийским представителем в комиссии по делам Румелии, а по возвращении в Вену он был назначен начальником секции в министерстве иностранных дел. Он опубликовал свою историю Сербии на венгерском языке; с тех пор она была переведена на немецкий и сербский языки и даже в Белграде была признана лучшей из существующих. Примерно в это же время он также опубликовал важную брошюру на немецком и венгерском языках о стремлениях России на Востоке в течение последних трех столетий. При канцлере Хаймерле он стал статс-секретарем, и его авторитет быстро рос. Граф Слави, бывший венгерский министр, человек весьма способный, но мало знакомый со странами за Дунаем, был тогда министром финансов и, как таковой, являлся единственным администратором Боснии. Оккупация обернулась полным провалом. Она повлекла за собой огромные расходы, налоги в казну не поступали, говорили, что деньги удерживаются правительственными чиновниками, как во времена правления турок, и оба парламента — транслейтанский и цислейтанский — выказывали признаки недовольства. Слави ушел в отставку. Император совершенно справедливо придает огромное значение Боснии. Это его любимое детище, его особый интерес. За время его правления была потеряна Венецианская Ломбардия, и его королевство, следовательно, уменьшилось. Босния является компенсацией за это и обладает тем большим преимуществом, что граничит с Хорватией, так что ее можно было бы легко поглотить империей, тогда как с итальянскими провинциями это было совершенно невозможно. Император огляделся в поисках человека, способного привести боснийские дела в порядок, и сразу выбрал Каллаи, который был назначен на смену Слави.

Первым делом нового министра стало личное посещение оккупированной провинции, где он говорит на всех разнообразных диалектах, и беседа с католиками, православными и магометанами. Ему удалось успокоить турецких землевладельцев, призвать крестьян к терпению, искоренить злоупотребления и изгнать воров из храма. Расходы были немедленно сокращены, а дефицит уменьшился, но это предприятие вполне можно было сравнить с очисткой Авгиевых конюшен. Барон Каллаи проявил большой такт и внимание в сочетании с неумолимой твердостью. Чтобы привести часы в полный порядок, необходимо досконально знать их механизм. В прошлом году его предупредили, что в Черногории появилась крошечная тучка. Опасались нового восстания. Он немедленно отправился туда, чтобы лично выяснить точное положение дел, и взял с собой жену, чтобы придать своему визиту неофициальный характер. Леди Каллаи так же умна, как и красива, и так же отважна, как умна; последнее — поистине семейное качество: будучи графиней Бетлен, она происходит из рода героя Трансильвании Бетлена Габора. Их путешествие по Боснии могло бы стать темой для поэмы. Следуя от овации к овации, ему удалось погасить тлеющий фитиль, который вот-вот должен был поджечь порох. С тех пор, по-видимому, дела там продолжают улучшаться; во всяком случае, дефицит исчез, император в восторге, и все говорят мне, что если Австрии удастся удержать Боснию, она, безусловно, будет обязана этим Каллаи, и что в будущем управлении империей ему, несомненно, отведена важнейшая роль. Он верит в великую судьбу Венгрии, но отнюдь не является ультрамадьяром. Он рассудителен, вдумчив и хорошо осведомлен о трясинах на пути. Его восточный опыт сослужил ему большую службу. Я навещаю его в его кабинете, на втором этаже в маленькой узкой улочке. Деревянная лестница темная и узкая. Я не могу не сравнить ее в своих мыслях с великолепным дворцом железнодорожной компании, и должен признаться, что отдаю предпочтение последнему. Я удивлен, обнаружив, что он так молод; ему всего сорок три года. Старая империя управлялась стариками, но теперь это уже не так. Молодость взяла верх и, несомненно, отвечает за нынешнюю твердую и решительную политику Австро-Венгрии. Венгры держат бразды правления, и в их крови сохранились пыл и решимость молодого народа. Мне показалось, что в Австрии я вдохнул воздух возрождения.

Барон Каллаи сначала заговорил со мной о задругах — семейных общинах, которые существовали повсюду в Индии, как это было прекрасно показано сэром Генри Мэном. «С тех пор как вы опубликовали свою книгу о первобытной собственности» (которая, по его словам, была в то время совершенно точной), «произошло много изменений — патриархальная семья, живущая на своем коллективном и неотчуждаемом владении, быстро исчезает. Я сожалею об этом не меньше вашего, но что тут поделаешь?»

Говоря о Боснии, он отмечает: «Нас винят в том, что мы до сих пор не решили там аграрный вопрос, но Ирландия является достаточным доказательством трудностей, с которыми приходится сталкиваться при решении подобных проблем. В Боснии они еще более осложняются конфликтом между мусульманскими и нашими западными законами. Нужно быть на месте и изучать эти острые вопросы там, чтобы полностью осознать препятствия, встречающиеся на каждом шагу. Например, турецкий закон провозглашает государство собственником всех лесов, и я особенно стремлюсь сохранить права на них с целью их охраны; с другой стороны, в соответствии со славянским обычаем, сельские жители претендуют на определенные права на леса. Если бы они просто рубили дрова, необходимые для домашних нужд, вред был бы невелик; но они безжалостно вырубают деревья, а затем пускают своих коз, чтобы те объедали и уничтожали молодые побеги, так что шансов на возобновление старых деревьев нет. Эти жалкие животные — бич страны. Куда бы они ни проникали, всюду остается только кустарник».

«Поскольку сохранение этих лесов является первоочередной необходимостью в столь горном регионе, мы намерены принять закон на этот счет, но трудность будет заключаться в его исполнении. Это потребовало бы почти целой армии лесников и постоянной борьбы на каждом шагу. Чего действительно не хватает в этой прекрасной, столь обласканной природой стране, так это дворянства, которое подавало бы пример сельскохозяйственного прогресса, как в Венгрии. Я приведу вам пример в доказательство этого. В детстве я помню, что на нашей земле использовался очень тяжелый старомодный плуг. В 1848 году крепостное право было отменено, заработная плата выросла, и нам пришлось заниматься хозяйством самим. Мы немедленно выписали самые совершенные американские железные плуги, и в настоящее время только они используются даже крестьянами. Австрия должна выполнить великую миссию в Боснии, которая, по всей вероятности, принесет пользу всей Европе даже больше, чем нам самим. Она должна, цивилизуя страну, оправдать свою оккупацию».

«Что касается меня, — ответил я, — я всегда утверждал, в противовес моим друзьям — английским либералам, — что присоединение Боснии и Герцеговины к Далмации было необходимостью, и я полностью объяснил это в то время, когда вопрос этот вовсе не обсуждался, но самое главное — это строительство железной дороги и дорог, соединяющих внутренние районы с портами на побережье. Линия Сараево-Мостар — абсолютная необходимость».

«Я вполне разделяю ваше мнение, — отвечает барон Каллаи, — ma i danari, всё нельзя сделать за один день. Мы только что завершили линию Брод-Сараево, которая доставляет пассажиров за день из Вены в центр Боснии. Это одно из первых благ, принесенных оккупацией, и его последствия будут почти неизмеримы».

Я упоминаю речь, которую он недавно произнес в Академии в Пеште. В ней он развивает свою любимую тему — великую миссию, которую Венгрия призвана выполнить в будущем; будучи связанной с Востоком через мадьяр, а с Западом через свои идеи и институты, она должна стать связующим звеном между восточным и западным мирами. Эта теория вызвала целый шквал нападок на мадьярскую гордость со стороны всех немецких и славянских газет. «Эти венгры, — говорили они, — воображают себя центром вселенной, а свою Венгрию — всем миром, Ungarischer Globus. Пусть возвращаются в свои степи, эти азиаты, эти татары, эти двоюродные братья турок». Посреди всей этой ярости мне вспоминается небольшая цитата из книги графа Зая, которая наиболее точно рисует пылкий патриотизм венгров, их честь и силу, но которая развивает дух господства и делает их ненавистными для других рас. Цитата гласит: «Мадьяр любит свою страну и свою национальность больше, чем человечество, больше, чем свободу, больше, чем самого себя, даже больше, чем Бога и свое вечное спасение». Высокий интеллект Каллаи не дает ему впасть в этот преувеличенный шовинизм. «Никто меня не понял, — говорит он, — и никто не захотел понять. Я не говорил о политике. У меня не было желания делать это в нашей Академии на научном и литературном собрании. Я просто озвучил неоспоримый факт. Расположенные в точке соединения ряда различных рас и именно по той причине, что мы говорим на неиндогерманском языке — называйте его хоть азиатским, если хотите, — мы вынуждены знать все языки Западной Европы. Наши институты, наши системы образования принадлежат западному миру. В то же время, благодаря какой-то таинственной связи с нашей кровью, восточные диалекты очень легко доступны и понятны нам. Я снова и снова замечал, что могу гораздо яснее уловить смысл восточной рукописи или документа, переведя его на мадьярский язык, чем если бы я читал немецкий или английский перевод».