«Эссе о принципах перевода»

Следующий отрывок из латинской версии «Мессии» Поупа, сделанной юношей необычайного дарования [40], демонстрирует редкое сочетание легкости, живости и гармонии стиха со строжайшей верностью оригиналу.

Lanigera ut cautè placidus regit agmina pastor,

Aera ut explorat purum, camposque virentes;

Amissas ut quærit oves, moderatur euntûm

Ut gressus, curatque diu, noctuque tuetur;

Ut teneros agnos lenta inter brachia tollit,

Mulcenti pascit palma, gremioque focillat;

Sic genus omne hominum sic complectetur amanti

Pectore, promissus seclo Pater ille futuro.

As the good shepherd tends his fleecy care,

Seeks freshest pasture and the purest air;

Explores the lost, the wandering sheep directs,

By day o’ersees them, and by night protects;

The tender lambs he raises in his arms,

Feeds from his hand, and in his bosom warms:

Thus shall mankind his guardian care engage

The promis’d Father of the future age.

К этим образцам совершенного перевода, в которых не только полностью переданы идеи оригинала, но и весьма удачно имитирована манера, я добавляю следующие восхитительные переводы м-ра Камберленда [41] двух фрагментов из греческих драматургов Тимокла и Дифила, сохраненных Афинеем.

Первый из этих отрывков прекрасно иллюстрирует нравственное назначение трагической драмы:

Nay, my good friend, but hear me! I confess

Man is the child of sorrow, and this world,

In which we breathe, hath cares enough to plague us;

But it hath means withal to soothe these cares:

And he who meditates on others’ woes,

Shall in that meditation lose his own:

Call then the tragic poet to your aid,

Hear him, and take instruction from the stage:

Let Telephus appear; behold a prince,

A spectacle of poverty and pain,

Wretched in both.—And what if you are poor?

Are you a demigod? Are you the son

Of Hercules? Begone! Complain no more.

Doth your mind struggle with distracting thoughts?

Do your wits wander? Are you mad? Alas!

So was Alcmeon, whilst the world ador’d

His father as their God. Your eyes are dim;

What then? The eyes of Œdipus were dark,

Totally dark. You mourn a son; he’s dead;

Turn to the tale of Niobe for comfort,

And match your loss with hers. You’re lame of foot;

Compare it with the foot of Philoctetes,

And make no more complaint. But you are old,

Old and unfortunate; consult Oëneus;

Hear what a king endur’d, and learn content.

Sum up your miseries, number up your sighs,

The tragic stage shall give you tear for tear,

And wash out all afflictions but its own.[42]

Следующий фрагмент из Дифила дает весьма благоприятное представление о духе диалога в том, что называют Новой комедией греков, или той, что возникла после эпохи Александра Великого. В этот период Дифил и Менандр были одними из самых ярких светил.

We have a notable good law at Corinth,

Where, if an idle fellow outruns reason,

Feasting and junketting at furious cost,

The sumptuary proctor calls upon him,

And thus begins to sift him.—You live well,

But have you well to live? You squander freely,

Have you the wherewithal? Have you the fund

For these outgoings? If you have, go on!

If you have not, we’ll stop you in good time,

Before you outrun honesty; for he

Who lives we know not how, must live by plunder;

Either he picks a purse, or robs a house,

Or is accomplice with some knavish gang,

Or thrusts himself in crowds, to play th’ informer,

And put his perjur’d evidence to sale:

This a well-order’d city will not suffer;

Such vermin we expel.—“And you do wisely:

But what is that to me?”—Why, this it is:

Here we behold you every day at work,

Living, forsooth! not as your neighbours live,

But richly, royally, ye gods!—Why man,

We cannot get a fish for love or money,

You swallow the whole produce of the sea:

You’ve driv’n our citizens to brouze on cabbage;

A sprig of parsley sets them all a-fighting,

As at the Isthmian games: If hare or partridge,

Or but a simple thrush comes to the market,

Quick, at a word, you snap him: By the Gods!

Hunt Athens through, you shall not find a feather

But in your kitchen; and for wine, ’tis gold—

Not to be purchas’d.—We may drink the ditches.[43]

Равными по достоинству этим двум последним образцам является большая часть тех переводов фрагментов греческих драматургов, которые представил м-р Камберленд. Литературный мир в большом долгу перед этим изобретательным писателем за его превосходный обзор развития драматического искусства у греков и за коллекцию, которую он составил из остатков более чем пятидесяти их комедиографов [44].

ГЛАВА VII

ОГРАНИЧЕНИЕ ПРАВИЛА КАСАТЕЛЬНО ИМИТАЦИИ СТИЛЯ. — ЭТА ИМИТАЦИЯ ДОЛЖНА РЕГУЛИРОВАТЬСЯ ГЕНИЕМ ЯЗЫКОВ. — ЛАТИНСКИЙ ЯЗЫК ДОПУСКАЕТ БОЛЬШУЮ КРАТКОСТЬ ВЫРАЖЕНИЯ, ЧЕМ АНГЛИЙСКИЙ; — КАК И ФРАНЦУЗСКИЙ. — ЛАТИНСКИЙ И ГРЕЧЕСКИЙ ДОПУСКАЮТ БОЛЬШИЕ ИНВЕРСИИ, ЧЕМ АНГЛИЙСКИЙ, — И СВОБОДНЕЕ ДОПУСКАЮТ ЭЛЛИПСИС.

Правило, предписывающее переводчику имитацию стиля автора оригинала, требует нескольких ограничений.

1. Эта имитация всегда должна регулироваться природой или гением языков оригинала и перевода.

Латинский язык допускает краткость, которую невозможно успешно имитировать в английском.

Цицерон пишет Требацию (кн. 7, посл. 17):

In Britanniam te profectum non esse gaudeo, quod et tu labore caruisti, et ego te de rebus illis non audiam.

Невозможно перевести это на английский с равной краткостью и в то же время полностью отдать должное смыслу. Мелмот, следовательно, проявил большое суждение, пожертвовав имитацией стиля ради совершенной передачи смысла. «Я рад, как ради себя, так и ради вас, что вы не сопровождали Цезаря в Британию; поскольку это не только избавило вас от тягот весьма неприятного путешествия, но и меня — от необходимости быть постоянным слушателем ваших удивительных подвигов». Melm. Cic. Lett. b. 2, l. 12.

Плиний Минуциану, кн. 3, посл. 9, говорит в конце своего письма: Temerè dixi—Succurrit quod præterieram, et quidem serò: sed quanquam preposterè reddetur. Facit hoc Homerus, multique illius exemplo. Est alioqui perdecorum: a me tamen non ideo fiet. Несомненно, можно перевести этот отрывок на английский с лаконичностью, почти равной оригиналу; но в этом эксперименте мы должны пожертвовать всей его легкостью и духом. «Я сказал это опрометчиво — я припоминаю упущение — правда, несколько поздновато. Теперь оно будет восполнено, хотя и несколько некстати. Гомер делает так, и многие последовали его примеру. Кроме того, это не лишено изящества; но не по этой причине я так поступлю». Давайте отметим, как м-р Мелмот, благодаря удачному распространению, сохранил дух и легкость, хотя и пожертвовал краткостью оригинала. «Но, вспомнив, я обнаружил, что должен взять назад последнее слово; ибо я замечаю, правда, несколько поздновато, что упустил существенное обстоятельство. Однако я упомяну о нем здесь, хотя и несколько не к месту. В этом у меня есть авторитет Гомера и нескольких других великих имен, чтобы поддержать меня; и критики скажут вам, что эта нерегулярная манера имеет свои прелести: но, честное слово, это прелесть, которую я вовсе не имел в виду».

Пример подобной краткости выражения, которая не допускает имитации в английском, встречается в другом письме Цицерона Требацию, Ep. l. 7, 14.

Chrysippus Vettius, Cyri architecti libertus, fecit, ut te non immemorem putarem mei. Valde jam lautus es qui gravere literas ad me dare, homini præsertim domestico. Quod si scribere oblitus es, minus multi jam te advocato causâ cadent. Sin nostri oblitus es, dabo operam ut isthuc veniam antequam planè ex animo tuo effluo.

Переводя этот отрывок, м-р Мелмот проявил равное суждение. Не пытаясь имитировать краткость оригинала, которую он считал невозможной, он увидел, что характерными чертами отрывка являются легкость и живость; и их он весьма удачно передал в своем переводе.

«Если бы не любезности, которые вы передали мне через Хрисиппа, вольноотпущенника архитектора Кира, я бы вообразил, что больше не занимаю места в ваших мыслях. Но, конечно, вы стали самым невыносимым светским щеголем, раз не смогли вынести тяготы написания мне письма, когда у вас была возможность сделать это через человека, которого, вы знаете, я считаю почти членом своей семьи. Возможно, однако, вы забыли, как пользоваться пером: и тем лучше, скажу я вам, для ваших клиентов, поскольку они не проиграют больше дел из-за его ошибок. Но если только я сам ускользнул из вашей памяти, я должен постараться освежить ее визитом, прежде чем я буду стерт из вашей памяти без всякой надежды на воспоминание».

Бесчисленные примеры подобного проявления суждения и хорошего вкуса можно найти в превосходном переводе Тацита м-ром Мерфи. После смерти Германика, отравленного, как подозревали, Пизоном при молчаливом одобрении Тиберия, общественность громко требовала правосудия над предполагаемым убийцей, и дело было торжественно рассмотрено в римском Сенате. Пизон, предвидя приговор против себя, решил предупредить свою судьбу добровольной смертью. Сенат постановил, что его фамильное имя должно быть предано вечному забвению, а его брат Марк должен быть изгнан из страны на десять лет; но в знак уважения к просьбам императрицы они даровали полное прощение Планцине, его вдове. Тацит продолжает рассказывать, что этот приговор сената был изменен Тиберием: Multa ex ea sententia mitigata sunt a principe; «ne nomen Pisonis fastis eximeretur, quando M. Antonii, qui bellum patriæ fecisset, Juli Antonii, qui domum Augusti violasset, manerent;» et M. Pisonem ignominiæ exemit, concessitque ei paterna bona; satis firmus, ut sæpe memoravi, adversus pecuniam; et tum pudore absolutæ Plancinæ placabilior. Atque idem cum Valerius Messalinus signum aureum in æde Martis Ultoris, Cæcina Severus aram ultioni statuendam censuissent, prohibuit: ob externas ea victorias sacrari dictitans, domestica mala tristitia operienda. An. l. 3, c. 18.

Таким образом, необходимо распространенный и переведенный с легкостью оригинального сочинения м-ром Мерфи:

«Этот приговор во многих деталях был смягчен Тиберием. Фамильное имя, сказал он, не должно быть предано забвению, пока имя Марка Антония, который выступил с оружием против своей страны, а также имя Юлия Антония, который своими интригами обесчестил дом Августа, все еще существуют и фигурируют в римских анналах. Марк Пизон был оставлен во владении своими гражданскими достоинствами и состоянием отца. Алчность, как уже отмечалось, не была страстью Тиберия. В этом случае позор, вызванный пристрастием, проявленным к Планцине, смягчил его нрав и сделал его более склонным проявить милосердие к сыну. Валерий Мессалин предложил воздвигнуть золотую статую в храме Марса Мстителя. Цецина Север предложил воздвигнуть алтарь Мщения. Оба эти предложения были отклонены императором. Принцип, на котором он настаивал, заключался в том, что общественные памятники, сколь бы уместными они ни были в случаях иностранных завоеваний, не подходят к нынешнему моменту. Домашнее бедствие должно быть оплакано и как можно скорее предано забвению».

Заключение той же главы дает еще более поразительный пример такого же необходимого и удачного распространения переводчиком.

Addiderat Messalinus, Tiberio et Augustæ, et Antoniæ, et Agrippinæ, Drusoque, ob vindictam Germanici grates agendas, omiseratque Claudii mentionem; et Messalinum quidem L. Asprenas senatu coram percunctatus est, an prudens præterîsset? Actum demum nomen Claudii adscriptum est. Mihi quanto plura recentium, seu veterum revolvo, tanto magis ludibria rerum mortalium cunctis in negotiis obversantur; quippe fama, spe, veneratione potius omnes destinabantur imperio, quam quem futurum principem fortuna in occulto tenebat.

«Мессалин добавил к своему предложению благодарность Тиберию и Ливии, Антонии, Агриппине и Друзу за их рвение в привлечении к правосудию врагов Германика. Имя Клавдия не было упомянуто. Луций Аспренат пожелал узнать, было ли это упущение преднамеренным. Следствием этого стало то, что Клавдий был включен в голосование. В таком случае невозможно не остановиться на мгновение, чтобы сделать размышление, которое естественно вытекает из предмета. Когда мы пересматриваем то, что происходило в мире, не очевидно ли, что во всех сделках, будь то древние или современные, какая-то странная прихоть судьбы превращает всю человеческую мудрость в шутку? В рассматриваемом моменте Клавдий так мало фигурировал на сцене общественных дел, что в Риме едва ли нашелся человек, который не казался бы, по голосу славы и желаниям народа, предназначенным для верховной власти, скорее, чем та самая особа, которую судьба в тот миг лелеяла в безвестности, чтобы сделать его в будущем хозяином римского мира».

Точно так же в следующем отрывке мы должны восхититься суждением переводчика, отказавшегося от всякой попытки соперничать с краткостью оригинала, поскольку он знал, что ее нельзя достичь без жертвы как легкостью, так и ясностью:

Is finis fuit ulciscenda Germanici morte, non modo apud illos homines qui tum agebant, etiam secutis temporibus vario rumore jactata; adeo maxima quæque ambigua sunt, dum alii quoquo modo audita pro compertis habent; alii vera in contrarium vertunt; et gliscit utrumque posteritate. An. l. 3, c. 19.

«Таким образом закончилось расследование смерти Германика; предмет, который был по-разному представлен не только людьми того времени, но и всеми последующими писателями. Он остается до сего часа проблемой истории. Облако навсегда висит над самыми важными сделками; в то время как, с одной стороны, легковерие принимает за факт слух дня; а с другой — политики искажают и маскируют истину: между обеими сторонами два разных отчета переходят из века в век и набирают силу у потомства».

Французский язык допускает краткость выражения, более соответствующую латинскому: и этому Д’Аламбер дал много удачных примеров в своих переводах из Тацита.

Quod si vita suppeditet, principatum divi Nervæ et imperium Trajani, uberiorem, securioremque materiam senectuti seposui: rarâ temporum felicitate, ubi sentire quæ velis, et quæ sentias dicere licet, Praef. ad Hist. «Si les dieux m’accordent des jours, je destine à l’occupation et à la consolation de ma vieillesse, l’histoire interessante et tranquille de Nerva et de Trajan; tems heureux et rares, où l’on est libre de penser et de parler».

И с равной, возможно, превосходящей удачей тот же отрывок переведен Руссо: «Que s’il me reste assez de vie, je réserve pour ma vieillesse la riche et paisible matiere des regnes de Nerva et de Trajan: rares et heureux tems, où l’on peut penser librement, et dire ce que l’on pense».

Но Д’Аламбер, из слишком искреннего желания имитировать лаконичность своего оригинала, иногда оставлял смысл несовершенным. Пример этого встречается в отрывке, процитированном ранее, An. l. 1, c. 2. Cum cæteri nobilium, quanto quis servitio promptior, opibus et honoribus extollerentur: переводчик, слишком усердный в краткости, не передал полную идею своего автора, «Le reste des nobles trouvoit dans les richesses et dans les honneurs la récompense de l’esclavage». Omnium consensu capax imperii nisi imperasset, Tac. Hist. 1, 49. «Digne de l’empire au jugement de tout le monde tant qu’il ne regna pas». Это не идея автора; ибо Тацит не хочет сказать, что Гальба считался достойным империи, пока не достиг ее; но что весь мир счел бы его достойным империи, если бы он никогда ее не достиг.

2. Латинский и греческий языки допускают инверсии, которые несовместимы с гением английского языка.

М-р Гордон, неразумно стремясь к имитации латинской конструкции, придал варварский вид своему переводу Тацита: «Палласу, который был объявлен Клавдием изобретателем этой схемы, украшения преторства и триста семьдесят пять тысяч крон были присуждены Бареасом Сораном, консулом назначенным», An. b. 12. — «Все еще можно видеть римские знамена в германских рощах, там, мною, повешенные», An. lib. 1. «Естественно жестоким был дух Арминия, и теперь, из-за плена его жены и из-за судьбы его ребенка, обреченного на рабство, хотя еще не рожденного, разъяренный даже до безумия». Ib. «Но он, чем более пылкими он находил чувства солдат и чем большей была ненависть его дяди, тем более намереваясь достичь решительной победы, взвешивал в себе все методы» и т. д. Ib. lib. 2.

Так, м-р Макферсон в своем переводе Гомера (работа в остальном ценная, как содержащая совершеннейшую передачу смысла своего автора) в целом принял инвертированную конструкцию, которая несовместима с гением английского языка. «Тлеполем, потомок Геркулеса, — храбрый в битве и великий в оружии, девять кораблей повел к Трое, великодушными родосцами наполненных. Те, кто жил на Родосе, разделенные на три народа, — кто держал Линдос, Ялис и белый Камир, видели его издалека. — Их предводителем в оружии был Тлеполем, прославленный копьем», Il. l. 2. — «Герои начали резню. — Александр первым воина убил. — Через шею, мимо шлема прошла сталь. — Ифиноя, сына Дексия, через плечо он пронзил — на землю упал вождь в своей крови», Ib. l. 7. «Не несправедливо мы Гектором восхищаемся; несравненный в метании копья; чтобы прорвать линию битвы, смелый», Ib. l. 5. «Ни за обеты невыплаченные не свирепствует Аполлон; ни за торжественную жертву отказанную», Ib. l. 1.

3. Английский язык не лишен эллиптического способа выражения; но он не допускает его в той же степени, что и латинский. Тацит говорит, Trepida civitas incusare Tiberium, вместо trepida civitas incepit incusare Tiberium. Мы не можем сказать по-английски: «Испуганный город обвинить Тиберия»: И даже как Гордон перевел эти слова, эллипсис слишком силен для английского языка; «отсюда против Тиберия много жалоб».

Εννημαρ μεν ανα στρατὸν ωκετο κῆλα θεοῖο.

Il. l. 1, l. 53.

«Девять дней стрелы бога летели через армию». Эллиптическая краткость перевода этого стиха м-ром Макферсоном не имеет аналогов в оригинале; и она не соответствует английской идиоме:

“Nine days rush the shafts of the God.”

ГЛАВА VIII

МОЖНО ЛИ ХОРОШО ПЕРЕВЕСТИ ПОЭМУ НА ПРОЗУ

Из всех предыдущих наблюдений относительно имитации стиля мы можем вывести это правило: переводчик должен всегда представлять себе, каким образом автор оригинала выразил бы себя, если бы он писал на языке перевода.

Это правило ведет к исследованию и, вероятно, к решению вопроса, который допускал некоторые споры: можно ли хорошо перевести поэму на прозу?

Существуют определенные виды поэзии, главное достоинство которых заключается в сладости и мелодичности стихосложения. Очевидно, что сама сущность их должна погибнуть при переводе на прозу. Что мы нашли бы в следующих прекрасных строках, если бы их лишили мелодии стиха?

She said, and melting as in tears she lay,

In a soft silver stream dissolved away.

The silver stream her virgin coldness keeps,

For ever murmurs, and for ever weeps;

Still bears the name the hapless virgin bore,

And bathes the forest where she rang’d before.

Pope’s Windsor Forest.

Но большая часть красоты любой регулярной поэмы заключается в мелодичности ее стихов. Осознавая эту истину, многие прозаические переводчики поэзии пытались придать своей прозе своего рода размер, который удаляет ее от природы обычного языка. Если этот размер единообразен и его возвращение регулярно, композиция перестает быть прозой, а становится белым стихом. Если он не единообразен и не возвращается регулярно на слух, композиция будет более негармоничной, чем если бы размером полностью пренебрегли. Сильным примером этого является перевод «Илиады» м-ром Макферсоном.

Но не только размером поэзия отличается от прозы. Она отличается характером своих мыслей и чувств, а также природой того языка, в который они облечены [45]. Смелость фигур, роскошь образов, частое использование метафор, быстрота перехода, свобода отступлений; все это не только допустимо в поэзии, но для многих ее видов — существенно. Но они совершенно не подходят к характеру прозы. Когда они видны в прозаическом переводе, они кажутся нелепыми и неуместными, потому что их никогда не находят в оригинальной прозаической композиции.

В противовес этим замечаниям можно привести примеры поэм, изначально написанных прозой, как «Телемак» Фенелона. Но на это мы ответим, что Фенелон, сочиняя своего «Телемака», разумно принял не более характеристик поэзии, чем те, которые можно было безопасно придать прозаической композиции. Его хороший вкус предписал ему определенные границы, которые он не был обязан нарушать. Но переводчик не оставлен с подобной свободой суждения: он должен следовать по стопам своего оригинала. Эпическая поэма Фенелона имеет очень отличный характер от «Илиады», «Энеиды» или «Освобожденного Иерусалима». Французский автор в ведении своей басни редко переступал границы исторической вероятности; он скупо предавался использованию эпической машинерии; и в его языке есть целомудрие и трезвость, сильно отличающиеся от пылкого энтузиазма, который характеризует дикцию упомянутых нами поэм: мы не находим ничего в «Телемаке» от Os magna sonaturum.

Трудность перевода поэзии на прозу различна по своей степени в зависимости от природы или вида поэмы. Дидактическая поэзия, главное достоинство которой состоит в детализации регулярной системы или в рациональных предписаниях, которые вытекают друг из друга в связной цепи мыслей, очевидно, меньше всего пострадает от перевода на прозу. Но каждый дидактический поэт разумно обогащает свою работу такими украшениями, которые не строго привязаны к его предмету. В прозаическом переводе такой поэмы все, что строго систематично или предписательно, может быть передано с уместностью; все остальное, что относится к украшению, окажется неуместным и не к месту. У нас есть убедительное доказательство этого в переводе Драйденом ценной поэмы Дю Френуа «De Arte Graphica». Дидактические части поэмы переведены с подобающей уместностью; но посреди этих практических инструкций по искусству живописи насколько нелепыми кажутся в прозе такие отрывки, как следующие?

«То, что поэты сочли недостойным своих перьев, художники сочли недостойным своих кистей. Ибо оба эти искусства, чтобы продвинуть священные почести религии, возвысили себя до небес; и, найдя свободный доступ во дворец самого Юпитера, наслаждались видом и беседой Богов, чье грозное величие они наблюдают и чьи веления они сообщают человечеству, которое в то же время они вдохновляют тем небесным пламенем, которое так славно сияет в их работах».

«Помимо всего этого, вы должны выразить движения духов и чувства или страсти, чей центр — сердце. Это то, в чем состоит величайшая трудность. Немногие есть те, на кого Юпитер смотрит благосклонным оком в этом начинании».

«И как эта часть (Искусство Колорита), которую мы можем назвать высшим совершенством Живописи, есть обманчивая красота, но при этом успокаивающая и приятная; так она была обвинена в том, что добывает любовников для своей сестры (Дизайна) и хитро вовлекает нас в восхищение ею».

Но существуют определенные виды поэзии, о достоинствах которых невозможно передать малейшее представление в прозаическом переводе. Такова лирическая поэзия, где допустима большая степень нерегулярности мысли и более необузданная избыточность фантазии, чем в любом другом виде композиции. Попытка, следовательно, перевода лирической поэмы на прозу — самое абсурдное из всех начинаний; ибо те самые характеристики оригинала, которые существенны для него и которые составляют его высочайшие красоты, если перенесены в прозаический перевод, становятся непростительными пятнами. Экскурсивный размах чувств и игра фантазии, которыми мы восхищаемся в оригинале, вырождаются в переводе в простой бред и неуместность. Этому перевод Горация в прозе, сделанный Смартом, дает доказательства на каждой странице.

Мы можем, безусловно, из вышеприведенных наблюдений заключить, что невозможно отдать полную справедливость любому виду поэтической композиции в прозаическом переводе; другими словами, что никто, кроме поэта, не может перевести поэта.

ГЛАВА IX

ТРЕТЬЕ ОБЩЕЕ ПРАВИЛО — ПЕРЕВОД ДОЛЖЕН ИМЕТЬ ВСЮ ЛЕГКОСТЬ ОРИГИНАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ. — ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ТРУДНОСТЬ В СОБЛЮДЕНИИ ЭТОГО ПРАВИЛА. — КОНТРАСТНЫЕ ПРИМЕРЫ УСПЕХА И НЕУДАЧИ. — О НЕОБХОДИМОСТИ ИНОГДА ЖЕРТВОВАТЬ ОДНИМ ПРАВИЛОМ РАДИ ДРУГОГО

Остается теперь рассмотреть третий общий закон перевода.

Для того чтобы достоинство оригинальной работы могло быть так полно передано, чтобы произвести свой полный эффект, необходимо не только чтобы перевод содержал совершенный транскрипт чувств оригинала и представлял также сходство его стиля и манеры; но чтобы перевод имел всю легкость оригинальной композиции.

Когда мы рассматриваем те ограничения, в которых переводчик оказывается неизбежно заключенным в отношении чувств и манеры своего оригинала, вскоре станет ясно, что это последнее требование включает самую трудную часть его задачи [46]. Тому, кто ходит в путах, нелегко проявить вид грации и свободы. Трудно даже капитальному художнику сохранить в копии картины всю легкость и дух оригинала; однако художник использует точно те же цвета и не имеет другой заботы, кроме как верно имитировать прикосновение и манеру картины, которая перед ним. Если оригинал легок и грациозен, копия будет иметь те же качества в той мере, в какой имитация верна и совершенна. Задача переводчика очень отличается: он использует не те же цвета, что оригинал, но от него требуется придать своей картине ту же силу и эффект. Ему не позволено копировать прикосновения оригинала, однако требуется, своими собственными прикосновениями, произвести совершенное сходство. Чем больше он изучает скрупулезную имитацию, тем меньше его копия будет отражать легкость и дух оригинала. Как же тогда переводчик совершит этот трудный союз легкости с верностью? Используя смелое выражение, он должен принять саму душу своего автора, которая должна говорить через его собственные органы.

Перейдем к иллюстрированию этого третьего правила перевода, которое касается достижения легкости стиля, примерами как успеха, так и неудачи.

Фамильярный стиль эпистолярной переписки редко достижим даже в оригинальной композиции. Он состоит в деликатном посредничестве между совершенной свободой обычного разговора и регулярностью письменной диссертации или повествования. Чрезвычайно трудно достичь этого деликатного посредничества в переводе; потому что у писателя нет ни свободы выбора в чувствах, ни в способе их выражения. М-р Мелмот кажется мне великим образцом в этом отношении. Его переводы Посланий Цицерона и Плиния имеют всю легкость оригиналов, в то время как они представляют в целом очень верный транскрипт смысла его автора.

«Конечно, мой друг, ваши курьеры — это набор самых бессовестных парней. Не то чтобы они причинили мне какое-то особое оскорбление; но так как они никогда не приносят мне письма, когда прибывают сюда, справедливо ли, что они всегда требуют его от меня, когда возвращаются?» Melmoth, Cic. Ep. 10, 20.

Præposteros habes tabellarios; etsi me quidem non offendunt. Sed tamen cum a me discedunt, flagitant litteras, cum ad me veniunt, nullas afferunt. Cic. Ep. l. 15, ep. 17.

«Разве не более достойно вашего могучего честолюбия быть смешанным с вашими учеными братьями в Риме, чем стоять единственным великим чудом мудрости среди кучки жалких провинциалов?» Melmoth, Cic. Ep. 2, 23.

Velim—ibi malis esse ubi aliquo numero sis, quam isthic ubi solus sapere videare. Cic. Ep. l. 1, ep. 10.

«Короче говоря, я ясно вижу, что ваши финансы не в процветающем положении, и я ожидаю услышать то же самое обо всех ваших соседях; так что голод, мой друг, самый грозный голод, должен быть вашей судьбой, если вы не позаботитесь о нем в должное время. И так как вы были вынуждены продать свою лошадь, садитесь на мула (единственное животное, кажется, принадлежащее вам, которое вы еще не принесли в жертву своему столу), и немедленно отправляйтесь в Рим. Чтобы поощрить вас сделать это, вы будете удостоены чести сидеть на стуле с подушкой рядом с моим и сидеть вторым великим педагогом в моей знаменитой школе».

Video te bona perdidisse: spero idem isthuc familiares tuos. Actum igitur de te est, nisi provides. Potes mulo isto quem tibi reliquum dicis esse (quando cantherium comedisti) Romam pervehi. Sella tibi erit in ludo, tanquam hypodidascalo; proxima eam pulvinus sequetur. Cic. Ep. l. 9, ep. 18.

«Разве вы не приятный смертный, чтобы расспрашивать меня о судьбе тех поместий, которые вы упоминаете, когда Бальб только что перед этим нанес вам визит?» Melmoth, Cic. Ep. 8, 24.

Non tu homo ridiculus es, qui cum Balbus noster apud te fuerit, ex me quæras quid de istis municipiis et agris futurum putem? Cic. Ep. 9, 17.

«А теперь я поднял ваши ожидания относительно этой пьесы, я сомневаюсь, что вы будете разочарованы, когда она попадет в ваши руки. Тем временем, однако, вы можете ожидать ее как нечто, что вам понравится: И кто знает, может быть, и понравится?» Plin. Ep. 8, 3.

Erexi expectationem tuam; quam vereor ne destituat oratio in manus sumpta. Interim tamen, tanquam placituram, et fortasse placebit, expecta. Plin. Ep. 8, 3.

«Я соглашаюсь взяться за дело, которое вы так настойчиво рекомендуете мне; но как бы славно и почетно оно ни было, я не буду вашим адвокатом без гонорара. Возможно ли, скажете вы, чтобы мой друг Плиний был таким корыстным? По правде говоря, это так; и я настаиваю на вознаграждении, которое сделает мне больше чести, чем самое бескорыстное покровительство».

Impense petis ut agam causam pertinentem ad curam tuam, pulchram alioquin et famosam. Faciam, sed non gratis. Qui fieri potest (inquis) ut non gratis tu? Potest: exigam enim mercedem honestiorem gratuito patrocinio. Plin. Ep. 8, 3.

К этим примерам легкости эпистолярной переписки я добавляю отрывок из одной из речей Цицерона, который еще в более фамильярном тоне: «Некий механик — Как его имя? — О, я обязан вам за то, что вы помогли мне вспомнить его: Да, я имею в виду Поликлета».

Artificem—quemnam? Recte admones. Polycletum esse ducebant. Cicero, Orat. 2, in Verrem.

В предыдущих примерах из м-ра Мелмота слова английского перевода, которые выделены курсивом, — это те, которые, по моему мнению, придают ему легкость оригинальной композиции.

Но в то время как переводчик таким образом стремится передать в свою работу всю легкость оригинала, требуется самый правильный вкус, чтобы предотвратить вырождение этой легкости в распущенность. Я, рассматривая имитацию стиля и манеры, привел несколько примеров отсутствия этого вкуса. Самым распущенным из всех переводчиков был м-р Томас Браун, шутливой памяти, в чьих переводах из Лукиана мы имеем самую совершенную легкость; но это легкость Биллингсгейта и Уоппинга. Я противопоставлю несколько отрывков его перевода этого автора отрывкам другого переводчика, который дал верный транскрипт смысла своего оригинала, но из-за чрезмерно щепетильной верности немного проиграл в плане легкости.

Гнатон. «Что теперь! Тимон, ты бьешь меня? Свидетельствую, Геркулес! О мне, о мне! Но я вызову тебя в Ареопаг за это. Тимон. Постой немного, и ты сможешь обвинить меня в убийстве» [47]. Francklin’s Lucian.

Гнатон. «Будь он проклят! какой удар он мне нанес! За что это, старый Трутовик? Свидетельствую, Геркулес, что он ударил меня. Я уверяю тебя, я заставлю тебя раскаяться в этом ударе. Я подам на тебя иск и привлеку тебя coram nobis за нападение и побои». Тимон. «Делай, ты проклятый сутенер закона, делай; но если ты задержишься хоть на минуту дольше, я превращу тебя в кашу. Я заставлю твои кости греметь в тебе, как три синих боба в синем пузыре. Уходи, вонючка, иначе я заставлю тебя изменить свой иск и меня обвинят в непредумышленном убийстве». Тимон, Trans. by Brown in Dryden’s Lucian.

«В целом, самый совершенный характер; мы увидим сейчас, со всей его скромностью, какой крик он поднимет». Francklin’s Lucian, Timon [48].

«В конце концов, он человек, который знает мир лучше любого другого, и чрезвычайно хорошо знаком со всей Энциклопедией злодейства; настоящий, тщательно проработанный законченный негодяй, и хотя он кажется таким скромным сейчас, что вы подумали бы, что масло не растает у него во рту, однако я скоро заставлю его открыть свои трубы и реветь, как преследуемый медведь». Dryden’s Lucian, Timon.

«Он меняет свое имя и вместо Биррии, Дромо или Тибия теперь берет имя Мегакла, или Мегабиза, или Протарха, оставляя остальных ожидающих разинутыми и смотрящими друг на друга в молчаливой печали». Francklin’s Lucian, Timon [49].

«Сразу он меняет свое имя, так что негодяй, который мгновение назад не имел другого титула в доме, кроме как, ты сукин сын, ты дворняга, рожденная в трюме, ты мерзавец, теперь должен называться его светлостью, его превосходительством и Бог знает чем еще. Лучшее в этом то, что этот гриб сбивает спесь со всех этих парней» и т. д. Dryden’s Lucian, Timon.

Из этих контрастных образцов мы можем решить, что один перевод Лукиана ошибается, возможно, так же сильно в плане сдержанности, как другой — в плане распущенности. Предыдущие примеры из Мелмота указывают, на мой взгляд, на верную середину свободного и одухотворенного перевода, для достижения которой требуется самый правильный вкус.

Если порядок, в котором я классифицировал три общих закона перевода, является их верным и естественным расположением, что, я думаю, вряд ли будет отрицаться, то из этого следует, что во всех случаях, когда необходимо принести в жертву один из этих законов другому, должно быть уделено должное внимание их рангу и сравнительной важности. Различный гений языков оригинала и перевода часто будет делать необходимым отступление от манеры оригинала, чтобы передать верную картину смысла; но было бы крайне нелепо отступать в любом случае от смысла ради имитации манеры. Столь же неуместно было бы жертвовать смыслом или манерой оригинала, если их можно сохранить в соответствии с чистотой выражения, ради воображаемой легкости или превосходящей грациозности композиции. Последнее — это ошибка французских переводов Д’Аланкура, автора в остальном очень высокого достоинства. Его версии восхитительны, пока мы воздерживаемся от сравнения их с оригиналами; они — модели легкости, элегантности и ясности; но он рассматривал эти качества как первичные требования перевода, и как смысл, так и манера его оригиналов приносятся в жертву, без колебаний, ради их достижения [50].

ГЛАВА X

ЛЕГЧЕ ДОСТИЧЬ ЛЕГКОСТИ ОРИГИНАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ В ПОЭТИЧЕСКОМ, ЧЕМ В ПРОЗАИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ. — ЛИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ ДОПУСКАЕТ НАИБОЛЬШУЮ СВОБОДУ ПЕРЕВОДА. — ПРИМЕРЫ, ОТЛИЧАЮЩИЕ ПАРАФРАЗ ОТ ПЕРЕВОДА, — ИЗ ДРАЙДЕНА, ЛОУТА, ФОНТЕНЕЛЯ, ПРАЙОРА, АНГИЛЛАРЫ, ХЬЮЗА.

Возможно, покажется парадоксальным утверждение, что придать поэтическому переводу всю легкость оригинального сочинения менее трудно, чем придать ту же степень легкости переводу прозаическому. И все же истинность этого утверждения будет легко признана, если согласиться с тем наблюдением, которое я ранее пытался проиллюстрировать, а именно: поэтическому переводчику позволена большая свобода в дополнении, сокращении и украшении оригинала, нежели переводчику прозы. Ибо без некоторой доли этой свободы не может быть легкости слога; и там, где допустима наибольшая свобода, эта легкость будет наиболее заметна, поскольку достичь ее менее трудно.

По той же причине среди различных видов поэтических сочинений лирический жанр — это тот, который допускает наибольшую свободу в переводе, поскольку свобода как мысли, так и выражения соответствует его характеру. Однако даже в этом, самом свободном из всех видов перевода, мы должны остерегаться своеволия; и, возможно, тем более, что мы склонны убеждать себя в том, что здесь требуется меньше осторожности. Трудность, безусловно, заключается в том, чтобы при такой допустимой свободе определить, что следует считать своеволием в поэтическом переводе. Умеренная свобода дополнять и сокращать идеи оригинала была предоставлена переводчику прозы; но позволительно ли даже переводчику лирического стихотворения добавлять новые образы и новые мысли к тем, что есть в оригинале, или усиливать чувства иллюстрациями, которых нет в оригинале? Поскольку границы между свободным переводом и парафразом легче ощутить, чем четко определить, вместо того чтобы давать общий ответ на этот вопрос, я считаю более безопасным высказать свое мнение на конкретных примерах.

Доктор Лоут адаптировал к современным ему временам и адресовал своим соотечественникам весьма благородное подражание 6-й оде третьей книги Горация: Delicta majorum immeritus lues и т. д. Большая часть этого сочинения носит характер пародии; но в версии следующей строфы, пожалуй, лишь незначительно превышена та мера свободы, которая может быть позволена переводчику лирического поэта:

Motus doceri gaudet Ionicos

Matura virgo, et fingitur artubus

Jam nunc, et incestos amores

De tenero meditatur ungui.

The ripening maid is vers’d in every dangerous art,

That ill adorns the form, while it corrupts the heart;

Practis’d to dress, to dance, to play,

In wanton mask to lead the way,

To move the pliant limbs, to roll the luring eye;

With Folly’s gayest partizans to vie

In empty noise and vain expence;

To celebrate with flaunting air

The midnight revels of the fair;

Studious of every praise, but virtue, truth, and sense.

Здесь переводчик не добавил никаких новых образов или иллюстраций; но в двух частях строфы он придал моральное звучание, которого нет в оригинале: «То дурно украшает облик, развращая сердце» и «Стремясь к любой похвале, кроме добродетели, истины и здравого смысла». Эти морализаторские строки, несомненно, являются весьма значительным улучшением оригинала; но мне кажется, что они, пусть и очень незначительно, преступают свободу, дозволенную поэтическому переводчику.

В том прекрасном переводе 29-й оды третьей книги Горация, выполненном Драйденом, который в целом является парафрастическим, версия двух следующих строф не содержит большего своеволия, чем то, что можно оправдать:

Fortuna sævo læto negotio, et

Ludum insolentem ludere pertinax,

Transmutat incertos honores,

Nunc mihi, nunc alii benigna.

Laudo manentem: si celeres quatit

Pennas, resigno quæ dedit: et mea

Virtute me involvo, probamque

Pauperiem sine dote quæro.

Fortune, who with malicious joy

Does man, her slave, oppress,

Proud of her office to destroy,

Is seldom pleas’d to bless.

Still various and inconstant still,

But with an inclination to be ill,

Promotes, degrades, delights in strife,

And makes a lottery of life.

I can enjoy her while she’s kind;

But when she dances in the wind,

And shakes her wings, and will not stay,

I puff the prostitute away:

The little or the much she gave is quietly resign’d;

Content with poverty, my soul I arm,

And Virtue, though in rags, will keep me warm.

Знаменитые стихи Адриана, обращенные к своей душе, были переведены и переложены многими различными авторами.

Animula, vagula, blandula,

Hospes, comesque corporis!

Quæ nunc abibis in loca,

Pallidula, frigida, nudula,

Nec ut soles dabis joca?

Казобоном.

Ερασμιον ψυχαριον,

Ξενη και εταιρη σωματος,

Ποι νυν ταλαιν ελευσεαι,

Αμενης, γοερατε και σκια,

Ουδ’ ὁια παρος τρυφησεαι;

За исключением четвертой строки, где есть небольшая замена эпитетов, это можно назвать точным переводом, передающим как смысл, так и манеру оригинала.

Фонтенелем.

Ma petite ame, ma mignonne,

Tu t’en vas donc, ma fille, et Dieu sache ou tu vas.

Tu pars seulette, nue, et tremblotante, helas!

Que deviendra ton humeur folichonne?

Que deviendront tant de jolis ébats?

Французский перевод еще более верен оригиналу и в равной степени с предыдущим передает его дух и манеру.

Следующие стихи Прайора, безусловно, значительно превосходят оригинал благодаря весьма рассудительному и удачному расширению чувств (которые теряют многое из своего воздействия в латинском тексте из-за чрезмерной сжатости); и, на мой взгляд, они не выходят за рамки свободы поэтического перевода.

Poor little pretty flutt’ring thing,

Must we no longer live together?

And do’st thou prune thy trembling wing,

To take thy flight, thou know’st not whither?

The hum’rous vein, the pleasing folly,

Lies all neglected, all forgot;

And pensive, wav’ring, melancholy,

Thou dread’st and hop’st thou know’st not what.

«Умирающий христианин своей душе» мистера Поупа, который создан по образцу стихов Адриана, сохраняет так мало мыслей оригинала и подставляет на их место ряд столь иных чувств, что его нельзя назвать даже парафразом, он скорее подпадает под определение подражания.

Итальянская версия Овидия в октавах, выполненная Ангилларой, является произведением с большими поэтическими достоинствами; но едва ли в какой-либо части ее можно рассматривать как перевод оригинала. Она почти полностью парафрастична. В истории Пирама и Фисбы простые идеи, изложенные в этих двух строках,

Tempore crevit amor: tædæ quoque jure coïssent;

Sed vetuere patres quod non potuere vetare,

являются предметом следующего парафраза, который столь же прекрасен по своему сочинению, сколь безграничен в своей свободе расширения.

Era l’amor cresciuto à poco à poco

Secondo erano in lor cresciuti gli anni:

E dove prima era trastullo, e gioco,

Scherzi, corrucci, e fanciulleschi inganni,

Quando fur giunti a quella età di foco

Dove comincian gli amorosi affanni

Che l’alma nostra ha si leggiadro il manto

E che la Donna e’l huom s’amano tanto;

Era tanto l’amor, tanto il desire,

Tanta la fiamma, onde ciascun ardea:

Che l’uno e l’altro si vedea morire,

Se pietoso Himeneo non gli giungea.

E tanto era maggior d’ambi il martire,

Quanto il voler de l’un l’altro scorge.

Ben ambo de le nozze eran contenti,

Ma no’l soffriro i loro empi parenti.

Eran fra i padri lor pochi anni avanti

Nata una troppo cruda inimicitia:

E quanto amore, e fè s’hebber gli amanti,

Tanto regnò ne’ padri odiò e malitia.

Gli huomini della terra piu prestanti,

Tentar pur di ridurli in amicitia;

E vi s’affaticar piu volte assai;

Ma non vi sepper via ritrovar mai.

Quei padri, che fra lor fur si infedeli

Vetaro à la fanciulla, e al giovinetto,

A due si belli amanti, e si fedeli

Che non dier luogo al desiato affetto:

Ahi padri irragionevoli e crudeli,[51]

Perche togliete lor tanto diletto;

S’ogn’un di loro il suo desio corregge

Con la terrena, e la celeste legge?

O sfortunati padri, ove tendete,

Qual ve gli fa destin tener disgiunti?

Perche vetate, quel che non potete?

Che gli animi saran sempre congiunti?

Ahi, che sara di voi, se gli vedrete

Per lo vostro rigor restar defunti?

Ahi, che co’ vostri non sani consigli

Procurate la morte a’ vostri figli!

В следующем стихотворении мистера Хьюза, которое автор назвал подражанием 16-й оде второй книги Горация, большая часть сочинения является точным и превосходным переводом, в то время как остальное — свободный парафраз или комментарий к оригиналу. Я отмечу курсивом все, что считаю парафрастическим: остальное — точный перевод, в котором автор не позволил себе больше свободы, чем было необходимо, чтобы придать стихотворению легкий вид оригинального сочинения.

I

Indulgent Quiet! Pow’r serene,

Mother of Peace, and Joy, and Love,

O say, thou calm, propitious Queen,

Say, in what solitary grove,

Within what hollow rock, or winding cell,

By human eyes unseen,

Like some retreated Druid dost thou dwell?

And why, illusive Goddess! why,

When we thy mansion would surround,

Why dost thou lead us through enchanted ground,

To mock our vain research, and from our wishes fly.

II

The wand’ring sailors, pale with fear,

For thee the gods implore,

When the tempestuous sea runs high

And when through all the dark, benighted sky

No friendly moon or stars appear,

To guide their steerage to the shore:

For thee the weary soldier prays,

Furious in fight the sons of Thrace,

And Medes, that wear majestic by their side

A full-charg’d quiver’s decent pride,

Gladly with thee would pass inglorious days,

Renounce the warrior’s tempting praise,

And buy thee, if thou might’st be sold,

With gems, and purple vests, and stores of plunder’d gold.

III

But neither boundless wealth, nor guards that wait

Around the Consul’s honour’d gate,

Nor antichambers with attendants fill’d,

The mind’s unhappy tumults can abate,

Or banish sullen cares, that fly

Across the gilded rooms of state,

And their foul nests like swallows build

Close to the palace-roofs and towers that pierce the sky?

Much less will Nature’s modest wants supply:

And happier lives the homely swain,

Who in some cottage, far from noise,

His few paternal goods enjoys;

Nor knows the sordid lust of gain,

Nor with Fear’s tormenting pain

His hovering sleeps destroys.

IV

Vain man! that in a narrow space

At endless game projects the darting spear!

For short is life’s uncertain race;

Then why, capricious mortal! why

Dost thou for happiness repair

To distant climates and a foreign air?

Fool! from thyself thou canst not fly,

Thyself the source of all thy care:

So flies the wounded stag, provoked with pain,

Bounds o’er the spacious downs in vain;

The feather’d torment sticks within his side,

And from the smarting wound a purple tide

Marks all his way with blood, and dies the grassy plain.

V

But swifter far is execrable Care

Than stags, or winds, that through the skies

Thick-driving snows and gather’d tempests bear;

Pursuing Care the sailing ship out-flies.

Climbs the tall vessel’s painted sides;

Nor leaves arm’d squadrons in the field,

But with the marching horseman rides,

And dwells alike in courts and camps, and makes all places yield.

VI

Then, since no state’s completely blest,

Let’s learn the bitter to allay

With gentle mirth, and, wisely gay,

Enjoy at least the present day,

And leave to Fate the rest.

Nor with vain fear of ills to come

Anticipate th’ appointed doom.

Soon did Achilles quit the stage;

The hero fell by sudden death;

While Tithon to a tedious, wasting age

Drew his protracted breath.

And thus, old partial Time, my friend,

Perhaps unask’d, to worthless me

Those hours of lengthen’d life may lend,

Which he’ll refuse to thee.

VII

Thee shining wealth, and plenteous joys surround,

And all thy fruitful fields around

Unnumber’d herds of cattle stray;

Thy harness’d steeds with sprightly voice,

Make neighbouring vales and hills rejoice,

While smoothly thy gay chariot flies o’er the swift-measur’d way.

To me the stars with less profusion kind,

An humble fortune have assign’d,

And no untuneful Lyric vein,

But a sincere contented mind

That can the vile, malignant crowd disdain.[52]

ГЛАВА XI

О ПЕРЕВОДЕ ИДИОМАТИЧЕСКИХ ВЫРАЖЕНИЙ. ПРИМЕРЫ ИЗ КОТТОНА, ЭЧАРДА, СТЕРНА. НЕРАЗУМНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ИДИОМ ПРИ ПЕРЕВОДЕ, КОТОРЫЕ НЕ СООТВЕТСТВУЮТ ЭПОХЕ ИЛИ СТРАНЕ ОРИГИНАЛА. ИДИОМАТИЧЕСКИЕ ВЫРАЖЕНИЯ, ИНОГДА НЕПОДДАЮЩИЕСЯ ПЕРЕВОДУ.

В то время как переводчик стремится придать своей работе всю легкость оригинального сочинения, главная трудность, с которой ему предстоит столкнуться, обнаружится в переводе идиом или тех оборотов речи, которые не принадлежат к универсальной грамматике, но для которых каждый язык имеет свои собственные, исключительно ему присущие. Легко понять, что, когда я говорю о трудности перевода идиом, я не имею в виду те общие способы расположения или построения, которые регулируют весь язык и которые могут быть не общими для него и других языков: как, например, постановка прилагательного всегда перед существительным в английском, тогда как во французском и латинском оно чаще всего ставится после него; использование причастия в английском, где в других языках используется настоящее время, например, he is writing, scribit, il écrit; использование предлога to перед инфинитивом в английском, где французы используют предлог de или of. Эти выражения, которые можно назвать общими идиомами языка, быстро понимаются и с величайшей легкостью заменяются параллельными идиомами. В отношении них переводчик никогда не может ошибиться, если только не из манерности или по выбору. Например, переводя французскую фразу Il profita d’un avis, он может по моде выбрать сказать, в нарушение английской конструкции, he profited of an advice; или, под прикрытием поэтической вольности, он может решить привить идиому одного языка другому, как это сделал мистер Макферсон, когда говорит: «Him to the strength of Hercules, the lovely Astyochea bore»; Ον τεκεν Αστυοχεια, βιη Ηρακληειη· Il. lib. 2, l. 165. Но не в отношении таких идиоматических конструкций переводчик когда-либо столкнется с трудностями. Трудности возникают при переводе тех специфических идиоматических выражений, каждое из которых имеет свою собственную коллекцию в языке; выражений, которые обычно носят фамильярный характер и чаще всего встречаются в разговоре или в том роде письма, который приближается к легкости разговора.

Перевод совершенен, когда переводчик находит в своем языке идиоматическое выражение, соответствующее выражению оригинала. Монтень (Ess. l. 1, c. 29) говорит о Галлионе: «Lequel ayant été envoyé en exil en l’isle de Lesbos, on fut averti à Rome, qu’il s’y donnoit du bon temps, et que ce qu’on lui avoit enjoint pour peine, lui tournoit à commodité». Трудность перевода этого предложения заключается в идиоматической фразе «qu’il s’y donnoit du bon temps». Коттон, найдя параллельную идиому в английском, перевел этот отрывок с подобающей легкостью и живостью: «Как это случилось с одним Галлионом, который, будучи отправлен в изгнание на остров Лесбос, вскоре получил известие в Риме, что he there lived as merry as the day was long; и что то, что было предписано ему в качестве епитимьи, обернулось его величайшим удовольствием и удовлетворением». Так же и в другом отрывке того же автора (Essais, l. 1, c. 29): «Si j’eusse été chef de part, j’eusse prins autre voye plus naturelle». «Had I rul’d the roast, I should have taken another and more natural course». Так же и (Ess. l. 1, c. 25): «Mais d’y enfoncer plus avant, et de m’être rongé les ongles à l’étude d’Aristote, monarche de la doctrine moderne». «But, to dive farther than that, and to have cudgell’d my brains in the study of Aristotle, the monarch of all modern learning». Так же и в следующих отрывках из Теренция, переведенных Эчардом: «Credo manibus pedibusque obnixè omnia facturum», Andr. act 1. «I know he’ll be at it tooth and nail». «Herus, quantum audio, uxore excidit», Andr. act 2. «For aught I perceive, my poor master may go whistle for a wife».

Точно так же следующие разговорные фразы допускают совершенный перевод соответствующими идиомами. Rem acu tetigisti, «You have hit the nail upon the head». Mihi isthic nec seritur nec repitur, Plaut. «That’s no bread and butter of mine». Omnem jecit aleam, «It was neck or nothing with him». Τι προς τ’ αλφιτα; Aristoph. Nub. «Will that make the pot boil?»

Пожалуй, невозможно привести более удачный пример перевода соответствующими идиомами, чем тот, который Стерн дал в переводе «Сказки о Славкенбергиусе». «Nihil me pœnitet hujus nasi, quoth Pamphagus; that is, My nose has been the making of me». «Nec est cur pœniteat; that is, How the deuce should such a nose fail?» Tristram Shandy, vol. 3, ch. 7. «Miles peregrini in faciem suspexit. Dî boni, nova forma nasi! The centinel look’d up into the stranger’s face.—Never saw such a nose in his life!» Ibid.

Поскольку ничто так не способствует легкости и живости сочинения, как удачное использование идиоматических выражений, ничто так не склонно доводить переводчика, обладающего умеренным владением своим языком, до своевольной крайности. Эчард, чьи переводы Теренция и Плавта в целом имеют большие достоинства, крайне заслуживает порицания за свое невоздержанное использование идиоматических выражений. В первом акте «Андрии» Дав говорит сам с собой:

Enimvero, Dave, nihil loci est segnitiæ neque socordiæ.

Quantum intellexi senis sententiam de nuptiis:

Quæ si non astu providentur, me aut herum pessundabunt;

Nec quid agam certum est, Pamphilumne adjutem an auscultem seni.

Terent. Andr. act 1, sc. 3.

Перевод этого отрывка Эчардом демонстрирует оттенок вульгарной дерзости, который весьма противоположен сдержанной простоте оригинала.

«Ну, серьезно, бедный Дэви, самое время пошевелить ногами и перестать дремать; по крайней мере, если можно угадать смысл старика по его бормотанию. Если эти мозги не выручат меня в трудную минуту, то Пильгарлик или его хозяин точно пропали: и пусть меня повесят как собаку, если я знаю, какую сторону принять; помочь ли моему молодому хозяину или заигрывать с его отцом».

Используя идиоматические выражения, переводчик часто забывает как о стране своего автора, так и об эпохе, в которую он писал; и, заставляя грека или римлянина говорить по-французски или по-английски, он невольно вкладывает в его уста аллюзии на нравы современной Франции или Англии. Это, используя выражение, заимствованное из живописи, можно назвать преступлением против костюма. Пословичная фраза βατραχω ὑδωρ у Феокрита имеет сходное значение с английской пословицей to carry coals to Newcastle; но было бы грубой непристойностью использовать это выражение при переводе античного классика. Цицерон в своей речи за Архия говорит: «Persona quæ propter otium et studium minime in judiciis periculisque versata est». М. Патру перевел это так: «Un homme que ses études et ses livres ont éloigné du commerce du Palais». Пале, или Старый дворец королей Франции, правда, является местом, где собирались парижский парламент и главные суды для решения дел; но столь же абсурдно заставлять Цицерона говорить о своих выступлениях в Пале, как и о его защите в Вестминстер-холле. В этом отношении Эчард наиболее печально известен: мы находим на каждой странице его переводов Теренция и Плавта самую несообразную мешанину античных и современных нравов. Он говорит о «Лорде-главном судье Афин», Jam tu autem nobis Præturam geris? Pl. Epid. act 1, sc. 1, и говорит: «I will send him to Bridewell with his skin stripped over his ears», Hominem irrigatum plagis pistori dabo, Ibid. sc. 3. «I must expect to beat hemp in Bridewell all the days of my life», Molendum mihi est usque in pistrina, Ter. Phormio, act 2. «He looks as grave as an alderman», Tristis severitas inest in vultû, Ibid. Andria, act 5. — Тот же автор заставляет древних языческих римлян и греков произносить британские и христианские клятвы; такие как «Fore George, Blood and ounds, Gadzookers, ’Sbuddikins, By the Lord Harry!» Они также хорошо начитаны в книгах как Ветхого, так и Нового Завета: «Good b’ye, Sir Solomon», говорит Грип Трахалиону, Salve, Thales! Pl. Rudens, act 4, sc. 3; и Сосия так подтверждает свою личность Меркурию: «By Jove I am he, and ’tis as true as the gospel», Per Jovem juro, med esse, neque me falsum dicere, Pl. Amphit. act 1, sc. 1. Те же древние в переводе мистера Эчарда близко знакомы с современным изобретением пороха; «Had we but a mortar now to play upon them under the covert way, one bomb would make them scamper», Fundam tibi nunc nimis vellem dari, ut tu illos procul hinc ex oculto cæderes, facerent fugam, Ter. Eun. act 4. И так как их солдаты ругаются и сражаются, то они должны пить как современные люди: «This god can’t afford one brandy-shop in all his dominions», Ne thermopolium quidem ullum ille instruit, Pl. Rud. act 2, sc. 9. В той же комедии Плавт, который писал за 180 лет до Христа, намекает на битву при Ла-Хог, состоявшуюся в 1692 году н. э. «I’ll be as great as a king», говорит Грип, «I’ll have a Royal Sun for pleasure, like the king of France, and sail about from port to port», Navibus magnis mercaturam faciam, Pl. Rud. act 4, sc. 2.