Интенсивность сегодня, с которой организованы и используются техники и средства, имеет тенденцию уводить ум от «здравого смысла» к «манере» и, таким образом, к результирующим слабым и ментальным состояниям — например, байроническому заблуждению — что тот, кто полон мутных чувств о самом себе, квалифицирован быть своего рода художником. В этой связи «манера» также ведет некоторых к мысли, что эмоциональная симпатия к себе — такая же истинная часть искусства, как симпатия к другим; и предрассудок в пользу хорошего и плохого одной личности против добродетели многих личностей. Может быть, когда поэт или насвистывающий становится сознательным, что он на легком пути любого конкретного идиома, — что он беспомощно предвзят в пользу любого конкретного средства выражения, — что его манеру можно каталогизировать как современную или классическую, — что он предпочитает контрапунктный паз, звукокрасочный, чувственный, успешный или мелодичный (что бы это ни значило), — что его интересы лежат во французской школе или немецкой школе, или школе Сатурна, — что он вовлечен в это конкретное «то» или то конкретное «это», или в любой конкретный вид эмоциональных комплексов, — одним словом, когда он становится сознательным, что его стиль — «его личный собственный», — что он монополизировал географическую часть чувствительности мира, тогда может быть, что ценность его субстанции не растет, — что она даже могла начать свой путь назад, — может быть, он меняет вдохновение на плохую привычку и, наконец, что он достигает славы, постоянства или какой-то другой недооценки, и что он становится все дальше и дальше от совершенной истины. Но, на противоположной стороне картины, не является неразумным представить, что если он (этот поэт, композитор и труженик) открыт для всех сверхценностей в пределах его досягаемости, — если он стоит незащищенным от всех ливней абсолюта, которые могут бить по нему, — если он готов использовать или учиться использовать, или, по крайней мере, если он не боится пытаться использовать, все, что он может, из любых и всех уроков бесконечного, которые человечество получило и бросило человеку, — которые природа выставила и пожертвовала, которые жизнь и смерть перевели — если он принимает все и сочувствует всему, находится под влиянием всего, сознательно или подсознательно, радикально или смиренно, слышимо или неслышимо, будь то вся добродетель Сатаны или единственное зло Небес — и все, даже, в одно время, даже в одном аккорде, — тогда может быть, что ценность его субстанции, и ее ценность для него самого, для его искусства, для всего искусства, даже для Общей Души растет и приближается все ближе и ближе к совершенным истинам — что бы они ни были и где бы они ни были.
Опять же, определенный вид манерного сверхвлияния может быть вызван групповым болезнетворным микробом. Сверхвлияние, чрезмерное восхищение и чрезмерное общение с конкретной художественной личностью или конкретным типом или группой личностей имеет тенденцию производить одинаково благоприятные и неблагоприятные симптомы, но неблагоприятные кажутся более заразными. Возможно, импульсивное замечание какого-то знаменитого человека (чье имя мы забыли), что он «любил музыку, но ненавидел музыкантов», могло бы быть принято (с некоторыми хорошими результатами) по крайней мере часть времени. Чтобы увидеть восход солнца, человеку нужно лишь встать пораньше, и он всегда может иметь Баха в кармане. Мы слышим, что мистер Смит или мистер Морган и т.д. и т.п. планируют основать «курс в Риме», чтобы поднять стандарт американской музыки (или стандарт американских композиторов — что это?), но, возможно, чем больше наш композитор принимает от своих покровителей «и т.д.», тем меньше он будет принимать от самого себя. Возможно, день на «канзасском пшеничном поле» сделает для него больше, чем три года в Риме. Может быть, многие люди — возможно, некоторые гении — (если вы не признаете, что все гении) были начаты на нисходящем пути субсидий, пытаясь написать стихотворение на тысячедолларовую премию или оперу на десятитысячедолларовую премию. Сколько шедевров было предотвращено от расцвета таким образом? Коктейль заставит человека съесть больше, но не даст ему здорового, нормального аппетита (если у него его не было до этого). Если бы епископ предложил «призовое содержание» викарию, который будет любить Бога сильнее всего в течение пятнадцати дней, тот, кто получит приз, любил бы Бога меньше всего. Такие стимулы, нам кажется, имеют тенденцию индустриализировать искусство, а не развивать духовную стойкость — стойкость, которая, как говорит мистер Седжвик [сноска: Г. Д. Седжвик. Новый американский тип. Риверсайд Пресс.], «проявляется в тесном союзе между духовной жизнью и обычным делом жизни», против духовной слабости, которая «проявляется в разделении этих двух». Если чья-то духовная стойкость врожденная и несколько совершенная, он не только осознает, что это разделение не имеет части в его собственной душе, но он не чувствует его существования в других. Он не верит, что такая вещь существует. Но совершенство в этом отношении редко. И для большинства из нас, мы верим, эта стойкость была бы поощрена всем, что будет поддерживать или поможет нам поддерживать нормальный баланс между духовной жизнью и обычной жизнью. Если вместо каждой тысячи долларов премии заменить картофельное поле, чтобы эти кандидаты «Клио» могли немного покопаться в реальной жизни, возможно, выкопать естественное вдохновение, воздух искусств мог бы быть немного чище — немного свободнее от определенных традиционных заблуждений, например, что свободная мысль и свободная любовь всегда ходят в одно и то же кафе — что атмосфера и усердие синонимичны. Цитируя Торо неправильно: «Когда говорят полубоги, Боги уходят!» Каждый должен иметь возможность не быть под сверхвлиянием.
Опять же, это сверхвлияние и чрезмерный упор на «манеру» могут в конечном итоге привести некоторых к убеждению, «что манера ради манеры — это основа музыки». Кто-то цитируется как сказавший, что «рэгтайм — это истинная американская музыка». Любой признает, что это одно из многих истинных, естественных и, в наши дни, конвенциональных средств выражения. Это идиом, возможно, «набор или серия разговорных выражений», подобных тем, что добавили через века и через естественные средства некоторую красоту всем языкам. Каждый язык — лишь эволюция сленга, и, возможно, широкое «А» в Гарварде могло прийти от «мясника из Саутуорка». Изучение ритмов рэгтайма и синкопаций Шумана или Брамса кажется автору показывающим, насколько они не похожи. Рэгтайм, как мы его слышим, конечно, больше (но не намного больше), чем естественная догма смещенных акцентов, или смесь смещенных и минус-акцентов. Это что-то вроде ношения шляпы-котелка на затылке, шаркающий напев счастливой души, только что выпущенной из Баптистской церкви в старой Алабаме. Рэгтайм имеет свои возможности. Но он не «представляет американскую нацию» больше, чем некоторые прекрасные старые сенаторы представляют ее. Возможно, мы знаем его сейчас как руду, прежде чем она была очищена в продукт. Это может быть один из способов природы дать искусству сырье. Время выбросит его пороки и вварит его добродетели в ткань нашей музыки. Он имеет свое использование, как соусник на столе в пансионе, но делать еду из томатного кетчупа и хрена, засадить целую ферму подсолнухами, даже положить подсолнух в каждый букет, было бы называнием природы чем-то худшим, чем политик. Мистер Дэниел Грегори Мейсон, чье здоровое влияние, кстати, делает для музыки в Америке, возможно, столько же, сколько американская музыка, забавно говорит: «Если действительно земля Линкольна и Эмерсона выродилась до такой степени, что от нее не осталось ничего, кроме «рывка и грохота», тогда мы, по крайней мере, свободны отвергнуть этот ложный патриотизм «моя Страна права или неправа», настаивать на том, что лучше плохой музыки — никакой музыки, и позволить нашему любимому искусству окончательно утихнуть под лязг гонгов метро и автомобильных гудков, мертвым, но не обесчещенным». И так мы можем спросить: лучше ли петь неадекватно о «листе на Уолдене, плывущем», и умереть «мертвым, но не обесчещенным», или петь адекватно о «вишне на коктейле» и жить вечно?
6
Если кто-то был достаточно силен, чтобы избежать этих скал — этой «Сциллы и Харибды», — пережил эти неправильные выборы, эти недооценки с их призами, богемами и героями, разве такой не в лучшем положении, разве он не более способен и свободен «заявить о себе и так полюбить свое дело так единодушно, что он прилепится к нему и оставит все остальное? Что это за дело для американского композитора, кроме величайшей музыкальной красоты, которую он, как индивидуальный человек, со своими собственными качествами и дефектами, способен понять и к которой стремится? — оставляя все остальное, кроме тех типов музыкальной красоты, которые приходят к нему домой» [сноска: Современные композиторы, Д. Г. Мейсон, Macmillan Co., N. Y.] и которые его духовная совесть интуитивно одобряет.
«Не имеет ни малейшего значения, при условии, что этот курс личной лояльности к делу неуклонно преследуется, каковы могут быть особые характеристики стиля музыки, которой человек отдает свою преданность». [сноска: Современные композиторы, Д. Г. Мейсон, Macmillan Co., N. Y.] Это, если перевести слишком буквально, может означать то, что мы пытались сказать, — что если ваш интерес, энтузиазм и преданность на стороне субстанции и истины таковы, что делают вас настолько искренними, что вы потеете, — к черту манеру и покой! Мистер Мейсон ответственен за слишком много молодых умов в их сезон посадки, чтобы говорить так, быть таким грубым или заходить так далеко, но он, вероятно, признал бы, что, в широком смысле, — какой-то такой путь, т.е. постоянное признание этой идеальной двойственности в искусстве, хотя и не самый прибыльный путь для искусства, — почти единственный его выход к окончательной свободе и спасению. Сидни Ланье в письме к Байярду Тейлору пишет: «У меня так много прекрасных мечтаний и надежд о музыке в эти дни (1875). Это евангелие, в котором люди очень нуждаются. Как Христос собрал Десять Заповедей и перегнал их в чистую жидкость чудесной одиннадцатой — люби Бога всецело и ближнего своего, как самого себя, — так я думаю, придет время, когда музыка, правильно развитая до ее ныне мало предвидимого величия, окажется поздним откровением всех евангелий в одном». Могло ли искусство музыки или искусство чего-либо иметь более глубокую причину для существования, чем эта? Концепция, не ограниченная узкими именами христианина, язычника, еврея или ангела! Видение выше и глубже самого искусства!
7
Смиреннейший композитор не найдет истинного смирения в том, чтобы целиться низко — он никогда не должен быть робким или бояться пытаться выразить то, что, как он чувствует, далеко выше его сил выразить, так же как он не должен бояться отрываться, когда необходимо, от легких первых звуков, или бояться признать, что те полуправды, которые приходят к нему в редкие интервалы, — полуправды, например, что все художественные галереи содержат шедевры, которые являются не чем иным, как историей красивых ошибок искусства. Он никогда не должен бояться того, что его назовут «высоколобым» — но не того типа, что в определении профессора Брандера Мэтьюза. Джон Л. Салливан был «высоколобым» в своем искусстве. Высоколобый всегда может побить низколобого.
Если он «истинно ищет», он «верно найдет» много вещей, чтобы поддержать его. Он может обратиться к части философии Олкотта — «что все занятия тела и души человека в их разнообразии происходят лишь от одного ума и души!» Если он чувствует, что подписываться под всем вышесказанным, а затем представлять, хотя и не в качестве доказательства, работу своих собственных рук — самонадеянно, пусть он помнит, что человек не всегда ответственен за бородавку на своем лице, или девушка за румянец на своей щеке, и когда они выходят в воскресенье на прогулку, люди увидят их — но им нужен воздух. Он может помнить вместе с Плотином, «что в каждой человеческой душе есть луч небесной красоты», и поэтому каждый человеческий взрыв может содержать частичный луч. И он может верить, что лучше выйти к плите и выбыть, чем сидеть на скамейке, ибо, столкнувшись с питчером, он может тогда лучше узнать судью и, возможно, увидеть новую параболу. Его самонадеянность, если это она, может быть лишь своего рода мужеством, о котором поет Ювенал, и тогда никакого вреда не может быть причинено ни одной стороне. «Cantabit vacuus coram latrone viator».
8
Разделять произвольной линией то, что нельзя разделить, — процесс, который беспокоит некоторых. Возможно, наши дедукции не так неизбежны, как логичны, что предполагает, что они не «логика». Произвольное предположение никогда не бывает справедливым ко всем все время или к кому-либо все время. Многие будут возмущаться резким разделением, которое предполагает теория двойственности в музыке, и скажут, что эти общие подразделения слишком тесно взаимосвязаны, чтобы их можно было решительно пометить — «это или то». В этой критике есть справедливость, но наш ответ в том, что лучше быть коротким в длинном, чем длинным в коротком. В таком абстрактном искусстве, как музыка, легко указать на это как на субстанцию, а на то как на манеру. Некоторые будут утверждать, и это неоспоримо — на самом деле довольно очевидно, — что манера имеет много общего с красотой субстанции, и что делать слишком произвольное разделение или различие между ними — значит вмешиваться, в некоторой степени, в красоту и единство искусства. В этом тоже много правды. Но, с другой стороны, красота в музыке слишком часто путается с чем-то, что позволяет ушам откинуться в кресле. Многие звуки, к которым мы привыкли, не беспокоят нас, и по этой причине мы склонны называть их красивыми. Часто — возможно, почти неизменно — аналитические и безличные тесты покажут, мы верим, что когда новая или незнакомая работа принимается как красивая при первом прослушивании, ее фундаментальное качество — то, которое имеет тенденцию усыплять ум. Наркотик не всегда ненужен, но он редко является основой прогресса — то есть здоровой эволюции в любом творческом опыте. Этот вид прогресса имеет много общего с красотой — по крайней мере, в ее более глубоких эмоциональных интересах, если не в ее моральных ценностях. (Вышесказанное — лишь личное впечатление, но оно основано на тщательно запомненных случаях в течение периода около пятнадцати или двадцати лет.) Возможно, пристрастие к индивидуальному высказыванию может выбросить поверхностное расположение, которое легко принимается как красивое — формулы, которые ослабляют, а не укрепляют музыкальные мышцы. Если искренняя концепция композитора о своем искусстве и его функциях и идеалах совпадает до такой степени с этими окрашенными пазами перестановками опробованных прогрессий в целесообразности, что он может располагать их снова и снова к своему трансцендентному восторгу — был ли он или не был он одурманен передозировкой вызывающих привыкание звуков? И в результате не становятся ли мышцы его клиентуры все более дряблыми, пока они не уступают совсем и находят убежище только в приправленной оперной ложе — где они могут видеть, не думая? И единство слишком общепринято понимается или слишком легко принимается как аналогичное форме, а форма (как аналогичная) — обычаю, а обычай — привычке, и привычка может быть одним из родителей обычая и формы, а родителей бывает всяких. Возможно, все единство в искусстве, в своем зарождении, наполовину естественно и наполовину искусственно, но время настаивает, или, по крайней мере, заставляет нас, или склоняет нас чувствовать, что оно все естественно. Нам легко принять его как таковое. «Единство одежды» для человека на балу требует воротника, хотя он мог бы танцевать лучше без него. Связность, в некоторой степени, должна иметь некоторое отношение к подсознательной перспективе слушателя. Например, критик должен слушать тысячу концертов в год, в которых много повторений, не только тех же пьес, но и тех же формальных отношений тонов, каденций, прогрессий и т.д. Присутствует определенная рутинная серия стимуляторов необходимости образа, которые ему, кажется, не нужны, пока они не исчезают. Вместо того чтобы слушать музыку, он слушает вокруг нее. И с этой подсознательной точки зрения он склоняется, возможно, больше к размышлению о музыке, чем к размышлению в музыке. Если бы он мог уйти в какую-то другую сферу бизнеса на год или около того, возможно, его перспектива была бы более естественно нормальной. Единство сонатного движения долгое время ассоциировалось с его формой, и в большей степени, чем это необходимо. Первая тема, разработка, вторая в родственной тональности и ее разработка, свободная фантазия, реприза и так далее, и снова. Мистер Рихтер или мистер Паркер могут сказать нам, что все это естественно, ибо основано на классической песенной форме, но, несмотря на ваших учителей, смутное чувство иногда подкрадывается к вам, что форма-природа песни была растянута в деформацию. Некоторые утверждают для Чайковского, что его ясность и связность дизайна беспрецедентны (или какое-то такое слово) в работах для оркестра. Это зависит, как нам кажется, от того, насколько повторение является существенной частью ясности и связности. Мы знаем, что масло получается из сливок — но как долго мы должны смотреть на «взбивающую руку!» Если природа не в восторге от объяснения, почему Чайковский должен быть? Бетховену приходилось взбивать, в некоторой степени, чтобы его послание дошло. Ему приходилось тянуть за ухо, сильно и в одном и том же месте, и несколько раз, ибо ухо 1790 года было жестче, чем ухо 1890 года. Но «великий русский плакальщик» мог бы пощадить нас. Для Эмерсона «единство и сверхдуша, или общее сердце, синонимичны». Единство, по крайней мере, ближе к ним, чем к твердой геометрии, хотя геометрия может быть всем единством.
Но к какой бы неприятности ни приводило нас придерживание этой теории двойственности, мы чувствуем, что под всем этим лежит естественный закон, и, как все законы природы, либеральная интерпретация — та, что ближе всего к истине. Какая часть этих дополнений — противоположности? Какая часть субстанции — манера? Какая часть этой двойственности — полярность? Эти вопросы, хотя и не несущественные, могут быть проигнорированы, если есть искренняя признательность (интуиция всегда искренна) «божественного» духа вещи. Энтузиазм к этим высшим ценностям и признание их над этими низшими превратят разрушительный иконоборчество в созидание, а простое посвящение — в освящение — освящение, которое, подобно музыке Амфиона, воздвигнет Стены Фив.
9
Предполагая, а затем допуская, что художественная деятельность может быть преобразована или направлена к окончательному освящению путем признания и использования в их истинном отношении, насколько можно, этих высших и низших двойных ценностей — и что делание этого является частью, если не целым, нашей старой проблемы параллелизма или одобрения в искусстве высших атрибутов, моральных и духовных, которые видишь в жизни — если вы допустите все это, позвольте нам предложить практическое предложение — вещь, которую тот, кто навязал вышесказанное, должен попытаться сделать просто из здравого смысла, хотя это была бы лишь попытка, возможно, сделать его спекуляции менее спекулятивными и отбить метафизику.
Все, люди-барды с божественной искрой, и барды без, чувствуют потребность временами во вдохновении извне, «дыхании другой души, чтобы взволновать наше внутреннее пламя», особенно когда мы в погоне за частью той «величайшей музыкальной красоты», которую мы способны понять — когда мы бездыханно бежим, чтобы поймать проблеск того непредвиденного величия мечты мистера Ланье. В этой красоте и величии, возможно, марионетки и их души имеют часть — хотя насколько велика их часть, мы слышим, все еще не определено; но морально достоверно, что временами частью с самой собой должны быть некоторые из тех великих созерцаний, которые были пойманы в «Мировой Душе», как бы то ни было, и взращены для нас там в почве ее литературы.
Если интерес к и симпатия к мыслям-видениям людей, таких как Чарльз Кингсли, Марк Аврелий, Уиттьер, Монтень, Павел из Тарса, Роберт Браунинг, Пифагор, Чаннинг, Мильтон, Софокл, Сведенборг, Торо, Франциск Ассизский, Вордсворт, Вольтер, Гаррисон, Плутарх, Раскин, Ариосто и всех родственных духов и душ великого масштаба, от Давида до Руперта Брука, — если изучение мысли таких людей создает симпатию, даже любовь к ним и их идеальной части, несомненно, что это, как бы неадекватно ни было выражено, ближе к тому, для чего музыка была дана человеку, чем преданность «чувственной любви Тристана к Изольде», «Трагическому Убийству Пьяного Герцога» или печальным мыслям ванны, когда из нее выпускают воду. Мало важно здесь, является ли человек, который рисует картину бесполезного красивого пейзажа несовершенно, большим гением, чем человек, который рисует полезный плохой запах совершенно.
В этом предложении не предполагается, что вдохновения, исходящие с высших планов, должны быть ограничены какой-либо конкретной мыслью или работой, как ум воспринимает ее. План скорее охватывает все, что должно идти с выражением композитной ценности. Это от лежащего в основе духа, прямого неограниченного отпечатка одной души на другой, портрета, а не фотографии личности — это идеальная часть, которая была бы поймана на этом холсте. Это симпатия к «субстанции» — сверхценности вместе с осознанием того, что должна быть низшая ценность — «Демосфенова часть Филиппик» — «Цицеронова часть Катилины», возвышенность против низости Исповеди Руссо. Это что-то сродни, но что-то большее, чем эти преобладающие частичные тона Готорна — «великий старый облик Гомера; дряхлая форма, но яркое лицо Эзопа; темное присутствие Данте; дикий Ариосто; улыбка глубоко выстраданного веселья Рабле; глубокий, патетический юмор Сервантеса; всеславный Шекспир; Спенсер, подходящий гость для аллегорической структуры; суровая божественность Мильтона; и Баньян, вылепленный из смиреннейшей глины, но инстинктивно с небесным огнем».
Есть сообщества сейчас, частично исчезнувшие, но лелеемые и священные, разбросанные по всему этому миру нашему, в которых за свободу мысли и души, и даже тела, боролись. И мы верим, что всегда живет в той части сверхдуши, родной им, мысли, которые эти борьбы за свободу вдохновили. Америка не слишком молода, чтобы иметь свои божества и свои местные легенды. Многие из тех «Трансцендентных Мыслей» и «Видений», которые имели свое рождение под нашими Конкордскими вязами — послания, которые принесли спасение многим слушающим душам по всему миру — все еще растут, день за днем, к большей и большей красоте — все еще показывают яснее и яснее путь человека к Богу!
Ни один истинный композитор не возьмет свою субстанцию от другого конечного существа — но есть времена, когда он чувствует, что его самовыражение нуждается в некотором освобождении от по крайней мере части его собственной души. В такие времена, не лучше ли ему обратиться к тем великим душам, а не к внешнему, непосредственному и «Яркому Дню»?
Напевы одного человека могут пасть далеко ниже курса тех Фаэтонов Конкорда, или Эгейского моря, или Уэстморленда — но чем больше расстояние, на которое его музыка падает, тем больше причина, чтобы какой-то великий человек приблизил его к этим высшим сферам.
ИНФОРМАЦИЯ ОБ ЭТОМ ЭЛЕКТРОННОМ ИЗДАНИИ
Это издание «Эссе перед сонатой» Чарльза Айвза было первоначально опубликовано в 1920 году издательством The Knickerbocker Press. Оно также было переиздано без сокращений издательством Dover Publications, Inc. в 1962 году, ISBN 0-486-20320-4.
Этот электронный текст был подготовлен Джоном Мамуном с помощью многочисленных других корректоров, включая тех, кто связан с веб-сайтом Чарльза Фрэнкса Distributed Proofreaders. Этот электронный текст является общественным достоянием, свободно копируемым и распространяемым для любых некоммерческих целей, и может быть включен без роялти или разрешения на продукт массового хранения медиа, такой как CD-ROM, который содержит не менее 50 электронных текстов общественного достояния, независимо от того, предлагаются ли они для некоммерческих или коммерческих целей. Любое другое коммерческое использование требует разрешения.
Использование товарного знака Project Gutenberg требует отдельного разрешения.