«Находя себя: Письма американской главной медсестры из британского госпиталя во Франции»

Двое наших мужчин были засыпаны взрывом мины. Тот, у кого голова была на воздухе, положил руку на лицо другого, чтобы тот мог дышать и не задохнулся, но первый был сильно ранен в грудь. Есть сотни таких историй. Медсестры постоянно рассказывают что-то новое о своих мужчинах. Мелочи, которые всплывают в ходе разговора, их хватило бы на целую книгу. Одна из самых жалких групп — это «контуженные». На днях можно было отчетливо слышать взрывы снарядов, и почти все эти случаи тряслись всю ночь, как будто у них были судороги. Как сказал один из них: «Некоторым беднягам сейчас достается». Один интересный случай был доставлен несколько дней назад, он не мог говорить. На днях он упал с кровати, сел и сказал: «Сестра, я могу говорить теперь». Кажется, эти контуженные постоянно падают с кроватей.

Вчера я впервые с тех пор, как здесь нахожусь, выбралась в город. Я ходила за соломенными шляпами. Я зашла в собор, который, я думаю, является самым красивым из всех, что я когда-либо видела, за исключением собора в Милане. Будет постоянной радостью иметь возможность посещать это место. Руан — интересный город, и в нем хорошие магазины. Он кишит униформами всех оттенков.

Я была рада получить все ваши письма вчера и позавчера. Судя по рассказам об очень холодной погоде, которая была здесь в прошлом году, нашим пациентам и любым пациентам по соседству понадобятся все теплые вязаные вещи, которые они смогут получить. Медсестры говорят, что растворы в их бутылках замерзали в палатках, и их первыми утренними обязанностями было отогревать бутылки. Мы слышали, что этот госпиталь должен быть переведен в бараки до осени, что будет гораздо лучше для зимы, но даже тогда не будет парового отопления. Когда у меня будет кабинет старшей медсестры, который находится в комнате жокеев на трибуне этого старого ипподрома, у меня будет большой стол и несколько полок, а также маленькая печка для холодных дней. Мы все так рады и заинтересованы услышать из письма Элси, что заказывают новые подразделения. И мы все так рады, что были в первой партии.

Полковник, командующий соседней базой, только что заходил с визитом. Он сказал, что приехал верхом, чтобы засвидетельствовать свое почтение «американской старшей медсестре». Он был очень обаятелен, и мы мило побеседовали. Он говорит, что собирается пригласить нас на чай. Он «увлекается садом и все такое, знаете ли». Я встречаю так много восхитительных людей. Все старшие медсестры из различных госпитальных лагерей поблизости либо заходили с визитом, либо приглашали нас на концерты на своей территории. Вчера вечером было такое милое мероприятие в австралийском лагере, концерт, своего рода варьете, устроенное членами лагеря, санитарами, поварами и другими военнослужащими, но на самом деле очень остроумное. Это было, конечно, на открытом воздухе, под прекрасными деревьями, и в аудитории должно было быть от 400 до 500 человек, все в какой-то форме: в основном офицеры, медсестры, работники ИМКА и т. д. Началось в 8 и длилось до 10:30. Угощение подавали из большой палатки, и все это было очень красиво и очень по-английски.

Рут К. только что заходила ко мне на минутку. Она работает в ночную смену и очень много трудится. Она говорит, что в мире никогда не было таких замечательных пациентов, что, как бы они ни страдали, они говорят: «Все в порядке, спасибо, сестра», и они не просят о вещах, а когда она спрашивает их, больно ли им, они отвечают: «Не слишком, сестра». В первую ночь, говорит она, она была совершенно разбита, но никто ее не видел; теперь она тоже становится спокойнее. В ту первую ночь она отвечала за 90 мужчин, многие из которых были в самом ужасном состоянии. Неудивительно, что это немного подействовало ей на нервы. Она была так заинтересована моими письмами от вас, так как не получила ни слова из Сент-Луиса, на самом деле вообще ни одного письма до сих пор. Я действительно могу видеть ее очень мало, так как я в должности и все время нахожусь в гуще группы. В Лондоне мы с мисс Данлоп ходили везде вместе, а здесь мы со старшей медсестрой ходим парами, или я и моя помощница, мисс Тейлор. С личной точки зрения, быть главой — это масса неудобств. Я должна все время быть на виду, постоянно встречаться с людьми, быть общительной и посещать все мероприятия, и я ненавижу, когда у меня что-то лучше, чем у остальных моих людей. Например, на нашем столе в столовой есть скатерть вместо клеенки, а иногда у нас есть маленькие дополнительные вещи, такие как клубника, когда у других ее нет. Со временем все будет не так. Но старшие медсестры здесь очень почитаемы, выделены и им кланяются таким образом, что это тревожит наш демократический американский дух.

Письмо папы было таким удивительно ободряющим и полезным. Так жалко, как можно потерять из виду свои вдохновения, если ноги устали, или как можно забыть, что ты в крестовом походе, если полдня нет питьевой воды, и быть просто обычным лишенным вдохновения человеческим существом, раздражительным и разочарованным, потому что тебе не нравится тон голоса супервайзера. Конечно, моя работа — напоминать своим людям о причине нашего приезда и поддерживать их дух. Как сказал сегодня утром директор, мы никогда не должны падать духом или впадать в депрессию, что наша самая большая задача — поддерживать в наших людях энтузиазм. Иногда это трудно, если у самой болит голова, но на самом деле это не трудно для тех из нас, кто понимает смысл нашего пребывания здесь. Отсутствие кофе на завтрак может действительно ослепить некоторых людей, а чай, предлагаемый им пять раз в день, может заставить их говорить так, что это действительно настроит против нас людей, которым мы приехали помочь. Наши умы и тела — забавные вещи. Мало радости в том, чтобы укладывать свое уставшее, привыкшее к роскоши тело в постель на жесткую походную койку после того, как помыл его, насколько мог, в чашке теплой воды. Нам, вероятно, выдадут матрасы, когда мы сможем их получить, но тем временем парусиновая койка не так уж плоха, когда в ней есть сложенное одеяло. Мы не должны приучать себя быть такими привередливыми. Никто никогда не должен «обязательно иметь две подушки, иначе она не сможет уснуть» или быть «ужасно зависимой от сахара» или «просто должна высыпаться» или «просто не может прикоснуться к чему-то с сыром». Те из вас, у кого есть дети, если вы хотите сделать их приспособляемыми к любым возможным обстоятельствам, заставляйте их есть все в любое время или быть способными обходиться без чего-либо. Заставляйте их спать как угодно на чем угодно в любое время, и вы даете им что-то, что стоит дороже рубинов. Мои медсестры неплохи в этих вещах. В целом они молодцы, и у меня было и есть минимум проблем. Я действительно горжусь ими, тем, как прекрасно они путешествовали. Не было ни ропота, только шутки, в тот день, когда им нечего было есть с 8 утра до 5 вечера, стоя все утро на пароходе — мест на всех не хватало — и в поезде весь день.

Суббота, 30 июня 1917 года.

Дорогие папа, мама и все остальные:—

Сегодня холодный, дождливый день, и вы бы удивились, узнав, как на самом деле холодно. По ночам ночные медсестры уже носят все свое теплое белье, свитеры и накидки. Я не совсем понимаю, как они собираются справляться, когда придет настоящая зима. Трудно осознать, что сейчас только конец июня. У нас было всего два теплых дня, но когда выходит солнце, к середине дня становится теплее, но в большинстве случаев пальто очень комфортны. Я шью здесь в городе новую форму из синей шерсти, так как предвижу, что с моей офисной работой я буду носить «рабочую» форму гораздо чаще, чем белую. Мой кабинет, который был комнатой жокеев на трибуне, в одном из углов сзади, — очень приятная комната. Она примерно такого же размера, как центральная из наших офисов учебной школы дома. Мебель — большой простой стол, накрытый темным одеялом, полки и шкафы, сделанные из ящиков, маленький складной столик, несколько походных табуретов, пара прямых стульев и немного циновки. Но эффект довольно уютный, а несколько красноватых ковриков на окрашенных ящиках делают комнату довольно веселой.

Я не писала около двух недель, потому что писать было почти не о чем, и у меня не было особого желания писать, так как у нас не было никакой почты с тех пор, как те первые несколько писем дошли до нас здесь сразу после нашего приезда. Я все думала, что отложу написание, пока у меня не будет писем, на которые нужно ответить. Но ни одно не пришло. Сегодня врачи получили целую пачку, но для медсестер было всего два письма. Вот так наша почта доходила, по одному или два письма за раз. Кажется очень вероятным, что часть нашей почты была потеряна или отправлена не по адресу, потому что те немногие из нас, кто получил письма, говорят, что в них есть ссылки на предыдущие письма, которые так и не дошли.

Уже целую неделю я здесь полностью «сама по себе» с сестринским делом, и госпиталь не останавливался! Мы продолжали принимать конвои и отправлять их, не большие, но варьирующиеся от 30 до 100 пациентов. На днях в полночь я спустилась в приемную палатку, чтобы посмотреть, как управляются с прибывающим конвоем, и это был один из самых интересных часов, что я когда-либо проводила. В большом шатре около двух тусклых электрических лампочек; у некоторых врачей были электрические фонарики, но все было очень тускло и жутко. Машины скорой помощи подъехали задом к двери, и наши носильщики были там, готовые принять своих пациентов к тому времени, как они остановились. Мы получаем телефонные сообщения, когда ожидать конвой. Носилки приносят и кладут на земляной пол как можно ближе друг к другу. Затем другая группа мужчин сразу начинает проверять билеты, прикрепленные к пальто каждого мужчины, и распределяет их по конкретным палаткам, где заботятся о мужчинах с похожими травмами или в похожем состоянии. Еще пара мужчин раздает дымящийся горячий суп, а врачи немного разговаривают с мужчинами, но вообще не осматривают их там. Затем очень быстро приходят носильщики и уносят мужчин, которые были распределены, через противоположный конец палатки в темноту к кровати в какой-нибудь удобной палатке, где медсестра и санитар ждут, чтобы уложить бедного уставшего существа в постель. Они дают ванны, если могут; и составляют список зараженной и грязной одежды, отправляя ее в дезинфекционную камеру, и, если пациент не в очень плохом состоянии, позволяют ему сразу уснуть. Врачи обнаружили, что мужчинам гораздо нужнее хороший сон, чем немедленная помощь врача, и, если нет крайней необходимости, перевязки не меняются до утра. В ту ночь 64 человека, большинство из которых были носилочными больными, были доставлены, распределены, получили суп и были отправлены в свои палаты (палатки) за 25 минут, что, как видите, довольно быстрая работа.

Мужчины мало что говорят, когда впервые прибывают. Они измотаны, подавлены и часто испытывают боль и находятся в оцепенении. Некоторые из них, кажется, удивлены, видя американцев, заботящихся о них, но они мало что говорят. Они устало отвечают: «Не так плохо, сестра» или «Немного потряхивает, сэр», но позже некоторые из них рассказывают самые ужасные истории. Один из них рассказывал на днях о том, как попал на проволочное заграждение, на которое его отбросило взрывом снаряда, и провисел там весь день, прежде чем его спасли. Это случилось рано утром, и спасательная группа не могла добраться до него до темноты. Другой рассказывал, как лежал между двумя линиями траншей три дня. Он был ранен в бедро и мог тащить себя только на несколько дюймов за раз. Он брал воду из фляг погибших солдат. Мы получаем не только хирургические случаи, но и много медицинских: плеврит, нефрит, окопная лихорадка, их много, и всевозможные сердечные заболевания. Мы также получаем много случаев, не связанных с военной жизнью: аппендицит, травмы от ударов лошадей, инфекции и т. д., но большинство — это «огнестрельные ранения». Некоторые из них невероятно ужасны, целые части тела оторваны, как, например, вся плоть поперек плеч или между бедрами, где снаряд прошел прямо насквозь сзади. Я не понимаю, как некоторые из них живут, и живут так храбро и весело.

И не только мужчины храбры, но и женщины тоже. Сегодня днем я пыталась договориться, чтобы одна из наших «Б. В. Д.», как называют их врачи, имея в виду «медсестер-добровольцев», получила разрешение поехать в госпиталь в Э., где находится ее брат. Он был ранен, но не настолько серьезно, чтобы его отправили обратно в Англию. Один ее брат погиб, другой в плену, а теперь этот младший брат ранен, и она — самый жизнерадостный, самый храбрый маленький человечек, которого вы когда-либо видели. У другой погибло три брата, и вы никогда бы не подумали об этом, глядя на нее. О третьей, чей жених погиб около месяца назад, я немного беспокоюсь; она так сильно загоняет себя в работу. О, здесь так много жалких людей, что сердце разрывается все время. От людских горестей никуда не деться. Не то чтобы кто-то хотел, если можно что-то сделать, но дома бывают времена, слава Богу, когда можно забыть обо всем горе мира, и боли, и печали, но не здесь. Это перед вашими глазами каждую минуту бодрствования и в ваших ушах даже во сне, когда ноги маршируют, маршируют мимо.

Вчера вечером у меня была прекрасная прогулка с доктором Видером. Закат был великолепным, и мы шли по дорогам, которые выглядели как картины Коро. Через довольно долгое время мы вышли из нашей лесистой дороги на открытое пространство, которое, казалось, простиралось на милю или около того без травы и деревьев. Смеркалось, и мы не могли четко различить предметы, но доктор Видер сказал, что, по его мнению, это место, где проходили ежедневные тренировки по траншейной войне. Мы немного походили по очень неровному полю и услышали голоса, хотя никого не видели. Вскоре из ниоткуда появился офицер, и когда мы спросили его, можно ли нам осмотреться, он сказал: «Конечно», и сам провел нас. Поле было превращено в настоящий тренировочный полигон. Оно было перекрещено траншеями и воронками. Но хуже всего были манекены, расставленные повсюду. Этих манекенов мужчины должны учиться колоть штыком, когда пробегают мимо, чтобы научиться использовать свои штыки даже в узких траншеях. Наш офицер и другой, который присоединился к нам, объяснили нам все и сказали, что это облегчение — поговорить с кем-то новым, так как им приходится оставаться там, в траншеях, со своими людьми с 10 вечера до 9 утра, когда их сменяет другая партия. Это было удивительно интересно; но запечатлевает ужас войны во мне еще больше, чем это было раньше. Траншеи были сделаны очень удивительно и тщательно, имели блиндажи, линии связи, протоки и многие другие технические вещи, которые я не могла полностью понять с первого раза.

Еще один случай, который произошел с одной из моих медсестер на прошлой неделе, произвел еще более яркие впечатления. Я говорю «случай», потому что это все, чем он был в жизни лагеря, но молодая женщина сказала, что это был самый интересный день, который она когда-либо проводила. Она, мисс Каппейдж, была назначена пойти с врачом, анестезиологом и санитаром в «полевой госпиталь». Когда их вызывают, такие небольшие группы отправляются из базового госпиталя всякий раз, когда происходит большое наступление. Я получила приказ, что мисс Каппейдж должна пойти на свою «газовую подготовку» в определенное время. Группу просто готовят и держат на их обычных рабочих местах, пока не поступит приказ им следовать в «полевой госпиталь». В назначенное время для подготовки мисс Каппейдж отправилась в «газовую школу» в соседнем учебном лагере. Там она и четверо других, медсестры из других госпиталей, были взяты под опеку офицером. Сначала они получили подробные инструкции о правильной регулировке своих противогазов. Они довольно сложные, так как это обычные респираторы. Кусок, через который они дышат, нужно держать во рту, а пара мягких зажимов перекрывает нос. Это внутри маски, которая прилегает к лицу и удерживается ремнями вокруг головы. Они должны научиться надевать эти вещи и фиксировать зажимы и мундштуки за шесть секунд. Затем они должны научиться дышать только через рот, не задыхаясь или, что еще хуже, сказала мисс Каппейдж, не пуская слюни. Они также должны привыкнуть к странному ощущению в ушах, когда они глотают. Когда маски в порядке и все дышат нормально, их помещают в заполненную газом комнату. Этот газ — просто слезоточивый. Их оставляют там на пять минут, затем выводят и спрашивают о раздражении глаз. Если есть раздражение, значит, маски протекают или неправильно отрегулированы. Затем их отводят в траншеи, где выпускаются другие газы, чтобы они привыкли к запахам, чтобы они могли быстро обнаружить присутствие газа. Некоторые газы настолько смертоносны, что три вдоха вызовут смерть, отсюда и спешка в быстром обнаружении и быстрой регулировке масок. Некоторые из этих газов распространяются на шесть и семь миль. Насколько я могла понять, газы бывают в основном двух видов: хлорный газ и «фосген». Офицер читал медсестрам лекции о воздействии этих газов и об их лечении, а в середине дня отправил их домой пахнущими как черт знает что, но, как сказала мисс К., совершенно не боящимися газа и вполне готовыми защититься от него, если они с ним встретятся. Их газовые комплекты они носят с собой все время, когда находятся рядом с местом, где могут с ним встретиться. У нас будут другие небольшие группы, которые отправятся в полевой госпиталь после того, как эта будет вызвана, и я намерена быть назначенной пойти с одной из них. Эти группы остаются иногда всего на несколько дней, а иногда на несколько недель, но я определенно намерена поехать, если смогу убедить начальство позволить мне оставить мисс Тейлор за главную. У меня так мало контактов с пациентами и так мало чего-либо, кроме офисной работы и приема официальных лиц и компании всех видов, что я считаю, что они должны думать, что я должна получить немного настоящей военной работы.

Госпитальная часть моей работы идет очень гладко, потому что у меня отличные супервайзеры, и старшие медсестры все очень хорошо справляются. Для тех, кому интересно, упомяну, что мисс Стеббинс — дневной хирургический супервайзер, миссис Хаусманн — ночной медицинский супервайзер, мисс Хабенихт — дневной медицинский супервайзер, а мисс Клейборн — ночной хирургический супервайзер. Место такое большое, и так много линий палаток, которые нужно охватить, что у нас есть супервайзер для медицинской стороны и отдельный для хирургической стороны, как ночью, так и днем. Некоторые из вас, люди дома, были бы удивлены, увидев наших ночных супервайзеров в дождливую ночь. В резиновых шляпах, пальто и резиновых сапогах, с фонарем в руках, они ныряют туда-сюда в палатки, прекрасно проводя время, как они говорят, плескаясь и спотыкаясь о веревки палаток. В любом случае, мы все, кажется, процветаем в этих новых условиях. Мы все становимся очень загорелыми. У всех огромный аппетит, и мы можем с удовольствием есть консервированную солонину, которую получаем четыре или пять раз в неделю, и твердый темный военный хлеб. Никогда больше я не буду говорить об упакованном хлебе. Здесь, как сказал кто-то на днях, буханки хлеба используются, чтобы подпирать колеса телег. Но мы все равно едим его огромными ломтями.

Наш продовольственный вопрос — это проблема. Он не должен быть таким плохим, как есть, и я собираюсь довольно скоро увидеть, что он улучшился. Проблема на самом деле в персонале. Мои бытовые проблемы сводят меня с ума, но на прошлой неделе я обратилась за помощью, и капитана Видера попросили помочь мне убрать наши места и разработать какую-то схему. Наша кухня — одно из старых стойл, довольно открытое в конце, как и стойла. Другие стойла используются для хранения, и о, эта грязь. Сначала мне не выделили достаточно помощи, и в любом случае в столовой была такая путаница из медсестер-добровольцев, работающих там, каких-то старых никчемных солдат, бездельников и нескольких бельгийских девушек, которые помогают ухаживать за комнатой медсестер и выполняют мелкие поручения, что я никак не могла понять, что собираюсь делать с этим местом в течение некоторого времени. В довершение моих трудностей, медсестры-добровольцы получают определенный паек от британского квартирмейстера и вносят в столовую определенную сумму денег, а паек американских медсестер должен был быть совсем другим, и вся организация совсем другой. Есть 40 медсестер-добровольцев и 64 медсестры. Подумайте над проблемой. Я нашла довольно приличных французских женщин, чтобы они приходили убираться и помогать готовить. Американский повар-мужчина не мог с ними разговаривать и был в бешенстве, потому что всякий раз, когда он поворачивался спиной, они делали то, что он не хотел, чтобы они делали. Я привела место в порядок только тем, что наняла дополнительных рабочих с лопатами и метлами. Завтра нас будут белить. Дополнительного американца поставили, чтобы составить компанию другому мужчине и дать ему с кем поговорить! Французские женщины будут продолжать убираться и мыть посуду, которую британские солдаты полоскали в бадьях с холодной водой. Медсестер-добровольцев постепенно переводят в палаты, где у них не будет возможности пить чай так много раз в день. Каждый может пить его пять раз в день, если пожелает!

Пока мы ждем ответа из Вашингтона об увеличении пайков из-за значительно возросшей стоимости продуктов здесь, мы облагаем всех налогом в один франк в день на дополнительные зеленые продукты для столовой. США разрешают 40 центов в день на медсестру на питание. Обычный обычай — получать не столько пайков, сколько людей, которых нужно обеспечить, затем получать разницу деньгами и покупать на эти деньги дополнительные вещи. Но здесь эта схема при 40 центах в день не может работать, еда слишком дорогая. Поэтому в Вашингтон была отправлена телеграмма. У врачей нет этой проблемы, потому что они всегда рассчитывают покупать большую часть своей еды на свои зарплаты. Они получают свои регулярные пайки и покупают кучу вещей, затем делят стоимость на всю группу. У них гораздо меньшая группа, о которой нужно заботиться, и они не осложнены, как я, проблемой слуг или медсестер-добровольцев. У них есть американские мужчины, которые присматривают за ними. О, ну, я начинаю видеть свет впереди, и хотя никому не нравится еда, как она есть, они не голодают. Ломтик ветчины, высохший до ничего, темный армейский хлеб, чай и, возможно, немного мармелада не составляют очень хороший завтрак для американцев, но он будет поддерживать силы, если съесть достаточно хлеба с маслом. Мы сейчас получаем кофе, какой он есть, и я собираюсь позаботиться о кашах очень скоро. Яйца стоили семь центов за штуку, не сантимов, а центов. Я не позволяю своему прекрасному диетологу тратить свою энергию на эту нашу бытовую проблему, потому что я берегу ее для бедных больных солдат, и через несколько дней или недель я собираюсь открыть для нее регулярную диетическую кухню. Моя «домашняя сестра» находит, что сложность четырех видов помощи и нескольких языков почти слишком велика для нее, но между нами всеми мы прорвемся через эту грязь, и теперь, когда доктор Видер обратил свое внимание на наши трудности, я уверена, что мы справимся с ними нормально. Вы должны услышать, как я нанимаю слуг на французском. Они понимают и приходят. Когда они видят некоторые трудности отсутствия горячей воды и т. д., они уходят, и мне приходится начинать все сначала. Это великая жизнь.

Одна из самых замечательных вещей в этом — встреча с таким количеством разных людей. Две такие милые австралийские сестры заходили ко мне сегодня днем. И новозеландцы такие очень вежливые и милые, и эти маленькие медсестры-добровольцы очаровательны. В любом случае, я рада, что я здесь, только я хотела бы, чтобы вы все тоже были здесь. Тогда все было бы идеально. Вы бы все полюбили эту прекрасную страну и этот причудливый старый город, который почти затоплен этим огромным притоком странных иностранных людей. Газета сегодня говорит (мы получаем маленькое одностраничное издание London Daily Mail), что наши войска высадились во Франции. Надеюсь, тысячи других прибудут вскоре, чтобы все это зверское дело можно было остановить в ближайшее время. Люди так рассчитывают на прибытие наших войск. Все говорят, что Франция очень нуждается в помощи. Конечно, наши силы могут положить конец всему этому ужасу. Почты до сих пор нет. Вообще никакой, кроме тех, что были написаны к моему дню рождения. О, ну, это война. Огромная, огромная любовь вам всем.

Воскресенье, 8 июля 1917 года. Руан, Франция.

Такая милая пачка писем, которую мы получили сегодня. Здесь мало разницы между воскресеньями и другими днями, за исключением, пожалуй, того, что в воскресенье делается немного больше дел, чем обычно, но почта приходит и уходит в эти дни так же, как и в другие. С тех пор как мы приехали, только одно или два письма для медсестер просачивались до сегодняшнего дня, когда некоторые люди получили до 12 или 14 писем, и велика была радость по этому поводу.

Доктор Видер сейчас не может заниматься никакой медицинской работой, Филу будет интересно узнать, или, на самом деле, врачеванием любого рода. В настоящее время он тратит все свое время на квартирмейстерство. Он полностью отвечает за столовую офицеров и делает все закупки и планирование, договаривается о поварах, уборке и т. д., и он делает это хорошо, и с очень хорошим изяществом. Он помогал нам в «столовой сестер» с нашими проблемами и преследовал уголь до его логова, и доставал побелку из ниоткуда, и совершал всевозможные чудеса, которые может совершить только очень настойчивый и решительный человек. Результат в том, что все врачи и медсестры могут выполнять свою работу гораздо лучше, чем если бы за их едой и комфортом стоял менее эффективный человек. Но дух доктора Видера в выполнении своей конкретной работы и выполнении ее хорошо, даже если она совершенно отличается от того, для чего он был обучен и что он предпочел бы, — это дух, который встречается во всей организации. Хорошо видеть, как люди, имеющие докторскую степень, могут выполнять обычную работу санитара, и вкладывать в нее много, и получать много от нее, и как бухгалтеры могут быть носильщиками, а другие высококвалифицированные люди выполнять грубую работу в лаборатории и столовой.

Повсюду замечательный дух служения и радостного служения. Конечно, было несколько ворчунов, которые жаловались, что они приехали не сюда, чтобы делать то или это, но большинство мужчин были обращены, вступив в контакт с отношением таких людей, как доктор Мерфи. Все, что было нужно, — это несколько слов от него, чтобы им стало довольно стыдно. И слова не часто были нужны. Ибо когда они понимают, что доктор Мерфи не сделал ни одной операции с тех пор, как он здесь, а вкладывает все свои способности в организацию и администрирование, и не спит ночами и днями, провожая конвои и встречая конвои, следя за тем, чтобы они были должным образом отмечены билетами и все их формы были должным образом заполнены, выясняя, почему не было оставлено достаточно масла для фонарей ночных санитаров, почему только 6 яиц были доставлены в одну из палаток, когда было заказано 12, сообщая медсестрам, кто является нужным человеком, чтобы дать разрешение пациентам, которые хотят покинуть лагерь, чтобы посетить католическую церковь через дорогу, лично отправляясь купить лучшую керосиновую плитку для барака ужина ночных медсестер, выясняя, почему старший по палате не уведомил конкретную медсестру достаточно долго до того, как конвой должен был уйти, чтобы ее пациент мог быть готов, и т. д., и т. д. — когда они понимают все эти вещи и тысячу других, которые он делает все время, которые он не приехал делать, они довольно часто замолкают и направляют всю свою энергию на работу, которая была им дана.

Прошлой ночью директор видел, как конвой прибыл около полуночи. Это была довольно большая группа мужчин, и это заняло некоторое время. Один был в таком состоянии, что ему пришлось идти в операционную около 3 часов. Доктор Клоптон оперировал. В 4:45 конвой был отправлен, чтобы успеть на конкретный санитарный поезд, и доктор М. был в «Точке», как называется наша приемная палатка, чтобы проводить их. В 7:30 он был на службе в нашей маленькой часовне, все утро он был в палатках, советуясь с другими врачами и составляя планы, чтобы получить вещи, которые им нужны в их работе. В 2 часа он привел официальное лицо Красного Креста, чтобы обсудить некоторые вещи в их работе со мной, и я знаю, что в 4:30 у него была встреча с соседним полковником. Когда он спит, я не знаю. В промежутках между такими делами он приходит спросить меня, не составлю ли я список журналов, которые я хотела бы для медсестер, или он присылает розы и вазы, чтобы поставить их! Нам повезло иметь такого человека во главе такой экспедиции. Его доброта и искренняя благость доходят до самого обычного рядового. Поздно вчера днем он играл в мяч с группой рядовых. Они, конечно, без ума от него, как и все люди, которые работают с ним. Нет дела, слишком тривиального для его внимания или слишком жизненно важного и слишком важного для обсуждения с ним.

Это письмо не предназначалось для панегирика, хотя, кажется, превратилось в него. Но мое внимание обратилось к нашей необычайной удаче иметь такого лидера, тем фактом, что другие главные медсестры не всегда получают ту помощь и сотрудничество, которые получаю я. Что бы я делала, если бы я запретила своим медсестрам делать что-то, что я считала неправильным или нецелесообразным, а затем директор подразделения отменил это действие? Это невыносимая ситуация для воображения, но я боюсь, что некоторым главным медсестрам, возможно, придется столкнуться с такими трудностями. Но здесь такая ситуация не могла бы существовать. Другие подразделения немного насмехались над тем, что они называют нашим религиозным отношением, имея ночные службы на пароходе, регулярное посещение служб здесь и превращая все это в длительный акт служения. Но, как сказал доктор Мерфи, когда он разговаривал с нашими медсестрами в ту последнюю ночь в Лондоне, есть только один способ вынести тесный контакт с такой болью и печалью, вынести любые неудобства, которые мы сами, возможно, должны нести, проработать наши собственные внутренние проблемы антипатий или антагонизмов, сохранить наши души безмятежными, и это — делая все это с глубочайшим религиозным мотивом и в полной преданности служению. Я слышала, как он много раз говорил: «Мы приехали служить любым способом, каким можем, и до тех пор, пока мы нужны». И поэтому я смотрю в будущее с величайшим душевным спокойствием. Я не боюсь никаких трудностей с моими женщинами или с мужчинами.

Мои женщины великолепны. Конечно, у некоторых бывают периоды нервозности, но все они прекрасно успокоились. И теперь я думаю, что поначалу эта нервозность была вызвана эмоциями, напряженными почти до предела. Мы все счастливы, довольны и здоровы, и я так горжусь духом сотрудничества, который нахожу среди них, что мне трудно это выразить. У меня определенно есть несколько удивительно замечательных женщин. У некоторых из них странная внешность и странные манеры, но внутри они прекрасны. Время от времени я вывешиваю на доске объявлений какое-нибудь стихотворение о значении войны и идеалах, за которые мы сражаемся, или отрывок из газеты о быстром ответе Америки на призыв о помощи в защите этих идеалов, и вам следовало бы видеть, как они поднимают головы и как светятся их глаза. Им все равно, что они ели солонину дважды в день или что ножи и вилки липкие, а скатертей и масленок нет. Было бы так безнадежно, если бы не было отклика. Моя доска объявлений — это боковая сторона упаковочного ящика, прибитая к стойке прямо у двери столовой.

Кажется, я пишу такие странные вещи. Я собиралась рассказать вам о нашей вечеринке в честь Четвертого июля. Мы пригласили другое американское подразделение (из Кливленда) на бейсбольный матч и чаепитие. Это был большой успех, так как день выдался прекрасным, и мы смогли устроить угощение на траве под деревьями. Мисс Уоткинс, наш дорогой диетолог, и некоторые другие работали весь день, готовя сэндвичи, клубнику, чай, маленькие пирожные и лимонад, за которые заплатили врачи. Это был большой успех. Затем после ужина мы отправились в госпиталь № 9, где базируются кливлендцы, и устроили небольшие танцы в их столовой для медсестер. Мы разошлись в 11 часов, так как всем нам предстояло полчаса идти домой. Это была чудесная ночь. Доктор Эллисон и я замыкали шествие и обсуждали дела вселенной.

10 июля. Рут и я ходили сегодня в город в этот прекрасный день, чтобы сделать несколько поручений, побродить по причудливым маленьким улочкам и посетить замечательные церкви. Мне шьют дополнительную форму из саржи. Она шьется уже месяц, но, вероятно, скоро будет готова. Похоже, она будет очень удобной. Перед возвращением в лагерь мы поужинали в очень французском месте и получили огромное удовольствие от омлета с грибами, жареного морского языка, зеленого горошка в масле, салата с пряными травами, кофе и персиков, хотя нам пришлось заплатить за это по полной, и мы чувствовали себя очень расточительными, когда увидели счет. Еда очень дорогая, но французы ничего не теряют на торговле с англичанами и американцами. Они накручивают всевозможные цены на все, что только могут. Очень полезно и успокаивающе для ума выбраться из госпиталя, и я стараюсь делать это хотя бы раз в неделю на большую часть дня.

Мы здесь не перетруждаемся, никто из нас, но я обнаружила, что почти все время довольно сильно устаю, потому что не могу ни на минуту уйти от своих обязанностей, даже когда я не на дежурстве, а это бывает редко, кроме вечеров, потому что я все время нахожусь в гуще событий, и каждая из шестидесяти четырех почти каждый раз, когда видит меня, хочет о чем-то спросить. Видите ли, здесь все иначе, детали трудно усвоить, вернее, трудно донести их до каждой из шестидесяти четырех. Я не очень хорошо сплю по той же причине. Я слышу каждого, кто проходит мимо моей комнаты, слышу, как все женщины в моем бараке ложатся спать и все, что они говорят, готовясь ко сну, слышу, как они встают по утрам и т. д. Но я продолжаю думать, что привыкну ко всему этому и не буду так все замечать. Мне лучше, чем было в Лондоне или на корабле. Я обустроила свою комнату так, что она выглядит вполне уютно. Вероятно, я буду проводить большую часть свободного времени здесь, в офисе на трибуне, потому что здесь я более изолирована от своих обязанностей. Прямо снаружи стоят палатки врачей, но когда они совершают свои омовения у моей двери, это меня нисколько не беспокоит, потому что не мне решать, насколько комфортно они устроены. Их помещения еще более примитивны, чем наши. Многие из них живут по двое в палатке, в которой едва могут стоять в полный рост, их туалетные принадлежности лежат на ящике, а одежду приходится вешать на шест палатки. У всех нас есть небольшой умывальник, эмалированный таз, кувшин и ведро, которые нам предоставили с момента прибытия. С этим, а также с маленьким столиком, небольшой полкой и несколькими крючками в углу мы можем чувствовать себя вполне цивилизованно.

Горячая вода — очень большая проблема, так как вся наша вода для готовки, мытья посуды и купания 104 женщин нагревается в двух небольших баках на маленьких угольных печах, и запасы крайне недостаточны. Но постепенно все становится более практичным и разумным. Так много вещей были излишне неудобными. Моя следующая хозяйственная задача — выяснить, как мыть посуду на сто человек, когда горячей воды совершенно недостаточно, чтобы она не всегда была липкой и пахучей. Полагаю, это возможно, но в данный момент признаю, что я в тупике. Я исхожу из того, что вас интересуют эти неприглядные детали. Они действительно кажутся здесь очень важными, хотя вам в Америке они, вероятно, не кажутся такими значимыми, как остановка кровотечений и написание писем для умирающих солдат. На самом деле, для нас это не всегда так. Но это пустяковое письмо, предназначенное лишь для немногих, кто хочет знать подробности.

Сегодня наш майор Файф, кадровый военный армии США, который присоединился к нам в Сент-Луисе, вместе с двумя другими кадровыми военными принял командование госпиталем, а полковник Дж. уехал. Полковник Дж., английский командир части, был совершенно очарователен, и нам всем очень жаль, что он уходит. Его перевели в соседний госпитальный лагерь, недалеко отсюда, так что мы, возможно, еще увидимся. Вчера поздно вечером у меня в офисе была небольшая вечеринка с чаем, которая прошла очень приятно. Несколько дней назад я познакомилась с двумя полковниками австралийского госпитального лагеря, который находится на другой стороне ипподрома, и так как тот, кто является медицинским офицером, сказал, что хочет познакомиться с майором Мерфи, я пригласила его и другого командира, а также майора Мерфи, полковника Дж. и мисс Тейлор, и у нас была очень приятная вечеринка с чаем, хлебом с маслом и джемом. Затем мы отвели приглашенных полковников посмотреть на некоторые американские приспособления, которые мы используем для наших пациентов. Наш хирургический барак похож на столярную мастерскую. У нас около десяти коек под деревянным каркасом, к которому привязаны бедные раздробленные ноги наших изувеченных мужчин. Когда нога сломана в полдюжине мест и к тому же есть несколько зияющих инфицированных ран, требуется немалое столярное и механическое мастерство, чтобы сделать жизнь этих бедняг комфортной, наложить растяжки, чтобы ноги не сокращались, и при этом обеспечить возможность промывания ран. У нас есть замечательные приспособления. Удивительно, как можно расположить блоки и веревки, чтобы мужчины могли подтягиваться руками, позволяя медсестрам растирать им спину и менять постель. Так много мужчин поступает к нам с ужасными пролежнями в дополнение к страданиям от раздробленных ног, что требуется много изобретательности, чтобы ухаживать за ними. У нас есть один человек, который практически подвешен в гамаках, прикрепленных противовесами к раме над кроватью. Эти маленькие гамаки, или стропы, проходят: один под плечами, другой под поясницей, а нога находится в раме с грузами, прикрепленными к стопе. Резиновые трубки пропущены в бедро и колено, и раны промываются через эти перфорированные трубки. Этот метод промывания называется методом Карреля. Мужчины в этом бараке начинают чувствовать себя интересным экспонатом, так как к ним приходит много людей, и они начали шутить, гремя монетой в жестяной коробке и собирая пожертвования, когда люди спрашивают, зачем они это делают.

Пора мне идти в свою комнату, так как уже после девяти, врачи начинают расходиться по своим палаткам, а я должна сидеть здесь, стуча по машинке с открытой дверью. Заходили медсестры поговорить со мной, так что меня побеспокоили, даже когда я думала, что избавилась от них. Они хотели как лучше и просто пришли узнать, не больна ли я, потому что им показалось, что я плохо выгляжу, и они беспокоились. Разве это не мило с их стороны. Это только из-за недостатка нормального сна я выгляжу немного странно. Я ничуть не больна, просто немного «одуревшая». Я на самом деле довольно загорелая, а волосы стали совсем кудрявыми от всей этой сырости. Дождь идет почти каждый день.

На сегодня спокойной ночи. Всегда приятно думать по вечерам, что, может быть, завтра я получу письмо. Вы просто не можете себе представить, как много значат письма. Никогда раньше они не значили для меня так много.

С большой любовью ко всем вам.

Дж.

Руан, Франция. 16 июля 1917 г.

Я прилагаю копию письма, которое мисс Тейлор получила сегодня в ответ на письмо, написанное ею матери рядового Мерфи на следующий день после того, как ее сын скончался здесь. Он попал сюда с огнестрельным ранением в грудь, одним из тех коварных ранений, которые, казалось, заживают нормально, а затем внезапно убивают человека внезапным кровотечением. Мальчик даже не был в списке тяжелораненых или критически раненых, и самое худшее было то, что он умер до того, как мы смогли привести к нему священника. У нас всегда дежурят католический священник, а также священники англиканской церкви и нонконформисты. Они живут на территории. Конечно, официальное уведомление о смерти мужчины было отправлено его матери через Управление по делам военных потерь, но мисс Тейлор написала, чтобы сообщить матери подробности и объяснить, почему священника не было с ним в момент смерти. Ее ответ настолько типичен для мужества английских женщин, что я хочу, чтобы вы его увидели.

«Помощнику старшей медсестры:—

«Благодарю вас за то, что так любезно ответили на мое письмо о моем дорогом сыне, рядовом У. Мерфи. Я совершенно уверена, что все вы сделали все возможное для него. Благодарю вас от самого сердца. Я переживаю это очень остро, больше, чем могу выразить, но у меня есть утешение знать, что в последние минуты о нем заботилась женщина и он был похоронен в достойной могиле. Возможно, Бог забрал его тогда, потому что он был готов, он был хорошим сыном дома, и я знаю, что последние три года своей жизни он честно старался изо всех сил. Думаю, Бог понимает каждого из нас лучше всех. Я хотела бы, чтобы вы лично поблагодарили от меня медсестру, которая была с ним в последние минуты, и каждую ночь мы молимся за вас, храбрые женщины. Моя маленькая дочь трех лет молится: “Боже, благослови наших медсестер на фронте”. Я не получила его сумку с личными вещами и сожалею об этом, так как мой младший сын 15 лет, который был очень привязан к нашему дорогому брату, надеялся получить его четки, но, возможно, я их получу — только вы просили меня дать вам знать, если я их не получу. Должна закончить, еще раз благодарю вас, поверьте мне

«Искренне ваша, Белл Браун».

Весь вчерашний день и ночью мы слышали грохот орудий, а ночные медсестры говорят, что окна в нашем хирургическом бараке дребезжали. Это был самый громкий звук, который я слышала с тех пор, как мы здесь. И каждый раз, когда я слышу их, мне приходят на ум слова одного из наших пациентов: «Некоторым беднягам достается». Мужчины, недавно прибывшие с фронта, говорят нам, что ходят слухи о большом наступлении через несколько дней. Мы гадаем, началось ли оно и будем ли мы принимать новые конвои. Наш госпиталь сейчас заполнен не наполовину, мы отправляли так много конвоев в «Блайти». Нам нужно быть немного занятее для нашего же блага. Погода прекрасная, очень прохладно по ночам, мы всегда спим под одеялами, тепло на солнце. Почти каждый день идет дождь хотя бы часть дня, но почва здесь такая песчаная, что грязи очень мало. Вечер моросящий, но здесь, в моем офисе, уютно и приятно. Время приближается к десяти, и снаружи в палатках я слышу голоса наших офицеров, беседующих друг с другом, а время от времени через дорогу доносятся сигналы горна, и слышен этот слабый суетливый звук множества людей, готовящихся к ночному покою. Мы находимся среди таких тысяч и тысяч людей, в основном солдат, и весь день слышны мириады солдатских звуков: сигналы горна, топот ног, мотоциклы, грузовики, играющие оркестры, мужские голоса, резкие команды, хлопки рук по мушкету при отдании чести, хлопки маленьких бомб или орудий весь день из тренировочных окопов неподалеку. Четвертого июля мы думали, как это похоже на Четвертое июля дома, но здесь хлопки и выстрелы звучат каждый день. И это не фейерверки. В соседних лагерях есть специалисты по штыковому бою, специалисты по газовым атакам, специалисты по «разговорам ненависти». Есть даже специальные люди, которые иногда выступают перед тремя тысячами человек, чтобы внушить им, что их главное дело — убивать. Это непостижимо. Когда же этот шатающийся мир придет в норму? Пройдет много времени, прежде чем мы вернемся домой. Чем больше мы знаем, тем больше уверены, что это будет долгое дело. И человек, который написал: «Картина, которую я видел в тот день, как родные прощаются с домом, ради предательских морей, и «где-то» там, за морями, а после этого, только Бог, и то, что Он пожелает», был прав. Такова ситуация.

19 июля. Такие приятные письма сегодня. Так здорово получать новости из дома и узнавать подробности о ваших делах. Мы не перетруждаемся и нам неловко, когда люди принимают как должное, что мы все время переутомляемся и страдаем от реальных лишений. Мы живем в комфорте, хорошо питаемся, у нас интересная работа и много очень интересных развлечений.

Между лагерями происходит много очень простых развлечений. Раз или два в неделю где-нибудь здесь устраивается чаепитие, теннисный матч с чаем или концерт с угощением. Завтра мы собираемся ответить на некоторые из многих любезностей, которые нам оказали, и будем «дома» для наших соседей здесь, на ипподроме: госпиталя № 10 и 1-го Австралийского госпиталя. Вечеринка будет на открытом воздухе, будет теннис и бейсбольный матч между медсестрами и офицерами. Офицеры шьют себе бейсбольные костюмы у медсестер. Эти костюмы будут очень веселыми юбками, чтобы они были так же стеснены, как и женщины. Мы начали приучать наших медсестер-добровольцев к бейсболу против американских медсестер. Они увлекаются этим, как маленькие мальчики, и находят это «потрясающим». Это лучший процесс смешивания, который я когда-либо придумывала. Это великолепное зрелище в эти прекрасные вечера между восемью и девятью часами видеть толпу веселых медсестер, бегающих по траве между живой изгородью и огороженным центром поля, где стоят все палатки, и висящую на заборе пару сотен «синих мальчиков» или выздоравливающих пациентов в их синих госпитальных костюмах. Затем офицеры выходят после ужина, мирно покуривая трубки, выстраиваются в ряд, болеют, смеются и дают советы. Это мало похоже на войну. Это идет всем на пользу, потому что заставляет их всех хохотать и отправляет спать в лучшем настроении, как кучку детей.

Английские чаепития очаровательны, и каждый раз, когда я иду на одно из них, я думаю, что нахожусь в книге сказок. Форма английских сестер такая яркая и нарядная с их развевающимися чепцами и маленькими накидками с красной каймой, все мужчины в форме, а маленькие столики, расставленные на траве, стоят под большими зонтиками, или для этого случая установлены специальные шатры, и все это очень весело. На прошлой неделе в госпитале № 10 после чаепития у них были игры: теннис для некоторых, поиск спрятанных сокровищ в траве и живой изгороди (я нашла сувенирную ложку в кротовой норе), гонка с ложками и картофелем, а также перетягивание каната, которое было настолько яростно напряженным, что у многих из нас с тех пор болит шея. Перетягивание каната, кажется, любимый вид спорта. Наши медсестры в белом с синими накидками на алой подкладке выглядят очень красиво в таких случаях. Конечно, разные группы медсестер и врачей уходят на разные вечеринки. Обычно они проходят с 5 до 7 или после 8.

Затем в бараках ИМКА часто проводятся развлечения, не только для выздоравливающих пациентов, но и для персонала. «Концерт» обычно означает своего рода варьете. Всевозможные довольно хорошие труппы присылаются, чтобы объезжать различные госпитали, а кроме того, у каждого госпиталя есть свой оркестр, который тренируется или управляется людьми из ИМКА. У нас здесь есть очень необычные люди из ИМКА. Профессор Б., его жена и сын живут здесь и отдают все свое время этой работе. Они из Кембриджа, и отец, и сын. Мне сказали, что отец — профессор теологии, а сын — археологии. Это очень талантливые люди, довольно эксцентричные гении, как я могу судить. Отец руководит оркестром, сын играет на маленьком органе в нашей часовне, мать крутится рядом, и все время кто-то из них дежурит в бараке ИМКА, чтобы помогать ребятам играть и организовывать множество концертов и лекций, которые постоянно там проходят. Впервые я встретила миссис Б. в первый же вечер, когда приехала. Первое, что она сказала мне: «Боже мой, какой у вас траурный вид!» Я была в своей темной форме, было уже темно, и я действительно выглядела как ворона, но потом! Впоследствии она была очень сердечна и очень очаровательна со всеми нами. Она устроила для нас большое чаепитие в бараке в одно воскресенье после обеда, и там было много офицеров, сотрудников ИМКА и медсестер, чтобы познакомиться с нами. Все здесь преданы семье Б., и они многое привносят в общественную жизнь. И отец, и сын — высокие, худые, сутулые, очкастые души. Сын, кажется, более или менее инвалид.

Мы только что услышали новость, которая нас очень радует, а именно, что мисс Г. приедет, чтобы стать «главной старшей медсестрой Франции», как называют соответствующего чиновника для других сестринских сил. Я уже написала, как и старшие медсестры некоторых других подразделений, с просьбой к мисс Н. прислать нам кого-нибудь, кто мог бы посоветовать нам, установить для всех нас единые правила и стандартизировать наши действия и обычаи. Сейчас каждая старшая медсестра несет полную ответственность под началом своего командира, который оставляет все детали на ее усмотрение, за каждую мелочь. И в результате существует столько же идей о дисциплине, форме, часах дежурства, социальных обычаях и т. д., сколько и старших медсестер. Мисс Г. будет идеальна для этой должности. Доктор Александр Ламберт был здесь вчера вечером и сказал нам, что она едет. Может быть, ее только вызвали, но я надеюсь, что это означает, что она приедет. Мы получили известие, что пять американских медсестер скоро будут добавлены к нашим силам здесь. Мы не знаем, откуда они придут, и ничего о них не знаем. Вчера мы получили официальное уведомление, что 33 человека должны прибыть в Гавр, пять из которых будут отправлены к нам. Мы будем рады их видеть, кем бы они ни были. Пять наших медсестер-добровольцев будут уволены, когда приедут американки.

Двое моих сотрудников услышали на днях, как я сказала, что хотела бы иметь здесь свою скрипку, поэтому вчера они поехали в Руан и купили мне ее. Я хотела бы, чтобы вы услышали рассказы о том, как они это сделали, ведь никто из них не знает французского и ничего не понимает в скрипках. Но это была скрипка, которую они принесли мне, завернутую в газету, и вчера вечером она играла вполне хорошие мелодии в столовой. Одна из медсестер-добровольцев очень хорошо играет на пианино, так что мы отлично провели время, пробуя инструмент. Сегодня у меня на кончиках пальцев левой руки появились плохие мозоли, из-за чего писать на машинке стало почти невозможно. У нас здесь не так много музыки, только несколько популярных танцевальных мелодий.

Много любви.

Джулия.

25 июля 1917 г.

Я не знаю, как писать о наших делах за последние несколько дней, потому что не могу писать цифры, а только цифры дали бы вам хоть какое-то представление о том, что мы делали. В своем последнем письме, кажется, я писала, что мы не перетруждаемся, ну что ж, мы начали нашу тяжелую работу, и ради нас самих мы этому рады. За последние 24 часа мы приняли больше пациентов, чем общая вместимость госпиталя Барнс и Детского госпиталя, не среднее количество пациентов, а общая вместимость. И всех этих пациентов искупали, накормили и перевязали им раны. Некоторые, конечно, могли ходить и могли дойти до бани и палаток столовой, но большинство из них сегодня — носилочные случаи, и о, такие грязные, голодные и несчастные. Одно только (я говорю «одно только», но на самом деле это самая важная часть всего дела) правильное записывание имен, номеров, званий, ближайших родственников и т. д. само по себе является огромной задачей. Конечно, медсестрам не нужно делать все это, но у них много такой работы. Ребята, которые работают носильщиками, должно быть, такие хромые, что едва могут двигаться, ведь только подумайте, что значит снять с машин скорой помощи столько пациентов, а затем перенести их иногда на расстояние квартала, ведь сегодня мы заполнили наши самые дальние палатки. Удивительно, как все прошло. Сегодня вечером много ноющих спин, потому что все койки очень низкие, и наклоняться приходится ужасно, но каждый был молодцом. Многие медсестры работали сегодня 14 часов подряд, а многие врачи спали прошлой ночью всего два-три часа и работали весь день. Трудность сегодня заключалась в том, что нам пришлось размещать пациентов в рядах палаток, которые некоторое время не использовались и не были оборудованы, а наше предупреждение было недостаточно долгим, чтобы подготовиться. Койки у нас были готовы, но мало что еще. Сегодня вечером все значительно наладилось, но ночь будет напряженной, так как мы должны отправить конвой и принять другой. Сегодня ночью работают три дополнительные ночные медсестры, взятые из дневной смены, которой приходится немного сокращаться.

Нашим медсестрам не нужны никакие «лекции о ненависти» после того, что мы видели за последние несколько дней. Мы принимали пациентов, которые были отравлены газом и обожжены самым загадочным образом. Их одежда совсем не обгорела, но у них сильные ожоги на теле, на частях, закрытых одеждой. Врачи думают, что это сделано каким-то химическим веществом, которое полностью проявляет свое действие на коже после того, как она становится влажной, и когда мужчины потеют, именно в этих местах, которые наиболее влажные, ожоги самые сильные. Немцы используют своего рода масло в бомбах, мужчины говорят, что это горчичное масло. Эти бомбы взрываются, и глаза, носы и горла мужчин раздражаются настолько, что они не замечают ядовитых газовых паров, которые исходят от бомб, следующих за этими масляными, и поэтому они либо вдыхают его и дохнут как мухи, либо получают замедленное действие и ужасно страдают через несколько часов. У нас было много таких отравленных газом с замедленным действием, которые кашляют и кашляют непрерывно, как дети с коклюшем. У нас был очень тяжелый случай на днях, когда человек не спал ни часа в течение четырех ночей или дней, и чьи приступы кашля случались каждые полторы минуты по часам. Когда медсестры наконец уложили его спать, соорудив над ним крупозную палатку, чтобы он мог дышать паром из крупозного чайника над маленькой печкой, которую буквально приходилось держать в руках, чтобы она горела должным образом, они сказали, что готовы встать на колени в благодарности, настолько ужасно было наблюдать за его мучениями. Они сказали, что не могли бы пожелать немцам большего несчастья, чем увидеть страдания такого человека и знать, что они были их причиной. Это дьявольские вещи, которые они делают, просто чудовищные, и похожие на те, что можно ожидать от преждевременно развитых дегенератов.

Я не могу представить, какие перемены произойдут в наших умах, прежде чем мы вернемся домой. Каждый день в наших идеях происходит так много перемен. Это не новые идеи, ведь многие люди имели их раньше, с самого начала этой войны, но для нас они новые. Человеческая жизнь кажется такой незначительной, а отдельные люди — такими неважными. Никто здесь не мыслит числами меньше 50 или 100, и что может значить серьезное состояние рядового Джона Брауна с какой-то там улицы, Бирмингем? Ум разрывается между крайностями таких чувств, потому что когда медсестра измеряет пульс раненого спящего человека, а он просыпается ровно настолько, чтобы сказать «Мама», она разваливается на части в своем сердце, как будто он не один из сотен раненых в этом одном госпитале.

Сегодня утром, когда была большая суматоха, я была в приемной палатке, когда выгружали последних трех человек: у одного голова и глаза были полностью забинтованы, и он казался в очень плохом состоянии, поэтому я пошла с носильщиками, чтобы посмотреть, смогу ли я помочь уложить его в постель. Окулиста вызвали немедленно, и он пришел через несколько минут. Мы развязали большую треугольную повязку, которая удерживала ватные тампоны на его голове и глазах, и обнаружили его глаза в ужасном состоянии из-за того, что они были забинтованы более 24 часов без внимания. Мы размочили повязки борным раствором, который я достала в операционной. В палатке, куда принесли человека, не было даже ни одного таза, не говоря уже о медсестре или лекарствах. Через некоторое время мы приоткрыли глаза совсем чуть-чуть, чтобы их можно было осмотреть и немного промыть, и тогда врач взорвался: «Это настоящее преступление — присылать человека сюда в таком состоянии, посмотрите на эту колотую рану глаза и посмотрите, в каком ужасном состоянии его глаза. Вероятно, результатом будет пожизненная слепота». Пациент бредил и был совершенно неспособен что-либо понять. В этот момент подошел офицер постарше, услышал замечание и сказал: «Преступление! мой дорогой мальчик, у вас абсолютно неправильная точка зрения. Как они могли держать такого человека там, на фронте, откуда его прислали? Разве вы не понимаете, что в таком месте каждый раненый — это просто помеха, и его нужно убрать с дороги? Просто остановитесь и подумайте, как хорошо они справляются, что доставляют так много из них к нам в хоть сколько-нибудь приличном виде». Затем другой сказал: «О, полагаю, так. Война сейчас — это главное, все верно». После того как его перевязали и немного привели в порядок, этого пациента перевели в одну из линий, которая лучше оборудована для ухода за такими тяжелыми случаями. Его внесли в список «критически раненых», и его матери было отправлено сообщение! Его травма головы тяжелая, так что, может быть, он не доживет до слепоты. (Позже. Сейчас ему намного лучше, он поправится и, вероятно, будет видеть одним глазом.)