«Находя себя: Письма американской главной медсестры из британского госпиталя во Франции»

Я знала, где была сложена целая партия свечей для использования при следующей тревоге о воздушном налете, поэтому я бросилась за ними, зная, что смогу достать их быстрее, чем посылая кого-либо. Они были недалеко. Минуты через две мы воткнули свечи во все доступные места, и операционные бригады, которые были вынуждены остановиться и ждать, начали продолжать работу. Санитар, который возился с жалкой ацетиленовой лампой, которая должна быть в порядке для чрезвычайных ситуаций, наконец заставил ее работать. Она вполне подходит для чрезвычайных ситуаций, если у вас есть около десяти минут, чтобы запустить ее. Принесли пару масляных фонарей и дали пациентам, которые лежали на полу в коридоре, чтобы они держали их, чтобы на них не наступили. Бутылки с эфиром убрали как можно дальше от свечей, чтобы у нас не было взрыва, который добавил бы нам трудностей, врачи пришли после работы над умершим человеком, и мы все «продолжали работать». Было уже около восьми, и капитан Рейни сказал, что когда закончат с этими случаями, которые на столах, мы сделаем перерыв на ужин. Пара медсестер, которые уже поужинали, доложили как раз тогда, и мы отправили их чистить инструменты, кипятить и приводить все в порядок. Остальные из нас пошли на запоздалый ужин при свечах. Ночная медсестра и санитар для операционного барака заступили на дежурство как раз вовремя, чтобы помочь с ужасной работой, которую нужно было там сделать, а ужин оставили для дневных медсестер оттуда, когда они смогут освободиться.

К 8:30 мы вернулись, подкрепившись яичницей и кофе. Операции продолжались до 3 часов ночи. Я отправила одну дневную медсестру около 10 часов, потому что знала, что ей предстоит полный рабочий день сегодня и ей нужно будет рано начать приготовления. Другая медсестра и я ушли в 1:30 после того, как получили немного ужина для ночных медсестер, который я приказала значительно усилить. Еще одна медсестра ушла в 3 часа, и одна осталась на всю ночь. За эти последние 24 часа должно было быть 34 операции. У меня здесь нет точного списка. Я была на дежурстве здесь, в канцелярии, в 9:15 утра. Две медсестры не пришли до полудня, а та, что была на ногах всю ночь (а также была на ногах весь вчерашний день, хотя и не работала, так как только что закончила ночную смену и ожидала, что будет спать в ту ночь), спала весь день. Меня только что уведомили, что завтра в 6 утра нам привезут еще 160 человек. Эти 6 утра будут означать какое-то время в течение утра, потому что конвои почти всегда прибывают на несколько часов позже запланированного.

Одна из ночных старших сестер только что рассказала мне, что прошлой ночью, после того как тот пациент умер, до того как его вынесли, он, конечно, был за ширмами, пациент на соседней койке сказал ей: «Сестра, мой приятель в порядке? Я не слышал, чтобы он говорил некоторое время», и ей пришлось сказать ему, что произошло. Но пока умерли только этот и тот очень тяжелый.

Сейчас воскресенье, вторая половина дня, 30 сентября. У нас небольшая передышка от нашей занятости, и с тех пор, как вчера утром мы получили 140 человек, конвоев не было. Врачи получают заслуженный отдых, а медсестры, которые потеряли не так много сна, как врачи, наверстывают свою работу в палатах. Операции в операционной продолжались до 1:30 прошлой ночью, но сегодня их не было, зато было много стерилизации, починки перчаток и подготовки материалов.

Стоит прекрасный солнечный день, и нам трудно поверить, что сегодня утром, почти до самого полудня, было так холодно, что все жаловались на холод.

Я только что получила приказ подготовить следующую медсестру к отправке на фронт в составе хирургической бригады. Вероятно, они отправятся через пару дней: трое мужчин и одна женщина. Была моя очередь ехать с этой бригадой, но несколько дней назад полковник Файф сказал мне, что не отпустит меня. Я ужасно разочарована, потому что больше всего на свете хотела поехать. Мне нужен этот огромный интерес и азарт работы, которая тяжела, но захватывающа: оперировать 16 часов подряд, затем 8 часов отдыха. Это часы, когда идет наплыв раненых. Кроме того, я хотела узнать, как я отреагирую на реальную опасность. Не припомню, чтобы я когда-либо испытывала страх, а все, кто отправляется в полевой госпиталь, признаются, что боятся почти все время, особенно во время налетов, когда вокруг падают бомбы и снаряды. Конечно, это лишь эгоистичные причины, но были и другие. Думаю, мисс Тейлор могла бы вполне успешно вести мои дела в мое отсутствие в течение месяца. Но теперь я должна ждать. В армии мы учимся этому с немалым успехом. Мне не хочется отпускать медсестру, которую я назначила в эту бригаду. Когда первая из нас уехала туда, мы мало что знали о том, что это значит, но с тех пор, как она вернулась, мы знаем больше. К тому же рассказы Фила были весьма поучительны. Но это ее очередь ехать. Она готова, прошла всю подготовку и очень стремится туда, поэтому я не должна менять график, но мы все будем скучать по ней и волноваться, пока она не вернется к нам. Всем бригадам предстоит двухдневная поездка на санитарном автомобиле, а по прибытии им приходится жить в довольно суровых условиях. Они берут с собой койки и одеяла и спят в палатках. При сигналах воздушной тревоги все должны ложиться плашмя на живот, где бы они ни находились. У одной из наших бригад была специальная яма на кладбище, в которую им приходилось прыгать каждый раз. У сослуживцев Фила была небольшая дренажная канава, полная грязи, которая служила им укрытием.

Полагаю, вы уже давно узнали, что наш госпиталь не подвергался бомбардировке. Похоже, произошла официальная путаница между нашим названием и чикагским. Официально, пока это не будет изменено, мы называемся «Базовый госпиталь № 12 (Сент-Луис, США)». Видите ли, Чикаго изначально был Американским базовым госпиталем № 12, и легко понять, как возникла эта путаница. Они — 18-й базовый госпиталь Британских экспедиционных сил.

Я сидела с Филом на солнышке рядом с его палаткой. В последнее время ему уделяли не так много внимания — ни я, ни хирурги, — но он в этом и не нуждался. Он поправляется медленно, но верно. Вчера я видела его перевязку, впервые за десять дней, и заметила значительное улучшение. Ему не разрешают ходить больше, чем несколько шагов до кресла, и я вижу, что у него и нет особого желания. Он стремится вернуться к работе, но еще долго не сможет делать многое. Сейчас он обнаруживает, насколько тесно его ноги связаны со спиной.

Я хотела рассказать вам о любопытном маленьком случае, который произошел во время нашей поездки в полевой госпиталь. Я говорила вам, что мы сопровождали больного китайца в британский госпиталь для китайцев в Н. Доктору Видеру дали конверт, который он должен был передать администрации госпиталя. Когда мы прибыли к территории госпиталя и остановились, вышел британский сержант, чтобы помочь пациенту выбраться из машины, а вокруг собралась куча китайцев в синих госпитальных халатах, чтобы посмотреть, что происходит. Капитан Видер и я вышли размять ноги и стояли у задней части машины. Доктор Видер передал бумаги сержанту, который открыл конверт, дважды прочитал бумагу с озадаченным видом, а затем разразился хохотом. Он вернул бумагу капитану Видеру, и вот что мы прочитали: «6 чашек, эмалированных, для плевания». Это была «заявка» на некоторые необходимые припасы, которую по ошибке вложили в конверт и адресовали главному врачу госпиталя вместо документов на перевод бедного китайца. К счастью, нам не пришлось везти его дальше, так как он был должным образом помечен. Мне приятно осознавать, что даже британская армия иногда может совершать ошибки.

На следующей неделе, не на этой, в четверг, я собираюсь поехать в Париж на первую конференцию главных медсестер американских госпиталей во Франции. Нас около шестнадцати, и мисс Рассел, представительница службы медсестер Американского Красного Креста, попросила нас встретиться с ней в Париже. Должно быть интересно собраться вместе и обменяться опытом после четырех месяцев такой жизни, и мы должны получить несколько действительно полезных предложений от нашего общения.

Намечаются различные мероприятия серьезного и просветительского характера. Думаю, небольшая смена обстановки пойдет мне на пользу, так как я чувствую, что немного устала. Поездка в Лондон отменяется, так как Филип здесь со мной, а эта парижская поездка в силе. Я прошу об отпуске на пять дней, но если дела здесь будут оставаться такими же тяжелыми, как сейчас, я не останусь на все пять дней.

Когда страница обрывается на полуслове внизу листа и нет должного завершения, не беспокойтесь, что что-то было изъято цензором. Часто бывает так, что, закончив лист, я вынуждена остановиться и не пытаюсь завершить мысли должным образом, хотя обычно стараюсь добавить несколько личных замечаний в конце на отдельном листке бумаги, ответить на вопросы из писем и т. д.

Теперь я должна заканчивать, так что до свидания.

С огромной любовью от нас обоих.

Джул.

Руан, 9 октября 1917 г.

Так хорошо снова вернуться к работе и к своим людям. Я не могла отложить свои обязанности на то короткое время, что была в Париже, и не могла не думать обо всем здесь все время, беспокоясь обо всех, поэтому отдых получился не очень полноценным. А когда я вернулась вчера вечером, то почувствовала такое облегчение, и весь день, несмотря на множество дел, я была спокойна, довольна и очень рада вернуться. Жаль, что вы не видели это место вчера вечером, когда я приехала под проливным дождем и в кромешной тьме. Наш поезд прибыл около 8 часов. Мою телеграмму не получили, санитарной машины нас встретить не было, а на станции никогда не бывает такси. Станция была полна французских солдат, отправлявшихся на фронт, и, поскольку у офицера по транспортным перевозкам было полно дел, у меня не хватило духу просить его позвонить за нашей машиной. Я не могла. Поэтому мы решили попробовать доехать на трамвае до пристани, а там надеялись найти такси. Все еще лил дождь, но в конце концов мы сели в трамвай со всеми нашими сумками и узлами, и на пристани нам очень повезло поймать единственное такси, которое домчало нас сюда, в лагерь. У ворот наших помещений я вышла в грязь и побрела через темноту к двери своей комнаты, и как же хорошо выглядело это старое место. Постороннему, полагаю, лагерь и наши помещения показались бы мерзостью запустения. Ведь было так темно, лил дождь, повсюду были такие лужи воды, и лишь кое-где виднелись слабые проблески света. Поскольку мисс Тейлор еще не пришла из офиса, я остановилась лишь на минуту, чтобы взять свои резиновые сапоги, резиновую шляпу и пальто. Моя шинель промокла насквозь. Затем я радостно пошлепала обсуждать дела с мисс Тейлор. Госпиталь был очень, очень занят все время, пока я отсутствовала, но все шло гладко. У нас более 1200 пациентов. Потом я пошла навестить Филипа. Он больше не был один в палатке, так как госпиталь стал таким загруженным, что пришлось заполнить койки в его палатке. Поскольку он находился в отделении для контуженных, пациенты с ним были не тяжелыми хирургическими случаями. Мы мило побеседовали в его углу и прочитали письма, которые пришли для него и для меня в мое отсутствие.

Здесь идет дождь каждый день последние десять дней, и очень холодно. Мы все носим свитеры и все наши теплые вещи. Сырость такая пронизывающая. Свитер, который связали мама и Бэб, прибыл в целости и сохранности и подошел идеально. Я ношу его прямо сейчас и, вероятно, не сниму, пока он не развалится. Рейтузы тоже очень хорошие, и я думаю, они будут полезны с шерстяной формой в дождливую погоду, когда я подкалываю юбку. Скоро у нас будут серые рабочие халаты, которые будут гораздо практичнее этих белых, но они не будут намного теплее. У нас будут «спенсеры» или «шерстяные кофты», чтобы носить их под ними.

Фила перевели в палатку, которая была кабинетом доктора Шваба. Это крошечное сооружение, но вчера вечером, когда я заходила пожелать Филу спокойной ночи, оно показалось мне очень уютным. Дождь барабанил по брезенту с приятным звуком и просачивался через отверстие на деревянном полу, но Филу было тепло и комфортно. У него нет электрического света, но мой свечной фонарь, который он держит на коленях, не только дает достаточно света для чтения, но и согревает ему руки. Этот холод — не шутка. Полагаю, мы привыкнем к нему, но эти первые дни очень тяжелы.

Моим девочкам на фронте приходится очень нелегко. Они работают ужасно много, спят с касками на лицах и эмалированными тазами на животах, умываются водой из своих грелок, потому что вода в дефиците, оперируют по четырнадцать часов подряд, пьют огромное количество чая, потому что нет кофе и больше нечего пить, носят мужские армейские носки под своими чулками, пытаясь согреть ноги в морозных операционных по ночам, и видят и делают такую хирургическую работу, о которой в самые смелые дни не мечтали, но при этом остаются бесстрашными и не обращают внимания на свистящие, грохочущие снаряды, взрывающиеся вокруг них. О, они великолепны! Никто никогда не убедит меня, что женщины не могут делать столько же, выносить столько же и быть такими же храбрыми, как мужчины. И завтра еще одна из моих лучших медсестер отправляется туда, полная решимости внести свой вклад и надеясь, что справится. Завтра едет мисс Клейборн. Она собирает вещи сегодня вечером после тяжелого дня в операционной здесь. Сначала у нее долгая, трудная дорога, а затем она окунется в водоворот там, на фронте. Еще пятеро сегодня отправились на обучение по защите от газов, чтобы быть готовыми заменить кого-то из медсестер на фронте, если потребуется отдых из-за болезни или травмы. И все эти пятеро просто рвутся в бой, чтобы получить шанс отправиться туда, даже зная все о том, как там, и в этот холод. И о, как я сама хочу поехать.

Наша встреча в Париже была очень приятной и полезной. Там было тринадцать главных медсестер. Шестеро из них работают с Британскими экспедиционными силами, а остальные — с американскими войсками. Последние еще не имели настоящей работы. Некоторые из нас, работающих с британцами, не могли сдержать смех, когда другие говорили, что начинают быть «очень заняты», имея около сотни пациентов! В ночь перед отъездом отсюда мы приняли более 200. Сегодня вечером на нескольких направлениях одна медсестра и один санитар ухаживают за более чем 100 пациентами (не самыми тяжелыми). У нас сейчас так много ужасно тяжелых больных. Но возвращаясь к встречам, у нас было много тем для обсуждения. Мы отправили в Вашингтон предложения по поводу формы и снаряжения. Мы решили, что хотим иметь отличительные знаки для главных медсестер: черные полоски на белых шапочках и красные полоски на манжетах формы. Нам пришлось поднять вопрос об армейских отчетах об эффективности, которые допускали множество толкований. Затем обсуждались вопросы общественной жизни, танцев, выходов в свет с офицерами, отпусков, отеля в Париже и т. д. Вопрос о танцах очень острый. Английским медсестрам в военных госпиталях танцевать не разрешается. Некоторые из нас считают, что нашим медсестрам следует разрешить это для их же блага и блага наших офицеров. Вопрос остался нерешенным до нашей следующей встречи в феврале. Пока все будет идти согласно идеям руководителей каждого подразделения.

Миссис Шарп, жена американского посла, устроила для нас роскошный обед. Лицейский клуб устроил прием после открытого собрания, где мы узнали о работе Красного Креста с детьми, программах по борьбе с туберкулезом, хирургических перевязочных материалах и т. д. Я видела несколько очень приятных людей, которых знаю, и у меня были различные встречи и обеды с ними, так что время, когда мы не были на собраниях, прошло очень приятно. Удивительно, как можно наслаждаться изысканной едой, когда ее получаешь, даже если все время думаешь, что еда — это нечто маловажное. Я заметила, что омары, сладкое мясо, суфле, устрицы и однажды, действительно, кукуруза в початках произвели на меня довольно сильное впечатление. Но все же я была так ужасно рада вернуться к своей работе. Сегодняшний день был полон проблем, и я немного устала, так что, думаю, мне пора ложиться.

Фил сегодня немного погулял в своей одежде, но он довольно сильно вымотался к вечеру после долгой, тяжелой перевязки в операционной, откуда он вернулся один, чего не должен был делать, но настоял перед медсестрами, что хочет сделать это сам. Я в ярости, что меня не было рядом, чтобы предотвратить это. Но он был в тепле и уюте, удобно устроившись в постели, когда я заходила пожелать ему спокойной ночи. Это не очень содержательное письмо, но, думаю, оно должно уйти в таком виде, без ожидания дополнений.

Большое спасибо за книгу и за ваши дорогие письма. «Продолжай в том же духе» — замечательная книга, и мы любим читать такие вещи здесь. Я даю ее почитать другим. Музыка Бэб пришла сегодня; было очень мило с ее стороны прислать ее. Ее уже сыграли с большим успехом. Скрипка — такое утешение. Вчера вечером я проиграла всю книгу от начала до конца. Никогда раньше я не получала такого удовольствия от игры.

Море любви,

Джулия.

Воскресный вечер, 14 октября.

Дорогие папа и мама:

Мы с мисс Тейлор в нашем уютном кабинете ждем времени вечернего отчета, до которого еще около получаса. Мы обе уже поужинали и теперь немного отдохнем в течение этого получаса. Она решила собрать пазл. Хотела бы я, чтобы вы все могли видеть, какой у нас хороший кабинет. У нас есть самая крошечная угольная печка, которая когда-либо существовала, и все же она как раз подходящего размера для этого места. Последние несколько дней мы топили ее, так как было очень холодно и почти каждый день шел дождь. Санитар с фонарем только что пришел из темноты, чтобы сказать нам, что шестьдесят раненых уже на пути в госпиталь, а еще шестьдесят прибудут в полночь. Мы почти полностью заполнены, но каждый день мы выписываем кого-то, так что каждый день можем принимать новых. Сегодня во второй половине дня я была свободна пару часов, впервые с тех пор, как вернулась из Парижа в прошлый вторник.

Фил, который каждый день немного гуляет со мной, сегодня заходил к нам в столовую на чай, а после я гуляла с ним вокруг ипподрома. Он был очень рад вернуться в постель после этой довольно длительной экспедиции. Его рана почти затянулась. Все идет удивительно хорошо. После того как я оставила его, когда его укладывал в постель милый выздоравливающий пациент, который присматривает за ним, я пошла на вечернюю службу в хижину ИМКА, на воскресную вечернюю епископальную службу, которая проходит как раз перед службой нонконформистов.

Службу вел декан Дэвис, и как же я хотела, чтобы некоторые из его прихожан из Сент-Луиса могли его видеть. Его аудиторией в этой грубой хижине были около 200 выздоравливающих пациентов в синих костюмах, с забинтованными головами или руками, или кашляющих — так, как кашляют многие наши бедные отравленные газом мужчины. Там было несколько английских сестер и медсестер-добровольцев, но я была единственной американкой в этот вечер. Хотела бы я, чтобы вы могли слышать, как поют эти люди. Ничто не сравнится с пением, которое я слышала в исполнении Томми. Их глубокие голоса, поющие в унисон с великой искренностью такие слова, как «Обильная благодать в Тебе найдена, Благодать, чтобы очистить от всякого греха, Пусть потоки исцеления изобилуют, Сделай и сохрани меня чистым внутри», никогда не могут быть забыты. Декан говорил кратко, но прямо и откровенно, опираясь на ту главу из послания к Ефесянам: «Не лгите, ибо вы члены друг другу, и пусть тот, кто крал, больше не крадет, а лучше пусть работает, чтобы иметь возможность дать тому, кто нуждается» и т. д. Было еще много слов о нежности и возрастании в благодати.

Говоря о нежности, я никогда в жизни не видела такой нежности, какую эти люди проявляют друг к другу. Если бы вы могли видеть, как мы часто видим, людей с ужасными травмами ног, тянущихся через весь проход, чтобы покормить человека на соседней койке, у которого могут быть травмы рук и который беспомощен. И всегда выздоравливающие так добры к прикованным к постели. Наш госпиталь просто не смог бы работать без помощи самих пациентов. Они приносят и уносят, моют и чистят, держат ноги и руки во время перевязок, шутят и подбадривают друг друга, пока сердце не разрывается, ведь они сами больные люди. Ведь наши выздоравливающие здесь были очень больны, иначе их отправили бы в Англию, если только они не из тех немногих, кто возвращается в лагерь для выздоравливающих, а оттуда — обратно в строй. Так часто мы видим, как человек тянется через всю койку, чтобы дать соседу затянуться своей сигаретой.

Я чувствовала себя такой богатой в последнее время, потому что получила такую замечательную пачку писем, все сразу. Как же я наслаждалась ими. Все семейные письма я сразу же отнесла Филу, чтобы почитать вместе с ним в его маленькой палатке. У нас был настоящий праздник.

Сегодня пятница, 18-е, и такой прекрасный день, ясный, солнечный и холодный. Сразу после обеда я немного прогулялась с Рут, и это напомнило нам ноябрьские дни дома, если не считать того, что мы видели. А видели мы только лагеря, лагеря, лагеря и солдат всех родов войск. У нас не было времени выйти за пределы лагерной зоны, но вдалеке мы видели прекрасные гряды, образующие край этой небольшой котловины, в которой находится Руан. Когда мы вернулись, я несколько минут погуляла с Филом. Бедному мальчику требуется много времени, чтобы восстановить силы. Он ужасно добрый, терпеливый и доставляет столько хлопот, сколько может доставить человек. Думаю, он немного подавлен сегодня из-за чувства слабости и того, что он вне дел. Ему труднее быть на ногах понемногу каждый день, потому что, как он говорит, когда он одет, он выглядит как все остальные, а делать, как они, он совсем не может. Когда он все время лежал в постели, он не так сильно переживал свою недееспособность. Сейчас то время, когда ему нужно внимание, развлечения и забота. Его травма была не пустяком, и он проявляет чудеса доброты во всем этом, но ему чертовски тяжело слоняться без дела и ждать, пока он окрепнет. Через некоторое время я посмотрю, что можно сделать с выздоровлением в каком-нибудь лучшем месте. Трудно понять, принесет ли ему больше пользы дом отдыха для офицеров на юге Франции, в одиночестве, без друзей и меня, чем эти простые дела и все мы. Когда он сможет передвигаться немного больше, ему станет интереснее; тогда я смогу ходить с ним в город на обеды и гулять, и он сможет делать это с другими людьми. У него был тяжелый опыт, но он делает для него большие вещи, я вижу это ясно. Я так рада, что он здесь со мной. Я никогда не буду достаточно благодарна.

Наша огромная занятость продолжалась всю неделю, хотя мы не были заполнены до предела. В прошлый понедельник майор Мерфи со своей бригадой и капитан Пост со своей бригадой вернулись из своих полевых госпиталей. В каждой бригаде была одна медсестра. Как бы я хотела, чтобы вы знали, что эти люди делали и через что прошли. Вы бы действительно едва поверили их рассказам. Они все абсолютно измотаны. Майор Мерфи, кажется, в лучшем состоянии, но он сказал, что ужасно устал. Медсестры почти все на пределе. Мы заставили их оставаться в постели 36 часов и отправили их на самые легкие места, которые смогли найти. Но боюсь, пройдет немало недель, прежде чем они начнут нормально спать и перестанут видеть сны о том, как останавливают кровотечения, и перестанут чувствовать запахи, которые чувствовали там. Из-за пара, эфира и грязной одежды мужчин, которую им приходилось срезать, прежде чем они могли начать, запах в операционной был таким ужасным, что им стоило огромных усилий не заболеть. Одна из моих медсестер всю ночь страдала от тошноты в первую ночь работы там, постоянно выбегала, но продолжала свою работу, хотя говорит, что если проживет до ста пятидесяти лет, никогда не забудет ту ночь. Один врач и одна медсестра работают за каждым столом, и вы можете представить, какую хирургическую работу приходится выполнять медсестре: не просто подавать инструменты и губки, а зашивать, перевязывать и устанавливать дренажи, пока врач извлекает следующий осколок снаряда из другого места. Затем, после четырнадцати часов такой работы, с замерзшими ногами, обед из чая, хлеба и джема, а потом отдых, если получится, в сырой палатке на влажной постели без простыней, после умывания чашкой воды.

Поездка с фронта была очень тяжелой. На этот раз они все ехали поездом. Одна бригада после долгой поездки на поезде прибыла в довольно крупный прибрежный город в 2 часа дня. Врач пытался получить номер в отеле для медсестры, которая была мертва от холода и усталости, но все номера были заняты офицерами, проезжавшими на свои посты. Их поезд должен был отправиться в час ночи, поэтому врач хотел номер только на вечер для этой медсестры. Наконец владелец сказал, что позволит медсестре занять номер офицера, который ушел на вечер, но его ждали к двенадцати. Это показалось отличным вариантом, поэтому медсестра немного отдохнула в номере этого человека, но в двенадцать ее разбудили, так как офицер вернулся и ждал за дверью. Остаток ночи она просидела в ледяном французском железнодорожном вагоне, единственная женщина со своим врачом, двумя санитарами и двумя Томми. Томми и санитары свалились друг на друга и крепко уснули, а она и врач тряслись и подпрыгивали всю эту жалкую, сырую, холодную ночь. Они прибыли сюда в час дня на следующий день, а ведь проехали так мало миль по прямой. Как же я мечтала о теплой ванной и тихом уютном месте для сна для этих усталых, грязных, великолепных моих женщин. Но готовые, жаждущие руки принесли кувшины с горячей водой, положили грелки в маленькие кровати, которые чисты, хоть и малы, и принесли подносы с едой, и теперь, спустя два дня, обе медсестры выглядят немного менее зелеными и черными под глазами. И как же мы рады и благодарны, что они вернулись. Еще двое в отъезде, и еще одна, вероятно, скоро отправится, и она не менее стремится туда, услышав рассказы других. Майор Мерфи говорит, что опыт, конечно, очень замечательный, но жестокий. Он имеет в виду жестокий для бригад. Но английские мужчины и женщины делают это месяцами и месяцами. Это было очень большое наступление, через которое прошли эти две бригады. Для меня чудо, что люди могут это выдержать.

30 октября 1917 г.

Дорогие папа и мама:

Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз писала что-то большее, чем просто короткие рукописные заметки. Я обнаружила, что мое последнее письмо датировано 14-м числом. С тех пор мы довольно много работали. У нас было очень мало передышек в течение примерно шести недель. Наше число пациентов все это время держалось выше тысячи, что означает для нас очень мало времени для отдыха.

Думаю, я расскажу вам о сегодняшнем дне, который был довольно типичным. Было ярко и солнечно, когда я пошла в столовую на завтрак. Могу сказать, что жизнь в таких условиях — хорошая подготовка к арктической экспедиции. Я сплю каждую ночь в шерстяных чулках и вязаных носках, шерстяной пижаме, том прекрасном светло-голубом свитере, который мама связала для меня, в моем спальном мешке Jaeger, у которого два слоя сверху и один снизу, а поверх всего этого три слоя одеяла, и в довершение всего — мой тяжелый халат. Все это на мне, на той самой «грелке», которой я всегда была. Что ж, после теплой ночи во всем этом, с грелкой внутри, вставать в совершенно неотапливаемую комнату — не самое приятное занятие в мире. Вода из моей грелки становится вполне комфортной водой для умывания (для всего того умывания, которое я тогда делаю). Но несколько энергичных упражнений для рук разгоняют кровь достаточно, чтобы я чувствовала себя вполне комфортно к тому времени, как надену все свои шерстяные вещи. В столовой есть две хорошие маленькие угольные печки, которые делают это место очень уютным. Во всех наших спальных бараках есть большая угольная печка, но тепло от печки в моем бараке не доходит до моей крайней комнаты. Надеюсь приобрести какую-нибудь керосиновую печку, которая немного нагреет помещение. У меня сейчас есть маленькая одноконфорочная керосиновая лампа, на которой я могу нагреть небольшой чайник с водой, но она ничего не дает в плане отопления.

К тому времени, как мы закончили завтрак (хлеб с маслом, кофе, яичница-болтунья и мармелад сегодня утром), полил дождь, поэтому мы все побежали за своими плащами и шляпами, а затем мы шестеро — мисс Тейлор, я и два дневных и два ночных супервайзера — пошли в мой кабинет на трибуне. Там денщик уже растопил мою крошечную печку, и приятное тепло начало ощущаться. Требуется около получаса или больше, чтобы прочитать о поступлениях, выписках, операциях, состоянии всех «тяжелораненых» и «критически раненых», и услышать, что, по-видимому, не хватило одеял для отправляемого конвоя, многие из которых были на носилках, что есть трудности с углем для некоторых палаток по ночам, о хорошей работе той или иной медсестры, когда у такого-то было такое ужасное кровотечение, и что прибывающий конвой только что разгружается, по-видимому, очень тяжелораненые, но отчета о них пока нет. Затем дневные супервайзеры уходят на свои участки, чтобы проверить новые поступления, посмотреть, есть ли у старших медсестер все необходимое, сказать этой старшей медсестре отправить одну из своих помощниц, у которой такие сильные обморожения на руках, что она не может делать хирургические перевязки, которые делала, отчитаться перед старшей медсестрой на одном из терапевтических участков, где ей не придется делать так много «мокрых» дел, и т. д. В девять капитан Рейни, исполняющий обязанности главы хирургического отделения, приходит за письменным отчетом, который ночной хирургический супервайзер составила для него по самым важным случаям. Затем приходит майор Фишел спросить о больных медсестрах. Мы сказали одной медсестре, которая сообщила о боли в горле, быть здесь в девять, и она была, ее осмотрели и дали советы. Мы слышали о другой медсестре, которая потеряла голос, поэтому за ней послали. Мисс Тейлор подготовила свои цифры о количестве медсестер на дежурстве, количестве вчерашних операций и т. д., отнесла это и наш большой ночной отчет в кабинет главного врача, а затем вернулась, чтобы проверить свой список новых тяжело- и критически раненых, семьям всех которых она должна написать личное письмо. Однажды она написала целых 25 таких писем. Вчера она была на «последних часах», так что у нее накопилось несколько писем, которые нужно добавить в список. Официальная телеграмма отправляется всем семьям, но одна из постоянных обязанностей этого офиса — вести всю личную переписку с семьями. Мисс Тейлор научилась пользоваться пишущей машинкой с тех пор, как приехала сюда, и может печатать на ней очень быстро. Она не любит, чтобы эти письма писала маленькая секретарша, так как часто передает сообщения от ребят их семьям и любит делать все сама. Я начинаю с написания своей обычной армейской формы о медсестрах, свободных от дежурства. Затем я составила несколько официальных сообщений полковнику о необходимости раковины в столовой медсестер, необходимости специального нового барака для гостиной для моих 104 женщин. Сейчас у нас есть только 12 футов в конце столовой, что совершенно недостаточно. Во всех других госпиталях в этой округе есть специальные гостиные, и я буду продолжать «доставать» Королевских инженеров, пока они не дадут нам одну.

В 9:30 медсестры и медсестры-добровольцы начинают приходить с участков за припасами Красного Креста, которые распределяются через этот офис и небольшую кладовую, которая у нас по соседству. Пижамы, носки, варежки, старое белье для носовых платков для пациентов, клеенка, мешочки для ценностей, писчая бумага, иглы и пластинки для граммофона, бритвы, мыло для бритья, табак, журналы учета, журналы, одеколон для растирания спин, жевательная резинка, подставки для спины, пазлы, карты, шашки, трубки, вилки для тостов, полироль для металла, доски, сладости, банки для ирригатора и т. д. Всеми этими вещами фактически распоряжаемся мы, не все время, но некоторые в одно время, а некоторые в другое. Британский Красный Крест присылает нам эти припасы по нашей заявке каждую неделю. Сегодня утром нам было почти нечего выдавать, так как наши припасы на эту неделю не пришли. Мы работаем как магазин только с 9:30 до 10:30, но сегодня утром было много других вещей, кроме припасов, по поводу которых разные медсестры хотели со мной поговорить. Одна медсестра-доброволец хотела поговорить со мной об особом отпуске в Англию, потому что ее тетя умирает. Другая медсестра-доброволец, которая знает лучше и должна была доложить в 9 утра, пришла рассказать нам об еще одном плохом нарыве на руке, и ее пришлось отправить в операционную, и капитан Рейни осмотрел ее. Несколько человек хотели знать, могут ли они пойти на специальный концерт, который будет дан в соседнем лагере сегодня вечером. Общее приглашение для всех пришло, но не было вывешено, иначе им не нужно было бы просить разрешения. Затем пришло время почты, которая была огромной сегодня утром, и ее всегда нужно сортировать в этом офисе, потому что никто другой не знает, что делать с рядом писем каждый день, которые требуют особого внимания. Это, конечно, только почта медсестер. Мы все еще получаем много почты для английских сестер, которые были здесь до нас. Мы часто получаем много писем, предназначенных для других американских подразделений. У меня есть списки медсестер всех подразделений, которые работают с Британскими экспедиционными силами, и я могу легко переслать заблудшие письма. У нас есть медсестры в полевых госпиталях и некоторые в инфекционном госпитале, и мы должны следить за их пересылкой. Почта сегодня утром заняла много времени. Как только она отсортирована, ее отправляют в столовую, где медсестры получат ее во время обеда. Свои собственные шесть или семь личных писем я не могла просмотреть до часа дня.

Припасы Красного Креста прибыли около 11:50, и их нужно было убрать. Мисс Тейлор спустилась на участки, чтобы встретиться с супервайзерами, посмотреть, как нам нужно укомплектовать операционную на вторую половину дня и т. д. Симона, маленькая секретарша, все утро помогала с припасами, письмами и т. д., и мы очень быстро все убрали. Затем сержант из офиса главного врача пришел спросить о пропавшей посылке с «панталонами», которая должна была прибыть из Лондона. Он нашел ее и тоже свалил в моем кабинете. Поскольку в ней были некоторые инструменты, которые мне были нужны прямо сейчас, я хотела распаковать ее здесь. Затем пришел Фил, чтобы поделиться с нами почтой, но я сказала ему, что он должен прийти позже, так как как раз пришло время главному врачу прийти на утреннее интервью, поэтому, как только он и Рут К., которая тоже заглянула, чтобы рассказать мне о своей замечательной почте на день рождения, ушли, пришел майор Мерфи. Было несколько вопросов, которые нужно было обсудить с ним, например, возможная перестановка койки или двух из нескольких переполненных палаток, вопрос о нехватке одеял, небольшое недопонимание, которое возникло у наших американских ребят с британскими сотрудниками ИМКА, по поводу чего последние приходили ко мне вчера днем. Когда майор ушел, мне нужно было заняться некоторыми объявлениями для медсестер, которые я хотела, чтобы они прочитали за обедом. Мисс Тейлор вернулась, Симона ушла на обед, а мы посидели минутку-другую, посмотрели заголовки двухстраничной «Дейли Мейл» и парижского «Нью-Йорк Геральд» и почитали наши письма из дома.

В час дня мы пошли под проливным дождем на обед. У нас были печеные бобы, холодная солонина, которая является консервированной говядиной и совсем неплоха, салат из латука, чай, хлеб с маслом, сыр и тушеный чернослив. Мисс Тейлор должна была быть свободна с 1:30 до 4:30, чтобы сходить в город по делам, поэтому я вернулась в кабинет и начала заниматься счетами, выпиской чеков и т. д. У них должен был быть большой день в операционной, но все шло гладко. Следующие два часа я непрерывно работала за своим столом, подтверждая получение припасов, занимаясь счетами и написанием деловых писем. Симона делала для нас всякие рутинные дела на своей пишущей машинке. Она очень полезна и экономит много шагов, а также много минут. Мы с мисс Тейлор стараемся быть очень пунктуальными в отношении ухода с дежурства в эти дни. Она следила за мной очень строго, и единственный способ заставить ее замолчать — это делать так, как она говорит, поэтому я ухожу каждый день, чередуясь с ней.

1 ноября 1917 г.

Мне пришлось прервать свой рассказ о позавчерашнем дне, прежде чем я закончила день. В пять часов я поехала под дождем на «Форде» с одной из медсестер, которая мне очень нравится, чтобы привезти почту и вещи нашим изолированным медсестрам в инфекционном госпитале вверх по дороге. (Они — носители дифтерии, трое из них.) По дороге мы встретили санитарный конвой, доставлявший раненых. Их должно было быть больше сотни из длинной вереницы машин. И мимо них, маршируя, проходили роты мужчин, идущих по грязи и сырости, и, конечно, думающих о том, что именно так многие, многие из них будут возвращаться, как те изувеченные существа, что были в машинах. К этим зрелищам невозможно привыкнуть. У меня перехватывает дыхание каждый раз, когда я вижу, как мужчины уходят на фронт. Мы всегда можем сказать, когда они идут на фронт, потому что поверх всего, что они несут на спинах, у них маленький белый мешочек — содержащий ограниченный рацион.

После того как мы оставили наши вещи в № 25, мы поехали в город, выполнили поручения, оставили граммофон в ремонт для одного из отделений, а затем зашли в собор на вечернюю службу в 6 часов. Это самое чудесное, ибо горят лишь несколько тусклых огней, и призрачные арки, несколько сотен коленопреклоненных черных фигур, чистый теноровый голос священника, который поет большую часть службы, сотни ответов — все это делает все похожим на что-то нереальное, пока не осознаешь, что нереальная часть в том, что это кажется нам таким странным и необычным, ведь такие службы, как эта, проходят в этом соборе с тех пор, как Америка была открыта! Многие из нас часто ходят туда на шестичасовые службы, единственная проблема в том, что через несколько минут замерзаешь до костей. Выйдя из собора, мы бродили по маленьким узким мокрым улочкам, заглядывая в окна, цокая по мостовой нашими подбитыми гвоздями сапогами, так что мы звучим как солдаты (но наши ноги сухие, хотя улицы очень мокрые). Затем был хороший ужин из горячего густого супа, стейка, хрустящего жареного картофеля и салата, а затем обратно в лагерь, как раз вовремя, чтобы услышать вечерний отчет и увидеть ночных супервайзеров, прежде чем они заступили на дежурство. В тот вечер я писала в кабинете.

Сегодня 1 ноября, день рождения Фила. Могу себе представить, как вы все думаете о нем. Я собираюсь сегодня днем где-нибудь погулять с ним и сделать все, что он захочет. Вчера я почти не могла с ним поговорить, я была так занята весь день. В 5:30 я пошла с ним на три четверти часа послушать лекцию в палатке ИМКА. Ее читал тот замечательный доктор Келман — эдинбургский пресвитерианский священник, который выступал в США. Он говорил на тему «Почему Америка участвует в войне» — говорил совершенно замечательно — британцам накануне вечером, когда я была в городе, а Фил не смог пойти, потому что хотел присутствовать на медицинском собрании здесь. Но сегодня вечером мы поужинаем в городе.

Море любви,

Джулия.

2 ноября 1917 г.

Дорогая мама:

Вы все так хорошо пишете — я не могу вас достаточно отблагодарить, и если бы только было больше свободных часов, я бы написала всем, но просто не могу.

Наш госпиталь снова почти заполнен до предела, и такие тяжелораненые — ампутации, две или три из них каждый день из шестнадцати или семнадцати операций каждый день. Позавчера у них был человек на операционном столе, прежде чем они решили, какую из его ног лучше ампутировать! Какую цену платят за новый мир — но она не слишком велика, чтобы сделать новый мир, свободу, мир, братство и демократию чем-то значащими. И как мала наша доля в этой цене, и как бы мы дали больше, если бы могли. Хотела бы я, чтобы Э. не думала, что все, что мы делаем, достойно восхищения — это не так — мы делаем так мало. Мы любим быть здесь и ни за что на свете не оставили бы свою работу. Я пишу в постели; уже очень поздно, но мне еще не хочется спать. Здесь очень комфортно в моей маленькой кровати с хорошим светильником, висящим рядом. Свет — такое утешение. Я купила керосиновую печку, чтобы попытаться обогреть эту комнату. Думаю, это сделает все более комфортным.

Пожалуйста, скажи Б., что музыка, которую она мне прислала, просто класс — пьеса Крейслера прекрасна. Я пока не могу хорошо играть двойные ноты, но после немного попрактикуюсь. Это потрясающая вещь, которая остается в памяти. Одна из наших медсестер имела успех на концерте для рядовых, спев «Over There», которая была новой для всех нас здесь. Мы хотели бы получить все патриотические новинки, которые вы можете прислать, такие как «Goodby Broadway, Hello France» — у нас этого еще нет. Скажи Б., что я люблю новости колледжа и хочу знать все, что она делает.

Теперь, думаю, мне лучше немного поспать. Я так приятно поболтала с вами. Храни вас Бог, мои дорогие.

Джулия.

16 ноября 1917 г.

Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз писала обычное письмо. Это не потому, что мы были ужасно заняты, так как за последние десять дней наше число пациентов немного уменьшилось, и дела перестали быть такими напряженными, как с первого октября. Иногда, однако, мне трудно писать, и я откладываю это, думая, что на следующий день буду чувствовать больше желания сделать это. Обычно я люблю писать. В последние несколько дней, однако, мы были очень заняты, так как 13-го числа в полдень мы получили известие, что наши долгожданные 31 медсестра прибудут в тот же день после обеда. Капитан Джонстон и я поехали встречать их, оставив людей здесь суетиться, пытаясь достать достаточно еды, чтобы накормить всех этих дополнительных людей, и разработать планы, которые мы составили давно, о том, как мы разместим их, пока не уедут медсестры-добровольцы.

На следующий день большинство медсестер-добровольцев были переведены в разные госпитали в этой округе, и сегодня мы начинаем обустраиваться. Детали записей, которые необходимы как для уезжающих, так и для вновь прибывших, были очень многочисленными и сложными, но мы с мисс Тейлор и маленькой стенографисткой довольно быстро справились с делами. У меня еще много платежных ведомостей, ваучеров на командировочные расходы, распределений выплат и списков, с которыми нужно разобраться, но самые срочные и важные уже закончены.

Мы распределили всех новых дам по отделениям, и они кажутся очень заинтересованными, взволнованными и рады быть здесь. Поскольку прошло почти три месяца с тех пор, как они покинули Сент-Луис, они очень рады прибыть куда-то и начать работать. Бедняжки, им предстоит пройти через ту адаптацию, через которую прошли все мы. Они никогда не привыкнут к некоторым вещам, таким как ужасные раны, поразительная жизнерадостность мужчин и вид войск, марширующих на фронт.

Снаружи сейчас стоит настоящий шум, так как новые рядовые, прибывшие сегодня с офицерами, празднуют с парой барабанов. Я была так занята весь день, что у меня не было возможности увидеть новых офицеров, но я видела доктора Томаса на полсекунды. Так что Э. может знать, что ее посылка, несомненно, скоро будет доставлена.

Одна из моих девочек только что была здесь. Некоторое время назад она получила телеграмму о том, что ее отец, вероятно, не выживет, что она не может не интерпретировать как то, что он умер, так как не думает, что ее семья прислала бы телеграмму иначе. Она ночная медсестра и, конечно, продолжает свою работу сегодня вечером. Она первая из нашей группы, кого постигло большое горе. Конечно, мы все знаем, что они должны прийти, но когда они приходят, мы чувствуем себя так далеко.

На этой неделе я произнесла много речей. Только что у меня был долгий разговор со всеми моими американскими медсестрами; затем, конечно, мне пришлось провести прощальную беседу с медсестрами-добровольцами; а затем всем бедным новым медсестрам пришлось выслушать меня — не правила и инструкции, ибо они могут прочитать их на доске объявлений, а немного о том, что мы все чувствуем спустя шесть месяцев, и о некоторых процессах, через которые мы прошли, и через которые они почти наверняка тоже должны будут пройти. Очень любопытно с группой людей, таких как у меня здесь, как они загораются и трогаются, когда им объясняют их самих. Для меня величайшее удовольствие пытаться заставить их увидеть себя и то, что они делают, в широком смысле. Я пытаюсь вписать ежедневные испытания, депрессии и трудности, и то, как они их воспринимают, в их правильное место в их чувстве патриотизма. Я рассказываю им, что они чувствовали, когда были на замечательной службе в соборе дома, и в местах, где играли оркестры и развевались флаги, как в Лондоне, и в таких местах, а затем я пытаюсь показать им, как их ежедневная работа может быть частью таких чувств. И когда я рассказала им об изменениях, которые произошли с большинством из нас за шесть месяцев, что мы здесь, я так удивила их. Я сказала им, что мы приехали, радуясь возможности заплатить ту часть цены, которая была удобной. Мы были вполне готовы отслужить, скажем, шесть месяцев, отказаться от нашей большой зарплаты на время, оставаться до тех пор, пока наши будущие планы не будут нарушены, и до тех пор, пока наше здоровье не пострадает, и до тех пор, пока это действительно не будет ни для кого бременем. Но я видела, как перемены приходят ко всем нам, что от нас ожидается большая цена, чем та. Я сказала им, как горжусь тем, что вижу, как они все приходят к выводу, что никакая цена не будет слишком большой, чтобы заплатить за то, ради чего мы работаем. Я рассказала им о мире, который, как я знала, пришел к ним, потому что индивидуально они решили, что их будущие планы не имеют значения, их отложенные надежды не имеют важности, или их здоровье, до тех пор, пока их эффективность не нарушена, или их семьи, или их зарплаты, или вся их жизнь.

Перемены действительно произошли. Они стали весьма заметны. Я, конечно, ощутила их в себе и больше не чувствую беспокойства и сомнений. А вопросы о том, сколько времени это может продлиться и тому подобное, с которыми ко мне обращались многие в первые несколько месяцев, полностью прекратились. Около двух недель назад мне пришлось сообщить двум медсестрам, для которых я запрашивала увольнение через шесть месяцев, что в нем отказано. Одна должна была вернуться домой, чтобы выйти замуж, а другая — воссоединиться с мужем, за которого вышла замуж за час до нашего отъезда из Сент-Луиса. Обе отнеслись к этому просто великолепно, вели себя так, будто сами приняли бы такое решение; я была очень впечатлена. И таков дух всей нашей группы. Медсестры постоянно говорят: «Меня бы ни за что не заставили поехать домой сейчас, зная то, что я знаю теперь». О, они такие замечательные. Новая группа, кажется, очень удивлена, видя нас такими счастливыми. Они также, по-видимому, очень удивлены тем, что у нас все хорошо с едой и общими условиями. Мы все выглядим более крепкими, румяными и упитанными, чем они.

Я отправлю это вместе с письмом Фила, так как неизвестно, когда смогу продолжить. Мы рады получить книгу Жерара и «Избранный народ». Большое спасибо.

С огромной любовью,

Джулия.

25 ноября 1917 г.

23-го числа у нас состоялись первые военные похороны — нашего маленького сержанта, который умер от пневмонии. Это было очень впечатляюще. В два часа дня все, кто мог быть свободен от дежурства в палатах, собрались перед трибуной. Оттуда началась процессия: сначала группа сержантов, которые были почетными носильщиками гроба, затем все офицеры, потом американские рядовые, затем британские рядовые, а за ними около пятидесяти медсестер в синих плащах. Мы прошли парами до морга и выстроились вдоль дороги; затем необычный французский катафалк, управляемый человеком в треуголке, проехал через длинную вереницу друзей покойного. Его брат, маленький рядовой из канадской армии, в сопровождении одного из наших людей, шел сразу позади, а шестеро активных носильщиков, его лучших друзей, шли по бокам. Затем мы все примкнули к процессии и прошли милю по грязи до военного кладбища. Это просто большое поле, почти заполненное маленькими деревянными крестами, на каждом из которых написано имя солдата. Наш был первым американцем, похороненным там. Два священника ждали нас в своих облачениях: горячо любимый британский священнослужитель доктор Пейдж и наш новый молодой американец мистер Тейлор, который приехал на смену декану Дэвису. Это особое место было отведено для американцев.

Это прекрасное, тихое место за стеной старого французского кладбища. Вдалеке на западе виднелись синие-синие холмы, которые находятся на другой стороне Руана, а ближе — длинный двойной ряд голых черных тополей. А рядом были ряды и ряды других, кто отдал все и ушел раньше. Можно было почти почувствовать приветливое движение, когда мы хоронили нашего первого американца среди них. Небольшая группа французов собралась посмотреть, что привело столь большую процессию в место, где ежедневно проходят захоронения и где каждый день расстрельная команда отдает последний салют храбрым парням из наших госпиталей. Прекрасные слова службы обрели для них новый смысл. Затем салют расстрельной команды и «Отбой» в исполнении горниста. Пока офицеры и большинство медсестер уходили, его масонские «братья» во главе с нашим раввином провели свою символическую церемонию. Было много цветов, странных французских венков, которые были развешаны по всей внешней стороне катафалка, когда он покидал морг. Если бы только мать Эварта могла быть здесь, ее бы утешило чувство любви и уважения всех его друзей и вид этого тихого, прекрасного места, где он нашел свой покой.

Мы знаем, что обеим американским группам очень повезло, что до этого момента не было смертей. В естественном ходе событий они неизбежны, и того, что первая смерть случилась только через шесть месяцев после нашего отъезда из дома, ожидать не приходилось. У нас будут и другие, но о, если бы я только могла вернуть всех своих медсестер домой к их семьям! Конечно, это невозможно, некоторых придется отправить обратно из-за плохого здоровья; сейчас есть вопрос о легких одной из них, а некоторых нам придется оставить. Это страшная вещь — нести ответственность за сотню женщин так далеко от дома. Иногда все это кажется таким огромным, слишком тяжелым для меня — их здоровье, их счастье, их репутация и моральный облик, их общая безопасность и благополучие. Я стараюсь помнить, что ответственность лежит не только на мне. Есть сильные мужчины, которые помогают мне, но они занимаются только важными вопросами, касающимися их; а на мне лежит груз всех мелочей.

Все наши недавно поступившие пациенты были в огромном восторге и возбуждении от успехов, достигнутых в направлении Камбре. Было замечательно видеть их энтузиазм. Мы были довольно заняты, заботясь об этих беднягах: пару дней назад провели 71 операцию за 48 часов. Снова шел дождь, и всю прошлую ночь и сегодняшнее утро был такой ветер и ливень, но сегодня днем небо прекрасно прояснилось, и стало очень холодно.

Несколько дней назад произошел интересный маленький случай. Раздался стук в дверь моего кабинета. Когда я открыла ее, там стоял пациент в своем неуклюжем синем костюме, опираясь на стену. «Не подскажете, где я могу найти старшую медсестру?» — спросил он. «Да, прямо здесь, — ответила я. — Я старшая медсестра. Что я могу для вас сделать?» Он так шатался, что ему почти пришлось прислониться к стене. «Кто-то сказал мне, — произнес он, — что у вас есть скрипка. Я профессиональный скрипач и не прикасался к скрипке пять месяцев, а сегодня я больше не мог этого выносить, поэтому встал с постели, чтобы прийти и найти вас». Я заставила его войти и сесть. Как раз оказалось, что у меня в кабинете есть новая скрипка и смычок, купленные для нашего будущего оркестра. Скрипка была не настроена, но это не имело значения. Мужчина привел ее в порядок в мгновение ока, а затем начал играть, и как же он играл! Мы позволили ему забрать скрипку в свою палатку, а позже я отправила ему немного своих нот. Он страдал контузией, и весь вечер, а также следующие несколько дней, пока его не отправили в Англию, он играл для завороженной аудитории своих товарищей-пациентов. В наших палатах у нас много разной музыки, от граммофонов до оркестров из расчесок и папиросной бумаги. Парни в восторге от всего, что издает мелодию. Куча губных гармошек была бы огромным благословением.

Сегодня утром мы получили такое замечательное количество писем. Я получила 12, а Фил 9. У меня было четыре от мамы — от 29 октября, 1 ноября и 8 ноября, а дату последнего я забыла, так как она у Фила. Мы чудесно провели время, читая почту друг друга. Я не могла закончить до самого вечера, так как у меня было столько дел. Письма действительно так много значат. Я была так рада, что все они пришли сегодня утром, потому что очень холодно, и в полдень мы приняли 250 пациентов, но письма могут компенсировать почти все. Кто-то написал в единственном экземпляре журнала «Survey», который я видела с тех пор, как уехала из дома, что две вещи, которые принесли войскам больше всего пользы, — это письма и пение, и это верно и в отношении медсестер. Кстати о пении, не могли бы вы прислать мне несколько экземпляров нового сборника песен Армии и Флота — скажем, 2 или 3 дюжины, если они не слишком дорогие, или больше, если возможно? У меня 100 женщин, но, конечно, мы никогда не можем собраться все вместе в одно время. В выпуске «Survey» от 6 октября этот сборник упоминался как отличный. Я скоро отвечу на письма. Они были замечательными и полными интересных подробностей. Вы все такие очень, очень дорогие, что пишете так много, и ваши письма так много значат.

Завтра у Фила «комиссия», и он скоро узнает, что с ним будет.

С любовью, Джулия.

8 декабря 1917 г.

Дорогие папа и мама:

Интересно, дойдет ли это до вас до Рождества, если да, то шлю вам всю свою любовь. Просто ужасно, что нет возможности отправить подарки, но мы нашли так мало вещей, которые не облагались бы пошлиной и стоили бы тех хлопот, которые вам пришлось бы взять на себя, поэтому почти никто в подразделении не отправляет подарки. Я писала записки и письма, сколько могла, но не отправила и половины из своего списка, так как всю прошлую неделю чувствовала себя довольно плохо, а последние три дня пролежала в постели. Это просто воспаление или инфекция в трахее — не совсем бронхит, но довольно острое состояние, из-за которого я очень заболела. У меня был замечательный уход здесь, в моей собственной комнате, и люди просто балуют меня. Ингаляции с паром и бензоином помогли мне больше всего. Майор Фишел и лейтенант Праетц, специалист по горлу, осматривали меня каждый день, и я почти здорова, надеюсь завтра встать. Все началось с ужасной хрипоты, и проблема осталась ниже горла, а еще у меня был сильный насморк — но с ознобом и небольшой температурой; могло быть гораздо хуже, если бы у меня не было такого хорошего ухода. Было очень холодно и сыро, и у многих моих бедных детей были очень сильные простуды и кашель. Мне было ужасно неловко, что пришлось последовать их примеру. Мой кашель стал намного лучше, и сегодня я чувствую себя не такой больной, как вчера и раньше.

Рут так много делала для меня, заботилась обо мне, а также о многих других. Фил сейчас рядом со мной, читает. Пуховая куртка Э. пришлась как нельзя кстати, и я выглядела в ней очень нарядно, с моей сумкой Jaeger и темно-коричневым одеялом. Моя маленькая масляная печка сделала комнату вполне комфортной (для меня в постели); не такой уж комфортной для моих посетителей, так как пол довольно холодный. Вчера утром все замерзло намертво — я имею в виду пожарные ведра и т. д., но сегодня мягче, и мне вообще не нужна печка сегодня днем. Меня засыпали цветами, книгами и всякой всячиной, но я очень хочу встать.