«Форс Клавигера (Том 5)»

Торговец метлами ответил кратко, но откровенно: aussi госпожа синдик воскликнула сразу:

«Помилуй нас! — вы брат той служанки, о которой было столько шума, которая оказалась при смерти своего хозяина его женой, — и которой было оставлено все его состояние, — и которая сама умерла вскоре после этого?»

«Это именно так», — ответил Хансли сухо.

«Но — милосердие Небес!» — закричала госпожа синдик, — «вы наследуете пятьдесят тысяч крон по крайней мере, — и видите себя все еще бегающим по стране со своими метлами!»

«Почему нет?» — сказал Хансли; — «у меня еще нет этих денег; и я не собираюсь выпускать своего воробья в руке ради голубя на крыше».

«Голубя на крыше, в самом деле!» — сказала госпожа, — «почему, мы говорили об этом только сегодня утром — я и господин синдик; и он сказал, что дело совершенно верное, и деньги все достались брату».

«Ах, ну, верой моей, тем лучше», — сказал Хансли; — «но насчет того, о чем я зашел спросить, — должны ли у вас быть метлы через восемь дней или пятнадцать?»

«Ах, ба — вы и ваши метлы!» — закричала госпожа синдик; — «войдите, хотите? — я хочу посмотреть, как широко господин откроет свои глаза!»

«Но, мадам, я немного спешу сегодня; это долгий путь домой отсюда, а дни короткие».

«Длинные или короткие, войдите, всегда», — сказала госпожа повелительно — и Хансли ничего не оставалось, как подчиниться.

Она не повела его на кухню, а в столовую; послала свою служанку сказать господину, что Хансли здесь, — заказала бутылку вина — и заставила Хансли сесть, несмотря на его продолжающиеся протесты, что у него нет времени и что дни короткие. Но в мгновение ока господин был там, сел за стол тоже и выпил за здоровье и счастье Хансли; требуя от него в то же время объяснить, как это все произошло.

«Ах, ну, я скажу вам в двух словах — это недолго. Как только она была конфирмована, моя сестра пошла в мир искать работу. Она продвигалась с места на место и была очень ценима, кажется. Что касается нас дома, она занималась мало нами: только приходила навестить нас дважды, за все время; и, с тех пор как моя мать умерла, совсем нет. Я встречал ее в Берне, это правда; но она никогда не просила меня прийти и посмотреть, где она жила, — только велела мне поклониться жене и детям и сказала, что скоро придет, но она никогда не приходила. Это правда, она была недолго в Берне, но была много на службе в соседних замках и во французской Швейцарии, из того, что я слышу. У нее была занятая кровь и причудливая голова, которая никогда не могла оставаться долго на одном месте: но, при этом, хорошо вела себя и была верна доказательствам; и можно было доверить ей бесстрашно что угодно. Наконец пришло сообщение, что она вышла замуж за богатого старого джентльмена, который сделал это, чтобы наказать своих родственников, на которых он был очень сердит; но я не очень верил в это, ни много думал об этом. А потом, внезапно, я получил известие, что должен немедленно ехать к своей сестре, если хочу увидеть ее живой, и что она жила в деревне у Мора. Так что я отправился и добрался туда вовремя, чтобы увидеть, как она умирает; но не смог сказать многого ей. Как только ее похоронили, я вернулся так быстро, как мог. Я спешил домой, ибо с тех пор, как я впервые обзавелся домом, я никогда не терял так много времени по миру».

«Что это? — потерял так много времени, в самом деле!» — закричала госпожа синдик. «Ах, чепуха; — с вашими пятьюдесятью тысячами крон, вы собираетесь продолжать возить метлы по стране?»

«Но очень конечно, госпожа синдик», — сказал Хансли, — «я только наполовину доверяю этому делу; мне кажется невозможным, чтобы у меня было так много. В конце концов, они говорят, что это не может не получиться; но будь что будет, я буду продолжать жить своей собственной жизнью: так что если случится какая-нибудь заминка в деле, люди не смогут сказать обо мне: «Ах, он думал себя уже джентльменом, да? Теперь он рад вернуться к своей телеге!» Но если деньги действительно придут ко мне, я оставлю свои метлы, хотя не без сожаления; но это было бы все равно, тогда, заставило бы мир говорить и смеяться, если бы я продолжал; и я не хочу этого».

«Но это состояние в надежных руках, — оно не подвергается опасности?» — спросил господин синдик.

«Я думаю так», — сказал Хансли. «Я обещал немного денег человеку, если наследство действительно придет ко мне; тогда он рассердился и сказал: «Если это твое, ты получишь это; а если нет, деньги не достанут это: за расходы и налоги ты получишь счет в надлежащее время и месте». Тогда я увидел, что дело было хорошо помещено; и я могу подождать вполне достаточно, пока время не выйдет».

«Но, по правде», — сказала госпожа синдик, — «я не могу понять такого хладнокровия! Никогда не видели подобного в Израиле. Это заставило бы меня выпрыгнуть из своей кожи, если бы я была вашей женой».

«Вам лучше не делать этого», — сказал Хансли, — «по крайней мере, пока вы не нашли кого-то, способного поместить вас обратно в нее».

Это хладнокровие и то, что он продолжал заниматься своим делом, примирили многих людей с Хансли; которые были не менее очень завистливы к нему: некоторые, действительно, считали его дураком и хотели купить у него правопреемство, заявляя, что он ничего не получит из этого, кроме судебных процессов.

«Что бы вы хотели?» — сказал Хансли. «В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным. Будет время подумать об этом, если дело запутается».

Но дело не запуталось ни в чем подобном. Юридическое время истекло, он получил приглашение в Берн, когда все трудности были устранены.

Когда жена увидела, что он вернулся таким богатым, она сначала заплакала, а потом закричала.

Так что Гансли пришлось снова и снова спрашивать её, что с ней случилось и не стряслось ли чего.

«Ах, теперь, — сказала наконец жена (она так редко плакала, что ей было тем труднее остановиться, когда она начинала), — ах, теперь ты будешь презирать меня, потому что ты такой богатый, и подумаешь, что хотел бы иметь другую жену, не такую, как я. Я делала всё, что могла, до сего дня; но теперь я не более чем старая ветошь. Если бы я уже лежала в шести футах под землёй!»

После этого Гансли сел в своё кресло и сказал:

«Жена, слушай. Вот уже почти тридцать лет, как мы ведём хозяйство; и ты знаешь, что хотел один, того же хотел и другой. Я ни разу не ударил тебя, а дурные слова, которые мы могли сказать друг другу, легко пересчитать. Что ж, жена, говорю тебе: не начинай теперь дурить и не делай ничего, кроме того, что делала всегда. Всё между нами должно остаться по-старому. Это наследство досталось не от меня и не от тебя, а от благого Бога — нам двоим и нашим детям. А теперь я советую тебе, и считай это столь же верным, как если бы это было написано в Библии: если ты хоть раз ещё заговоришь об этом со мной, со слезами или без, я отхожу тебя новой верёвкой так, что твой крик будет слышен отсюда до самого Боденского озера. Смотри, что сказано: теперь делай, как знаешь».

Это была решительная речь; куда более решительная, чем дипломатические ноты между Пруссией и Австрией. Жена поняла, в каком она положении, и не стала продолжать свою песню. Всё между ними осталось по-прежнему. Прежде чем оставить свои мётлы, Гансли приложил к ним руку и подарил по дюжине всем своим клиентам, разнеся их каждому лично. С тех пор он не раз повторял, почти всегда со слезами на глазах, что это был день, который он никогда не забудет, и что он никогда бы не поверил, что люди так его любят.

Обрабатывая собственную землю, он сохранил свою активность и простоту, молился и трудился, как и всегда, но он знал разницу между фермером и продавцом мётел и отдавал должное своему новому положению так же, как и старому. Он уже хорошо знал, что подобает в доме фермера, и теперь делал для других то, за что был благодарен, когда делали для него.

Благой Бог даровал им обоим увидеть своих зятьёв счастливыми со своими жёнами, а невесток — полными уважения и нежности к своим мужьям; и если бы они были живы по сей день, они увидели бы, какие глубокие корни пустила их семья на родной земле, потому что она осталась верна жизненным началам домашнего очага: любви к труду и религии — фундаменту, который невозможно разрушить, который не сдвинуть ни насмешливой судьбе, ни переменчивым ветрам».

У меня нет времени в этом месяце обсуждать какие-либо спорные вопросы в этой истории, хотя я перевёл её, чтобы мы могли вместе подумать о них, когда представится случай. А пока заметьте, что основные вопросы таковы:

I. (Уже предложено на стр. 59 моего письма за март 1874 года.) Каковы относительные достоинства и радости привязанности в простой и в благородной любви? Насколько, по-вашему, отношения, существующие между Гансли и его женой, могут сравниться по благородству и наслаждению с отношением сэра Филипа Сидни к жене своего соседа; или отношения между Гансли и его сестрой, заканчивающиеся кратким «не мог многого ей сказать», сравнимы с отношениями между Сидни и его сестрой, завершившимися завершением Псалтири брата неразличимо совершенной песнью сестры?

II. Если есть какая-то разница, и вы считаете, что благородные сердца в чём-то выигрывают, — насколько, по-вашему, неизбежно это разделение между благородными и простыми? Предположим, сэр Филип, например, среди многих своих талантов, был также обучен искусству изготовления мётел (в чём, я не сомневаюсь, его сестра знала толк), — и таким образом у изготовителей мётел его времени осталось бы время для сочинения сонетов? Или чтения чего-то большего, чем «глава» по воскресеньям? Могло бы такое — не «разделение», а «сопоставление» — труда улучшить жизнь обоих?

III. Или нам лучше довольствоваться очевидным законом природы, согласно которому на интеллектуальных небесах должны быть божественные Астрофели, а на берегах внизу — мирные земные светлячки; или даже — согласно евангельской теории человеческой природы — черви без всякого свечения? И будем ли мы довольны тем, что дети наших изготовителей мётел в лучшем случае растут как ивы у ручья — или, в самой простой и бесчисленной толпе, как камыш на болоте; пока у них есть здоровая сердцевина и достаточная сила, чтобы на них можно было уверенно сидеть на стульях с тростниковыми сиденьями; в то время как дети их господ и повелителей растут как розы на горе Саронской и не трудящиеся лилии в долинах Ливанских?

IV. И даже если мы признаем, что жизни в Пенсхерсте и у лесов Мури, хотя их и следует держать раздельно, всё же, каждая по-своему, хороши, насколько благополучие каждой из них зависит лишь, как говорит нам наш преподобный романист, от «труда» (с копьём или ивовым прутом) и «религии», или насколько от особых обстоятельств и ландшафта Кента и кантона Берн — в то время как в других частях Англии и Швейцарии, менее благоприятных, служение мистера Септимуса Хансарда и мистера Феликса Неффа всегда будет требоваться для смягчения более глубоких человеческих страданий — размышление о которых должно сделать наших милых английских дам довольными, пока они нянчат своих кошек?

Оставляя первые два из этих вопросов на усмотрение читателя, я отвечу за него на последние два: крайности человеческой деградации обусловлены не естественными причинами, а привычным паразитированием роскоши богатых на труде бедных; и они лишь поощряются и усугубляются местными усилиями религиозной благотворительности. Духовенство не может ни отпустить грехи богатым за деньги, ни освободить их от обязанностей за любовь. Их дело — не услаждать своим святым и далёким примером мягкие моменты нянчанья кошек, а сурово запрещать нянчанье кошек, пока не останется ни одного невынянченного ребёнка. И если бы эта истинная церковная дисциплина соблюдалась, и большая часть менее святых священнослужителей и «не-Феликсов» Неффов, которые ныне обедают с богатыми и проповедуют бедным, привыкли бы, напротив, обедать с бедными и проповедовать богатым; хотя страсти и силы различных сословий всё равно оставались бы там, где их поместило провидение Небес — и полезный тростник и бесполезная роза всё так же окаймляли бы зимние воды и украшали бы майское солнце своим цветением, — для каждого их счастливое бытие исполнялось бы в мире в саду мира; и сияние, если не бессмертной, то по крайней мере священно завещанной жизни и бесконечно лелеемой памяти пребывало бы даже в его погребальных покоях.

[205]

[Contents] ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

I. — Я публикую следующие юридические документы — первые статьи, на которые мне приходится тратить деньги Святого Георгия, — в неизменном виде: не осмеливаясь даже на святотатство пунктуации. Меморандум составлен одним из наших ведущих адвокатов на основе моего наброска того, что я хотел. Пункты, которые могут потребовать некоторой модификации, упомянуты в моих добавленных примечаниях; и теперь я приглашаю подписчиков Фонда к дальнейшей критике или предложениям.

“2, Bond Court, Walbrook, London, E.C.,

“June 15th, 1875.

«Компания Святого Георгия.

«Дорогой сэр, — согласно обещанию в письме нашего мистера Тарранта от 11-го числа, мы теперь просим прислать вам то, что мистер Уильям Барбер, прочитав ваш набросок, одобрил в качестве письменных фундаментальных законов Компании, — хотя мы будем вполне готовы обнаружить, что некоторые изменения в нём всё ещё необходимы, чтобы правильно выразить ваши взгляды.

«Мы, «Дорогой сэр, «Искренне ваши, «Таррант и Макрелл.

«Профессору Рёскину, Колледж Корпус-Кристи, Оксфорд».

[206]

[Contents] МЕМОРАНДУМ И УСТАВ КОМПАНИИ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ.

Компания создана с целью определения и внедрения на практике здоровых законов сельскохозяйственной жизни и экономики, а также обучения сельскохозяйственного рабочего науке, искусству и литературе хорошего ведения хозяйства. (a) С этой целью предлагается приобретать путём дарения, покупки или иным образом участки или массивы земли в различных частях страны, которые будут приведены в состояние возделывания, или оставлены невозделанными, или превращены в пустоши или общинные земли и использованы для таких целей, которые, с учётом характера почвы и других окружающих обстоятельств, в каждом случае будут сочтены наиболее общеполезными.

Члены Компании именуются Компаньонами Компании Святого Георгия. (b) Любое лицо может стать Компаньоном, внеся не менее £ в денежные средства Компании или сделав дар Компании в виде земли стоимостью не менее £ (c) и внеся своё имя в Список Компаньонов с должной торжественностью.

Имя каждого Компаньона вносится в Список Компаньонов либо им самим в присутствии двух свидетелей совершеннолетия, которые заверяют такую запись, либо, если Компаньон того пожелает, Мастером Компании с соблюдением тех же формальностей. Список Компаньонов должен храниться в надёжном месте в стенах Колледжа Корпус-Кристи в Оксфорде или в ином безопасном и удобном месте, которое Компаньоны будут время от времени указывать.

Каждый Компаньон в силу внесения своего имени в Список считается связавшим себя торжественным обетом и обещанием, столь же строгим, как если бы оно было ратифицировано клятвой, быть верным и лояльным Компании и в меру своих сил и возможностей, насколько это в его власти, содействовать и продвигать её цели и интересы, а также добросовестно соблюдать и подчиняться её уставам и правилам, но при этом так, чтобы он не был обязан каким-либо образом преследовать, беспокоить, причинять вред или неудобства своему ближнему.

Главным среди Компаньонов Компании является её Мастер, который, пока он занимает должность, обладает полной и абсолютной властью по своей воле и желанию принимать и отменять законы и подзаконные акты (d) и во всех отношениях управлять, регулировать, распоряжаться и направлять дела Компании, а также получать, применять и администрировать средства и взносы для содействия её целям, покупать, приобретать, возделывать, управлять, сдавать в аренду, продавать или иным образом распоряжаться поместьями и имуществом Компании и в целом направлять и контролировать её операции.

Мастер избирается и может время от времени и в любое время быть смещён голосами большинства Компаньонов, собравшихся на Общем собрании, но, за исключением случаев его отставки или смещения, занимает должность пожизненно. Первым Мастером Компании является Джон Рёскин, который, однако (при условии переизбрания), занимает должность только до первого Общего собрания Компаньонов.

Мастер представляет каждому Компаньону и имеет право, если сочтёт нужным, напечатать для публичного распространения ежегодный отчёт и отчёт об операциях и финансовом положении Компании.

Ни Мастер, ни другой Компаньон Компании не должен прямо или косвенно получать какую-либо плату, прибыль, вознаграждение или преимущество whatsoever из, посредством или с помощью своей должности или положения в качестве члена Компании.

Практический надзор и управление поместьями и имуществом Компании, при условии руководства и контроля со стороны Мастера, поручаются и осуществляются земельными агентами, арендаторами и рабочими, которые именуются Ретэйнерами Компании.

Имя каждого Ретэйнера, состоящего на постоянной службе в Компании, вносится в Реестр, именуемый Списком Ретэйнеров, который хранится в том же месте, что и Список Компаньонов. Такая запись делается либо самим Ретэйнером в присутствии одного свидетеля совершеннолетия, который заверяет запись, либо, если Ретэйнер того пожелает, Мастером с соблюдением тех же формальностей.

Никакая денежная ответственность не возлагается на Ретэйнера Компании в силу его положения, но каждый Ретэйнер в силу внесения своего имени в Список считается связавшим себя торжественным обетом и обещанием, столь же строгим, как если бы оно было ратифицировано клятвой, быть верным и лояльным Компании и добросовестно соблюдать и подчиняться её уставам и правилам, а также приказам и командам должностных лиц Компании, которые могут быть поставлены над ним.

Каждый земельный агент и рабочий, являющийся Ретэйнером Компании, получает фиксированную заработную плату за свои услуги и не должен посредством чаевых, комиссионных или любыми другими средствами, прямо или косвенно, получать или приобретать какую-либо плату, прибыль, вознаграждение или преимущества, кроме такой фиксированной заработной платы, из или посредством своей должности или положения в качестве Ретэйнера Компании.

Арендная плата и прибыль, получаемые от поместий и имущества Компании, направляются в первую очередь на развитие земли (e) и физическое, интеллектуальное, моральное, социальное и религиозное улучшение проживающих на ней лиц таким образом, как Мастер будет время от времени указывать или одобрять, а излишки арендной платы и прибыли, если таковые имеются, направляются на уменьшение суммы, выплачиваемой арендаторами, пропорционально их мастерству и трудолюбию, либо путём постепенного снижения арендной платы к концу срока аренды, либо иным способом, который будет сочтён наилучшим, но ни в коем случае Компаньоны не должны лично извлекать какую-либо арендную плату или прибыль из имущества Компании.

Вся земля и наследственное имущество, принадлежащие Компании, передаются и закрепляются за любыми двумя или более Компаньонами, которых Мастер может время от времени выбирать на должность Доверительных управляющих Компании, и должны рассматриваться ими в соответствии с указаниями Мастера. (f)

Имущество Компании принадлежит Компаньонам в долях и пропорциях, в которых они соответственно внесли вклад или по праву наследования или приращения стали иметь на него право.

Каждый Компаньон имеет право в письменной форме за своей подписью при жизни или по завещанию или кодицилу назначить одно лицо своим преемником в Компании, и такое лицо после внесения своего имени в Список Компаньонов в соответствии с вышеуказанными формальностями становится Компаньоном Компании и получает право на долю своего правопредшественника в имуществе Компании. (g)

Каждый Компаньон имеет право в любое время сложить с себя полномочия, подав Мастеру Уведомление за своей подписью о своём желании и намерении сделать это.

Если какой-либо Компаньон сложит с себя полномочия или умрёт, не назначив преемника, или если лицо, назначенное таким образом, в течение календарных месяцев после даты получения Мастером уведомления о такой отставке или после даты такой смерти, в зависимости от обстоятельств, не внесёт своё имя в Список Компаньонов в соответствии с вышеуказанными формальностями, его доля в имуществе Компании немедленно подлежит конфискации и переходит к другим Компаньонам в долях и пропорциях, в которых они inter se имеют право на имущество Компании в данный момент. (h)

Компания может быть в любое время распущена голосами трёх четвёртых Компаньонов, собравшихся на Общем собрании, и в случае, если Компания будет таким образом распущена или распущена любыми другими средствами, не предусмотренными особо выше, имущество Компании, за вычетом долгов, обязательств и договорённостей, становится делимым между Компаньонами, имеющими на это право в данный момент, в долях и пропорциях, в которых они имеют на это право, однако так, чтобы все договоры аренды, соглашения об аренде и другие виды аренды, действующие в отношении имущества Компании, связывали лиц, между которыми имущество, включённое в них, становится делимым, и оставались действительными и эффективными во всех отношениях, как если бы Компания не была распущена.

Примечания к вышеуказанному Меморандуму.

(a) Это предложение должно быть изменено на: «такие науку, искусство и литературу, которые должным образом связаны с ведением хозяйства».

(b) В своём наброске я написал «Компаньоны Святого Георгия». Но поскольку существование Святого Георгия не может быть юридически доказано или принято, тавтологически юридическая фраза должна быть разрешена.

(c) Этот пункт не может оставаться. Приём в Компанию не должен быть покупным; также многие лица, способные оказать восторженную и мудрую помощь в качестве Компаньонов, могут быть не в состоянии внести деньги. Ничего не может требоваться в качестве условия вступления, кроме согласия Мастера и подписи, обещающей послушание законам.

(d) Этот пункт требует значительной доработки. Ибо, хотя Мастер должен быть полностью свободен в действиях в рамках Законов Компании, он не должен изменять или дополнять их без какого-либо способа консультации с Компаньонами. Даже основывая сейчас Общество, я не решаюсь писать для него конституцию, не пригласив помощи его существующих членов; и когда основные законы будут согласованы, они должны быть неотменяемыми без того же согласия членов, которое было бы необходимо для роспуска Общества в целом.

(e) Также к развитию и расширению операций Общества.

(f) Я не думаю, что Мастер должен иметь право выбирать Доверительных управляющих. Я был вынужден сделать это до того, как Общество существовало; но Доверительные управляющие должны проверять счета Мастера и иным образом действовать как сдерживающий фактор для него. Поэтому они не должны выбираться им.

(g) Спорный пункт, который у меня сейчас нет времени обсуждать.

(h) Частично следствие (g). Слово «конфискована» является морально, если не юридически, сомнительным. Никакая идея конфискации не должна быть связана с решительным отказом от передаваемого требования или со случайной невозможностью найти подходящего преемника.

Резервируя, таким образом, вышеуказанные пункты для будущей модификации, остальная часть Меморандума полностью выражает то, что кажется мне желательным для первой основы нашей конституции; и я буду рад услышать, присоединится ли ко мне кто-либо из нынешних подписчиков Фонда Святого Георгия на этих условиях.

II. — Я бы охотно напечатал письмо, из которого взяты следующие отрывки (с комментариями), как отдельный «Форс»; но, имея другие неотложные дела, должен довольствоваться тем, что оставлю его в более мелком шрифте. Более интересная его половина всё ещё прибережена на следующий месяц.

«Сколько долгих лет прошло с тех пор, как мои глаза впервые увидели спокойную милую сцену за мостом Уэйкфилд! Я был тогда лишь маленьким существом и никогда не отходил далеко от двери моей матери. Это был памятный день для меня, когда я проковылял целую милю от тенистой городской улицы, где мы жили, мимо странных окон, по незнакомым плитам, чтобы увидеть большую плотину и часовню на мосту. Встав на цыпочки, я мог едва видеть через парапет и смотреть вниз по течению.

«Это был мой первый взгляд на прекрасную зелёную Англию, и ему суждено было никогда не забыться. Серая старая часовня, сияющая вода внизу, далеко извивающиеся зелёные берега, усыпанные лютиками, покрытые рощами холмы Хит и Киркторп — всё, казалось, навсегда вошло в моё сердце.

«Тогда не было железной дороги, только дилижанс Донкастера, мчащийся по мосту с отважным звуком рожка; поля и фермы стояли там, где сейчас станция Киркгейт; там, где двадцать чёрных глоток литейного завода извергают пламя и сажу, были только земляничные поляны и цветущие грушевые сады, среди которых дрозды и чёрные дрозды кричали от радости.

«Часовня лежала в запустении в гнезде диких ив, и в ней жил мирный сапожник. Когда я смотрел на неё, герцог Ричард и король Эдуард становились для меня живыми реальностями; сухие кости Катехизиса Пиннока внезапно оживали. Это была настоящая старая часовня пятнадцатого века. Несколько лет спустя они выгнали сапожника, снесли старые камни, отреставрировали её и открыли для ритуального богослужения; но дешёвая каменная кладка снова рассыпалась, и теперь она выглядит такой же древней, как в былые дни. Только, как я помню, у неё была белая седина: дым литейного завода сделал её чёрной в наши дни.

«Некоторые из моих товарищей бывали в мире дальше меня. Они указывали на смутные очертания Хит-Холла, видимые сквозь редколиственные вязы, и рассказывали мне, как привидение старой леди —— всё ещё бродит там в штормовые ночи. Дальше был Киркторп, где видели, как заброшенные фигуры изгнанных испанских монахинь порхали вокруг своих могил на церковном кладбище.

«Там справа был увенчанный деревьями курган замка Сандал, который Кромвель снёс; сухой ров был полон первоцветов, говорили мне; те леса граничили с Крофтоном, знаменитым своими полями первоцветов; а в лесу Хит в марте можно было увидеть землю, белую от подснежников.

«Не думаю, что это пристрастие уроженца заставляет меня думать, что вряд ли можно найти более прекрасную внутреннюю пасторальную сцену, чем та, которую я созерцал с моста Уэйкфилд в первый раз, когда стоял там. На стороне часовни был мягкий зелёный английский пейзаж с лесами, шпилями и залами, и коричневыми парусами лодок, безмолвно движущихся среди цветущих берегов; на стороне города были живописная суета и жизнь; грохочущая плотина, широкая тихая вода за ней, большие тёмно-красные амбары с балконами и арками к воде, и высокие белые мельницы, перемалывающие свою бодрящую музыку.

«Но не было фигур хуже, чем честные, пыльные работники мельников и загорелые лодочники, приличные люди; в те дни в нашем тихом чистом городе не было открытой мерзости и грязных выражений. Я помню, как чисто выглядел тротуар там и в Донкастере. Оба города сейчас невероятно грязны. Я не могу смотреть на грязную, заплеванную мостовую в местах, где, как я помню, никогда не видел ничего хуже, чем большие круглые капли дождя, за которыми я наблюдал с радостным интересом.

«В те дни мы гордились чистотой, свежим воздухом и благородством Уэйкфилда. Лидс тогда считался довольно вульгарным, как фабричный город, а Брэдфорд был безвестным, грубым и диким; но Уэйкфилд гордился изысканной жизнью при умеренных средствах, и культурные люди с небольшим доходом любили селиться там.

«Рыночный день был для всех нас большим событием.

«Я хотел бы, чтобы вы видели красивых жён фермеров, выстроившихся вдоль церковных стен с корзинами абрикосов и сливочного сыра до того, как пришла реформа и они смели мою дорогую старую школу семнадцатого века, чтобы сделать уродливую бесплодную пустыню из рыночной площади. Вы могли бы увидеть также хорошеньких дочерей коттеджей с их пучками лаванды и корзинами фруктов или грудами первоцветов для вина и уксуса, которыми гордились хозяйки Уэйкфилда. В определённые дни они стояли, чтобы их наняли в качестве служанок, и ценились в округе как опрятные, чистые, скромно говорящие девушки.

«Я не знаю, куда они делись теперь, — полагаю, на фабрики. Во всяком случае, дамы Уэйкфилда кричат, что должны брать слуг из Лондона, Стаффорда и Уэльса. Так класс отделяется от класса.

«Тогда всё было иначе. Состоятельные дамы гордились тем, что делают покупки лично, и между горожанами и сельскими жителями возникали добрые чувства и знакомства. Мои друзья из Уэйкфилда в наши дни смеются над идеей похода на рынок. Они заказывают всё через кухарку и едва знают своих торговцев в лицо. Мы обычно получали вкусное масло по десять пенсов за фунт и такой творог и сливочный сыр, каких я теперь никогда не пробую. «Кухарка» приносит в основном посредственное масло почти по два шиллинга.

«Что касается жён фермеров, они не хотели бы, чтобы их видели с корзиной для масла. Они в основном отправляют молочные продукты по железной дороге людям, которых никогда не видят, и таким образом класс всё больше отделяется от класса с каждым днём, даже самими удобствами, которые предоставляют железные дороги. Я помню, что у горожан были простые увеселения и соседские обычаи, которые это поколение презирало бы. У нас было много приятных прогулок к фермам и залам, которые опоясывали старый город; и лодочные прогулки по Колдеру, и чаепития и танцы — в основном экспромтом — в лёгкой манере дней викария Примроуза.

«Но удовольствия теперь нужно искать дальше. Наша молодёжь ездит за развлечениями в Лондон или Париж. У людей, кажется, нет досуга, чтобы быть соседями или обустроиться в своих домах. Они все, кажется, ожидают сколотить кучу денег и стать вскоре намного важнее, и, наконец, жить в залах и виллах, и смотреть свысока на своих прежних друзей.

«Но мне жаль молодых людей. Они так быстро всё прожигают и через несколько лет им не остаётся на что надеяться или о чём мечтать. Они лучше одеты, чем мы, и у них больше талантов; но я не могу не думать, что мы, молодые, были счастливее в старые времена, хотя шиллингов было вдвое меньше, и у нас было всего два платья в год.

«Торговцы тоже были другими в старом Уэйкфилде.

«Они рассчитывали жить с нами всю жизнь; у них были высокие понятия о чести как у торговцев, и они и их клиенты уважали друг друга.

«Они гордились «носкостью» своих товаров. Если бы они подсунули хозяйкам кусок накрахмаленного ситца или дешёвой фланели, они слышали бы об этом ещё много лет.

«Теперь более богатые дамы ездят за покупками в Лидс или Манчестер; городские торговцы озлоблены и ревнивы. Они выставляют большие витрины из зеркального стекла и рассылают кричащие счета; но не знаешь, где достать кусок добротного ситца или плотного льна, хорошо спряденного и хорошо сотканного.

«Верните мне наши грязные старые лавки, где всё было подлинным, вместо этих стеклянных дворцов, где мы часто получаем булавки без острия, иглы без ушка и швейные нитки по шестьдесят ярдов на сотню — что я на днях действительно слышал, как один молодой квакер защищал как допустимую торговую практику».

III. — Я решаюсь напечатать следующие предложения из письма «бедной матери», чтобы мой ответ был более понятным. Хотел бы я сказать, полезным; но нехватка грамматики искусства с каждым днём ощущается всё больше:

«Мне довольно стыдно говорить вам, как он молод (ещё нет одиннадцати), опасаясь, что вы скажете, что я беспокоила вас попусту; но я искренне хотела узнать ваши взгляды на обучение мальчика какому-то определённому виду художественной работы, и мне всегда казалось, что такое обучение должно начинаться очень рано — [да, безусловно], — также есть причины, по которым мы должны рано решить, в каком направлении искать для него работу».

(Я никогда не посоветовал бы родителям искать работу в искусстве как средство содержания своих детей. Только когда естественная склонность совершенно неудержима, можно ожидать будущего величия и комфорта материальных обстоятельств. А когда она неудержима, перестаёт быть вопросом, должны ли мы её контролировать. Нам остаётся только направлять её.)

«Но я, кажется, боюсь результатов того, что позволю ему бездельничать до четырнадцати или пятнадцати лет — [самое мудрое], — а у бедной и занятой матери, как я, нет времени присматривать за занятостью мальчика, как могла бы более богатая. Это заставляет меня стремиться рано отдать его на работу к мастеру. Поскольку он так мало делает в книжном обучении, было бы практическое обучение резьбе по камню у деревенского каменщика (хорошего человека) привести к чему-то большему?»

Я не знаю, но это было бы величайшей услугой мальчику тем временем. Пусть он также учится хорошей столярной работе и пахоте, с временем, отведённым ему для рисования. Я всё больше чувствую потребность в полезной грамматике искусства для молодёжи и простом элементарном обучении в государственных школах. Я всегда надеялся исправить эту нехватку, но до сих пор мне мешали.

1 Moutard — не -arde; но я не могу дать лучшего английского для этого.

2 Судьба и хороший романист таким образом отправляют в отставку бедную бабушку в проходящем предложении — как раз тогда, когда мы так хотели, чтобы она пожила ещё немного! Но таков путь Форса, и Готхельф знает это. Плохой романист заставил бы её дожить ровно до нужного момента, а затем умереть самым поучительным образом, с патетическими инцидентами и речами, которые заполнили бы главу.

3 Этот абзац подразумевает, конечно, существование всех современных злоупотреблений — история имеет дело только с миром, каким он есть.

4 Маленький евангельский фрагмент — весьма сомнительный.

5 Прежде всего, потому что это неправда. Уважение ребёнка к своему родителю зависит от личного характера родителя; а вовсе не, независимо от этого, от его религиозного поведения. Что практический здравый смысл преподобного романиста вскоре признаёт.

6 Мы сохраняем метафору в фразе «дать взбучку» (give a dressing), но короткий глагол лучше.

7 Непереводимо.

8 Было недостойно Готхельфа портить свою историю этой вульгарной театральной катастрофой; и его цель (а именно, показать характер Гансли в богатстве, а также в бедности) не оправдывает его; ибо, чтобы быть примером для тех, кто находится в его собственном положении, Гансли должен был остаться в нём. Мы, однако, возьмём то добро, которое сможем получить: несколько пунктов, ради которых я перевёл всю историю, находятся в этой её части.

9 «Верный во всех испытаниях».

10 «Patraque» — машина, вышедшая из строя и бесполезная.

[Contents] ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО LVI.

Я полагаю, мои читатели вряд ли поблагодарят меня за то, что я напечатал в этом месяце, вместо продолжения письма из Уэйкфилда, теологическое эссе мистера Литтела. Но моё первое дело в «Форсе» — быть справедливым, а только второе или третье — быть занимательным; так что любой человек, который считает, что его неправильно представили, всегда может рассчитывать на мои типы. С другой стороны, я должен указать, прежде чем вступать далее в полемику любого рода, на постоянную привычку моих антагонистов искажать меня. Например, в статье, пересланной мне из местной газеты, настаивающей на том, что она может в защиту мероприятий, замеченных мной как оскорбительные, в Кирби Лонсдейл и Клэпхэм, я нахожу это предложение:

«Дом сквайра не избегает, хотя нельзя увидеть никакой причины для замечания, если только это не то, что мистер Рёскин не любит лордов, сквайров и священнослужителей».

Теперь у меня есть веская причина предполагать, что эта статья была написана джентльменом — и даже любезным джентльменом, — который, чувствуя себя обиженным и вовсе не желая никого обидеть, очень естественно восклицает: и считает чудовищным с моей стороны обижать его; или его собственного любимого лорда или сквайра. Но он никогда не думает о том, какой вред может быть в печатании своего собственного минутного впечатления о характере человека, который тридцать лет был перед публикой, не предприняв ни малейших усилий, чтобы выяснить, истинно ли его представление или ложно.

Случается, по назначению Форса, что часть моей ранней жизни, которую я уже написал для письма этого месяца, достаточно отвечает на обвинение в моей нелюбви к лордам и сквайрам. Но я предварю её, чтобы проиллюстрировать мою нелюбовь к священнослужителям, более поздним кусочком биографии; который, при темпе моего нынешнего прогресса в отчёте о себе, я иначе, насколько могу рассчитать, достиг бы только около 1975 года.

Прошлым летом в Риме я остановился в отеле «де Рюсси»; и в арке двора этого особняка обычно ждал по утрам монах-капуцин, просящий милостыню для своего монастыря.

Теперь, хотя я решительно возражаю против того, чтобы какой-либо священнослужитель подходил и брал меня за горло, говоря: «Заплати мне то, что ты должен», я никогда не прохожу мимо просящего монаха, не дав ему шесть пенсов или эквивалентные пять пенсов иностранной монеты; — распространяя благотворительность даже иногда до десяти пенсов, если в моём кошельке не окажется пятипенсовой монеты. И этот конкретный просящий монах, имея нежное лицо, длинную белую бороду и красивый плащ, похожий на одеяло; и будучи в целом самым приятным зрелищем, после «Сепфоры» Сандро Боттичелли, которое я мог увидеть в Риме в течение дня, я всегда давал ему дополнительные пять пенсов за то, что он так мило выглядел; что щедрость так подействовала на его ум — (более обычное английское религиозное чувство в Риме тратится скорее на покупку поэтических картин монахов, чем на наполнение их животов), — что, после шести или семи подаяний по десять пенсов, он однажды должен был взять мою руку и попытаться поцеловать её. Что, будучи едва в состоянии предотвратить, я взял его за шею и поцеловал его в губы вместо этого: и это, кажется, было для него больше, чем десять пенсов, ибо на следующий день он принёс мне маленький реликварий с сертифицированным волокном в нём плаща Святого Франциска (волосяного, ныне хранящегося в Ассизи); и когда впоследствии я показал своему другу фра Антонио, ризничему Ассизи, что я получил, было удовольствием видеть, как он открыл глаза шире, чем господин синдик на пятьдесят тысяч крон Гансли. Он подумал, что я должен был получить это нечестным путём; но не я, ни капли — ибо я очень тщательно объяснил капуцину, когда он принёс его мне, что я скорее турок, чем католик; — но он сказал, что я могу оставить реликварий, несмотря на это.

Ограничиваясь на данный момент этой иллюстрацией моей нынешней нелюбви к священнослужителям, я возвращаюсь к более ранним дням.

Но для лучшего понимания читателем такого дальнейшего прогресса моей бедной маленькой жизни, который я могу позволить себе описать, теперь необходимо, чтобы я дал некоторый отчёт о коммерческом положении моего отца в Лондоне.

Фирма, главой которой он был, может быть ещё помнится некоторыми из старых городских домов как ведущая свой бизнес в маленькой конторе на втором этаже узкого помещения, в столь же узком проходе Восточного Лондона — Биллитер-стрит, главном переходе от Лиденхолл-стрит к Фенчерч-стрит.

Имена трёх партнёров были указаны полностью на их латунной табличке под звонком конторы — Рёскин, Телфорд и Домек.

Имя мистера Домека должно было быть первым по праву, ибо мой отец и мистер Телфорд были лишь его агентами. Он был единственным владельцем поместья, которое было основным капиталом фирмы, — виноградника Мачарнудо, самого драгоценного склона холма для выращивания белого вина на Испанском полуострове. Качество винтажа Мачарнудо по существу установило стандарт хереса «сак» или «сухого» — secco — шерри, от дней Генриха Пятого до наших собственных; — неизменная и непревзойдённая меловая мергель его придавала винограду силу, которую возраст может только обогатить и затемнить — никогда не ослабить.

Мистер Питер Домек был, я полагаю, испанского происхождения; и частично французского, частично английского воспитания: человек строжайшей чести и доброго нрава; как происходил, я не знаю; как стал владельцем своего виноградника, я не знаю; какое положение занимал в молодости в фирме «Гордон, Мёрфи и Компания», я не знаю; но в их доме он наблюдал за их главным клерком, моим отцом, в течение его девяти лет службы, и когда дом распался, попросил его быть его собственным агентом в Англии. Мой отец видел, что может полностью доверять чести и чувствам мистера Домека, — но не столь полностью его здравому смыслу или трудолюбию: и настоял, хотя и получая только комиссионные агента, на том, чтобы быть как номинально, так и практически главным партнёром фирмы.

Мистер Домек жил главным образом в Париже; редко посещая своё испанское поместье, но имея совершенное знание надлежащих процессов его возделывания и власть над его рабочими почти как вождь над своим кланом. Он поддерживал вина на высочайшем возможном уровне; и позволял моему отцу управлять всеми делами, касающимися их продажи, как он считал лучшим. Второй партнёр, мистер Генри Телфорд, внёс в бизнес капитал, необходимый для его лондонского отделения. Помещение на Биллитер-стрит принадлежало ему; и у него был приятный загородный дом в Уидморе, недалеко от Бромли; совсем далёкой кентской деревне в те дни.

Он был совершенным типом английского сельского джентльмена с умеренным состоянием; — неженатый, живущий с тремя незамужними сёстрами, — которые в утончённости своих высокообразованных, непритязательных, благожелательных и счастливых жизней остаются в моей памяти скорее как фигуры в красивой истории, чем реальности. Ни в истории, ни в реальности я никогда больше не слышал и не видел ничего подобного мистеру Генри Телфорду; — столь нежного, столь скромного, столь привязчивого, столь ясного в здравом смысле, столь любящего лошадей — и столь совершенно неспособного делать, думать или говорить что-либо, что имело бы малейший налёт ипподрома или конюшни.

Тем не менее, я полагаю, он никогда не пропускал ни одной большой скачки; проводил большую часть своей жизни верхом; и охотился в течение всего сезона в Лестершире, — но никогда не делал ставок, никогда не падал серьёзно и никогда не причинял вреда лошади. Между ним и моим отцом было абсолютное доверие и величайшая дружба, которая могла существовать без общности занятий. Мой отец очень гордился положением мистера Телфорда среди сельских джентльменов; а мистер Телфорд был с любовью уважителен к постоянному трудолюбию и безошибочному коммерческому инстинкту моего отца. Фактическое участие мистера Телфорда в ведении бизнеса ограничивалось посещением конторы в течение двух месяцев в середине лета, когда мой отец брал отпуск, и иногда в течение месяца в начале года, когда он ездил за заказами. В это время мистер Телфорд ежедневно ездил в Лондон из Уидмора, подписывал письма и счета, требующие подписи, читал газеты и ехал обратно домой: любые вопросы, требующие обсуждения, передавались моему отцу или ожидали его возвращения. Вся семья в Уидморе была бы безгранично добра к моей матери и мне, если бы им была предоставлена хоть какая-то возможность; но моя мать всегда чувствовала в культурном обществе — и была слишком горда, чтобы чувствовать это с терпением, — недостатки своего собственного раннего образования, и поэтому (что было истинным и фатальным признаком такого недостатка) никогда не посещала фамильярно никого, кого не чувствовала в некотором роде своим низшим.

Тем не менее, мистер Телфорд оказал исключительно важное влияние на моё образование. По совету, я полагаю, его сестры, он подарил мне, как только оно было опубликовано, иллюстрированное издание «Италии» Роджерса. Эта книга была первым средством, с помощью которого я смог внимательно посмотреть на работу Тёрнера: и я мог бы, не без некоторого подобия причины, приписать подарку всё направление энергий моей жизни. Но великая ошибка легкомысленных биографов — приписывать случайности, которая вводит новую фазу характера, все обстоятельства характера, которые придали случайности важность. Существенный момент, который следует отметить и объяснить, заключался в том, что я мог понять работу Тёрнера, когда видел её; а не по тому, по какой случайности или в каком году она была впервые увидена.

Бедный мистер Телфорд, тем не менее, всегда считался папой и мамой главным образом ответственным за мои тёрнеровские безумия.

Более прямым, хотя и менее преднамеренным образом, его помощь мне была важна. Ибо, прежде чем мой отец счёл правильным нанять карету для вышеупомянутого летнего отпуска, мистер Телфорд всегда одалживал нам свою собственную дорожную колесницу.

Теперь старая английская колесница — самая роскошная из дорожных карет для двух человек или даже для двух человек и такой части третьей персоны, какой я обладал в три года. Упомянутая была подвешена высоко, так что мы могли хорошо видеть поверх каменных дамб и средних живых изгородей из неё; такое возвышение достигалось старомодными складными ступенями, с прекрасной мягкой подушкой, подходящей к углублению двери, — ступенями, которые было одним из моих главных дорожных наслаждений видеть, как конюхи складывают и раскладывают; хотя моё наслаждение было болезненно омрачено завистливой амбицией, чтобы мне позволили сделать это самому: — но я никогда не был, — чтобы не прищемить пальцы.

«Дикки» — (подумать только, что я до этого момента не спрашивал себя о происхождении этого слова, а теперь не могу до него добраться!) — будучи, типично, тем командным местом в почте Её Величества, занимаемым Стражем; и классическим, даже в современной литературе, как сцена приготовлений мистера Боба Сойера с Сэмом, — была отброшена далеко назад в колеснице мистера Телфорда, чтобы дать совершенно удобное место для ног (если кто-то выбирал путешествовать снаружи в погожие дни) и предоставить под ней просторную область для багажника, хранилища заднего разнообразного багажа. Над которым — со всем остальным передним и поверхностным багажом — моя няня Анна председательствовала, как страж и упаковщик; непревзойдённая она в плоскости и точности своей укладки платьев, как и в переворачивании блинов; тонкая точность, заметьте, означающая также лёгкий ум и изобретательность её искусства; ибо, не более чем при упаковке сундука, чем при командовании кампанией, точность невозможна без предвидения.

Почтовые перевозки в те дни были повсеместными, так что в ведущих гостиницах каждого провинциального города крик «Лошадей!» вниз по двору, когда подъезжали, отвечался, часто мгновенно, всегда в течение пяти минут, весёлым рысью через арку всадника в сапогах и яркой куртке, с его упряжной парой, — не было места водителя спереди: и четыре больших, удивительно подходящих и сдвижных окна, не пропускающих ни капли дождя, когда они были подняты, и никогда не застревающих, когда их опускали, образовывали один большой движущийся эркер, из которого видели страну вокруг, до полной половины горизонта. Мой собственный вид был ещё более расширен, ибо моим местом был маленький ящик, содержащий мою одежду, прочно сделанный, с подушкой на одном конце его; поставленный вертикально спереди (и хорошо вперёд), между моим отцом и матерью. Я был, таким образом, нисколько не на их пути, и мой горизонт зрения был самым широким возможным. Когда не представлялось объекта особого интереса, я рысил, сохраняя время с почтальоном — на своей подушке сундука как на седле, и хлестал ноги моего отца как лошадей; сначала теоретически только, с ловким движением запястья; но в конечном итоге совершенно практическим и эффективным образом, мой отец подарил мне хлыст почтальона с серебряной рукояткой.

Праздник середины лета, для лучшего проведения которого мистер Телфорд обеспечил нас этими предметами роскоши, обычно начинался пятнадцатого мая или около того; день рождения моего отца был десятого; в этот день мне всегда разрешалось собирать крыжовник для его первого в году пирога с крыжовником с дерева, растущего между контрфорсами на северной стене сада в Херн-Хилле; так что мы не могли уехать до этого праздника. Сам отпуск состоял из поездки по делам через половину английских графств и визита (если графства лежали к северу) к моей тетке в Шотландию.

Способ путешествия был столь же неизменным, как и наш домашний уклад. Мы проезжали от сорока до пятидесяти миль в день, всегда выезжая утром достаточно рано, чтобы комфортно прибыть к обеду в четыре часа. Поэтому, как правило, выезжая в шесть часов, мы успевали проделать этап или два до завтрака, пока на траве еще лежала роса и чувствовался первый аромат боярышника: если по пути во время полуденного переезда нам встречался чей-либо дворянский дом — или, что еще лучше, дом лорда — или, что лучше всего, герцога, — мой отец привязывал лошадей и с благоговением проводил мою мать и меня по парадным залам; всегда говоря вполголоса с экономкой, мажордомом или другим ответственным лицом; и благоговейно собирая те отрывочные сведения об истории и домашних обычаях семьи, которые могли слететь с их уст. Мой отец обладал совершенно безошибочным природным суждением в живописи; и хотя оно никогда не было развито настолько, чтобы позволить ему понять итальянские школы, его чувство силы благороднейших мастеров в северном искусстве было столь же верным и страстным, как у самого искусного художника. Когда я достаточно подрос, чтобы интересоваться тем, что восхищало его самого, он никогда не позволял мне ни на мгновение взглянуть на плохую картину; и если в залах были Рейнольдс, Веласкес, Ван Дейк или Рембрандт, он задабривал самых угрюмых экономок, пока мы не насмотримся вдоволь; если же их не было, мне разрешалось смотреть на Гвидо, Карло Дольче — или более искусных мастеров голландской школы — Кёйпа, Тенирса, Хоббему, Воувермана; но никогда на второсортные или сомнительные образцы.

Интересно, многие ли из низших слоев среднего класса способны сегодня осматривать дом дворянина с подобным суждением; и при этом с совершенно не завистливым и благоговейным восторгом перед великолепием обители того высшего и благодетельного существа, которое позволяет им таким образом войти в свой рай?

Если на пути не встречалось дворянского дома, то в течение дня обязательно попадался какой-нибудь разрушенный замок или аббатство, знаменитая деревенская церковь или величественный собор. У нас всегда было предостаточно времени для них; и если я оказывался в невыгодном положении, поскольку ни отец, ни мать не могли рассказать мне достаточно истории, чтобы сделать здания авторитетно интересными, у меня, по крайней мере, был досуг и свобода оживить их романтикой на свой собственный манер.

Однако сейчас я говорю о вещах, относящихся к более зрелому возрасту, чем тот, к которому я себя пока подвел: возрасту, в котором все эти зрелища были для меня лишь приятным изумлением и панорамным откровением прекрасного мира.

По крайней мере, до этого возраста я не могу не надеяться, что мои читатели согласятся со мной в том, что течение моей жизни было счастливым, а методы моего воспитания — в целом благотворными.

Признавая их таковыми, я хотел бы теперь спросить дальше; и, полагаю, такой вопрос не может не возникнуть и в умах моих читателей, — насколько образование и блага подобного рода могут быть достижимы для молодых людей в целом.

Давайте же рассмотрим, сколько условий должно совпасть и сколько труда должно быть затрачено как людьми низкого, так и благородного происхождения, прежде чем эта маленькая щеголеватая фигурка, сидящая на своем сундуке с одеждой, сможет протрусить свой мирный день умственного развития.

I. Некоторое количество рабочих в Испании, живущих на сухом хлебе и луке, должно было обрезать и топтать виноград; — бондари, погребные рабочие и другие служащие, обслуживающие их.

II. Грубые матросы должны были доставить вино в Лондонские доки.

III. Мой отец и его клерки должны были проделать огромную арифметическую и эпистолярную работу, прежде чем мой отец мог получить от вина достаточную прибыль, чтобы оплатить наших лошадей и наш обед.

IV. Портной должен был отдать свою жизнь скучному делу изготовления одежды — колесник и каретник — своей столярной работе — кузнец — своим пряжкам и пружинам — форейтор — своей езде — коневод и объездчик — скоту в своем поле и конюшне, — прежде чем я смог продвинуться таким приятным образом хотя бы на один этап.

V. Различные английские короли и бароны должны были провести свои жизни в военных упражнениях и пойти на смерть в военных походах, чтобы обеспечить мне развлечения в руинах замков до полудня; или основать великие семьи, чьи слуги должны были стать моими хозяевами.

VI. Ван Дейк и Веласкес, и многие художники до них, должны были провести свои жизни в изучении и практике своих трудоемких занятий.

VII. Различные монахи и аббаты должны были провести свои жизни в страданиях, с постом и молитвой; и большая компания каменщиков занималась своим непрерывным служением, чтобы обеспечить мне, за неимением замков и дворянских усадеб, развлечение в виде аббатств и соборов.

Насколько же, остается спросить, предполагая, что мое образование в чем-то образцово, могут все эти преимущества быть предоставлены современным школьным советом каждому маленькому мальчику, рожденному в процветающей Англии наших дней? И тем более в той славной Англии будущего, в которой не будет аббатств (все они будут разрушены, как мое милое Фернесс, которое быстро разрушается багажными поездами); не будет замков, кроме тех, что были пощажены, чтобы быть превращенными в тюрьмы, как замок «почтенного временем Ланкастера», также в моем районе; не будет парков, потому что запатентованное паровое сельское хозяйство лорда Дерби вырубит все деревья; не будет лордов и герцогов, потому что современная цивилизация не желает, чтобы ею помыкали или вели куда-либо; не будет дворянских усадеб, кроме как в стиле Кирби Лонсдейл; и не будет дорог нигде, кроме трамваев и рельсов?

Прежде чем, однако, вступать в дискуссию о методах образования, которые следует принять в эти грядущие времена, позвольте мне в следующем письме с помощью моих читателей аристократических наклонностей немного исследовать, чем на самом деле должен был быть продукт этого старого метода образования и стоил ли он затрат.

Ибо впечатление на аристократический ум того времени всегда заключалось (особенно если предположить, что я был сыном сквайра или лорда, а не купца) в том, что такая маленькая щеголеватая фигурка, рысящая в своей легкой колеснице, была, так сказать, живым бриллиантом, без которого часы мира никак не могли бы идти; или даже в том, что этот крошечный любимец был своего рода Всемогущим Провидением в своих первых бриджах, чьими крошечными руками и младенческим указом блага пищи и одежды постоянно предоставлялись Божьим испанским рабочим в Его буквальном винограднике; Божьим английским матросам, видящим Его чудеса в пучине; Божьим портным, сидящим вечно в позе китайского Джоша; божественно назначенным колесникам, плотникам, лошадям и всадникам, конюхам и хозяевам-Гаям, необходимым для моего триумфального шествия; и моей няне позади на запятках. И ни одному аристократу никогда не приходило в голову — как, полагаю, не пришло бы и мне, если бы у меня не было «самого аналитического ума в Европе», — что в действительности не я кормил свою няню, а она меня; и что большая часть мира была буквально помещена позади меня как запятки, — и все вышеупомянутые обитатели его были, так или иначе, назначены быть не кем иным, как моими няньками; прекрасным продуктом, задуманным папой и мамой, должен был стать — епископ, который милостиво присматривал бы за этими племенами низших существ и наставлял их невежество на путь спасения их душ.

Как мастер Компании Святого Георгия, я прошу их разрешения передать их благодарность мистеру Плимсоллу за его христианскую, рыцарскую и доблестную позицию, занятую против вероломной английской Палаты общин в четверг, 22 июля 1875 года.

[Contents] ЗАМЕТКИ И ПЕРЕПИСКА.

В этом месяце я с благодарностью получил от первого жертвователя земли Компании Святого Георгия, миссис Тэлбот, 11 фунтов 0 шиллингов 4 пенса, арендную плату за коттеджи на указанной земле в Бармуте, Северный Уэльс; и я взял на себя ответственность, как Мастер Компании, за аренду или покупку комнаты в Шеффилде, в которой я предлагаю разместить некоторые книги и минералы в качестве зародыша музея, устроенного сначала для рабочих по железу и расширенного до иллюстрации естественной истории окрестностей Шеффилда, и особенно геологии и флоры Дербишира. Следующее письмо, касающееся соседнего города Лидса, покажется интересным в связи с этим первым открытием работы Святого Георгия:—

“Leeds, June 21st, 1875.

«Дорогой сэр, — будучи более или менее тесно связанным с молодежью рабочего класса в вечерних школах и подобных работах, я хочу знать, что я могу сделать, чтобы противодействовать двум или трем явлениям, которые, по-видимому, могут привести к весьма катастрофическим результатам у молодых людей от семнадцати до двадцати пяти лет, многие из которых зарабатывают от 20 до 35 шиллингов в неделю, — почти болезненная тяга к выпивке и возбуждение, которое можно найти в современных французских драмах весьма сомнительной морали, концертных залах и певческих комнатах, где обращение идет главным образом к их животным страстям и похоти, — чье главное представление о наслаждении, кажется, заключается в том, чтобы напиться. Затем молодые люди того же возраста, зарабатывающие от 14 до 20 шиллингов, которые находятся в хроническом состоянии беспокойства, всегда жаждущие новизны и сенсаций, хотя и не так сильно склонные к выпивке, как те, но идущие по похожему пути. Они не получают удовольствия от поездок за город, чтобы увидеть цветы, птиц и рыб, или на морское побережье, чтобы увидеть море; если нет фейерверков, нет призового оркестра, нет танцев на лужайке или чего-то подобного, они не попытаются поехать. Итак, где же всему этому конец? Природа не имеет для них очарования; музыка мало привлекает, кроме как в форме танца; картины — ничего: что остается? И все же что-то должно и может быть сделано, и как можно скорее, — иначе что станет с этими бедными существами?»