«Взгляды на три побережья»

16 ноября 1835 года восемьдесят один «desafiliados» — как называли бывших неофитов миссий — миссии Сан-Луис-Рей поселились в долине Сан-Паскуаль, которая была придатком этой миссии. Эти индейские общины, по-видимому, не имели документов, подтверждающих их право, как общин или отдельных лиц, на землю, на которой они поселились. Во всяком случае, у них не было ничего, что составляло бы защиту или стояло на пути поселенцев, которые жаждали их земель. Прошли годы с тех пор, как исчез последний след пуэбло Лас-Флорес и Сан-Диегито; а долина Сан-Паскуаль полностью занята белыми поселенцами, в основном по правам преимущественной покупки. Сан-Хуан-Капистрано — единственное из четырех, где можно найти дома индейцев. Если те, кто объединился и был выделен в пуэбло, не имели признаваемого или защитимого титула, насколько более беспомощными и беззащитными были отдельные лица или небольшие общины без какого-либо подобия организации пуэбло!

Большинство первоначальных мексиканских грантов включали участки земли, на которых жили индейцы, иногда целые большие деревни. Во многие из этих грантов, в соответствии со старым испанским правом или обычаем, была включена статья, защищающая индейцев. Они должны были оставаться в своих домах без помех: часть гранта, занятая ими, не принадлежала грантополучателю в том смысле, который давал бы ему право выселить их. Земля, на которой они жили, и земля, которую они возделывали во время предоставления гранта, принадлежали им до тех пор, пока они желали занимать ее. Во многих грантах границы зарезервированной части собственности индейцев были тщательно отмечены; и случаи, когда мексиканские грантополучатели беспокоили или каким-либо образом вмешивались в жизнь индейцев, живущих в их поместьях, были редкими. Не было причин, почему они должны были это делать. Земли было много, даже с избытком, и было просто удобно и выгодно иметь квалифицированного и послушного индейского рабочего на месте.

Но когда беззаботному, щедрому, непредусмотрительному мексиканцу нужно было или хотелось продать свой грант, а пронырливый американец был тут как тут, чтобы купить его, тогда обнаружилась беспомощность положения индейцев. Что заботило пронырливого американца в той сентиментальной статье «без ущерба для индейцев»? Ни на грош. Почему он должен был заботиться? Его правительство до него решило, что все земли, принадлежащие старым миссиям, за исключением небольших частей, технически удерживаемых как церковная собственность и, следовательно, «изъятых из оборота», являются государственными землями. Никто из индейцев, живущих на этих землях во время вступления американцев во владение, не считался имеющим на них какое-либо право — даже «вид права». То, что они и их предки возделывали их в течение трех четвертей века, не имело значения. Американцы, желающие заявить права на любую из этих так называемых государственных земель, не считали присутствие на них индейских семей или общин большим препятствием, чем присутствие такого же количества койотов или лисиц. Они без колебаний заверяли земельное управление, что такие земли являются «незанятыми». Тем более, тогда покупатель участков, покрытых старыми мексиканскими грантами, не должен был считать себя обязанным считаться с бедными обитателями земли, которые, не имея никаких законных прав, все свои годы жили на терпимости глупого, добросердечного мексиканского владельца. Американцу нужен был каждый ярд его земли, каждая капля воды на ней; его планы были безграничны; его алчность ненасытна; у него не было применения для индейцев. Его план не включал их и не мог расшириться, чтобы включить их. Они должны были уйти. Это, вкратце, подведение итогов того, как возникло нынешнее жалкое состояние индейцев калифорнийских миссий.

В 1852 году достопочтенный Б. Д. Уилсон из Лос-Анджелеса представил Министерству внутренних дел отчет об этих индейцах. Это замечательный документ, ясный и исчерпывающий. Мистер Уилсон был старожилом Калифорнии, хорошо знал индейцев и был свидетелем многих проявлений жестокости и несправедливости по отношению к ним. Он пишет:

«В падении миссий, вызванном частной алчностью и политическими амбициями, филантропия оплакивает крах одного из величайших экспериментов, когда-либо предпринятых для возвышения этой несчастной расы».

Он оценивает, что в то время в округах Туларе, Санта-Барбара, Лос-Анджелес и Сан-Диего проживало более пятнадцати тысяч индейцев, которые были связаны с миссиями в этих округах. Они классифицировались как тулареньос, кауильи, сан-луисеньос и диегеньос, причем последние две группы были практически одним народом, говорившим на одном языке и более христианизированным, чем остальные. По словам мистера Уилсона, они составляли «большинство рабочих, ремесленников и слуг в округах Сан-Диего и Лос-Анджелес». Все они говорили по-испански, а немалое число умело читать и писать на этом языке. Они построили все дома в округе, научили белых делать кирпич, глиняный раствор, использовать асфальт для крыш; они понимали ирригацию, были хорошими пастухами, жнецами и т. д. Им платили лишь половину того, что платили белым; а будучи неумеренными игроками, они часто проигрывали в субботу вечером и в воскресенье все, что заработали за неделю. В то время в Лос-Анджелесе почти каждый второй дом в городе был кабаком для индейцев. В долине Сан-Паскуаль в одно время вокруг индейского пуэбло ютились двадцать белых бродяг, все торговцы ромом. Аюнтамьенто Лос-Анджелеса издал указ, объявляющий, что «все индейцы без хозяев» — знаменательная фраза! — должны жить за пределами города; также, что все индейцы, которые не могли предъявить бумаги от алькальда пуэбло, в котором они жили, должны рассматриваться как «конокрады и враги».

По воскресным вечерам площади и улицы Лос-Анджелеса часто были заполнены индейцами, беспомощно лежавшими в состоянии сильного опьянения. Их десятками подбирали без сознания, отвозили в тюрьму, запирали, а рано утром в понедельник нанимали у тюремных ворот тем, кто предложит самую высокую цену. В отношении индейских женщин и детей совершались ужасные преступления. В некоторых случаях индейцы брались за оружие, чтобы отомстить за это, и сами погибали.

Это лишь несколько примеров из сотен подобных случаев, которые можно почерпнуть из газетных хроник того времени. Подобные условия могли привести только к одному результату. Двадцать лет спустя, когда правительство запросило еще один специальный отчет о положении индейцев калифорнийских миссий, осталось не более пяти тысяч индейцев, о которых можно было отчитаться. Порок и жестокость каждый год собирали богатый урожай. Многие богатые долины, которые во время отчета мистера Уилсона возделывались индейцами, теперь были заселены белыми поселенцами, а индейцы исчезли, и никто не мог сказать куда. В некоторых случаях целые их деревни были изгнаны в одночасье на основании мошеннически полученных и мошеннически исполненных претензий. Одним из самых душераздирающих таких случаев был случай с индейцами Темекулы.

Долина Темекула расположена в северо-восточном углу округа Сан-Диего. Ее орошают два ручья, и она имеет хорошую почву. Сейчас ее пересекает Южно-Калифорнийская железная дорога. Она была владением миссии Сан-Луис-Рей, и двести индейцев, живших там, были детьми и внуками неофитов Сан-Луис-Рей. Большая часть долины была возделана. У них был скот, лошади, овцы. В 1865 году «специальный агент» правительства Соединенных Штатов провел там большой индейский съезд. Были представлены восемнадцать деревень, и были зарегистрированы численность жителей, поголовье скота, виноградники, сады. Индейцы были очень воодушевлены этим свидетельством добрых намерений правительства по отношению к ним. Они установили высокий флагшток и, достав флаг Соединенных Штатов, который они тщательно прятали с самого начала Гражданской войны, подняли его на ветру в знак своей лояльности. «Удивительно, — пишет одна из газет Сан-Диего того времени, — что эти индейцы вели себя так хорошо, учитывая пагубные учения, которые они получали от сепаратистов среди нас».

Среди индейцев Темекулы уже существовала тревога по поводу их прав на свои земли. Все, что существовало в подтверждение того, что они у них есть, — это защитная оговорка в старом мексиканском гранте. Конечно, человек, который помогал размечать границы их части этого первоначального гранта Темекулы, был еще жив, но его показания не могли установить ничего, кроме буквы этой оговорки в том виде, в каком она существовала. Они настоятельно умоляли агента представить дело в Министерство внутренних дел. Сделал он это или нет, я не знаю, но вот продолжение: 15 апреля 1869 года в Окружном суде в Сан-Франциско пять человек подали иск против «Эндрю Джонсона, Таддеуса Стивенса, Горация Грили и одной тысячи индейцев, а также других лиц, чьи имена неизвестны». Это был «иск об отказе от права собственности», «иск о возврате владения определенной недвижимостью, ограниченной так-то и так-то». Он включал долину Темекула. Он основывался на грантах, выданных губернатором Мичельтореной в 1844 году. Ответчики должны были явиться в суд в течение двадцати дней.

Индейцы обратились к католическому епископу за помощью. Он написал одному из судей умоляющее письмо, в котором говорилось: «Неужели вы не можете сделать что-нибудь, чтобы спасти этих бедных индейцев от изгнания?» Но план был составлен слишком искусно. Не было способа — или, во всяком случае, не нашлось способа — защитить индейцев. Настал день, когда шериф, приведя отряд людей и ордер, которому нельзя было законно противостоять, прибыл, чтобы выселить индейские семьи из их домов и изгнать их из долины. Первым порывом индейцев было сопротивление этому бесчинству, такое же решительное, как если бы они были белыми. Но после того, как друзья, с печалью и стыдом объяснившие им, что таким сопротивлением они просто вменят шерифу в обязанность выселить их силой и, если потребуется, застрелить любого, кто воспротивится исполнению его ордера, убедили их, они подчинились. Но они отказались помогать при переезде. Они сидели на земле, мужчины и женщины, и смотрели, некоторые рыдая и плача, некоторые упрямо и молча, пока шериф и его люди выносили из аккуратных маленьких саманных домиков их скудные запасы мебели, одежды и еды и грузили их на повозки, чтобы увезти — куда? — куда угодно, лишь бы они не выбрали кусок земли какого-нибудь белого человека.

В долине Темекула сейчас живет мексиканка, которая рассказала мне историю этого переселения. Факты я узнала раньше из разного рода записей. Но стоя на этом месте, глядя на руины маленьких саманных домиков и обнесенное стеной кладбище, полное могил, и слушая, как эта женщина рассказывает, что она держала двери и окна закрытыми и не могла заставить себя выглянуть, пока совершалось это деяние, я остро осознала, насколько история, увиденная своими глазами, отличается от истории, прочитанной и написанной.

На их переселение ушло три дня. Процессия за процессией, с криками и слезами, медленно шли за повозками, везущими их домашний скарб. Они сняли тростниковые крыши с маленьких домиков и забрали их с собой. Их можно было использовать снова. Некоторые из этих индейцев, желая остаться как можно ближе к своему старому дому, поселились в небольшой долине, всего в трех с половиной милях к югу. Это была унылая, жаркая маленькая долина, голая, с низкими каменистыми холмами, выступающими с обеих сторон, и скудной растительностью; в ней не было ни капли воды. Здесь изгнанники снова принялись за работу; построили свои хижины из тростника и соломы; установили шатер из веток для священника, когда он приходил служить мессу; и грубый деревянный крест, чтобы освятить свое новое кладбище на каменистом склоне холма. Они поставили свои хижины на бесплодных холмах тут и там, где ничего не могло расти. На пригодной для обработки земле они посадили пшеницу, ячмень или фруктовые деревья — некоторые участки не более десяти футов в квадрате, самые большие не более трех-четырех акров. Они выдолбили основание одного из каменистых холмов, вырыли там колодец и нашли воду.

Думаю, никто из нас, видевших эту маленькую деревню беженцев, никогда ее не забудет. Все это место было чередой картин; и, зная его историю, мы находили в каждой низкой крыше и ограде достоинство героического подвига. Возле многих хижин стояли большие круглые корзины, сплетенные из прутьев, достигавшие половины высоты до карниза и похожие на огромные птичьи гнезда. Это были их амбары, в которых хранились желуди и пшеница. Женщины с красными глиняными кувшинами на головах и спинах ходили к колодцу и обратно; старики ползали, согнувшись, неся вязанки хвороста, которые показались бы тяжелыми для осла; пожилые женщины, сидя на земле, усердно плели корзины, слишком занятые или слишком старые, чтобы бросить на нас больше чем мимолетный взгляд. Группа женщин работала, стирая шерсть в больших каменных чашах, которым, вероятно, сотни лет. Интерьеры некоторых домов были необычайно опрятны и упорядочены, с трогательными попытками украсить их — красивые корзины и полки, висящие на стенах, а над кроватями балдахины из яркого ситца. На некоторых кроватях простыни и наволочки были отделаны широким кружевом ручной работы, сделанным самими индейскими женщинами. Это одно из их искусств, восходящее к временам миссий. Некоторые кружева красивы и тонки, с узорами, подобными старым церковным кружевам. Было жалко видеть, как бедные создания почти в каждой лачуге доставали ярд или два своего кружева на продажу; и едва ли был дом, в котором на стене не висела рама для плетения кружев с незаконченным куском кружева, натянутым в ней. Создание этого кружева требует много времени и терпения. Оно делается путем предварительного вытягивания всех продольных нитей из куска тонкого льна или хлопка; затем оставшиеся нити обшиваются бесконечным разнообразием сложных узоров. Иногда весь дизайн выполняется плотным петельным швом, или плотные фигуры заполняются на открытой сетке, сделанной из нитей. Корзины были тонко сплетены, хорошей формы, с превосходными декоративными узорами коричневого и черного цвета на желтом или белом фоне.

Каждое лицо, за исключением лиц совсем молодых, было печально неописуемо. На них неизгладимо лежала печать поколений страданий, а под печалью скрывалось непоколебимое недоверие. Заставить их улыбнуться было трудно. На все наши выражения доброй воли и интереса они казались равнодушными и молча принимали деньги, которые мы платили им за корзины и кружева.

Слово «Темекула» — индейское, означающее «горе» или «траур». Похоже, оно имело странно пророческое соответствие долине, которой было дано.

Пока я пишу эти строки, пришло известие, что указом президента маленькая долина, в которой эти индейцы нашли убежище, была выделена для них как резервация. Несомненно, они знают, чего стоят исполнительные указы о создании индейских резерваций. На их памяти в Калифорнии было несколько таких указов, которые затем отменялись. Долина Сан-Паскуаль в свое время была выделена исполнительным указом как резервация для индейцев. Это было в 1870 году. В то время в долине проживало от двухсот до трехсот индейцев; некоторые из них были членами первоначального пуэбло, основанного там в 1835 году.

Комментарии калифорнийских газет по поводу этого исполнительного указа забавны, или были бы таковыми, если бы не свидетельствовали о такой трагедии. За ним последовал взрыв добродетельного негодования по всему побережью. Одна газета писала:

«Беззаконие этого плана становится очевидным, когда мы констатируем тот факт, что индейцы этой части штата — это индейцы миссий, которые живут в деревнях и занимаются сельским хозяйством, как и белые поселенцы... Это было бы грубой несправедливостью по отношению к самим индейцам, а также к белым поселенцам в Сан-Паскуале... Эти индейцы так же прочно обосновались в своих жилищах, как и белые, и имеют фруктовые деревья, постройки и другие ценные улучшения, делающие их довольными и обеспеченными. До последних двух-трех лет они выращивали больше фруктов, чем белые поселенцы южных округов. Индейской семье там принадлежит фиговое дерево, которое является самым большим в штате, покрывая пространство в шестьдесят шагов в диаметре... Протест, подписанный более чем пятьюстами гражданами и поддержанный каждым чиновником в округе, был направлен в Вашингтон против этого мошенничества... Этот акт со стороны правительства не лучше, чем разбой на большой дороге, и лица, участвующие в нем, слишком низки, чтобы называться людьми. Нет ни одного человека ни в одной из этих долин, который не будет разорен финансово, если эти приказы будут приведены в исполнение».

Просматривая подшивки газет того времени, я нашла только одну, у которой хватило морального мужества поддержать эту меру. Эта газета писала:

«Большинство жителей сейчас — индейцы, которые желают, чтобы их защитили в их древних владениях; и правительство собирается предоставить им эту защиту после долгой задержки».

Один редактор, почти исчерпав ресурсы инвективы и ложных утверждений, на самом деле имел дерзость заявить, что индейцев нельзя заставить жить в этой резервации, потому что «там нет деревьев, приносящих желуди, а желуди составляют их основную пищу».

Конгрессмены и их клиенты преуспели. Указ был отменен. Менее чем через четыре года о индейцах Сан-Паскуаля снова услышали. Мировой судья в долине Сан-Паскуаль пишет окружному прокурору, чтобы узнать, можно ли что-то сделать для защиты этих индейцев.

«В прошлом году, — говорит он, — на сердце этой ранчерии (деревни) была подана заявка и она была занята. Поселенцы начинают распахивать землю. Земельное управление Лос-Анджелеса сообщило индейцам, что, не будучи гражданами, они не могут сохранять никаких прав. Это кажется очень тяжелым, — говорит судья, — не говоря уже об опасности трудностей, которые могут из этого возникнуть».

Примерно в это же время законопроект, внесенный в Конгресс с целью предоставления домов индейцам миссий по плану резерваций, был отклонен комитетом Сената на том основании, что все индейцы миссий на самом деле являются американскими гражданами. В следующем году вождю индейцев Пала, пришедшему в офис окружного клерка для регистрации в качестве избирателя, было отказано на том основании, что, будучи индейцем, он не является гражданином. В 1850 году небольшая группа индейцев, живущих в округе Сан-Диего, была обложена налогом в размере шестисот долларов, который они заплатили, по словам шерифа, «без ропота». В следующем году они отказались. Шериф написал окружному прокурору, который ответил, что налог должен быть уплачен. Индейцы сказали, что у них нет денег. У них были только луки, стрелы, вигвамы и немного скота. В конце концов, их заставили пригнать достаточно скота, чтобы заплатить налог. Одна из газет Сан-Диего назвала эту сделку «мелким делом — пытаться собирать налоги с кучки голых индейцев».

За год до того, как произошли эти события, специальный агент Джон Г. Эймс был отправлен правительством для расследования и составления отчета о положении индейцев миссий. Он заверил их «в искреннем желании правительства обеспечить их права и содействовать их интересам, а также в его намерении сделать все, что может быть найдено практически возможным в этом направлении». Он сказал им, что был «послан правительством, чтобы выслушать их историю, тщательно изучить их положение и рекомендовать такие меры, которые казались бы в данных обстоятельствах наиболее желательными».

Мистер Эймс нашел в долине Сан-Паскуаль белого человека, который только что построил для себя хороший дом и заявил, что занял большую часть индейской деревни. Он «фактически заплатил цену за землю регистратору земельного управления округа и ежедневно ожидал патент из Вашингтона. Он признавал, что тяжело отнимать у этих благожелательных и трудолюбивых созданий дома, которые они построили. «Но, — сказал он, — если бы я этого не сделал, сделал бы кто-нибудь другой; ибо все согласны с тем, что индеец не имеет права на общественные земли».

Этот очерк истории индейских групп Сан-Паскуаля и Темекулы является справедливым отражением того, что, с небольшими вариациями, было судьбой индейцев миссий по всей Южной Калифорнии. Сочетание жестокости и беспринципной жадности со стороны американских поселенцев с преступным невежеством, безразличием и пренебрежением со стороны правительства в Вашингтоне привело к совокупности чудовищной несправедливости, которую никто не может полностью осознать, не изучив факты на месте. Зимой 1882 года я посетила эту долину Сан-Паскуаль. Я приехала из Сан-Диего с католическим священником, который бывает там три или четыре воскресенья в году, чтобы проводить службу в маленькой саманной часовне, построенной индейцами во времена их процветания. Эта прекрасная долина имеет ширину от одной до трех миль и, возможно, двенадцать в длину. Она окружена высокими, холмистыми, мягко очерченными холмами, которые сейчас представляют собой одно сплошное пшеничное поле. В поле зрения часовни находится около дюжины саманных домов, многие из которых были построены индейцами; во всех них, кроме одного, сейчас живут белые грабители, которые изгнали индейцев; в долине остался только один индеец. Он зарабатывает скудное пропитание для себя и своей семьи, работая поденщиком у фермеров, которые забрали его землю. Остальные индейцы спрятались в каньонах и расщелинах близлежащих холмов — везде, где они могут найти клочок земли, чтобы держать лошадь или две и вырастить немного зерна. Они искали самые труднодоступные места, куда часто ведут мили трудных троп. Они бежали в тайные логова, как затравленные дикие звери. Католический священник Сан-Диего очень любим ими. Он был их другом много лет. Когда он приезжает проводить службу, они собираются из своих различных укрытий и убежищ; иногда, в особый праздничный день, приходит более двухсот человек. Но в тот день, когда я была там, священник был молодым человеком, который был им чужим, и присутствовало лишь несколько человек. Это было жалкое зрелище. Полуразрушенное саманное здание, пустое и неуютное; оборванные, нищие существа, стоящие на коленях на голой земле — несколько мексиканцев с некоторой яркостью в одежде, еще больше подчеркивающей нищету индейцев. Перед часовней, на грубой поперечной балке, поддерживаемой двумя развилистыми столбами, криво установленными в землю, висел колокол с датой 1770 года. Это был один из колоколов старой миссии Сан-Диего. Стоя с непокрытой головой, священник звонил в него долго и громко: он звонил несколько раз, прежде чем неспешные группы, которые было хорошо видно в дверях или на обочинах дорог, зашевелились, чтобы поторопиться прийти. После службы у меня был долгий разговор через переводчика с пожилым индейцем, самым старым из ныне живущих в округе. Говорят, ему значительно больше ста лет, и его вид подтверждает это утверждение. Он почти слеп, у него белоснежные волосы и странный голос, своего рода пронзительный шепот. Он говорит, что помнит восстановление миссии Сан-Диего; хотя он был тогда совсем маленьким мальчиком, он помогал носить глиняный раствор. Это было сто три года назад. Случаи гораздо большего долголетия, однако, не являются редкостью среди калифорнийских индейцев. Я спросила, хорошо ли ему жилось в миссии. «Да, да», — сказал он, обращая свои незрячие глаза к небу; «много хорошего времени», «много еды», «атоле», «поццоле», «мясо»; теперь «нет мяса»; «все время просить, просить»; «все время голодный». Его жена, которая старше его, все еще жива, хотя «ее волосы не такие белые». Она была больна и находилась с родственниками далеко в горах; он поднял руку и указал в сторону этого места. «Очень больна, очень больна; она никогда больше не будет ходить», — сказал он с глубоким чувством в голосе.

В течение дня индейцы постоянно приходили и уходили в лавку, примыкающую к гостинице, где мы остановились, примерно в четырех милях от долины. Хозяин лавки и гостиницы сказал, что всегда доверяет им. Они «хорошо платят». «Дайте им время, и они всегда заплатят; а если они умрут, их родственники выплатят до последнего цента». Некоторым из них он «доверял в любое время до двадцати долларов». Когда я спросила его, как они зарабатывают деньги, у него, казалось, не было очень четкого представления. У некоторых из них был небольшой скот; они могли время от времени продать лошадь или корову, сказал он; они нанимались в качестве рабочих, когда могли получить шанс, работая на стрижке овец весной и осенью, и на сборе винограда в сезон сбора урожая. У некоторых из них было немного пшеницы на продажу; иногда они расплачивались с ним пшеницей. Их, однако, было далеко не так много, как тогда, когда он впервые открыл свою лавку; не вдвое меньше, думал он. Куда они делись? Он пожал плечами. «Кто знает?» — сказал он.

Самые жалкие из всех индейцев миссий сейчас, однако, не те, кого загнали в горные неприступные места и безводные долины, чтобы добывать пропитание там, где белые люди умерли бы с голоду. В их судьбе есть кульминация страданий, но не деградации. Последняя не может быть достигнута в дикой местности. Для этого нужно соседство белого человека. На окраинах города Сан-Диего можно увидеть, здесь и там, сбившиеся в кучу группы того, что издалека можно было бы принять за кучи мусора и хвороста, старые одеяла, старые лоскуты парусной ткани, старый ситец, мертвые сосновые ветки и палки, сваленные вместе в бесформенные холмы; полые, замечаешь, подойдя ближе, и достаточно высокие, чтобы под них могли заползти люди. Это дома индейцев. Я видела самые бедные хижины в самых нищих диких местах Италии, Баварии, Норвегии и Нью-Мексико; но никогда я не видела ничего, в виде крова для человеческих существ, столь отвратительного, как конуры, в которых живут некоторые индейцы Сан-Диего. Большинство этих индейцев — жалкие, никчемные попрошайки, пьяницы, конечно, и хуже того. Казалось бы, даже ради самого себя город должен был бы разработать какой-то план помощи и искупления для таких изгоев. В Сан-Диего есть школа для индейских детей; она поддерживается частично правительством, частично благотворительностью; но работа практически бесполезна для детей, которые должны проводить восемнадцать часов из двадцати четырех в окружении такой грязи и порока.

Выходя из изучения записей времен старых миссий, со свежей и яркой картиной спокойного трудолюбия и комфорта жизни индейцев в миссионерских учреждениях, с двойной скорбью смотришь на такое зрелище, как это. Некоторые из этих индейских лачуг находятся на небольшом расстоянии от пляжа, где монахи впервые высадились в 1769 году и начали свою работу. Несомненно, отец Хуниперо и отец Креспи, рука об руку, в пылкой беседе, полные светлого предвкушения грандиозных будущих результатов своих трудов, снова и снова ходили взад и вперед по тому самому месту, где сегодня живут эти жалкие несчастные. Нельзя представить, чтобы пламенная душа отца Хуниперо, в какую бы далекую сферу она ни была перенесена, смотрела вниз на это разорение без мук негодования.

В горных хребтах Южной Калифорнии осталось еще несколько индейских деревень, которые, вероятно, еще некоторое время будут сохранять свое независимое существование. В некоторых из них насчитывается до двухсот или трехсот жителей. У каждой есть свой вождь, или, как его теперь называют, «капитан». У них своя система управления деревнями; она автократична, но в основном работает хорошо. В одной из этих деревень, деревне кауильев, расположенной в хребте Сан-Хасинто, есть школа, учитель которой получает жалованье от правительства Соединенных Штатов. Она вдова с одной маленькой дочерью. Она построила для себя комнату, примыкающую к школьному зданию. В ней она живет одна, с ребенком, в самом сердце индейской деревни; в радиусе десяти миль нет ни одного белого человека. Она говорит, что деревня настолько упорядоченная, тихая и мирная, насколько это возможно для деревни; и она чувствует себя гораздо безопаснее, окруженная этими тремястами кауильями, чем чувствовала бы себя в большинстве калифорнийских городов. Кауильи (произносится как Кауийяс) были одним из самых свирепых и могущественных племен. Название означает «хозяин» или «могущественная нация». Большое количество неофитов миссии Сан-Габриэль были из этого племени; но большая часть из них никогда не была приписана ни к какой миссии.

Их последний великий вождь, Хуан Антонио, умер двадцать лет назад. Во время Мексиканской войны он получил звание генерала от генерала Кирни и с тех пор никогда не появлялся в деревнях белых без некоторых фрагментарных попыток носить военную форму. Он, должно быть, был великой личностью, со всем своим варварством. Он правил своей группой как император и никогда не выезжал без эскорта из двадцати-тридцати человек. Когда он останавливался, один из его индейцев выбегал вперед, наклонялся, снимал с него шпоры, затем, опускаясь на четвереньки, делал из своей спины табурет, на который Хуан наступал при спешивании и посадке. В 1850 году индеец этого племени, убив другого индейца, был взят в плен гражданскими властями и доставлен в Хурупу для суда. Прежде чем началось разбирательство, Хуан с большой толпой вооруженных индейцев ворвался к зданию суда, вошел один и потребовал, чтобы пленник был передан ему.

«Я пришел сюда не как ребенок, — сказал он. — Я хочу наказать своих людей по-своему. Если они заслуживают повешения, я повешу их. Если белый человек заслуживает повешения, пусть белый человек повесит его. Я закончил».

Пленника отдали. Индейцы привязали его к лошади и поскакали обратно в свою деревню, где в открытой могиле уже лежало тело убитого человека. В эту могилу, прямо на труп своей жертвы, Хуан Антонио собственными руками бросил убийцу живым и приказал немедленно засыпать могилу землей.

Говорят, были и другие случаи его расправы с преступниками, почти такие же скорые и суровые, как этот. Его описывают как похожего на старого африканского льва, косматого и свирепого; но он всегда был сердечен и привязан в своих отношениях с белыми. Он умер в 1863 году от оспы, во время ужасной эпидемии, унесшей тысячи индейцев.

Эта деревня кауильев находится в небольшой долине, высоко в хребте Сан-Хасинто. Индейцы очень бедны, но они трудолюбивы и работящи. Мужчины разводят скот и выезжают группами в качестве стригалей овец и жнецов. Женщины делают корзины, кружева, а из волокна растения юкка — красивые и прочные коврики, называемые «кокас», которые очень востребованы калифорнийскими владельцами ранчо в качестве подседельных ковриков. Волокна юкки вымачивают и отбивают, как лен; некоторые окрашивают в коричневый цвет, некоторые отбеливают до белого, и те и другие переплетают вместе в большом разнообразии узоров.

В долине Сан-Хасинто, примерно в тридцати милях к югу от этих кауильев, есть еще одна индейская деревня под названием Сабоба. Эти индейцы занимают и возделывают эту землю со времен миссий. У них хорошие саманные дома, много акров пшеничных полей, небольшие персиковые и абрикосовые сады, оросительные канавы и некоторые ограды. В одном из домов я нашла аккуратно уложенный деревянный пол, швейную машину, а стены были покрыты картинками, вырезанными из иллюстрированных газет, которые им давал школьный учитель. Здесь есть правительственная школа, в которой обучается от двадцати до тридцати человек; дети читают так же хорошо, как средние белые дети их возраста, а по манерам и очевидному интересу к учебе были намного выше среднего уровня детей в государственных школах.

Одна из колониальных схем, столь распространенных сейчас в Калифорнии, была сформирована для освоения и заселения долины Сан-Хасинто. Эта индейская деревня будет мешать колонии. На самом деле, колонии нужны ее земли и ее вода. Это лишь вопрос очень короткого времени, изгнание этих семей Сабоба, как были изгнаны Темекулы и Сан-Паскуали — силой, так же верно, как если бы это было под дулом штыка.

В одном из красивых каньонов, выходящих в эту долину, находится дом Викториано, пожилого вождя группы. Он живет со своей дочерью и внуками в удобном саманном доме в верховьях каньона. Виноградник и персиковый сад, которые посадил там его отец, хорошо плодоносят. Его внук Хесус, молодой человек двадцати лет, летом 1881 года вспахал и засеял двадцать акров пшеницы. Мальчик также так усердно учился в школе в том году — его первый год в школе, — что научился хорошо читать по «Четвертой хрестоматии»; это несмотря на то, что он отсутствовал шесть недель, как весной, так и осенью, со своей группой стригалей овец. Его письмо, написанное по моей просьбе к министру внутренних дел от имени его народа, трогательно в своем простом достоинстве.

Сан-Хасинто, Калифорния, 29 мая 1882 г.

Мистеру Теллеру.

Дорогой сэр, — по просьбе моих друзей я пишу вам по поводу земли моего народа.

Более ста лет назад мой прадед, который был вождем своего племени, поселился со своим народом в долине Сан-Хасинто. Люди всегда были мирными, никогда не заботились о войне и приветствовали американцев в долине.

Несколько лет назад мексиканское правительство предоставило грант на землю Эстудильо. Первая съемка не захватила никакой земли, на которую претендовали индейцы; но четыре года назад была проведена новая съемка, включившая все маленькие фермы, ручей с водой и деревню. На основании этой съемки правительство Соединенных Штатов выдало патент. Нам кажется тяжелым быть изгнанными из наших домов, которые мы любим так же, как другие люди любят свои; и эта опасность сейчас у наших дверей, ибо грант делится, и деревня и земля будут назначены некоторым из нынешних владельцев гранта.

И теперь, дорогой сэр, после этого изложения фактов, я от имени моего народа (я ничего не прошу для себя) взываю к вам о помощи.

Неужели вы не можете найти способ исправить эту великую несправедливость, причиненную тихому и трудолюбивому народу?

Надеясь, что нам будет воздано по справедливости, я

С уважением, Хосе Хесус Кастильо.

Сначала он не хотел писать его, опасаясь, что его сочтут просящим за себя, а не за свой народ. Его отец был мексиканцем; и он надеялся, что по этой причине их семья будет избавлена от судьбы деревни, когда колония придет в долину. Но маловероятно, что в стране, где вода — это золото, ручей, такой как тот, что течет у двери Викториано, будет долго оставаться в собственности какой-либо индейской семьи, каковы бы ни были ее отношения с богатыми мексиканскими владельцами по соседству. Мать Хесуса — высокая, превосходно сложенная женщина с чистой кожей, орехово-карими глазами, которые волнуют своей прозрачной яркостью, прямым и сильным носом и ртом, как у египетской жрицы. Ей за сорок, но она все еще поразительно красива; и не удивляешься, услышав трагедию ее ранней юности, когда она годами считала себя женой отца Хесуса, жила в его доме как жена, работала как жена и родила ему детей. Ее сердце разбилось, когда ее отправили прочь, более печальную, чем Агарь, с ее наполовину отвергнутым потомством. Деньги и земли не залечили рану. Ее лицо сегодня темнеет от боли этого воспоминания. Когда я попросила ее продать мне украшенную кружевом наволочку и простыню с ее кровати, ее щеки сначала вспыхнули, и она высокомерно отвела взгляд, прежде чем ответить. Но через мгновение она согласилась. Им нужны были деньги. Она хорошо знает, что дни беды ждут их впереди.

С момента написания этой статьи пришло известие, что долгожданный удар обрушился на эту индейскую деревню. Колониальная схема была завершена; долина была разделена; земля, на которой стоит деревня Сабоба, теперь является собственностью торговца из Сан-Бернардино. В любой день, когда он пожелает, он может выселить этих индейцев, как были выселены группы Темекулы и Сан-Паскуаля, и с гораздо большим видом законного права.

В окрестностях миссии Сан-Хуан-Капистрано живет несколько индейских семей, некоторые из них — бывшие неофиты миссии. Старая женщина там, по имени Кармен, является великолепным образцом лучшего долголетия, которое может произвести ее раса и калифорнийский воздух. Мы нашли ее в постели, где она проводит большую часть своего времени — не лежа, а сидя со скрещенными ногами, выглядя бодрой и энергичной, и всегда занятой плетением кружев. Никто не делает кружева лучше нее. И все же она рассмеялась, когда мы спросили, может ли она видеть, чтобы делать такую тонкую работу без очков.

«Где бы я взяла очки?» — сказала она, и ее глаза заблестели. Затем она протянула руку за очками нашего старого мексиканского друга, который задал ей этот вопрос за нас; взяла их, с любопытством повертела, попыталась посмотреть сквозь них, покачала головой и вернула их ему с пожатием плеч и улыбкой. Она была на двадцать лет старше его; но ее сильные, молодые глаза не могли видеть сквозь его очки. Он хорошо помнил ее пятьдесят лет назад, активной, красивой женщиной, заботившейся о ризнице, стиравшей кружева священников, чинившей облачения и выполнявшей различные ответственные обязанности в миссии. Моряк с французского судна, стоявшего в гавани, хотел жениться на ней; но монахи не дали своего согласия, потому что человек был пьяницей и нечестным. Кармен была хорошо к нему расположена и очень польщена его ухаживаниями. Он писал ей письма, которые она приносила этому мексиканскому мальчику, чтобы тот прочитал. Было забавно видеть ее лицо, когда он, теперь седовласый и выглядящий вполне так же старо, как она, напоминал ей о том времени и о тех письмах, шутливо похлопывая ее по щеке и говоря некоторые вещи, которые, я уверена, он не совсем буквально перевел нам. Она изрядно покраснела, на секунду закрыла лицо руками, затем рассмеялась так, что затряслась, и ответила на беглом испанском, из которого, я подозреваю, мы также не получили полного перевода. Она была самой счастливой индианкой, которую мы видели; действительно, единственной, кто казался по-настоящему веселым или даже довольным.

В нескольких шагах от старой миссии церкви Сан-Габриэль, в хижине, сделанной из пучков тростника, привязанных к платановым столбам, как их делали индейцы Сан-Габриэль сто лет назад, живут две старые индейские женщины, Лаура и Бенджамина. Лауре сто два года, Бенджамине сто семнадцать. Запись об их крещении все еще можно увидеть в церковных книгах, так что не может быть споров об их возрасте. Это, однако, кажется совсем не невероятным. Если бы мне сказали, что Бенджамина — трехтысячелетняя нильская мумия, реанимированная каким-то таинственным процессом, я бы не стала сильно возражать против этой истории. В первый раз, когда я увидела их, обе они корчились над огнем на земле, под своего рода шатром-крыльцом перед своей лачугой. Лаура делала вид, что мелет желудевую муку в каменной чаше; Бенджамина своими когтистыми старыми пальцами разгребала золу в поисках горячих углей, чтобы разжечь огонь заново; ее кожа была как у слона, сморщенная, черная, висящая складками и рубцами на шее, груди и костлявых руках; это было не похоже ни на что человеческое; ее впалые глаза, яркие, как бусины, выглядывали из-под зарослей грубых седых волос. Лаура носила белую тканевую повязку вокруг головы, привязанную полоской алого фланеля; поверх нее — рваная черная шаль, которая придавала ей вид старого беса. Старые корзины, старые горшки, старые кастрюли, старые каменные ступки и пестики, разбитая черепица и кирпичи, тряпки, солома, коробки, стулья без ножек — короче говоря, весь мыслимый хлам — были разбросаны или свалены в этом месте, создавая самый странный фон для фигур старых карг. Внутри хижины были две кровати и несколько коробок, корзин и сетей; а на стенах висели сушащиеся виноград и перец. В нескольких футах стояла другая хижина, лишь немногим лучше этой; в двух хижинах жили четыре поколения. Падчерица Бенджамины, восьмидесяти лет, была прекрасным созданием. С белой повязкой прямо вокруг лба близко к бровям и ярким клетчатым платком, наброшенным поверх нее, падающим прямо по обе стороны лица, она выглядела как старый бедуинский шейх.

Наш мексиканский друг помнил Лауру такой, какой она была пятьдесят лет назад. Она тогда, даже в пятьдесят два года, славилась как одна из самых быстрых бегуний и лучших игроков в мяч во всех играх Сан-Габриэля. Она была и певицей в хоре. Уговаривая ее встать на ноги, похлопывая по плечам, умоляя и лаская ее, как ребенка, ему удалось убедить ее пропеть для нас молитву «Отче наш» и часть литаний, как она привыкла делать это в старые времена. Это было гротескное и невероятное зрелище. Чем больше она двигалась, пела и поднимала руки, тем менее живой она выглядела. Мы спросили падчерицу, счастливы ли они и хотят ли жить. Смеясь, она повторила вопрос им. «О да, мы хотим жить вечно», — ответили они. Они были очень напуганы, сказала дочь, когда железнодорожные вагоны впервые прошли через Сан-Габриэль. Они думали, что это дьявол несет огонь, чтобы сжечь мир. Их главное утешение — табак. Чтобы выпросить его, Бенджамина будет часами ползать по деревне, согнувшись пополам над своим посохом, шатаясь на каждом шагу. Они сидят по большей части молча, неподвижно, на земле; их колени подтянуты, руки сцеплены над ними, головы опущены на грудь. В моих поездках по долине Сан-Габриэль я часто видела их сидящими так, словно они были мертвы. Это зрелище обладало неописуемым очарованием. Казалось, что способность проникнуть в глубины их мыслей означала бы овладеть тайнами, такими же древними, как земля.

Одним из самых красивых владений миссии Сан-Луис-Рей во времена ее процветания была долина Пала. Она лежит примерно в двадцати пяти милях к востоку от Сан-Луиса, среди разбитых отрогов Берегового хребта, орошаемая рекой Сан-Луис, а также своим собственным маленьким ручьем, Пала-Крик. Это всегда был любимый дом индейцев; и во время секуляризации более тысячи из них собирались на еженедельную мессу в ее часовне. Теперь, во время редких визитов священника из Сан-Хуан-Капистрано для проведения службы, полуразрушенная маленькая церковь не заполнена даже наполовину, и число их с каждым годом становится все меньше. Здания все в упадке; каменные ступени, ведущие к колокольне, раскрошились; стены маленького кладбища во многих местах сломаны, ограда и могилы повалены. В тот день, когда мы были там, в часовне шла поминальная служба по усопшим; большой квадратный алтарь был задрапирован черным, украшен серебряным кружевом и жуткими погребальными эмблемами; горели свечи; ряд стоящих на коленях женщин в черных шалях держали в руках зажженные свечи; два старых индейца распевали латинскую мессу из потрепанного миссала, переплетенного в сыромятную кожу; все место было полно леденящего мрака, в резком контрасте с яркой долиной снаружи, с ее солнечным светом и тишиной. Эта месса была за душу старой индейской женщины по имени Маргарита, сестры Мануэлито, довольно известного вождя нескольких групп сан-луисеньос. Ее дом был в Потреро — горном лугу, или пастбище, как означает это слово, — примерно в десяти милях от Палы, высоко на склоне горы, куда ведет почти непроходимая дорога. Эта ферма — или «сетер», как ее назвали бы в Норвегии, — была подарена Маргарите монахами; и по какой-то исключительной удаче у нее был титул, который, как говорят, может поддерживаться ее наследниками. В 1871 году, во время восстания некоторых групп Мануэлито, Маргариту подвесили за запястья, пока она не была при смерти, но в последнюю минуту ее сняли и спасли.

Одна из ее дочерей немного говорит по-английски; и, узнав, что мы посетили Палу исключительно из-за нашего интереса к индейцам, она попросила нас приехать в Потреро и провести ночь. Она робко сказала, что у них много кроватей, и они сделают все, что знают, чтобы нам было удобно. Можно было бы во многих дорогих отелях быть менее комфортно размещенным и обслуженным, чем мы были этими гостеприимными индейцами в их глиняном доме с земляным полом. В моей спальне было три кровати, все аккуратно застеленные, с отделанными кружевом простынями и наволочками и лоскутными покрывалами. Одно маленькое квадратное окно с деревянной ставней было единственным отверстием для воздуха, и не было никакой мебели, кроме одного стула и полудюжины сундуков. Индейцы, как и норвежские крестьяне, хранят свою одежду и различное имущество аккуратно упакованными в коробках или сундуках. Когда я засыпала, я задавалась вопросом, увижу ли я утром индейские головы на подушках напротив меня; все место кишело мужчинами, женщинами и младенцами, и казалось невозможным для них выделить так много кроватей; но нет, когда я проснулась, кровати все еще были нетронутыми; индейская девушка с мягкими глазами стояла на коленях, роясь в одном из сундуков; увидев, что я проснулась, она пробормотала несколько слов на индейском, которые выражали ее извинение так же хорошо, как если бы я их понимала. С самого дна сундука она достала фарфоровую кружку с позолоченным краем, выскочила из комнаты и вернулась, принеся ее наполненной свежей водой. Когда она поставила ее на стул, на который уже положила жестяную миску с водой и чистое грубое полотенце, она улыбнулась и сделала знак, что это для моих зубов. В этом внимании была вдумчивость и деликатность, которые подняли его далеко над уровнем его буквальной ценности. Позолоченная кружка была ее самым драгоценным имуществом; и, вспомнив о воде для зубов, она обеспечила меня последним излишеством в плане комфорта белого человека, о котором могла подумать.

Еда, которую они нам дали, была сюрпризом; она была намного лучше, чем та, что мы нашли накануне вечером в доме сына австрийского полковника в Пале. Курица, восхитительно приготовленная, с рисом и чили; содовое печенье, деликатно сделанное; хорошее молоко и масло, все разложено в упорядоченном виде, с чистой скатертью и чистым белым каменным фарфором. Когда я сказала нашей хозяйке, что очень сожалею, что они отдали свои кровати в моей комнате, что они не должны были этого делать, она ответила мне взмахом руки, что «это пустяки; они надеялись, что я хорошо спала; что у них много других кроватей». Гостеприимная ложь не обманула меня, ибо путем осмотра я убедилась, что большая часть семьи должна была спать на голой земле на кухне. Они не взяли бы плату за наш ночлег, если бы только что не были вынуждены отдать так много за мессу для души Маргариты, и им было трудно собрать деньги. Двенадцать долларов священник взял за мессу; и в дополнение им пришлось заплатить за свечи, серебряное кружево, черную ткань и т. д. почти столько же. Они очень хотели, чтобы мессу отслужили в Потреро, но священник не хотел приезжать туда меньше чем за двадцать долларов, а это, сказала Антония со вздохом, они никак не могли заплатить. Мы уехали в шесть часов утра; муж Маргариты, «капитан», поехал с нами, чтобы убедиться, что мы в безопасности на нашем пути. Когда мы миновали худшие овраги и валуны, он развернул свою лошадь, приподнял свое рваное старое сомбреро с грацией кавалера, улыбнулся, пожелал нам доброго дня и удачи и через секунду скрылся из виду, его маленький дикий пони скакал по трудной тропе так, как будто она была гладкой, как ипподром.

Между Потреро и Палой расположены две индейские деревни: Ринкон и Паума. Ринкон находится в верховьях долины, приютившись у самых гор, как и следует из названия, в «уголке». Здесь были заборы, оросительные канавы, поля ячменя, пшеницы, сена и гороха; небольшое стадо лошадей и коров на выпасе, а также несколько отар овец. Все мужчины ушли на стрижку овец; женщины работали в поле: кто-то мотыжил, кто-то расчищал оросительные канавы, а все старухи плели корзины. Как нам сказали, эти индейцы из Ринкона отказались от школы, предложенной им правительством; они заявили, что не примут ничего из рук правительства, пока оно не предоставит им право собственности на их земли.

Самым живописным из всех убежищ индейцев миссий, которые мы видели, было то, что на реке Кармел, в нескольких милях от миссии Сан-Карлос. Без помощи проводника его не найти. Едва заметная тропа, сворачивающая с дороги в низине реки, ведет к самому берегу. Вы идете по ней в воду и переправляетесь на другой берег, полагая, что это брод. На противоположном берегу нет ни тропы, ни каких-либо ее следов. Не знаю, то ли индейцы намеренно всегда выходят на берег в разных местах, чтобы не оставлять тропы, то ли они так редко выходят куда-то, кроме как пешком, что тропа заросла. Но, безусловно, если бы у нас не было проводника, мы бы повернули назад, будучи уверенными, что сбились с пути. В нескольких ярдах от берега реки появилась скрытная узкая тропинка; она петляет сквозь ивовые заросли, утопая в луговых травах, пересекает галечные участки пляжа, обнесенного ольхой, пока не выходит в прекрасное место — наполовину впадина, наполовину скалистый холм, — где в укромных уголках и ложбинах притаились маленькие индейские домики, штук восемь или десять, некоторые из саманного кирпича, некоторые из тростника туле: небольшие участки с кукурузой, ячменем, картофелем и сеном; и каждый маленький палисадник перед домом огорожен штакетником, внутри которого растут розы, душистый горошек, маки и резеда. В первом доме, к которому мы подошли, женщина жила одна. Она так испугалась при виде нас, что ее затрясло. Не может быть более жалкого свидетельства состояния постоянного недоверия и тревоги, в котором живут эти бедные создания, чем лицо и поведение этой женщины. Мы тщетно пытались ее успокоить; мы купили все кружева, которые она продавала, поболтали с ней об этом и попросили показать, как они делаются. Даже тогда она была так напугана, что, хотя охотно сняла свою раму для кружев, чтобы сделать для нас несколько стежков, ее руки все еще дрожали. В другом доме мы нашли старуху, которой, очевидно, было за восемьдесят, она без очков выметывала петли тонкими нитками. Ее невестка — красивая метиска с еще более красивым младенцем на руках — спросила старуху для нас, сколько ей лет. Та весело рассмеялась в ответ на глупый вопрос. «Она никогда об этом не задумывалась, — сказала она, — когда-то это было записано в книге в миссии, но книга была утеряна».

В деревне не было ни одного мужчины. Все они были на работе — занимались земледелием или рыболовством. Эта горстка людей живет на земле, на которую у них нет ни малейшего права собственности и с которой их могут выгнать в любой день, — поскольку эти земли миссии Кармел были сданы их нынешним владельцем под крупные молочные фермы. Приходской священник Монтерея рассказал мне многое о плачевном положении этих остатков индейцев Сан-Карлос. Он мало что может для них сделать, хотя их положение ежедневно терзает его сердце. На том полуиностранном английском, который всегда гораздо красноречивее языка, используемого англоговорящими народами, он сказал: «Они имеют там свои дома только благодаря терпению вора; может случиться так, что терпение не продлится до завтра». Эту фразу стоит сохранить: она воплощает в себе так много истории — истории двух рас.

В отчете мистера Уилсона содержится много красноречивых и сильных абзацев, касающихся вопроса о праве индейцев на земли, которые они возделывали во время секуляризации. Он говорит:

«Я говорю не о естественных правах и не просто о правах владения, а о приобретенных правах и заключенных договорах — приобретенных и заключенных тогда, когда законы Индий имели здесь силу, и никогда не оспаривавшихся никакими законами или исполнительными актами с тех пор, вплоть до 1834 и 1846 годов; и они неприступны для них... Никакое прошлое недобросовестное применение законов не может разрушить их истинный смысл, пока живы жертвы этого недобросовестного применения, чтобы жаловаться, и пока плоды несправедливости не были поглощены».

От отчета мистера Уилсона 1852 года, отчета мистера Эймса 1873 года и различных других отчетов, время от времени запрашиваемых правительством, не было никакого толку, за исключением периодического выделения резерваций исполнительными указами, которые, если зарезервированные земли представляли хоть какую-то ценность, быстро отменялись по требованию калифорнийских политиков. Осталось еще несколько резерваций, в основном пустынных и горных земель, которые никому не нужны и на которых индейцы не смогли бы жить.

Последний отчет, представленный в Бюро по делам индейцев их нынешним агентом, заканчивается следующими словами:

«Необходимость предоставления им подходящих земель в виде одной или нескольких резерваций уже подчеркивалась в моих предыдущих отчетах; и теперь, в третий и, возможно, последний раз, я подчеркиваю эту необходимость, говоря, что независимо от того, прислушается ли правительство немедленно к мольбам, которые были высказаны от имени этих людей, рано или поздно ему придется решать этот вопрос практически, иначе оно увидит, как население численностью более трех тысяч индейцев станет бездомными скитальцами в пустынной местности».

Я показала несколько фрагментов из жизни, труда, терпения и долготерпения людей, которые находятся в непосредственной опасности быть изгнанными со своих последних пристанищ, став «бездомными скитальцами в пустыне».

Если правительство Соединенных Штатов не предпримет шагов, чтобы предотвратить эту опасность, предоставить им земли и защитить их права, глава истории индейцев миссий станет самой черной страницей в черной летописи нашего обращения с индейской расой.

Это должно быть сделано быстро, если вообще будет сделано, ибо осталась лишь малая горстка людей, которых еще можно спасти. Они находятся в своих нынешних домах «только благодаря терпению вора; и может случиться так, что терпение не продлится до завтра».

ЭХО В ГОРОДЕ АНГЕЛОВ.

История основания города Лос-Анджелес — это история скорее для стихов, чем для прозы. Она читается как страница из какого-нибудь нового «Земного рая» и хорошо подошла бы для песни, подобной тем, что пел Уильям Моррис.

Однако ему всего сто лет, а этого недостаточно, чтобы такая песня настоялась. Она придет позже, добавив к своему аромату благоухание столетних лет. Столетние лета? Можно сказать о них и более весомые слова, видя, что их цветение не прекращается ни зимой, ни летом и будет длиться, пока существует видимый облик земли.

Двенадцать набожных испанских солдат, основавших город, не спеша дали ему длинное имя, музыкальное, как звон колоколов. Оно, несомненно, вполне подходило для первых пятидесяти лет жизни города, в течение которых не было написано ни одной муниципальной записи какого-либо рода — «Nuestra Señora Reina de los Angeles», «Наша Госпожа, Королева Ангелов»; и ее портрет стал достойным знаменем-компаньоном, всегда развевавшимся рядом с флагом Испании.

Существует легенда, которая звучит древнее, чем есть на самом деле, о церемониях, с которыми солдаты вступали во владение своим новым домом. Они были уже немолоды. Они сражались за Испанию во многих частях Старого Света и следовали за ее переменчивой судьбой в Новый. Десять лет некоторые из них верно служили Церкви и Королю на виду у этих прекрасных земель, по которым они тосковали, и не без причины.

В те дни мягкие, холмистые, безлесные холмы и долины, между которыми река Лос-Анджелес сейчас прокладывает свой нерешительный путь к морю, были лесными склонами и лугами с озерами, большими и малыми. Это обилие деревьев с сияющими водами, играющими среди них, в дополнение к безграничному цветению равнин и великолепию заснеженных гор, должно быть, делало весь регион поистине раем.

Наварро, Вильявисенсия, Родригес, Кинтеро, Морено, Лара, Банегас, Росас и Канеро — таковы были их имена: все они были счастливыми солдатами, почитаемыми своим королем и уволенными со службы с таким поистине королевским даром столь прекрасных земель.

Глядя сегодня на холмы и луга Лос-Анджелеса, легко заново пережить ту радость, которую они, должно быть, испытывали. В отряде было двадцать три маленьких ребенка, бедные маленькие беспризорники лагерей и походов. Каким «славным переселением» это было для них — навсегда уйти от барабанного боя под сень своего собственного солнечного дома! Легенда не говорит ни слова о матерях, кроме того, что их было одиннадцать и в процессии они шли со своими детьми позади мужчин. Несомненно, они радовались больше всех.

Там были отцы из миссии Сан-Габриэль со многими индейцами-неофитами, а также дон Фелипе, военный губернатор, со своей эффектной охраной из солдат.