«Взгляды на три побережья»

На следующий день пришли яхты — зрелище, достаточно впечатляющее, чтобы взбудоражить кровь; десять из них входили в гавань строем, так же, как они плавали во времена Олафа, — их носы загнуты вверх, словно они гордо ступали по воде, а единственный большой квадратный парус, установленный на их единственной мачте, упрямо поперек палубы, словно они могли заставить ветры дуть так, как им нужно. Они шли всего четыре дня от Гельголанда, гонимые свирепым северным ветром, который не переводил дыхание ни днем, ни ночью, а гнал их вперед. Редкая удача для яхт — поймать такой ветер: когда ветер дует им навстречу, они иногда проводят в пути четыре недели; ибо их единственный большой неповоротливый парус посреди судна, который хорош при попутном ветре, совсем не годится для лавирования или хода при боковом ветре. Викингам, должно быть, часто приходилось нелегко, маневрируя своими величественными судами в средиземноморских шквалах и в Бискайском заливе. На одной из этих яхт был прекрасный алый шелковый флаг с желтой короной. Ее называли королевской яхтой, потому что год назад король посетил ее, провел некоторое время на борту, а затем прислал этот флаг в подарок капитану. Мы наняли старого лодочника, чтобы он подвез нас, и вскарабкались на борт по веревочной лестнице; затем по другой, еще более длинной, на вершину квадратной горы соленой трески, которая занимала три четверти палубы. Большая часть ее, по словам шкипера, должна была отправиться в Испанию — в Испанию и Средиземноморье. «Хорошо для Норвегии, что так много римско-католических стран»: нет опасности перепроизводства на рыбном рынке Европы, пока добрые католики соблюдают Великий пост каждую весну и пятницу круглый год. Если бы католики обратились в другую веру, Норвегия была бы обречена на нищету. Десятая часть всего ее населения живет за счет рыбы; стоимость рыболовства оценивается более чем в десять миллионов долларов в год. Ни одна рыба на побережье Норвегии не остается без внимания. Даже акула вынуждена отдавать свою печень для получения масла, только на этом пункте норвежцы получают около полумиллиона долларов ежегодно. Сельдь, блестящие, серебристые, скользкие создания, — аристократы норвежских вод; треска глупа, сидит тихо дома на своих банках, размножается и ждет, чтобы ее ловили из года в год в одних и тех же местах. Но косяки сельди появляются и исчезают по капризному желанию, то здесь, то там, и за ними нужно следить с неустанной бдительностью. Королевские эскадры могли бы прибыть в Норвегию с меньшим вниманием, чем то, которое уделяется им. Вспышка, вспышка, вспышка — по электрическому телеграфу из пункта в пункт вдоль всего норвежского берега, как молния, разносится весть о прибытии их величеств сельдей.

Наш лодочник перевез нас через гавань к пристани у подножия рыночной площади. Поднимаясь на крутой холм, настолько крутой, что дорога для повозок зигзагами пересекает его пять раз между низом и верхом, мы оглянулись. Входили еще четыре яхты — флаги развевались, паруса натянуты; говорили, что еще шесть видны дальше во фьорде. Гавань была забита мачтами; ярко раскрашенные дома, красные крыши и фронтоны города на восточной стороне гавани выделялись на сером, каменистом фоне высокого холма, к которому они лепятся. Яхты, кажется, меняют атмосферу всей сцены и отбрасывают ее на три столетия назад. В свете заката они выглядели такими же прекрасными и свирепыми, как если бы только что привезли Сигурда домой из Иерусалима.

Еще один памятный день в Бергене был днем в Валестранде, на острове Остероэн. Валестранд — это ферма, которая находилась во владении семьи Уле Булля несколько поколений и до сих пор принадлежит его старшему сыну. Она находится в двух часах плавания к северу от Бергена — двух часах или четырех, в зависимости от количества лихтеров, груженных тюками хлопка, дровами и т. д., которые пароход подцепляет по пути. Пароходы на норвежских фьордах похожи на сельских джентльменов, которые каждый день ездят в город и возвращаются вечером, постоянно выполняя неожиданные поручения для людей вдоль дороги. Ни один капитан парохода, выходящий из Бергена, не может сказать, сколько раз он остановится в пути или в какое время доберется до конца, что, несомненно, является чистой прибылью для пароходной компании, но беспокоит путешественников; особенно тех, кто покидает Берген утром в семь часов, как мы, приглашенные на завтрак в Валестранд к девяти, и не видит берега Остероэна до одиннадцати. Люди, которые не собирались на завтрак в Валестранд в тот день, завтракали на борту вокруг нас: бедняки ели галеты и сухой хлеб из корзин; состоятельные люди ели колбасу, яйца и кофе, аккуратно поданные на маленьких столиках на палубе, и все это было приготовлено в крошечном отсеке внизу, едва ли достаточно большом, чтобы один человек мог повернуться. Всегда заманчиво для голодных людей видеть, как другие едят; до определенного момента это разжигает аппетит, но после — это и оскорбление, и обида.

Гавань Валестранда — это крошечный амфитеатр мелководья. Ни одно большое судно не может подойти к берегу. Когда пароход останавливается напротив него, старый дом Уле Булля виден на склоне в глубине гавани, ярко глядящий из-под листвы на южное солнце. Кажется, что он близко к воде, но, высадившись, обнаруживаешь, что до него еще полчаса ходьбы. Маленькая тропинка из мшистых камней, мимо старого лодочного сарая, на соломенной крыше которого колыхались цветущие травы и молодая березка, ведет от воды к единственной дороге на острове. Дикие анютины глазки, белый клевер и одуванчики, звенящая вода среди папоротников и мхов вдоль обочин делали путь прекрасным; низкие холмы поднимались с обеих сторон, мягко поросшие елями и березами, пушистыми, как перья; на лугах крестьяне и крестьянки заготавливали сено — женщины в красных жакетах и белых блузках, радость для глаз. Прямо перед домом находится маленькое, густо затененное озеро, в котором есть таинственный плавучий остров, который движется вверх и вниз по своему усмотрению, часто меняя свои стоянки.

Дом деревянный, выкрашен в бледно-телесный цвет. Архитектура относится к легкому и фантастическому стилю, который так часто можно встретить в Норвегии, — инстинктивная реакция норвежца на острые, угловатые, суровые линии своей страны, созданной из скал и скованной скалами; и это оправдано тем фактом, что причудливая резьба, которая выглядела бы тривиально и неуместно на домах в странах, где сама природа сделала больше украшений, здесь кажется приятной и к месту. Перед домом были кусты роз в цвету и большие круги пылающей желтой эшшольции. В честь нашего прибытия каждая комната была украшена цветами и папоротниками; а вдоль ступеней к крыльцу были расставлены кустики цветущих диких анютиных глазок. Собственная спальня и музыкальная комната Уле Булля — великолепные помещения, отделанные желтой сосной, с рядами витых и резных колонн, резными карнизами, балками и панелями, выполненными норвежскими мастерами.

Валестранд был его домом много лет, он покинул его, только когда нашел еще более красивый на острове Люсоэн, в шестнадцати милях к юго-западу от Бергена.

Норвежский ужин из свежевыловленной форели, томленой в сливках, крокеты, салат, клубника, козий сыр с ароматным вином из крыжовника, поданный норвежской служанкой в белокрылом головном уборе, алом жакете и нагруднике из яркого бисера, завершил наш день. Когда мы возвращались к маленькой, поросшей мхом пристани, мы увидели двух крестьян, ловивших форель из ручья. Прямо там, где он с пеной устремлялся под маленький пешеходный мостик, в воду был глубоко погружен ящичный капкан, обложенный кольями. Когда мы проходили мимо, мужчины вытащили его, капающего водой, внутри в ужасе и боли метались десять великолепных форелей; алые пятна на их боках сияли, как гранатовые кристаллы на солнце, когда мужчины высыпали их на землю и убивали одну за другой, ударяя головой о камень резким, быстрым движением, которое не могло быть таким жестоким, как казалось.

На обратном пути в Берген мы проплыли мимо нескольких маленьких лодок, медленно ползущих вдоль берега, высоко нагруженных ветвями можжевельника. Они выглядели как маленькие зеленые острова, сорвавшиеся со своих мест и дрейфующие в море.

«К чьей-то скорби!» — подумали мы, наблюдая, как они медленно исчезают из виду вдали; но мы и не подозревали, что через несколько дней зеленые ветви будут разбросаны для погребения любимого музыканта, чей дом мы только что покинули.

День похорон Уле Булля — день, который никогда не забудут в Бергене. От матерей к детям и внукам будет передаваться история о том дне, когда на каждом доме в Бергене флаг Норвегии был приспущен, потому что Уле Булль умер, а улицы Бергена на протяжении двух миль — весь путь от пристани до кладбища — были усыпаны зелеными ветвями можжевельника для прохождения процессии, несущей его тело в печальном триумфе к могиле. Это должно было быть трогательное зрелище. Рано утром пароход отправился на Люсоэн, чтобы забрать тело. При входе в Бергенский фьорд этот пароход встретили пятнадцать других, все задрапированные в черное, чтобы сопровождать его. Когда флотилия приблизилась к гавани, пушки, стрелявшие с форта и получавшие ответ от пароходов, создавали раскаты эха, славно катившиеся среди холмов. Гавань была забита судами со всех концов света; флаг каждого судна был приспущен. Пристань была густо покрыта зеленым можжевельником, а гирлянды зелени драпировали весь ее фасад до самой кромки воды. Каждый магазин и место работы были закрыты; все население города стояло в ожидании, молчаливое, благоговейное, в ожидании высадки тела артиста, который любил Норвегию так же сильно, как любил искусство, которому были отданы его сердце и жизнь. Пока тело несли с лодки и помещали на высокий катафалк, оркестр играл национальные мелодии в его обработке. Молодые девушки, одетые в черное, несли многие трофеи, которые были вручены ему в зарубежных странах. Его золотая корона и ордена несли выдающиеся джентльмены Бергена. Когда процессия медленно двигалась, на гроб сыпались цветы, и на многих лицах были видны слезы, но тишина оставалась нерушимой.

У могилы величайший оратор и поэт Норвегии Бьёрнстьерне Бьёрнсон произнес несколько слов красноречивой любви и восхищения. Могила была вырыта на почетном месте в центре старого кладбища Бергена, где захоронения были запрещены много лет. Это место, однако, было отведено более тридцати лет назад, чтобы быть зарезервированным для погребения какого-нибудь великого человека. В нем было отказано отцу и создателю норвежской конституции Кристи, чья статуя стоит в Бергене, но оно было предложено для Уле Булля; настолько нежнее мир любит артистов, чем государственных деятелей! Могила была выстлана цветами и можжевельником, а можжевельник и цветы густо устилали землю на большом пространстве вокруг. После того как гроб опустили в могилу и родственники ушли, была отдана последняя дань уважения Уле Буллю — дань более трогательная и ценная, чем письмо короля, золотая корона, все ордена и флаги мира, приспущенные в знак траура; означающая больше любви, чем усыпанные сосновыми ветками улицы молчаливого города и слезы на лицах его жителей — дань от бедных крестьян, которые пришли из окрестностей, людей, знавших музыку Уле Булля наизусть, которые в своих одиноких, нищих хижинах гордились человеком, игравшим их «Gamle Norge» перед королями земли. Этих людей были сотни, каждый принес зеленую ветку, или папоротник, или цветок; они смиренно ждали, пока все остальные покинут могилу, затем столпились и бросили каждый свой единственный дар, который был достаточно богат, чтобы принести. Могила была заполнена до краев; и не будет кощунством сказать, что для Уле Булля на небесах не могло быть более радостного воспоминания о земле, чем то, что последними почестями, оказанными ему там, были дикие листья и цветы Норвегии, возложенные на его тело любящими руками норвежских крестьян.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ С САННОЙ.

Глаза, слишком синие для серых, слишком серые для синих; каштановые волосы, темные, насколько это возможно для каштановых, а не черных; лицо, прекрасное без красоты, нежное, но твердое; взгляд притягательный, и в то же время полный некоторой стойкости, в которой, как можно заметить, при необходимости проявилась бы твердость духа; голос мягкий, низкий и богатый полнотой, в котором даже норвежские «sks» звучат мелодично, а ломаный английский становится музыкой — это лишь немногое, лишь несколько черт портрета Санны, все, что можно рассказать тому, кто не знает Санну лично. А тем, кто знает ее, и в голову не придет говорить о глазах, или волосах, или застенчивом, смелом взгляде: говорить о ней в описаниях было бы пустой тратой времени и своего рода дерзостью; она просто «Санна».

Когда она сказала, что поедет со мной и покажет мне два самых красивых фьорда своей страны, своей любимой Норвегии, я не нашла слов, чтобы выразить свою радость. Тот, кто путешествует в чужой стране, языка которой не знает, находится в более плачевном положении, чем человек, родившийся глухонемым. Внезапно лишенный двух главных каналов общения со своими ближними, отрезанный в одночасье от всего, что он привык получать через уши и выражать языком, невозможно описать его острое чувство беспомощности. Чем больше он привык к свободному общению, точным ответам, готовности помочь и полному самовыражению среди своих соотечественников, тем хуже он чувствует себя теперь. Это бесконечное унижение, добавленное к постоянному дискомфорту. И чем необычнее страна, и чем сильнее его стремление понять все, что он видит, тем больше его страдания: сами вещи, которые, если бы он не был этим жалким глухонемым, доставили бы ему величайшее удовольствие, превращаются в его главные мучения; даже явная дружелюбность со стороны тех, кого он встречает, становится таким же раздражающим мучением, как шум водопадов в ушах Тантала. Нигде в мире, я думаю, это страдание от невольной немоты и глухоты не может быть сильнее, чем в Норвегии. Очевидная доброжелательность и готовность к разговору норвежского народа так же уникальны, как их яркие костюмы и украшенные цветами дома. Их желание пойти вам навстречу настолько велико, что они говорят и говорят, несмотря на очевидный факт, что ни одно слово из всего, что они говорят, не передает никакой идеи вашему разуму; и наконец, когда ваше отчаяние становится заразительным и они принимают ситуацию как безнадежную, они берут вашу руку в свои и, тепло пожимая ее, отпускают с улыбкой и покачиванием головы, которые говорят о многом — о сожалении как об их собственной потере, так и о вашей.

Потребовалось много планирования, чтобы придумать, что мы можем сделать за четыре дня, которые были всем, что у нас было для нашего путешествия. Приходы и уходы пароходов на норвежских фьордах, их привычки в отношении прибытия и отправления, возможности и невозможности кариолей, карет, крестьянских телег и лошадей, непредвиденные обстоятельства и неопределенность с ночлегом в гостиницах — все это вместе взятое делает любую программу путешествия в любом направлении в Норвегии совокупностью осложнений, рисков и препятствий, достаточных, чтобы отпугнуть любого, кроме самых неукротимых любителей природы и приключений. Задолго до того, как было решено, какие маршруты обещают нам больше всего между субботним днем и вечером следующей среды, я оставила все попытки разобраться в проблемах и полностью доверила планирование моему более мудрому и решительному спутнику. Каждое предложение, которое я делала, казалось, запутывало нас еще больше. Один пароход отправлялся в три часа ночи; другой прибывал в то же время; третий вез нас по самым красивым частям фьорда ночью; на четвертом маршруте ничего, кроме крестьянской телеги, достать было нельзя — вещь, в которой ни один человек, не рожденный норвежским крестьянином, не может проехать полдня, не превратившись в желе; на пятом нам пришлось бы ждать три дня обратного судна; на другом было небезопасно ехать, не получив заранее обещания ночлега, так как условия для путешественников были слишком скудными. Старая загадка о лисе, гусе и зерне — это азбука по сравнению с дилеммой, в которой мы оказались. Наконец, когда я подумала, что окончательно составила план, который позволит нам увидеть два самых красивых фьорда в отведенное время, план, который включал проведение дня и ночи в маленьком городке Гудванген в долине Неродал, Санна воскликнула, содрогнувшись: «Мы не можем! Мы не можем! Горы над нами. Мы можем переночевать в Гудвангене; но целый день? Нет! Вам не понравится целый день в Гудвангене. Горы такие...» И она закончила свою фразу еще одним содроганием и жестом съеживания, которые были красноречивее слов. Итак, от дня в Гудвангене отказались, и было решено, что мы подождем один день в каком-нибудь другом месте на дороге, где бы это ни показалось хорошим, и ни в коем случае не приезжать в Гудванген ни для чего, кроме как сесть на пароход.

Жара бергенского полудня похожа на мимолетную улыбку на суровом лице. В десять было холодно, и снова станет холодно задолго до заката; у вас на руке зимняя накидка, и вы не смеете с ней расстаться, но полдень слепит и давит на вас, делая накидку не только невыносимой, но и неуместной. Когда мы ехали к пароходу в двенадцать часов, с отороченными мехом накидками и тяжелыми пледами, заполнявшими переднее сиденье экипажа, и нашими лицами, раскрасневшимися от жары, я сказала: «Какое нелепое количество теплых вещей для летнего путешествия! У меня есть желание позволить Нильсу отвезти этот тяжелый плед обратно».

«Думаю, вы будете очень рады, если он у вас будет, — заметила Санна. — О! — воскликнула она со стоном, — там Боб».

Боб — собака Санны, маленький черный спаниель, отчасти сеттер, с прекрасной головой и глазами и преданностью своей хозяйке, которой могли бы позавидовать влюбленные. Никогда, находясь в ее присутствии, он не отводит от нее глаз надолго. Он либо беспокойно кружится вокруг нее, как бдительный разведчик, либо ложится с выражением часового у ее ног.

«О, что делать с Бобом?» — продолжала она, беспомощно глядя на меня. Негодник скакал вдоль дороги, гарцуя, виляя хвостом и глядя на нас с дерзкой ухмылкой на своей красивой морде. «Он прекрасно понимал, что не должен идти», — сказала Санна; услышав это, Боб отстал, спрятавшись за экипажем.

«Нильс должен отвезти его обратно», — сказала я. Затем, смягчившись, увидев выражение страдания на лице Санны, я добавила: «Может, нам взять его с собой?»

«О, нет, это невозможно, — ответила она. — Это из-за ягнят. Он гоняет их и пугает. Он должен остаться, но у нас будут неприятности».

Маленькие норвежские пони быстро доскакали до пристани. Боба не было. Когда мы поднялись на борт, его нигде не было видно. Санна с тревогой искала его, чтобы передать на попечение Нильса. Его не удалось найти. Лодка начала движение. Боба все еще не было. Мы устроились поудобнее; тяжелый плед уже был кстати. «Я действительно думаю, что Боб, должно быть, потерял нас в толпе», — сказала я.

«Я не знаю, я не думаю», — ответила Санна, ее лицо было полно недоумения. «О! — с криком ужаса. — Он здесь!»

Вот он! Жалкий, почти волоча свое тело по палубе, как змея, с хвостом между ног, заискивающий, пресмыкающийся, с глазами, устремленными на Санну, он подполз к ее ногам. Только его глаза говорили о том, что он испытывает хоть какие-то чувства, кроме раскаяния; они выдавали его; их выражение было самым забавным, которое я когда-либо видела на морде бессловесного существа. Это было нелепо; это было невозможно, невероятно, если бы не видишь этого сам; так же ясно, как если бы были произнесены слова, это признавало весь заговор, явное ликование по поводу его успеха. «Вот я, — говорило оно, — и я прекрасно знаю, что теперь, когда пароход начал движение, вы вынуждены взять меня с собой. Мое сердце почти разбито от ужаса и горя при мысли о вашем недовольстве, но все же я едва могу сдержать себя от восторга, что так полностью перехитрил вас». Все это время он извивался все ближе и ближе к ее ногам, наблюдая за ее взглядом, как ребенок наблюдает за матерью, в ожидании первого признака смягчения. Конечно, мы начали смеяться. При первом же намеке на улыбку в глазах Санны он вытащил хвост из-под ног и начал хлопать им по палубе; по мере того как улыбка становилась шире, он постепенно встал на ноги; и к тому времени, как мы окончательно разразились неудержимым смехом, он уже стоял прямо, резвясь вокруг нас, как козленок, и присоединяясь к хору нашего веселья серией коротких, резких радостных тявканий, которые, если бы их перевести, несомненно, означали бы что-то вроде: «Ха-ха! Перехитрил их, и они не собираются меня пороть, и я теперь в деле на все путешествие, вопреки судьбе! Ха-ха!» Затем он растянулся у наших ног, положил нос плашмя на палубу и уснул так спокойно, как будто был на коврике у камина дома; гораздо спокойнее, чем если бы он мечтал о том, что его ждет.

«Бедный Боб! — сказала Санна. — Должно быть, мы отправим его обратно на пароходе». Бедный Боб, действительно! Задолго до того, как мы достигли первой пристани, Боба явно укачало. Прекрасная вода великого Хардангер-фьорда была гладкой, как внутреннее озеро; меняясь от темного и прозрачного зеленого в сужающихся каналах, где смелые берега сходились так близко, что мы могли пересчитать деревья, до блестящего и сверкающего синего на более широких просторах. Но Бобу было мало дела до красоты воды; его не утешало то, что лодка скользила так плавно, как только может двигаться лодка. Он никогда раньше не был на лодке и не знал, что она идет плавно. Жалобно он бродил с места на место, глядя вдаль; затем он подходил и вставал перед Санной, дрожа всем телом и глядя на нее с печальной мольбой в глазах. Его мысли были теперь ясно написаны на его морде, как и раньше; но ни у кого не хватило бы сердца смеяться над ним. Бедняга! Он был не первым существом, которое согнулось под проклятием исполненной молитвы.

Вскоре появилась новая беда. Вдоль всего Хардангер-фьорда расположены маленькие деревушки, села и скопления домов, приютившиеся в укромных уголках среди скал и на кромках берега у подножия высоких, каменистых горных стен, и спрятанные в глубине заливов. Многие из них — места летнего отдыха для бергенцев, которые летом уезжают из города в деревню, я полагаю, отчасти так же, как люди в Сан-Франциско, не чтобы найти прохладу, а чтобы найти тепло; ибо воздух в этих защищенных уголках и заливах фьордов гораздо мягче, чем в Бергене, который постоянно обдувается сильным морским ветром. По субботам пароходы в Хардангер переполнены бергенцами, едущими провести воскресенье со своими семьями или друзьями, которые отдыхают в этих маленьких деревнях. Во многих из этих мест нет пристани, кроме как для маленьких лодок; и одним из самых приятных моментов плавания было частое замедление парохода у такого уголка и спуск шлюпок, чтобы забрать или высадить пассажиров. Они подплывали по полдюжины за раз, подпрыгивая, как пробки, а ловкие норвежцы вскакивали в них и выходили так же ловко, как если бы ступали по твердому полу. Норвежский крестьянин чувствует себя в лодке так же уверенно, как улитка в своей раковине — женщины так же, как и мужчины; они гребут, стоят, прыгают, жестикулируют, поднимают тяжести, имея под ногами лишь качающуюся доску и бездонную воду, и, кажется, не замечают, что они не на твердой земле. На самом деле они гораздо грациознее на воде, чем на суше: на земле они шаркают и ходят в согнутой и изнуренной трудом позе, результат постоянного ношения грузов на спинах; но они легко и свободно налегают на весла, разворачиваются, поворачивают, стреляют вперед и дают задний ход своим маленьким лодкам с ловкостью, которая не оставляет сомнений в том, что они могут делать все, что захотят, на воде. Меня бы не удивило в любой день увидеть норвежца, идущего ко мне сразу в двух лодках, по одной ноге в каждой, идущего по воде в них, как человек идет по снегу на снегоступах. Я никогда этого не видела, но уверена, что они могли бы это сделать.

Когда эти лодки подходили к борту, Боб с тоской заглядывал через перила, но не пытался пошевелиться. Связь между этим новым видом водного транспорта и terra firma он не понимал. Но на первой же пристани, которой мы достигли, он на мгновение пристально посмотрел, а затем рванулся вперед, как выстрел, через трап, в толпу на пристани, в мгновение ока.

«О! — вскрикнула Санна. — Боб на берегу!» И она бросилась за ним и вернула его обратно, пристыженного. Но он усвоил этот трюк; и после этого его умение исчезать за несколько минут до того, как мы подходили к пристани — тем самым заставляя нас временно забыть о нем, — а затем, когда мы шли его искать, становиться невидимым среди людей, сходящих на берег, было чем-то настолько сверхъестественным, что мое уважение к нему быстро переросло в благоговение, которое создавало странный подтекст тревоги, смешивающийся с моим наслаждением красотами фьорда. Было странно, глядя на величественные ярусы холмов, поднимающихся один за другим, с отвесными фасадами, ближние из которых были покрыты лесом, а дальние — голые и каменистые, иногда почти сплошная скала, огораживающая прекрасную зеленую и синюю воду, как будто это был путь, прорубленный для нее; сияющие водопады, низвергающиеся с самых высоких вершин, прямые, как луч света, во фьорд, иногда полноводными потоками, ослепительно яркими, иногда отдельными нитями, словно из расплетенного облака, иногда прерывистой линией круглых дисков сверкающего белого на темно-зеленом, причем течение воды в промежутках отмечалось лишь более глубоким зеленым цветом и впалой линией в листве — было странно, наряду с изумлением перед всей этой красотой, задаваться вопросом, что Боб сделает дальше. Но так было час за часом, весь наш путь вверх по Хардангер-фьорду, пока мы не прибыли в ранних сумерках в половине одиннадцатого вечера в Эйде, конечный пункт нашего путешествия. Солнце зашло — если в норвежское лето можно когда-либо по-настоящему сказать, что оно заходит — двумя часами ранее, и в своем медленном погружении превратило горы сначала в розовые, затем в красные, а затем в опаловый оттенок, смешивающий розовый и красный с серебристо-серым и белым; все это сдвигалось и менялось так быстро, что сами горы, казалось, дрожали под ними. Затем, внезапно, они потеряли цвет и стали серыми и темно-синими. Пояса и спускающиеся вниз линии снега сурово сияли на их потемневших вершинах; призрачная половинка луны поднялась над ними на юго-востоке, и странная светящаяся ночь осветила маленькую деревушку Эйде, почти как днем, когда мы высадились.

На первый взгляд Эйде выглядело так, будто дома, как и люди, только что сбежали к берегу, чтобы встретить лодку: из передних окон домов можно было легко заглянуть в окна каюты лодки — настолько узкие полоски берега оставляют иногда горные стены вдоль этих фьордов, и такую удивительную глубину воды приносят фьорды к подножию гор.

«Вы писали насчет комнат? Куда вы идете? В Эйде нет ни одной свободной кровати», — были первыми словами, которые встретили нас от каких-то англичан, покинувших Берген несколько дней назад и которых мы не ожидали увидеть снова. Исчезновение, появление и внезапное возникновение своих попутчиков в Норвегии — один из отличительных опытов этой страны. Основные туристические маршруты настолько переплетены друг с другом и так спланированы для обмена, взаимозаменяемости и последовательности уходящих и приходящих, что постоянные rencontres случайных знакомых забавны. Это похоже на исполнение фигур кадрили в колоссальном масштабе, столько-то миль на фигуру; и если кто-то спокойно посидит в любой из больших гостиниц неделю, то большая часть туристов Норвегии за эту неделю почти наверняка пройдет перед его взором.

В «Холтс» в Бергене можно увидеть, скажем, сорок путешественников за завтраком в любое утро. К ужину в восемь вечера эти сорок уходят своими путями, и прибывают вторые сорок, и так далее; и куда бы он ни пошел в течение следующей недели, он будет встречать отряды этих же групп: каждый уверен, что он только что сделал то единственное, что стоит сделать, и сделал это лучшим способом; каждый красноречив в похвале или порицании гостиниц, дорог и людей, и готов со своим «О, но вы обязательно должны увидеть» то, это или другое.

Были те, кто не спал всю ночь в Эйде, в ту ночь, из-за отсутствия кровати; но Боб и мы были хорошо устроены в красивой спальне с двумя окнами, занавешенными белыми шторами, и двумя кроватями с белыми оборками до пола, на которых были разостланы коврики из черно-белых козьих шкур, обшитые грубой домотканой синей фланелью. В гостиной и столовой маленькой гостиницы на стенах висели резные книжные шкафы и футляры для трубок; везде были вьющиеся плющи; белые шторы, пианино, стулья с высокими спинками, обитые черной шерстяной тканью, безупречное столовое белье и старое серебро придавали комнатам вид старомодной утонченности, что было сюрпризом.

Хозяйка была одета в крестьянский костюм Хардангера: прямая черная юбка до щиколоток, длинный белый фартук, безрукавный алый жакет с ярким бисерным нагрудником поверх полной белой блузы, сверкающие серебряные украшения на горле и запястьях, а на голове — элегантный и достойный головной убор из тонкого жатого белого батиста, который делает хардангерских жен, безусловно, самыми живописными женщинами, которых можно увидеть во всей Норвегии.

В семь часов утра молодая крестьянская девушка осторожно открыла дверь нашей спальни, чтобы спросить, не хотим ли мы кофе в постель. Боб набросился на нее с яростным визгом, который заставил ее поспешно отступить и позвать на помощь. Будучи резко отчитанным Санной, Боб упрямо и вызывающе стоял посреди комнаты, переводя свои укоризненные глаза с нее на незнакомку и обратно, ясно говоря: «Неблагодарная! Как я мог знать, что она не враг? Именно так приближаются враги». Девушка была одета в наряд крестьянской девушки: короткая черная юбка, обшитая алой тесьмой, пришитая к короткому зеленому жакету без рукавов, который был чуть шире пары подтяжек между плечами сзади. Ее полная белая блуза с длинными рукавами высоко поднималась к горлу и была застегнута там на две серебряные пуговицы с мальтийскими крестами, висящими на них на причудливо скрученных цепочках. Ее желтые волосы были заплетены в две толстые косы и туго уложены вокруг головы, как венок. У нее была светлая кожа, нежные, честные голубые глаза и лицо, достаточно серьезное для Мадонны. Но она рассмеялась, когда принесла нам яйца на завтрак, сохраняемые теплыми в складках льняной салфетки, прижатой большой материнской курицей из серого фарфора с красным гребешком на голове.

Дом был маленьким белым коттеджем; у входной двери — квадратное крыльцо, достаточно большое, чтобы вместить два стола и места для дюжины человек; напротив него увитая лозой арка и ворота вели в сад, у подножия которого протекала шумная маленькая речка. Старая согбенная крестьянка постоянно ходила туда-сюда между домом и рекой, нося воду в двух ведрах, подвешенных на коромысле на плечах. К саду примыкал кусочек скошенного наполовину луга. Его косили с перерывами, понемногу за раз, так что поверхность представляла собой лоскутное одеяло разных оттенков зеленого. Сено было развешено сушиться на коротких линиях забора здесь и там. Трава в Норвегии всегда сушится таким образом и может висеть на заборах две недели, не портясь, даже если ее неоднократно мочит дождем. Одна узкая, извилистая улица уходила вверх по склону холма и внезапно исчезала, словно горы проглотили ее. Дома были крыты соломой, с прослойками бересты под досками; сверху — дерн; и цветы цвели на них, как в саду. Одна крыша была клумбой диких анютиных глазок, а другая — крошечного розового цветка, тонкого, как трава; и на обеих колыхались молодые побеги березы. Маленькая речка, протекавшая мимо сада гостиницы, спускалась с гор через террасированные луга, которые были примерно наполовину лугом и наполовину террасой; каменистые и болотистые, полные кочек и впадин. В Новой Англии есть акры таких полей; только здесь к клеверу и лютикам, дикой петрушке и тысячелистнику были добавлены большие синие колокольчики и розовый вереск. На крошечных галечных островках кое-где в ручье росли пурпурные чертополохи, «снежинки» и кусты березы и ясеня.

Боб резвился в сочной траве, пока мы пробирались среди влажных впадин этого цветущего луга. В руке Санны болтался кусок веревки, на который он подозрительно косился. Она взяла его с собой, чтобы привязать его, когда придет час нести его на пароход. Он не мог этого знать, ибо никогда в жизни не был привязан. Но новые опасности пробудили новую осторожность в его остром уме: он отчетливо слышал слово «пароход» несколько раз тем утром и понял его. Я сказала ему сразу после завтрака: «Боб, ты должен вернуться домой на пароходе сегодня утром». Он мгновенно заполз под диван, поджав хвост, и съежился в самом дальнем углу; никакие уговоры не могли выманить его, а глаза его были жалостны до невозможности. Только когда мы отошли на некоторое расстояние от дома, в направлении, противоположном пристани парохода, он последовал за нами. Тогда он прибежал, на время избавившись от тревоги. Наконец Санна, в притворстве игры, обвязала веревку вокруг его шеи. Его недоумение и ужас были трагичны. Упершись всеми четырьмя лапами в землю, он отказывался двигаться, кроме как если его тащили силой. Было ясно, что он скорее будет задушен до смерти, чем подчинится. Проект с веревкой пришлось оставить. Возможно, его можно было заманить на борт, следуя за Санной. Тщетная надежда! Задолго до того, как мы достигли пристани, двигатель лодки издал пронзительный свисток. При первом же звуке Боб рванулся прочь, как ветер, вверх по дороге, мимо отеля, и через минуту исчез из виду. Мы прошли за ним несколько ярдов, а затем сдались. Он снова перехитрил нас. Мы дошли до парохода, отправили письмо, сели и стали ждать. Пароход дал пять последовательных сигналов, а затем отчалил от пристани. Менее чем через три минуты, прежде чем он отошел на много ярдов, о, Боб! снова здесь, гарцует вокруг нас с ликованием, явно не сводя глаз с удаляющегося парохода и посмеиваясь про себя над своим спасением.

— О Боб, Боб! — простонала Санна. — Что же с тобой делать?

Мы должны были отправиться в Воссеванген в карете в три часа; в половине третьего бедного Боба, который отчаянно сопротивлялся, отнесли в дровяной сарай и привязали. Его крики были жалобными, почти невыносимыми для нас. Я уверена, он понял весь наш замысел, но худшее было впереди. По чьей-то неосторожности дверь сарая открылась как раз в тот момент, когда мы отъезжали от крыльца. Одним судорожным прыжком и с криком Боб сорвал веревку с бревна, к которому был привязан, и бросился наутек. Конюхи поймали его и крепко держали; его крики звучали по-человечески. Санна закрыла лицо руками и воскликнула: «О, скажи кучеру, чтобы он ехал как можно быстрее!» И мы уехали, оставив бедное, верное, любящее существо позади, чтобы на следующий день отправить его экспрессом обратно в Берген на пароходе. Это было похоже на то, как если бы мы оставили маленького ребенка одного среди чужих людей, с разбитым сердцем и в ужасе. Когда мы вернулись в Берген, мы узнали, что он не притронулся ни к еде, ни к питью, пока не добрался домой поздно вечером следующего дня.

Чтобы попасть из Эйде в Воссеванген, нужно сначала выбраться из Эйде, поднявшись вверх. Он лежит на дне колодца, окруженного зелеными холмами и заснеженными горами; на краю этого колодца местность немного раздается вширь, лишь для того, чтобы снова встретить более высокие холмы и горы. Здесь раскинулось большое озеро, окаймленное широкими полосами тростника, который, когда мы проезжали мимо, дрожал и блестел на ветру и солнце, словно копья полузатонувших армий. Группы и рощи ясеней на берегах этого озера напоминали огромные неуклюжие факелы, воткнутые в землю: их верхушки обрезали снова и снова, пока они не стали такими же широкими, как и высокими. Листья используют на корм овцам, а ветви — на дрова; и поскольку в экономном норвежском быту ничто, что можно использовать, не остается без дела, ни один ясень не имеет шанса вырасти высоким и густым. Среди них перелетали сороки.

— Одна — к печали, две — к радости, три — к свадьбе, а четыре приносят удачу, так мы говорим в Норвегии, — сказала Санна. — Но я думаю, что у нас будет и печаль, и радость, и мы поженимся много раз, если это правда, — добавила она, когда шумные, броские птицы продолжали пересекать нашу дорогу по двое и по трое.

Высоко на холмах, прямо у края снежников, виднелись сетеры, их коричневые крыши казались такой же неотъемлемой частью одинокой природы, как водопады и сосны. Со всех сторон сверкала вода — струящиеся водопады по отвесным скалам, вырывающиеся из оврагов и лощин; прямо перед нами поднялась стена высотой около трех тысяч футов, через которую низвергался пенящийся поток.

— Мы поедем туда, — сказала Санна, указывая на него. И действительно, мы поехали. Дорога вилась и изгибалась, шесть раз пересекая склон холма на высоте полутора тысяч футов, петлями настолько овальными и узкими, что казалось, они прокладывают себе путь, как нитка в игольное ушко. На каждом витке долина опускалась под нами; озеро опускалось; холмы, окружавшие озеро, опускались; дорога была лишь широкой расщелиной среди нагромождения валунов. Во многих местах эти валуны были выше наших голов, но чувства опасности не возникало, так как дорога была превосходной, гладкой, как макадамовое шоссе. Вдоль ее внешнего края тянулись ряды плотно уложенных камней высотой в несколько футов, расположенных так близко друг к другу, что ни одна карета не могла бы упасть между ними; в самых опасных местах от камня к камню были установлены прочные железные прутья; эти петли цепной лестницы на отвесной скале были так же безопасны, как летняя тропинка на зеленом лугу. По каменному мосту с тремя арками мы пересекли водопад: над нами — чаши скал, наполненные брызгами; под нами — чаши, полки и уступы скал, наполненные брызгами; мост черный, скользкий от влаги, а воздух густой от брызг, словно во время снежной бури; отвесные стены воды справа и слева. Пересечь этот мост в поднебесье было почти то же самое, что быть орлом на крыле во время шторма. На шестом повороте мы оказались на уровне вершины водопада, а еще через мгновение оставили позади все напряжение, шторм и шум воды и скользнули на мрачную, тихую дорогу рядом со спокойной маленькой речкой глубоко в еловом лесу. Только линнея сумела расцвести в этой тьме; ее мужественные маленькие усики обвивали стволы деревьев, приютившиеся среди диких скал, и поддерживали мириады розовых чашечек, влажных от непрекращающихся брызг. Это было унылое, одинокое место; мили изможденных болот, лесов и каменистых пустошей; кое-где фермерский дом, тихий, словно заброшенный.

— Где все люди? Почему мы не видим никого, кто ходил бы вокруг домов? — спросила я.

— Все в доме, читают, — ответила Санна. — В воскресенье после обеда, если в церкви нет службы, все норвежские фермеры уходят в свои дома и проводят весь день за чтением и молитвой.

Наконец мы достигли более открытой местности — вид на запад; показались новые хребты заснеженных гор. Мы начали спуск; рядом с нами скользила еще одна тихая река; еще два темных, блестящих озера. На берегу одного из них крестьянин — первое живое существо, которое мы видели за десять миль, — выкатывал свою телегу из небольшого сарая у дороги. Этот сарай был единственным признаком человеческого жилья, который можно было увидеть в этой местности. Его лошадь стояла рядом, с большой бочкой, притороченной с каждой стороны: это были бочки с молоком, которые только что привезли таким образом с сетера, который мы видели высоко в облачной зоне, далеко над лесами слева. Мужчина спустился по крутой тропе от этого сетера, а лошадь, несущая бочки с молоком, последовала за ним. Теперь бочки нужно было погрузить в телегу и отвезти в Эйде. Еще десять миль предстояло везти это молоко, прежде чем оно попадет на рынок; и все же в маленькой гостинице в Эйде за завтрак, во время которого можно выпить сколько угодно молока, с вас попросят всего тридцать пять центов. Что еще, кроме молока? Свежий лосось, форель, два вида ржаного хлеба и два вида белого, хорошее масло, шесть видов сыра, сельдь в масле с лавровым листом в крошечных деревянных бочонках, холодная колбаса, ветчина, копченый лосось (сырой), кофе и чай, а может быть, и лесная земляника: вот что такое летний завтрак в Эйде. Сырная составляющая норвежского завтрака поначалу поражает: все цвета, размеры, формы и запахи, известные у сыра; надо признать, они не очень аппетитны для завтрака, но норвежцы едят их почти как ритуал. У них есть пословица о сыре, как у нас о фруктах: «Золото утром, серебро в полдень и свинец вечером», и они следуют ей более неукоснительно, чем мы своей.

По мере приближения к Воссевангену тихая река становилась все шумнее и шумнее и, наконец, выплеснула все свои запасы в виде мощного потока, который с ревом низвергся в долину. Этот поток также был перекрыт мостом в месте своего падения; и казалось, что мост постоянно дрожит от его ударов. Стены каменистого ущелья внизу блестели черным, как эбеновое дерево; они были изъедены в колонновидные желоба столетиями кружащихся вод; узловатые корни елового леса выступали над ними, а длинные колосья прекрасного белого цветка свисали из их расщелин массами колышущегося снежного цветения. Это было похоже на разновидность молодила, но ни одна человеческая рука не могла дотянуться до него, чтобы убедиться.

Воссеванген — небольшая фермерская деревушка на западном берегу красивого озера. Этот регион является одним из лучших сельскохозяйственных районов западной Норвегии; фермеры «Воса» считаются удачливыми и зажиточными, а их масло и сыр всегда высоко ценятся на рынке.

На восточном берегу озера находится цепь гор высотой от двух до четырех тысяч футов; к югу, западу и северу поднимаются зеленые холмы, на которых расположены фермы; над ними, в свою очередь, поднимаются другие холмы, более высокие и отдаленные, где на краях снежных участков или в глубине еловых лесов находятся сетеры — летние дома фермеров.

Когда мы въезжали в деревню, мы встретили крестьян, возвращавшихся из церкви: женщины в коротких зеленых или черных платьях, с яркими жакетами и белыми платками, повязанными на головах наподобие аркбутанов; мужчины в кюлотах, коротких жилетах и куртках, густо обшитых серебряными пуговицами. Каждый мужчина кланялся, а каждая женщина делала реверанс, когда мы проезжали мимо. Пройти мимо любого человека на дороге без знака или приветствия считалось бы в Норвегии верхом невоспитанности; любого ребенка, замеченного в этом, резко отчитали бы. Вероятно, мало что удивило бы сельского норвежца больше, чем известие о том, что среди высокоцивилизованных людей считается признаком хорошего тона, если вы случайно встретите ближнего своего на дороге, пройти мимо него, не выказав большего признания его присутствия, чем вы оказали бы дереву или каменной стене.

Странно, что отелем в Воссевангене сегодня управляет человек, который служил в американской Гражданской войне, два года был в одном из нью-йоркских полков и повидал немало активных боевых действий. Его отозвали в Норвегию из-за смерти отца, что вынудило его взять на себя управление семейным поместьем в Воссевангене. Он женился на женщине из Воссевангена и, вероятно, закончит там свои дни; но он тоскует по Чикаго и будет тосковать всегда. Он содержит довольно хороший маленький отель на берегу озера, с рядом ив перед ним; карликовыми яблонями, кустами крыжовника и смородины, а также зарослями ревеня в палисаднике; есть там и розы, помимо живокости и флоксов, но почетное место занимает ревень. Столовая и гостиная, как и в Эйде, были украшены плющом и цветущими растениями; олеандры в окнах и горшечные гвоздики на столе. В одном углу столовой стоял большой круглый стол, уставленный старинным серебром на продажу: кружки, цепочки, пояса, пуговицы, монеты, кольца, пряжки, броши, украшения всех видов — вещи на сотни долларов. Они лежали там день и ночь, доступные всем приходящим; и так продолжалось, по словам хозяйки, годами, и ни одна вещь не была украдена: из чего ясно, что норвежец не только сам честен, но в его честности должна быть некая заразительность, которая распространяется на всех путешественников в его стране.

На следующее утро, рано, мы отправились в крестьянской телеге посетить несколько фермерских домов.

— Теперь вы увидите, — сказала Санна, — что было бы невозможно, если бы у вас был целый день, чтобы ездить в повозке такого типа.

Не потребовалось много времени, чтобы доказать справедливость ее замечания. Неглубокий деревянный ящик на двух тяжелых колесах; деревянное сиденье, поднятое на двух наклонных деревянных распорках, настолько высоко, что ноги едва достают до переднего края ящика; никакой передней панели, никаких боковин у сиденья, вообще ничего, по-видимому, после того как вы забрались, кроме жесткого деревянного сиденья и двух грохочущих колес внизу — вот что такое крестьянская телега. Лошадь, низко опущенная между двумя тяжелыми оглоблями, без постромок, тянет за нагрудник, управляется веревочными вожжами и половину времени держит свои копыта под передним краем ящика. Кучер стоит в ящике позади вас, а веревочные вожжи оказываются у вас в волосах, или на шее, плечах, ушах, как придется. Тряская езда в такой коробке, запряженной резвой норвежской лошадью по неровным дорогам, забавна до невозможности. Но когда дело доходит до спуска с холмов, да еще таких крутых, что кажется, будто ящик вот-вот вывалит вас между ушей лошади при каждом толчке, это перестает быть забавным и становится ужасным. Наш кучер был великолепным образцом мужчины — шести футов ростом, крепкого телосложения и румяным. Когда он узнал, что я американка, он весь просиял и начал быстро говорить с Санной. У него было шесть братьев в Америке.

— Они говорят, что им там очень хорошо, — перевела Санна, — и он сам подумывает поехать туда, как только появятся деньги, чтобы забрать всех. Должно быть, Америка — лучшая страна в мире, раз там так хорошо, что каждый человек может жить хорошо.

Дороги вверх по холмам были немногим больше, чем тропы. Часто на протяжении многих стержней не было и следа колес на каменистых уступах; иногда след исчезал в кусочке мягкого луга. По мере нашего подъема долина внизу округлялась и углублялась, а озеро становилось все меньше и меньше для глаза; окружающие холмы раскрывались, показывая бесчисленные долины, извивающиеся здесь и там среди них. Это был необычайно красивый вид. Обширные участки елей, чернильно-черные вдали, подчеркивали блеск снежных полей над ними и солнечную зелень более близких передних планов внизу.

Первая ферма, которую мы посетили, находилась примерно в трех милях к северу от деревни — три мили на север и вверх. Здания были сгрудились вместе, около полудюжины, в каком-то беспорядке, без попытки соблюсти порядок, без фасада, без заднего двора и без особой причины подходить с одной стороны, а не с другой. Стены из тесаных бревен, почерневшие от времени; крыши либо соломенные, либо покрытые огромными плитами сланца, уложенными неровно и поросшими мхом; грубые камни или бревна вместо ступеней; так мало различий между зданиями, что трудно было понять, какие из них предназначены для жилья, а какие для сараев — более неприглядное место трудно было себе представить. Но владельцы обладали таким же быстрым инстинктом гостеприимства, как если бы они жили во дворце. Как только Санна упомянула, что я из Америки и хочу увидеть некоторые норвежские фермерские дома, их лица просияли от приветливости и доброй воли, и они были готовы распахнуть каждую комнату и показать мне все свои нехитрые запасы.

— Нет в Восе человека, — говорили они, — у которого не было бы родственника в Америке. И они задавали вопрос за вопросом, с ненасытным любопытством, о неизвестной стране, куда уехали их друзья.

Жены и дочери семьи были в отъезде, на сетере с коровами; дома остались только мужчины и служанки, чтобы заготавливать сено. Не поеду ли я на сетер? Хозяйка будет огорчена, что американская леди посетила ферму в ее отсутствие. Я могла бы легко добраться до сетера за день. Это всего пять часов верхом и около получаса пешком в конце, по тропе, слишком грубой даже для верховой езды. Мужчины очень горячо убеждали Санну уговорить меня совершить эту поездку. Они сами бросили бы сенокос и поехали бы со мной, если бы я только согласилась; и они сказали, что я никогда не должна думать, что видела норвежское фермерство, если не видела сетер.

Служанки обедали на кухне. Это была большая комната со стенами не выше восьми футов, почерневшими от дыма; а в центре — квадратное каменное корыто, над которым была построена дымовая труба. В этом углублении тлел огонь, а над ним висел огромный черный котел, полный пива, которое варилось. Одна из служанок вскочила из-за обеда, подняла люк в полу, исчезла в погребе и вскоре вернулась, принеся любопытный деревянный сосуд для питья, похожий на большую чашу, с носом по бокам вместо ручек, раскрашенный в яркие цвета. Он был полон до краев свежего, только что сваренного пива. Санна прошептала мне, что будет дурным тоном, если мы не выпьем его вволю. Его передавали по очереди каждому члену нашей группы. Кучер, пристально глядя на меня, когда я с трудом проглотила несколько глотков тошнотворного напитка, сказал что-то Санне.

— Он спрашивает, не любят ли американские леди пиво, — сказала Санна. — Он огорчен, что вы не пьете. Будет лучше, если мы выпьем все, что сможем. Это все, что у них есть. Только я надеюсь, что они не дадут нам бренди.

На кухне не было окон, никакой вентиляции, кроме как через дымоход и дверь. Голый деревянный стол, деревянные стулья, несколько полок, на которых были расставлены железные принадлежности, — вот и вся мебель этой мрачной комнаты. Обед служанок состоял из огромной тарелки флатбрёда и кувшинов с молоком; больше ничего. Они будут жить на этом, сказала Санна, неделями и работать на сенокосных полях с восхода до полуночи.

Напротив кухни была гостиная — те же дымные бревенчатые стены, голые полы, деревянные стулья и скамьи. Вид бедности был удручающим.

— Я думала, вы сказали, что эти люди зажиточные! — воскликнула я.

— Так и есть, — ответила Санна. — Они очень обеспечены; они не знают, что это не комфорт — жить так. У этих людей должны быть деньги в банках. Все фермеры в Восе богаты.

Над гостиной были две спальни и гардеробные. Здесь, в ярко раскрашенных алых сундуках и развешанные на веревках, хранились одежда семьи и постельное белье дома. И хозяйка, и служанка должны были хранить свою одежду в этой общей комнате. Сундуки были расставлены вдоль стен комнаты, каждый заперт ключом, достаточно большим, чтобы запереть тюремные двери. На одной стороне одной из комнат были три койки, встроенные под карнизы. Они были наполнены рыхлой соломой, а в качестве покрывал были только одеяла. В эту солому норвежец зарывается на ночь, завернувшись в свои одеяла. Кровати никогда нельзя сдвинуть с места, потому что они встроены в каркас дома. Неудивительно, что норвежская блоха, благодаря поколениям такого хорошего жилья и питания, стала триумфальным бедуинским мародером, по сравнению с которым блохи всех других стран слишком ничтожны, чтобы стоить упоминания.

Добродушный фермер открыл сундук своей матери, а также жены, и неловкими и непривычными руками вытряхнул их воскресные костюмы, чтобы мы посмотрели. Из другого сундука, наполненного мягкими одеялами и бельем, он достал бутылку бренди и, налив немного в маленькую серебряную чашу с такими же носообразными ручками, как у деревянной, которую мы видели на кухне, стал настаивать, чтобы мы выпили. Одна капля его была как жидкий огонь. Он, казалось, был обижен, что мы отказались от добавки, и залпом вылил его себе в горло, не изменившись в лице. Затем он снова спрятал бутылку бренди под одеяла, а маленькую серебряную чашку — в ящик сундука своей матери и запер их оба огромными ключами.

Внизу мы нашли пожилую пару, которая пришла из другого здания, услышав о нашем присутствии. Это были бабушка и дедушка. Старушке было восемьдесят четыре года, и она бойко вязала без очков. Она отвела нас в кладовые, где стояли лари с мукой и зерном; висели окорока говядины и свинины; деревянная утварь всех видов, искусно вырезанные и окрашенные деревянные ложки, среди прочего — бочонок, полный их, отложенный для использования, «когда у них будет праздник». Здесь также были стопки флатбрёда. Это основной продукт питания норвежцев; это грубый хлеб из темной муки, в лепешках, тонких, как вафля, и размером с бочку. Его пекут раз в год, весной, складывают в стопки в кладовых, и он остается хорошим до следующей весенней выпечки. Он очень сладкий и питательный: можно легко найти и худшую еду, чем питаться им с молоком. На одной из полок кладовой я приметила старую деревянную чашу для питья, отставленную в сторону с сушеным горохом в ней. Она была разбита и скреплена заклепками в дне, но больше не держала воду, поэтому была низведена до такого использования. Когда-то она была ярко раскрашена и имела девиз на старонорвежском языке по краю: «Пей с доброй волей и благодари Бога». Я возжелала эту вещь и предложила купить ее. Было интересно наблюдать, как старики советуются друг с другом, стоит ли им ее отдавать. Оказалось, что когда они только начали вести хозяйство, ее подарила им мать женщины, и она была старой чашей даже тогда. Ей было, безусловно, более ста лет, а насколько более — никто не знал. После долгих обсуждений они решили продать ее мне за четыре кроны (около одного доллара), что, по мнению сына (как сказала Санна), было постыдной ценой, которую можно просить за старую разбитую чашу. Но он стоял рядом в сыновней покорности и не высказывал громких возражений против сделки. Старушка также показала нам прекрасное одеяло, которое было спрядено и соткано ее матерью сто лет назад. Оно было таким же ярким по цвету и фантастическим по дизайну, как если бы оно было сделано в Алжире. Его она тоже была готова продать за абсурдно низкую цену, но оно было слишком тяжелым, чтобы унести его с собой. На свадьбах и других празднествах эти яркие одеяла вешают на стены; и у соседей принято одалживать все, что они могут, по таким случаям.

Следующая ферма, которую мы посетили, принадлежала самым богатым людям в Восе. Она лежала еще на полмили выше, и дорога, ведущая к ней, казалась опасно крутой. Чем выше мы поднимались, тем больше было цветов: каменистая дорога вела нас через участки цветения, в синем и золотом; высокие колосья коровяка в группах, похожих на мальвы, и «пастушьи колокольчики» большими фиолетовыми пятнами.

Здания этой фермы были сгруппированы вокруг своего рода двора, грубо вымощенного сланцем. Большинство крыш также были покрыты сланцем; одна или две были соломенными, и эти соломенные крыши были единственным, что скрашивало мрачность этого места, так как дерн на них был ярок от анютиных глазок, трав и колышущихся кустов малины. Здесь мы также нашли мужчин семьи одних дома, так как женщины уехали на лето на сетер. Младший сын свободно показывал нам комнату за комнатой и с некоторой гордостью демонстрировал сундуки, полные одеял и белья, и ряды женских платьев, висящих в спальнях. С двух сторон одной большой комнаты они были развешаны густо, одно над другим, без разнообразия и без украшений; просто череда прочных, практичных юбок из черной, зеленой или серой шерсти. Яркие жакеты и корсажи были упакованы в сундуки; огромные пальто на меху, сшитые по одной форме для мужчин и женщин, висели в кладовой. Некоторые сундуки были красными, раскрашенными в яркие цвета; некоторые были из полированного кедра, отделанные тонкой латунной фурнитурой. Как только норвежская девушка приближается к женственности, ей дарят один из этих сундуков, ставят на его место в гардеробной, и начинаются ее накопления. Одежда, постельное белье и серебряные украшения, кажется, единственные вещи, на которые норвежский крестьянин тратит свои деньги. Ни в одном из этих домов не было ни одного предмета лишней мебели, даже обычного комфорта. В обоих были те же койки, встроенные под карнизы; та же рыхлая, разбросанная солома с одеялами для укрытия; и только самые грубые деревянные стулья и скамьи для сидения. Молодой человек открыл сундук своей матери и достал из угла красивый маленький серебряный кубок с изогнутыми носообразными ручками. В него пожилая леди упаковала свои серебряные броши, пуговицы и запонки на лето. Рядом с ними, небрежно брошенные среди ее белых головных уборов и блузок, лежали полдюжины маленьких скрученных булочек из белого хлеба. Санна объяснила это тем, что норвежцы никогда не едят этот хлеб, кроме как на своих самых важных праздниках; он считается большой роскошью, и они, несомненно, были отложены как будущее угощение, как мы отложили бы кусочек свадебного торта на хранение. Очень непочтительно сын высыпал все украшения своей матери на дно сундука и принялся наполнять маленький кубок огненным бренди из бутылки, которая была спрятана в другом углу. Его передавали из уст в уста, возвращая ему почти нетронутым; но он залпом выпил все, причмокнул губами и бросил кубок обратно в сундук, капающий бренди. Очень удивится та добрая старая норвежская дама, когда вернется осенью, я полагаю, тому, что случилось с ее аккуратно упакованным сундуком с нижним бельем, сухим хлебом и старым серебром.