«Исторические места Ланкашира и Чешира»

Из Ланкастера Фокс снова вернулся в Суортмур и провел последние месяцы года (1652) в посещении различных частей Северного Ланкашира и прилегающих частей Уэстморленда, увещевая людей, выступая против «церквей» и бесцеремонно прерывая тех, кто учил в них, громко опровергая их доктринальные утверждения и провозглашая их «лицемерными профессорами». Перед тем как покинуть Суортмур, он адресовал несколько энергичных протестов местным магистратам и священникам, особенно тем, кто был наиболее активен среди его противников, включая Сори и Лампитта, викария Алверстона, и некоторые из посланий, которые он был «побужден» написать, надо признаться, не отличались проявлением духа кротости и прощения. Так он пишет своему старому врагу Сори: — «Ты был первым подстрекателем нападающих, побивающих камнями, преследователей, насмешников и тюремщиков на Севере, а также хулителей, клеветников, ругателей и лжесвидетелей! Как ты будешь грызть и гореть однажды, когда почувствуешь пламя и на тебя будут излиты язвы Божьи, и тогда начнешь грызть свой язык из-за язв! Ты получишь свою награду по делам своим. Ты не сможешь избежать. Праведные суды Господни найдут тебя». Лампитту, пуританскому викарию, он дает определение «обманщик, пресыщенный и пьяный земным духом» и «настоящий лицемер по стопам фарисея», добавляя: «когда ты будешь в своем мучении (хотя сейчас ты раздуваешься в своем тщеславии и живешь в нечестии), помни, что ты был предупрежден при жизни...».

Очистив таким образом свою совесть перед священником и жителями Алверстона, он отправился в Уэстморленд, но весной 1653 года вернулся к своим друзьям в Фернесс, и примерно в это время он пишет в своем «Дневнике»: — «Будучи однажды в Суортмур-холле, когда судья Фелл и судья Бенсон говорили о новостях и о Парламенте, который тогда заседал и назывался Долгим Парламентом, я был побужден сказать им, что до того дня через две недели Парламент будет распущен, а спикер вырван из своего кресла. И», — добавляет он, — «в тот день через две недели судья Бенсон, придя туда снова, сказал судье Феллу, что теперь он видит, что Джордж был истинным пророком, ибо Оливер распустил Парламент». Это событие, которое навсегда останется памятным в анналах Англии, произошло 20 апреля 1653 года; полковник Уорсли, первый парламентский представитель Манчестера, по сигналу Кромвеля вошел в палату с отрядом из 300 человек, изгнал членов из их зала и «унес безделушку», и так Долгий Парламент, который в течение двенадцати лет, под различными формами, попеременно защищал и попирал свободы нации, пал от отцеубийственных рук своих собственных детей без борьбы и без сожаления.

Из Суортмура Фокс отправился дальше на север, посетив Камберленд, Дарем и Нортумберленд, где часто вступал в контакт с баптистами, сектой, которая предвосхитила многие доктрины и большую часть системы дисциплины, принятой Друзьями, и многие из которых стали последователями Фокса. В пограничном городе он проповедовал в Замке, на Рыночном Кресте, а затем пошел в «церковь», где возник шум. «Жены магистратов», — говорит он, — «были в ярости и изо всех сил старались добраться до меня»; затем «грубые люди города восстали и пришли с посохами и камнями в церковь, крича: «Долой этих круглоголовых негодяев». За прерывание служб в церкви он был заключен в тюрьму и подвергся многим лишениям; Уилфрид Лоусон, предшественник, но не предок нынешнего баронета с таким именем, который был тогда верховным шерифом, «подстрекал их лишить его жизни», и его покой был нарушен ночью «компанией горьких шотландских священников, пресвитериан, состоящих из зависти и злобы» и «сквернословов». Он пролежал в тюрьме в Карлайле несколько месяцев. Обретя свободу, он перешел в Уэстморленд, а оттуда к своим постоянным друзьям, Феллам из Суортмура.

Фокс теперь сразился и выиграл решающие битвы своей жизни; квакерство стало свершившимся фактом и прочно овладело умами многих людей на севере, и немало новообращенных начали проповедовать новые доктрины в других частях страны. Завершив, как он считал, свою великую пионерскую работу, он покинул гостеприимный особняк в Суортмуре весной 1654 года и путешествовал по центральным и южным районам Англии. Находясь в своем родном графстве, проповедуя, споря и проводя конференции, он был взят в плен отрядом парламентских кавалеристов и отправлен полковником Хэкером к Кромвелю под присмотром капитана Друри. Находясь в присутствии Протектора в Уайтхолле, он увещевал его пребывать в страхе Божьем; и Кромвель, терпеливо выслушав его лекцию, расстался с ним, сказав: «Приходи снова в мой дом, ибо если бы ты и я были хоть час в день вместе, мы были бы ближе друг к другу. Я не желаю тебе большего зла, чем своей собственной душе». Фокс нашел друга в лице Кромвеля, и в другом случае, когда он и некоторые из его друзей распространяли «низкие книги против Лорда-Протектора», как майор-генерал Гофф сообщил Терло, Кромвель отпустил квакера, получив от него письменное обещание, что он не будет делать ничего против его правительства.

Эпоха характеризовалась большим религиозным энтузиазмом и экстравагантностью. Джордж Фокс и его «трясущиеся люди в своих кожаных куртках» становились грозными из-за своей растущей численности и привлекали много внимания. Их оппозиция, упрямство и самодостаточность, также, в отрицании авторитета пресвитерий и синодов, и всех церковных чиновников, часто приводили их к столкновению с магистратами. Их стало так много, что было подсчитано, что в этот период редко бывало меньше 1000 из них в тюрьме, некоторые за нарушение мира, некоторые за отказ платить десятину, а другие потому, что они не хотели совершать насилие над своими принципами, принимая присягу на верность или обнажая головы в присутствии магистратов. Настолько частыми и суровыми были преследования, которым тогда подвергались Друзья, что Маргарет Фелл адресовала несколько писем Кромвелю, обращая его внимание на страдания, которые они были вынуждены претерпевать. В одном из них, написанном в 1657 году, она предупреждала Протектора, что нечестие угнетателя придет к концу, и молилась, чтобы его понимание было просветлено и чтобы он мог вершить правосудие и суд без страха, предпочтения или пристрастия.

За три года с 1654 по 1657 Фокс проехал почти всю южную Англию и Уэльс. Осенью 1657 года он направил свои стопы в сторону Суортмура, проезжая по пути через Честер и Ливерпуль и заезжая в Малпас; откуда он направился в Манчестер. Свой прием в последнем городе он так описывает в своем «Дневнике»:—

Оттуда мы пришли в Манчестер; и так как в тот день там была сессия, из деревни пришло много грубых людей. На собрании они бросали в меня уголь, комья земли, камни и воду. Тем не менее сила Господня поддерживала меня над ними, так что они не могли сбить меня с ног. Наконец, когда они увидели, что не могут взять верх, бросая в меня воду, камни и грязь, они пошли и донесли магистратам на сессии; которые вследствие этого послали офицеров, чтобы привести меня к ним. Офицеры вошли, пока я провозглашал слово жизни людям, стащили меня вниз и потащили в свой суд. Когда я пришел туда, весь суд был в беспорядке и шуме. Поэтому я спросил, где магистраты, что они не поддерживают порядок среди людей? Некоторые из судей сказали, что они магистраты. Я спросил их, почему же тогда они не успокоят людей и не заставят их вести себя трезво? ибо один кричал «Я буду клясться», а другой кричал «Я буду клясться». Я заявил судьям, как с нами обращаются на нашем собрании грубые люди, которые бросают камни, комья земли, грязь и воду; и как меня вытащили из собрания и привели туда, вопреки акту управления, который гласил: «никто не должен быть потревожен на своих собраниях, если он исповедует Бога и признает Господа Иисуса Христа»; что я и делал. Так истина возобладала над ними, что когда один из грубых парней закричал, что «он будет клясться», один из судей одернул его, сказав: «В чем вы будете клясться? Придержите язык». Наконец они приказали констеблю отвести меня в мой ночлег; и там держать до утра, пока они снова не пошлют за мной. Так констебль отвел меня в мой ночлег; и по пути люди были чрезвычайно грубы; но я дал им увидеть «плоды их учителей, и как они позорят христианство, и бесчестят имя Иисуса, которое они исповедовали». Ночью мы пошли в дом судьи в городе, который был довольно умеренным; и я много беседовал с ним. На следующее утро мы послали к констеблю узнать, есть ли у него еще что сказать нам. И он прислал нам ответ, что «у него нет ничего, чтобы сказать нам; но что мы можем идти, куда хотим». «Господь с тех пор воздвиг народ», — добавляет он, — «стоять за Его имя и истину в том городе над этими пустыми профессорами».

Из Манчестера он отправился в Престон, а оттуда в Ланкастер, где в своей гостинице встретился со своим бывшим другом, полковником Уэстом. Вскоре после этого он пересек песчаные берега залива Моркам до Суортмура, где, по его словам, «Друзья были рады видеть меня»; и, добавляет он, «я оставался там два первых дня, посещая Друзей на их собраниях там».

Из Суортмура он отправился через Уэстморленд и Камберленд в Шотландию, где оставался некоторое время, посетив Эдинбург, Глазго, Стерлинг, Данбар, Хайлендс и другие места; вернувшись через Дарем и Йоркшир в Фернесс, где в течение нескольких недель зимой он снова был гостем Феллов. В начале 1653 года он совершил еще одно путешествие в южные графства, и по этому случаю у него была еще одна встреча с Кромвелем — очень краткая, и последняя, ибо это было за несколько дней до смерти Протектора. В своем «Дневнике» он рассказывает нам кое-что о внешности великого человека в то время, когда Лондон был весел чрезвычайными послами из Франции, и племянник Мазарини заверял Протектора в глубоком почтении, которое его дядя питал к нему — «величайшему человеку, который когда-либо был». Но день прошел для пышности и лести.

«Взяв лодку», — говорит Фокс, — «я отправился в Кингстон, а оттуда в Хэмптон-Корт, чтобы поговорить с Протектором о страданиях Друзей. Я встретил его, когда он ехал в парк Хэмптон-Корт; и прежде чем я подошел к нему, когда он ехал во главе своей личной охраны, я увидел и почувствовал дуновение (или привидение) смерти, исходящее против него; и когда я подошел к нему, он выглядел как мертвец. После того как я изложил ему страдания Друзей, он велел мне прийти в его дом. Поэтому я вернулся в Кингстон, а на следующий день отправился в Хэмптон-Корт, чтобы поговорить с ним дальше. Но когда я пришел, он был болен, и Харви, который был одним из тех, кто прислуживал ему, сказал мне, что врачи не хотят, чтобы я говорил с ним. Так я ушел и больше никогда его не видел».

Карлейль так характерно комментирует повествование Фокса:—

«Я увидел и почувствовал дуновение смерти, исходящее против него». Или в пользу его, Джордж? Его жизнь, если бы ты знал ее, не была веселой вещью для человека, ни сейчас, ни прежде! Я полагаю, он уже давно ждал, чтобы отказаться от нее, когда того потребует Главнокомандующий. Покинуть свой трудоемкий пост часового, с честью сложить оружие и уйти на покой — целую вечность отдыхать, Джордж! Была ли твоя собственная жизнь веселой, например, в дупле дерева, постоянно одетой в кожу? И делает ли королевский пурпур и управление непокорными мирами вместо того, чтобы шить грубые башмаки, ее хоть немного веселее? Дуновение смерти не против него, я думаю — возможно, против тебя, и меня, и других. О Джордж, когда защитник Нелл Гвинн и два столетия всепобеждающего лицемерия пришли к нам, мой несчастный Джордж.

MEETING BETWEEN FOX AND CROMWELL.

Кромвель умер 3 сентября; и чуть более чем через один короткий месяц Фокс потерял другого, и притом своего самого верного друга. Некоторое время до этого здоровье судьи Фелла ухудшалось; 8 октября он ушел из жизни после своих земных трудов, а несколько дней спустя был похоронен при свете факелов в могиле под своей семейной скамьей в старой церкви Святой Марии в Алверстоне.

Пиша долгое время спустя, его вдова, Маргарет Фелл, так записала свою утрату:—

Мы прожили вместе 26 лет, за это время у нас было девять детей, и один, который искал Бога наилучшим путем, который был ему известен. Он был очень уважаем в этой стране, и ценим и почитаем в свое время всеми сортами людей за свою справедливость, мудрость, умеренность и милосердие.... Ему было около 60 лет. Он оставил одного сына и семь дочерей, всех без приданого; но оставил для них хорошее и достойное состояние.

Согласно своему завещанию, датированному 23 сентября 1658 года, он оставил различные наследственные суммы в доверительное управление для бедных и престарелых жителей приходов Алверстон и Далтон, а также на содержание школьного учителя в Алверстоне. Среди прочих завещаний есть одно в пользу его «весьма почтенного и благородного друга, лорда Брэдшоу» (Джона Брэдшоу, цареубийцы) — «десять фунтов на покупку кольца, которое я покорнейше прошу его принять в знак признательности и благодарности за его давние и неизменные милости и доброту, незаслуженно оказанные мне с момента нашего первого знакомства». Брэдшоу недолго довелось носить этот памятный знак дружбы покойного судьи, ибо уже через год он нашел себе могилу в усыпальнице королей в Вестминстере.

Согласно положениям завещания Томаса Фелла, Суортмур-холл со всеми его принадлежностями и пятьюдесятью акрами земли оставался в пользовании его вдовы до конца ее жизни или до тех пор, пока она не выйдет замуж снова, после чего имущество должно было перейти к Дэниелу Абрахаму, мужу его дочери Рейчел. Миссис Фелл осталась жить в старом особняке, и собрания Общества друзей проводились в доме еженедельно, как это было и при жизни судьи. Однако Джордж Фокс посетил это место снова лишь после Реставрации. В 1660 году он вернулся с юга и, проведя в Арнсайде общее собрание для всех Друзей из Уэстморленда, Камберленда и Ланкашира, вновь направился в Фернесс и поселился в Суортмуре; но едва он успел это сделать, как майор Портер, тогдашний мэр Ланкастера, выдал ордер на его арест. Его насильно увезли из поместья в дом констебля в Алверстоне, где он провел ночь; а на следующее утро его переправили через пески в Ланкастер, где Портер заключил его под стражу по обвинению в том, что он является «врагом короля и пытался развязать новую войну и вновь обагрить нацию кровью». В доказательство своей невиновности Фокс отрицал, что он «нарушитель мира в стране», и утверждал, что «никогда не был врагом короля или кого-либо из людей на земле». Маргарет Фелл, которая сочла, что его удаление из ее дома является несправедливостью по отношению к ней самой, также направила письмо с протестом «всем магистратам, причастным к его неправомерному задержанию и заключению»; не добившись справедливости, она решила отправиться в Лондон, чтобы ее дело могло быть представлено королю.

«Имея большую семью, — говорит она в своем «Свидетельстве», — и поскольку его забрали из моего дома, я была побуждена Господом отправиться к королю в Уайтхолл; я взяла с собой декларацию и сведения о наших принципах; и мне стоило долгого времени и больших усилий добраться до него. Но, наконец, когда я попала к нему, я сказала, что если он виновен в этих вещах, то и я виновна, ибо его забрали из моего дома; я передала ему бумагу с нашими принципами и просила, чтобы он освободил его, как и обещал, что никто не должен страдать за нежные совести; а мы были людьми с нежными совестями и не желали ничего, кроме свободы нашей совести. Затем, с большим трудом, после того как он пробыл в заключении в Ланкастере почти полгода, мы получили Habeas Corpus и перевели его в суд королевской скамьи, где он был освобожден».

Отправить провинившегося квакера в Лондон под охраной отряда конных был делом серьезным, и после долгих раздумий Джордж Четэм из Клейтона и Тертон-Тауэра — племянник Хамфри, основателя госпиталя Четэма в Манчестере, — который был тогда шерифом, чтобы избежать расходов на сопровождение заключенного, освободил его под обещание явиться к судьям в городе в назначенный день. Из Ланкастера он направился прямо в Суортмур, где пробыл два или три дня, а затем отправился в Лондон, проезжая через Чешир и Стаффордшир и проводя собрания в нескольких местах по пути. Когда он прибыл в Лондон, «множество людей, — говорит он, — собралось вместе, чтобы посмотреть на сожжение внутренностей некоторых из судей старого короля (Карла I), которые были повешены, выпотрошены и четвертованы». На следующее утро он направился в суд королевской скамьи и, вытащив из кармана ордер, обвиняющий его в том, что он обагрил нацию кровью и развязал новую войну, предъявил его судьям, которые, как можно предположить, были немало удивлены и позабавлены непоследовательностью освобождения под честное слово заключенного, считавшегося столь опасной личностью, и разрешения ему проехать расстояние в 250 миль без охраны или ограничений. Поскольку никто из его обвинителей не явился, а ничего достаточно серьезного для его заключения не нашлось, дело было передано королю, который немедленно отдал приказ о его освобождении.

Летом 1663 года Фокс снова был в Суортмуре, откуда после недолгого пребывания отправился в Арнсайд на собрание, а затем проехал через Нортумберленд и Камберленд, вернувшись в гостеприимный дом миссис Фелл осенью того же года. По прибытии ему сообщили, что полковник Керкби, соседний мировой судья и член парламента, накануне послал своих офицеров обыскать дом в ожидании найти там Фокса. Не испугавшись, Фокс на следующее утро отправился в дом полковника, Керкби-холл, где застал Флемингов из Райдала и нескольких других соседних дворян, собравшихся попрощаться с полковником перед его отъездом в Лондон для выполнения парламентских обязанностей. Фокс в присутствии компании спросил, есть ли против него какое-либо обвинение; и ему ответили, что «как джентльмен», полковник Керкби «не имеет против него ничего. Но, — добавил он, — госпожа Фелл не должна проводить большие собрания в своем доме, ибо они собираются вопреки Акту». Через несколько дней его снова арестовали и доставили в Холкер-холл, резиденцию судьи Престона, в сопровождении мужественной Маргарет Фелл; после допроса ему было приказано явиться на сессию в Ланкастер. Затем он вернулся с миссис Фелл в Суортмур; и вскоре после этого, когда Друзья мирно собрались на собрание в зале, дверь открылась, и Уильям Керкби из Адгарли, сводный брат полковника Керкби, вошел с констеблями, воскликнув: «Как дела, мистер Фокс! У вас здесь отличная компания!» — и немедленно приступил к записи имен присутствующих; тех, кто отказывался, передавали под стражу офицерам. Это разбирательство привело к тому, что саму Маргарет Фелл допросили и предали суду. Пройдя через весенние ассизы, она предстала перед судом 29 июня 1664 года, причем ее главным преступлением было проведение богослужений в ее доме в Суортмуре. Судя по показаниям, она получила намек на то, что если она даст гарантии прекратить собрания, судебное преследование будет прекращено; и ей снова предложили, что если она даст требуемые гарантии, дело против нее будет закрыто. Но она отказалась, и присяжные вынесли вердикт в пользу короля. Была предоставлена отсрочка; но, поскольку она оставалась непреклонной, в сентябре того же года ей был вынесен приговор о премунире, и она была заключена в тюрьму, где оставалась до лета 1668 года. Фокс, который также был заключен в тюрьму как «бунтовщик» и опасный субъект, некоторое время был более удачлив: его проницательность и острота ума позволили ему обнаружить несколько ошибок в обвинительном заключении; но его немедленно допросили снова, предложили принести присягу, от которой он отказался, и, снова предав суду, отложили дело до следующих ассиз. Страдания обоих были очень тяжелыми; каждый из заключенных написал отчет о своих процессах, и описания, которые они дают, содержат некоторые интересные подробности относительно состояния тюрьмы в Ланкастере в то время. Из повествования Маргарет Фелл следует, что после ее суда судья сказал: «Госпожа Фелл, вы писали мне о своих тюрьмах, что они плохие, в них протекает дождь и они не пригодны для того, чтобы люди в них лежали; и (говорит она) я ответила, что шериф знает об этом, и ему говорили об этом несколько раз; и сейчас идет дождь, если вы пошлете проверить прямо сейчас, вы сможете увидеть, пригодны ли они для того, чтобы люди в них лежали или нет. И полковник Керкби встал и сказал судье, чтобы тот оправдал шерифа и плохое состояние помещения, а я обратилась к нему и сказала, что если бы вам самим пришлось лежать в нем, вы бы сочли это тяжелым; но ваши умы полны лишь жестокости, чтобы заключать других, как это сделал Уильям Керкби, который заключил десять наших друзей и поместил их в холодную комнату, где нет ничего, кроме голых досок, на которых они лежали несколько ночей, некоторые из них — старые почтенные люди, старше шестидесяти лет, и известные как честные люди в своей местности, где они живут. И когда Уильяма Керкби спросили, почему им нельзя дать свободу самим позаботиться о кроватях, он ответил, что их должны заключать в тюрьму, но не обеспечивать их тюрьмами. И мы спросили его, кто же тогда должен это делать? и он сказал — король; и тогда судья сказал ему, что они не должны так поступать, а должны предоставить им тюрьмы, пригодные для людей». Джордж Фокс также подал жалобу. Он говорит: «Я просил судью послать кого-нибудь осмотреть мою тюрьму, она была такой плохой, что в нее не поместили бы ни одно существо, которое у них есть, в ней было так ветрено и дождливо; и меня увели в мою тюрьму, и некоторые мировые судьи вместе с полковником Керкби поднялись, чтобы осмотреть ее; и когда они вошли, они едва осмелились войти, она была такой плохой, дождливой и ветреной, и пол был в таком плохом состоянии, и другие, кто поднимался, сказали, что это... Я был переведен из тюрьмы, в которой находился ранее; и полковник Керкби сказал мне, что вскоре меня переведут из этого места». Находясь в этом плачевном состоянии в тюрьме Ланкастера, он говорит, что был так измучен холодом и дождем, что его тело сильно опухло, а конечности онемели. Маколей вполне мог сказать о тех временах: «Тюрьмы были адом на земле, рассадниками всякого преступления и всякой болезни. На ассизах худые и желтые преступники приносили с собой из своих камер на скамью подсудимых атмосферу зловония и заразы, которая иногда разительно мстила судьям, адвокатам и присяжным».

Через некоторое время Фокса перевели из Ланкастера в замок Скарборо, где во время его заключения его посетила вдова генерала Фэрфакса. Его положение там было не лучше, чем в Ланкастере. Комната, в которую его поместили, говорит он, «выходя к морю и будучи сильно открытой, с силой пропускала ветер, так что дождь попадал на мою кровать и тек по комнате, так что мне приходилось вычерпывать его блюдом. А когда моя одежда была мокрой, у меня не было огня, чтобы высушить ее; так что мое тело онемело от холода, а пальцы распухли, так что один стал вдвое больше другого». Его друзьям запретили снабжать его какими-либо удобствами, и он отмечает: «Обычно трехпенсовая буханка служила мне три недели, а иногда и дольше, и большей частью моим питьем была вода с настоянной или растертой в ней полынью».

GATEWAY, LANCASTER CASTLE.

После того как он провел в заключении два года, был получен приказ о его освобождении от короля, добытый, по-видимому, благодаря влиянию друга при дворе, некоего «эсквайра Марша», которому он был давно известен и который заявил, что, если потребуется, «он пройдет сто миль босиком ради свободы Джорджа Фокса». Он был освобожден в субботу, 1 сентября 1666 года, и отмечает в своем «Дневнике», что «на самый следующий день после моего освобождения (воскресенье, 3 сентября) в Лондоне вспыхнул пожар, и весть о нем быстро дошла до сельской местности». Эта дата подтверждается болтливым секретарем военно-морского флота Сэмюэлем Пипсом, который, как он рассказывает нам в своем «Дневнике», в то самое воскресное утро встал в три часа, накинул халат и выглянул из окна своего дома на Ситинг-лейн, в восточной части города, но, решив, что пожар достаточно далеко, «снова лег в постель и уснул».

После освобождения из сурового двухлетнего девятимесячного заключения Фокс был сильно ослаблен физически, и в то время казалось маловероятным, что он сможет долго пережить те лишения, которые ему пришлось вынести. После освобождения он так рассуждает о своих угнетателях: «И, действительно, я не мог не заметить, как рука Господня обратилась против тех из моих преследователей, которые были причиной моего заключения или были оскорбительны или жестоки ко мне в нем. Ибо офицер, который привез меня в Холкер-холл, растратил свое состояние и вскоре после этого бежал в Ирландию. И большинство судей, которые были на скамье во время сессий, когда меня отправили в тюрьму, умерли вскоре после этого», и, добавляет он, «когда я снова приехал в ту местность, большинство тех, кто жил в Ланкашире, были мертвы, а другие разорены в своих поместьях. Так что, хотя я не искал мести им за их действия против меня вопреки закону, Господь совершил Свои суды над многими из них».

Лишь в 1667 году Джордж Фокс снова посетил Ланкашир. В том году он был у Уильяма Барнса, недалеко от Уоррингтона, откуда отправил письма в Уэстморленд и другие места через Леонарда Фелла и Роберта Уиддерса; проводились ежемесячные собрания Друзей, и об одном из них он говорит: «Маргарет Фелл, будучи заключенной, получила свободу прийти и поехала со мной к Джейн Милнер в Чешир, где мы расстались». Летом следующего года (1668) миссис Фелл была освобождена и, обретя свободу, отправилась в Корнуолл со своей дочерью Мэри и зятем Томасом Лауэром. Вскоре после этого Фокс отправился в Ирландию, а по возвращении встретился с Маргарет Фелл в Бристоле, где она в то время гостила у другой замужней дочери, Изабель Йоманс. «Я видел от Господа за значительное время до этого, — говорит Фокс, — что я должен взять Маргарет Фелл в жены, и когда я впервые упомянул об этом ей, она почувствовала ответ Жизни от Бога на это. Но хотя Господь открыл мне это, я не получил тогда повеления от Господа на совершение этого. Поэтому я оставил это дело и продолжал работу и служение Господу, как и прежде, согласно тому, как Он вел меня; путешествуя по этой стране и через Ирландию». Его поведение в отношении брака было честным и бескорыстным. Прежде чем окончательно принять решение, он посоветовался с семью дочерьми своей будущей жены и ее зятьями, получил их согласие на предложение и, кроме того, позаботился о том, чтобы обеспечение детей судьи Фелла было урегулировано и закреплено до брака. Сын судьи был единственным членом семьи, который не одобрял этот союз, но, поскольку его описывают как нерелигиозного человека с беспорядочными привычками, его мнение было проигнорировано. В своем «Дневнике» Фокс так записывает сопутствующие обстоятельства:

Но теперь, находясь в Бристоле и обнаружив там Маргарет Фелл, мне от Господа открылось, что это дело должно быть совершено. После того как мы обсудили этот вопрос вместе, я сказал ей: «Если она также удовлетворена совершением этого сейчас, она должна сначала послать за своими детьми», что она и сделала. Когда остальные ее дочери прибыли, я спросил как их, так и ее зятьев, «имеют ли они что-либо против этого или за это», и все они по отдельности выразили свое удовлетворение этим. Затем я спросил Маргарет (миссис Фелл), «исполнила ли она и выполнила ли волю своего мужа в отношении своих детей». Она ответила: «Дети знают это». На что я спросил их: «не потеряют ли они что-нибудь от того, если их мать выйдет замуж?» И я спросил Маргарет, «сделала ли она что-либо взамен этого, что могло бы ответить за это детям?» Дети сказали, что она ответила им за это, и попросили меня больше не говорить об этом. Я сказал им, добавляет он, «я был прямолинеен и хотел, чтобы все делалось прямо; ибо я не искал никакой внешней выгоды для себя». Итак, после того как я таким образом ознакомил с этим детей, наше намерение вступить в брак было представлено Друзьям, как в частном, так и в публичном порядке, к их полному удовлетворению; многие из них засвидетельствовали, что это от Бога. Впоследствии, когда было назначено собрание для совершения этого в молитвенном доме в Бродмиде, в Бристоле, мы взяли друг друга, и Господь соединил нас в почетном браке, в вечном завете и бессмертном семени жизни.

Брак Джорджа Фокса с Маргарет Фелл, состоявшийся 18 октября 1669 года, через одиннадцать лет после смерти Томаса Фелла, вызвал очень мало перерывов в проповеднической деятельности Фокса. После короткого «медового месяца» продолжительностью десять дней они расстались: он отправился с религиозной миссией по стране, а его жена вернулась в свой дом в Суортмуре.

Через несколько месяцев после возвращения Маргарет Фокс ее старый противник, полковник Керкби, снова добился ее ареста и повторного заключения в возрасте 56 лет в Ланкастерский замок. «Шериф Ланкастера, — пишет она, — прислал своего судебного пристава, вытащил меня из моего собственного дома и заключил в Ланкастерский замок (по старому премуниру), где я пробыла целый год, и большую часть этого времени я была больна и слаба». Наконец, в апреле 1671 года, благодаря заступничеству влиятельных Друзей, было получено освобождение под Большой печатью, и она была отпущена на свободу, а приговор о премунире, вынесенный семь лет назад, был аннулирован. «Тогда, — говорит она, — я должна была снова отправиться в Лондон, ибо мой муж собирался в Америку».

Основатель квакерства решил совершить путешествие через Атлантику с целью организации многочисленных Друзей, собранных на дальнем Западе ранними квакерскими проповедниками. В наши дни такое путешествие считается немногим более чем простой увеселительной поездкой для тех, кто любит или не испытывает абсолютной неприязни к морю, но во времена королей Стюартов это было серьезное предприятие; однако ничто не могло устрашить дух Фокса или помешать его продвижению, когда предприятие было однажды решено. 12 июня 1671 года маленькая яхта «Индустрия» с живым грузом из пятидесяти пассажиров, включая Фокса и двенадцать проповедников, согласившихся сопровождать его в его миссии, отплыла вниз по Темзе, а Маргарет Фокс и несколько Друзей проводили их до Грейвсенда. Во время плавания их преследовали берберийские пираты, а после высадки они подверглись многим опасностям и лишениям, ибо путешествие в тогдашних примитивных условиях американских колоний было трудной работой, включавшей постоянные ночевки в палатках, переправы через глубокие реки, ходьбу по болотам и трясинам, а также проникновение в обширные леса и пустыни. Фокса, как правило, приветствовали, и он получал больше доброты и вежливости от всех слоев общества, чем в своей собственной стране. Путешествие заняло два года, и в одном из своих писем он так резюмирует его: «Мы совершили великие путешествия по суше и морю, рекам, заливам и бухтам в Новой Англии, Нью-Джерси, Делавэре, Мэриленде, Вирджинии, Каролине; где мы имели великое служение среди Друзей, губернаторов и других, а также среди индейцев и их короля и императора». 21 марта 1673 года он отплыл в Англию и после бурного плавания достиг Бристольской гавани 28-го числа следующего месяца. Его жена приехала из Суортмура, чтобы встретить его, в сопровождении своего зятя Томаса Лауэра и двух своих дочерей. Это было время Бристольской ярмарки; проводились большие собрания, и этот случай был памятным, ибо именно среди шума и суматохи ярмарки Джордж Фокс впервые познакомился с Уильямом Пенном. Великий реформатор только что прибыл из Америки, и нет сомнений, что эта встреча побудила Пенна исследовать человеческую природу в Новом Свете. Между ними возникла тесная близость; они много путешествовали вместе, и в дневнике Фокса часто упоминается имя бесстрашного и честного законодателя — будущего основателя Пенсильвании. Они посещали дома друг друга. Фокс был гостем в Уормингхерсте, пока Пенн и его семья жили там; и существует хорошо обоснованное предание, что он посещал Фокса в его обители в Суортмуре, в Ланкашире.

В январе 1674 года Фокс снова оказался в заключении из-за своих проповедей в Вустере; Томас Лауэр, зять Маргарет Фокс, был заключен вместе с ним. Он страдал от затяжной болезни, и одно время его жизнь была под угрозой. Пробыв с ним семнадцать недель, его верная жена отправилась в Лондон, написала письмо королю с просьбой освободить ее мужа и сама отнесла его в Уайтхолл, где у нее была аудиенция у Карла. Ее мольбы не увенчались успехом; но в конце концов, после пребывания в заключении в течение года или более, снова был получен ордер Habeas Corpus. Он был освобожден под честное слово до времени суда, когда обвинительное заключение против него было аннулировано, и он был отпущен на свободу, получив возможность провести оставшиеся пятнадцать лет своей жизни в мире, не беспокоимому тюремщиками, ордерами или ассизами. Пока он лежал в тюрьме в Вустере, умерла его престарелая мать, и ее кончина, как говорят, была ускорена горькой скорбью из-за неспособности сына прийти и попрощаться с ней.

Обретя свободу, Фокс вернулся на север в сопровождении своей жены. В Ланкастере состоялось большое собрание Друзей; пробыв там две ночи и день, они отправились через пески в Суортмур, куда прибыли 25 июня 1675 года. Здесь их посетили многие друзья из разных частей страны, и среди прочих их старый противник, полковник Керкби, зашел, чтобы пожелать им добро пожаловать в страну, и, как говорится в отчете, «вел себя внешне очень любезно»; хотя сразу после этого он проинструктировал констеблей Алверстона сообщить Фоксу, что «они не должны больше проводить собрания в Суортмуре; ибо если они будут их проводить, им приказано их разгонять». Заключение в Вустере серьезно сказалось на его здоровье, и прошел год и восемь месяцев, прежде чем он снова смог покинуть Суортмур. Однако его время было полностью занято написанием памфлетов, посланий и полемических статей. В начале 1677 года Фокс покинул свой северный дом, так как его дух был «снова влеком к югу»; и он не возвращался до лета следующего года. В промежутке, в компании Уильяма Пенна и Роберта Барклая, он провел несколько месяцев, проповедуя в Голландии и Германии, после чего вернулся в Лондон, где пробыл некоторое время, а затем направился в Суортмур, оставаясь там без перерывов в течение двух лет.

Во время своего отсутствия в Суортмуре он бдительно следил за интересами своей жены и принимал меры, чтобы защитить ее от преследований со стороны некоторых местных священнослужителей и магистратов. Так, в письме, написанном из Лондона 8 августа 1681 года, он говорит: «Дорогой возлюбленный, — здесь ходят слухи, что один из мировых судей Керкби (но какой именно, я не могу сказать) взял одного из наших жирных волов и зарезал его для своего стола, в своем собственном доме, который был конфискован и отобран у тебя из-за вашего собрания в Суортмуре. Теперь я желаю знать правду об этом и, с одним или двумя свидетелями, доказать это; ибо мировые судьи не отрицают апелляций здесь». И он заключает словами: «Поэтому, дорогая, я прошу тебя дать мне знать как можно скорее правду обо всех этих вещах, и то, что ты напишешь, пусть будет подтверждено свидетелями».

В том же году на Фокса и его жену подали в суд в Картмелском суде Вапентейка за малую десятину с поместья Суортмур-холл; он возразил против юрисдикции суда, после чего истцы перенесли иск в Казначейский суд в Вестминстере, где, по его словам, «они подали на нас ордер о мятеже за то, что мы не ответили на иск под присягой, и получили приказ от сержанта взять меня и мою жену под стражу». В своем ответе на иск истцов он заявил, что его жена прожила сорок три года в Суортмур-холле и что за все это время десятины не платились и не требовались. Были представлены и другие доказательства, но ответ не мог быть принят без присяги, которую бескомпромиссный квакер не хотел приносить, и поэтому, говорит он, «суд предоставил секвестр против меня и моей жены вместе. После этого, по совету адвоката, мы подали ходатайство об ограничении, которое было удовлетворено, и это во многом сорвало замысел нашего противника в подаче иска о секвестре, ибо это ограничивало истца в том, чтобы не брать больше, чем было доказано». По тому же случаю Уильям Мид, женившийся на одной из дочерей судьи Фелла, засвидетельствовал бескорыстное поведение Фокса и сообщил суду, что «он до брака обязался не вмешиваться в имущество своей жены»; заявление, в которое судьи едва могли поверить, пока не были представлены подтверждающие его документы.

Фокс получал от своего собственного имущества доход, вполне достаточный для его личных нужд, не затрагивая доход своей жены. Хотя он никогда активно не занимался бизнесом, он владел долями в двух небольших судах, торгующих из порта Скарборо, и у него также был интерес в других предприятиях, помимо денег, депонированных в руках различных друзей. Кроме того, у него была тысяча акров земли в Пенсильвании, подаренная ему Уильямом Пенном, хотя нет никаких доказательств того, что он когда-либо получал какой-либо доход из этого источника. Единственными землями, которыми он владел, были около трех акров, которые он приобрел в Суортмуре для содержания молитвенного дома, который в 1688 году, в год английской свободы, он воздвиг там для своих учеников и который незадолго до своей смерти передал по акту о передаче Друзьям навсегда. «Это, — говорит он, — вся земля и дом, которые у меня есть в Англии; и это отдано Господу, ибо это для Его служения и для Его детей».

Последние годы его жизни прошли в сравнительном спокойствии, и ее вечер был смягчен светом многих драгоценных дружеских отношений. Его время проводилось главным образом либо в Суортмур-холле, либо в Лондоне, где у него было много последователей и где было основано несколько молитвенных домов, самым примечательным из которых был дом на Олдгейт-стрит, названный так из-за близости к знаменитому старому постоялому двору «Бык и рот», который теперь, как справедливо говорит мистер Каннингем, «глупо называют отелем Королевы»; и время от времени он совершал тихие путешествия по некоторым графствам. В апреле 1690 года он в последний раз присутствовал на ежегодном собрании Друзей со всех частей королевства, проходившем в Лондоне; в течение следующей зимы он продолжал посещать собрания общества; и в воскресенье, 11 января 1690-1 года, он посетил большое собрание на Грейсчерч-стрит, где проповедовал в последний раз «полно и эффективно». Уходя, он направился в дом Генри Голдни на Уайт-Харт-Корт, неподалеку, где заметил, что «почувствовал, как холод поразил его сердце, когда он вышел с собрания». Он прожил всего два дня, скончавшись во вторник, 13 января, на 67-м году жизни, и его последними словами были: «Сила Божья превыше всего». Через три дня его останки в сопровождении процессии из 3000 друзей были перенесены к месту их последнего упокоения на том campo santo нонконформистов — Банхилл-Филдс.

Фокс прожил достаточно долго, чтобы увидеть значительное смягчение суровости уголовных законов против нонконформистов и рассвет более мирных времен. После воцарения Якова II положение квакеров значительно улучшилось: король разрешил им заменить присягу утверждением, когда была устранена одна из главных причин преследований. Уильям Пенн также был в большой чести при дворе в это время; он открыл убежище для Друзей в своем новом штате Пенсильвания и, пользуясь личным расположением короля и главных государственных чиновников, добился средств для обеспечения дальнейшей терпимости к своим единоверцам. Затем последовала мирная революция, которая возвела Вильгельма Оранского на престол Англии, когда права совести были признаны еще более полно, а Акт о веротерпимости положил конец страданиям и преследованиям, которым Друзья так долго подвергались. Если Церковь была слишком сурова в наказаниях, которые она присуждала своим заблудшим детям, и часто провоцировала их своей жесткостью покинуть святилище и блуждать, пока новые скинии не возникали в пустыне мира, нельзя сказать, что квакерам жилось лучше под властью пресвитериан или правлением Протектората, ибо пуританизм сам по себе был тогда изматывающей социальной тиранией, слишком строгой в своей дисциплине, слишком мало заботящейся о человеческих слабостях и слишком твердо убежденной в том, что вне ее собственных концепций не может быть истины или благочестия. К несчастью для себя, квакеры считались отдельным сообществом, с которым ни епископалы, ни протестантские диссентеры не имели никакой законной или религиозной связи. Религиозный разум нации был укреплен внутри того, что он сам убедил себя считать пределами христианства, и новая секта, которая возникла, была объявлена находящейся вне закона. Горечь духа, с которой относились к ученикам Фокса, можно понять из резолюции, принятой делегатами и служителями конгрегационалистских церквей в Лондоне, собравшимися по случаю отречения Ричарда Кромвеля. Они тогда заявили, среди прочего, что, хотя «мы высоко ценим наши христианские свободы, все же мы выражаем наше полное неприятие и отвращение к всеобщей веротерпимости, как противоречащей разуму Божьему в Его слове... Наше желание состоит в том, чтобы не оказывать покровительства и не доверять квакерам, ибо они являются лицами с такими принципами, которые разрушительны для Евангелия и несовместимы с миром гражданских обществ». Это был преследующий век, и не только с одной стороны великой гражданской распри XVII века остается клеймо фанатизма и нетерпимости; к счастью, из слабости, скверны и тьмы тех времен нация, Церковь и народ вышли с твердой опорой на лучшие вещи, аскетическое благочестие пуританина и широта взглядов церковника — религия Герберта и Лода, Сиббса и Мильтона — смешались вместе и стали элементами национальной жизни, плодотворными для общего блага.

Последователи Фокса подвергались беспрецедентным лишениям, но к их чести следует сказать, что их общие действия были в строгом соответствии с их религиозными исповеданиями, ибо за те долгие годы страданий ради совести не записано ни одного случая мстительного возмездия с их стороны или прибегания к какому-либо оружию, более острому, чем текст Священного Писания. Фокс, правда, разделял экстравагантности своего века и, как все учителя его класса и времени, был некоторое время скорее паникером, чем утешителем; склонным, подобно благочестивым энтузиастам наших дней, вспахивать сердца людей и обнаруживать грехи, о которых они раньше не мечтали. В одном отношении он и его последователи были, безусловно, наиболее предосудительны — в нарушении богослужений тех, кто отличался в религии от них самих, ибо те, кто уважает их принципы и восхищается их честностью и стойкостью, должны признать, что они провоцировали большую часть преследований, которые так терпеливо переносили. Лучшие принципы квакерства — мир, любовь и братство — остаются, но отличительная формула находится в упадке, и те характеристики, которые делали их неприятными для других религиозных исповедников, исчезли вовсе. Как справедливо замечает доктор Хэлли: «Современный «Друг», мягкий, приятный, опрятно одетый, тщательно образованный, совершенный в приличиях, настолько непохож, насколько это возможно, за исключением нескольких «принципов», на навязчивого, нетерпимого, грубого, вульгарного, спорщика-квакера ранних дней их секты».

Маргарет Фокс пережила своего мужа на 11 лет, ее смерть произошла в Суортмуре 23 февраля 1702 года, на 88-м году жизни. Ко времени ее брака с основателем Общества друзей у нее был один сын и семь дочерей. Суортмур-холл после ее смерти перешел к ее младшей дочери Рейчел, которая стала женой Дэниела, сына Джона Абрахама из Манчестера; у них в 1687 году родился сын Джон Абрахам, который унаследовал имущество и, по-видимому, внес некоторые изменения и дополнения в старый особняк, о чем свидетельствует камень в стене одной из хозяйственных построек с надписью T F, 1651, и J A, 1715; инициалы соответствуют Томасу Феллу и Джону Абрахаму. Предположительно из-за убытков от некоторых неудачных горнодобывающих спекуляций, в которые ввязался Джон Абрахам, имущество стало сильно обремененным, и в 1759 году было окончательно пущено с молотка и распродано по частям, после чего семья переехала в Скертон, недалеко от Ланкастера.

О потомках Маргарет Фокс от ее первого мужа, Томаса Фелла, несколько лет назад было записано, что тогда было в живых девяносто человек, из которых сорок три были членами общества, которое их прародительница в значительной степени помогла основать.

О Джоне, отце Дэниела Абрахама, который женился на дочери Маргарет Фелл, приводятся следующие подробности в публикации под названием «British Friend», изданной в Глазго в 1845 году:

На Маркет-стрит (Манчестер) находится комплекс зданий под названием Абрахамс-Корт. Это была собственность Джона Абрахама. Он был человеком хорошего происхождения, положения и состояния, из семьи, первоначально происходящей, как говорят, от Абрахамов из Абрама близ Уигана; но его ближайшие предки проживали в Уоррингтоне или его окрестностях, где он был обучен торговле бакалейщика. После женитьбы он вел свой бизнес в Манчестере с большой осмотрительностью и честностью, и в значительных масштабах. Он был одним из первых, кто присоединился к Друзьям, и пострадал за дело истины. В 1675 году он путешествовал на юг. В Кенте его стащили доносчики во время проповеди в доме Друга и отвели в гостиницу вместе с другими Друзьями, но вскоре после этого отпустили: но магистрат конфисковал его лошадь и двух других, принадлежавших бедняку, которые они приказали продать; владелец дома был оштрафован на 20 фунтов стерлингов за то, что позволил провести собрание, и на 7 фунтов стерлингов за притворную бедность Джона Абрахама, хотя он сказал им, где он живет и что у него есть собственное поместье в Манчестере. За эти штрафы владелец дома подвергся конфискации имущества из своего дома и склада на сумму 77 фунтов стерлингов, что эквивалентно более чем 150 фунтам стерлингов в те дни. Никакого отчета о Джоне Абрахаме никогда не появлялось. Он был похоронен на кладбище Динсгейт; камень отмечает его телесное место упокоения, а реестр смертей Общества гласит, что «он был служителем и путешествовал в Ирландии и Шотландии».

У Джона Абрахама, помимо сына Дэниела, была дочь Мэри, которая стала женой Эдварда Четэма из Четэма, Натхерста и, в конечном итоге, Тертон-Тауэра, представителя великого благодетеля Манчестера Хамфри Четэма, основателя госпиталя и библиотеки, носящих его имя, и от этого брака происходит нынешний достопочтенный сэр Генри Бартл-Фрер, баронет, G.C.B., G.C.S.I.

Третий в роду от Джона Абрахама, переехавшего в Скертон, также носил имя Джон; он женился в 1844 году на Марии Хейс, дочери Джона Тайермана из Ливерпуля и его жены Мэри Митфорд. Он проживал в Грассендейле, приятном пригороде Ливерпуля, и умер 20 февраля 1881 года, оставив наследником Томаса Фелла Абрахама, а также, среди прочих потомков, Эмму Кларк Абрахам, леди, которой автор обязан многими интересными подробностями о семьях Фелл и Абрахам.

Таковы некоторые воспоминания о Суортмуре. К тому времени, как мы закончили осмотр старого особняка и примитивного на вид маленького молитвенного дома, впечатляющего своей строгой и неброской простотой, солнце быстро опускалось на западе, и тени предметов становились все длиннее и длиннее, словно прижимаясь ближе к земле; темная гряда холмов торжественно смотрела на нас, и соболиные занавесы ночи постепенно закрывались над сценой. Повернувшись, чтобы уйти, мы проследили свои шаги назад и спустились по неровной тропе, которая вскоре снова привела нас к подножию лощины. Затем, поднявшись на противоположную возвышенность, мы достигли шоссе, а несколько минут спустя были удобно устроены в уютной комнате в «Солнце» в Алверстоне.

ГЛАВА II.

СТАРЫЙ ОЛДЕРЛИ И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ — СТЭНЛИ — ЭДВАРД СТЭНЛИ, ПАСТОР И ПРЕЛАТ — ДОМ ДИНА СТЭНЛИ.

Люди путешествуют далеко, чтобы увидеть жилища и дорогостоящие гробницы королей и завоевателей в своем желании воскресить память и великие дела великих людей, которые ушли раньше, и, конечно, дома тех, кто учил добру своим примером высоких и низких и проливал святое и счастливое влияние на свою страну, являются святынями, столь же достойными нашего поклонения. Именно в этом духе и с желанием сохранить в святилище сердца память о добрых людях мы приступаем к нашему нынешнему паломничеству. Это место, где епископ Стэнли провел свои самые счастливые годы и где его сын, декан Стэнли, провел дни своего отрочества — один, «добрый епископ», соединивший в себе апостольское милосердие Тиллотсона и пастырскую энергию Бернета; а другой, тот любящий и великодушный богослов, который так недавно отошел к своему покою и чье удаление из нашей среды выслало трепет печали по всей стране и тронуло чувства не только англичан, но и всего мира.

DEAN STANLEY.

Олдерли, или Старый Олдерли, как мы предпочитаем называть его в отличие от скопления современных швейцарских шале, итальянских вилл и имитаций замков, которые торговые принцы Манчестера построили для себя на лесистом холме под названием Олдерли-Эдж, является одним из самых очаровательно живописных мест в графстве — мы почти сказали в королевстве; место, куда, если вы измучены переутомлением и беспокойством, вы хотели бы удалиться для полного мира и покоя — и, по правде говоря, утомленный труженик мог бы бродить здесь много дней, прежде чем смог бы найти убежище более по душе. Страна богата и разнообразна, и в лесах и плантациях есть воздух дикой и необрезанной щедрости, который радует глаз. Это не деревня — ее едва ли можно назвать деревушкой, домов так мало. На маленьком треугольном участке, где сходятся четыре дороги, находится то, что решительно называют «Крестом», а чуть выше, стоя у дороги, можно увидеть антикварную гостиницу, которую можно было бы назвать домом со многими фронтонами. Было время, когда усталый путник мог найти в ее уютной гостиной радушный прием и освежиться орехово-коричневым элем; но хорошие вещи часто злоупотребляются, и поэтому в наши дни, чтобы обеспечить трезвость, хотя путешественник может получить приветствие, он должен довольствоваться чаем и кофе или такими безвредными напитками, как лимонад и имбирный эль. Рядом с гостиницей находится старая мельница, здание, которое вместе со своим окружением стало предметом для многих картин, как свидетельствуют стены наших местных выставок; сзади, наполовину скрытый среди деревьев, находится старомодный дом священника, стоящий посреди своего столь же старомодного сада, в котором до сих пор процветают старые тутовые деревья. Сад доходит до церковного двора, напоминая нам об изысканном описании Вордсворта —

Where holy ground begins, unhallowed ends,

Is marked by no distinguishable line.

The turf unites, the pathways intertwine,

And wheresoe'er the stealing footstep tends,

Garden, and that domain where kindred, friends,

And neighbours rest together, here confound

Their several features, mingled like the sound

Of many waters, or as evening blends

With shady night.

Место принадлежит целиком прошлому; тени минувших веков, кажется, распространяются вокруг, и все носит отпечаток седой древности и невозмутимой респектабельности; в то время как даже те немногие усадьбы, которые вы видите, сохраняют живописные черты, которые их строители придали им много веков назад. Церковная башня, серая и выветренная, местами заросшая плющом, смотрит с безмятежным спокойствием на широкие пастбища и зеленую страну, которая простирается на юг и вдаль на запад, пока не кажется бесконечной, и глаз утомляется, пытаясь проследить ее до самых пределов. Мрачный тис, который бросал вызов зимним ветрам на протяжении долгих веков, фланкирует ворота; высокие деревья, частично окружающие церковный двор, бросают свои тени через поросшие травой холмики, кузнечик прыгает вокруг, а белая моль порхает туда-сюда, и над ними черные дрозды и певчие дрозды изливают свою самую сладкую музыку. Древний храм сам по себе является совершенно английским по своему характеру, церковь, которую художник любит рисовать и о которой истинный англичанин унесет много приятных воспоминаний. Она демонстрирует много архитектурных разнообразий; башня широкая и массивная, а неф, алтарь и крыльцо живописны в своей группировке. На северной стороне любопытное слуховое окно возвышается над крышей, а на южной внимание привлекает старая каменная лестница, ведущая снаружи к скамье Стэнли, особенность, которая может отдавать некоторой эксклюзивностью, но, тем не менее, причудлива и приятна для взгляда. Входя, вы с первого взгляда видите, что о здании заботились как внутри, так и снаружи, ибо хотя «реставратор» поработал, он обошелся с ним нежно и с любовью, ремонтируя только там, где требовался ремонт. Старые скамьи, на которых сонные буколики имели обыкновение отдыхать во время проповеди, были убраны; плоский крашеный потолок исчез, а побелка дюжины поколений церковных старост была удалена со стен и колонн, но все, что стоило сохранить, было тщательно сохранено, и —

So absent is the stamp of modern days

That, in the quaint carved oak, and oriel stain'd

With saintly legend, to Reflection's gaze

The Star of Eld seems not yet to have waned.

ALDERLEY CHURCH.

Единственная часть, которая была модернизирована, — это алтарь. Он был перестроен тридцать лет назад, и в нем вы можете увидеть много надгробных памятников Стэнли и других местных знаменитостей. На южной стороне находится монументальное изваяние Джона Томаса, первого лорда Стэнли, который умер в 1850 году, а на противоположной стороне, на алтарной гробнице, богато инкрустированной мозаичной работой, находится скульптурная форма последнего лорда, который умер в 1869 году; это изысканное произведение искусства, и когда вы смотрите на высеченные черты, вы поражаетесь замечательному сходству, которое они имеют с покойным деканом Вестминстера. У стены на той же стороне алтаря находится табличка из белого мрамора в память об Эдварде Стэнли — епископе Норвичском — и его жене, их двух сыновьях, Чарльзе Эдварде и Оуэне Стэнли, и их дочери Мэри.

От этих мраморных памятников мертвым вы поворачиваетесь к галерейной скамье, где при жизни те, кого они увековечивают, имели обыкновение поклоняться. Передняя часть этого маленького ограждения блистает геральдическими гербами и рассказывает на языке «благородной науки» историю браков лордов Олдерли на протяжении пары веков или более. Стэнли, очевидно, гордятся своими гербовыми знаками, ибо они выставлены повсюду, и когда вы смотрите на часто повторяющиеся щиты, память блуждает назад по тусклым аллеям прошлого к тому времени, когда, много веков назад, сэр Уильям Стэнли, женившись на наследнице Бэмвилла, получил лес Виррал, а вместе с ним и право носить в качестве своего устройства три головы оленя на перевязи лазурного цвета; и к тому времени, когда правнук того сэра Уильяма женился на наследнице дома Латом и впоследствии принял в качестве своего герба орла и ребенка — «brid and babby», как предпочитают называть его жители Ланкашира, — что, по преданию, увековечивает обстоятельство нахождения младенца в орлином гнезде Латомом, который усыновил его и, будучи бездетным, сделал его наследником всех своих земель.

Церковь — не большое здание, но она чрезвычайно живописна, и ее интерес нисколько не уменьшается от осознания того, что в ее стенах голос хвалы и благодарения слышался пятьсот лет и более. Все в ней пристойно и благопристойно, как подобает дому Божьему, и если незнакомец окажется там в воскресенье, он обнаружит, что службы достойно исполняются хором мальчиков, а молитвы благоговейно читаются священником, который является здравым церковником и достойным преемником доброго старого Эдварда Стэнли.

С одной стороны входа на церковный двор старый тис, выветренный и разрушающийся, но все еще доблестно сражающийся со временем, фланкирует ворота церковного двора — эмблема бессмертия, напоминающая живым, что духи тех, кто был положен низко, перешли в жизнь за пределами. С другой стороны находится маленькая школьная постройка с причудливыми окнами, импостами и кладкой из красного песчаника, структура, которая не была воздвигнута вчера, как свидетельствуют ее серые, покрытые лишайником стены. Когда вы входите в сад мертвых, ваши уши приветствует приятная музыка молодых голосов, и ваше внимание привлекает количество зеленых холмиков, где последующие поколения спят своим последним сном. Летний день можно было бы провести здесь в размышлениях среди безымянных, но освященных могил и в изучении «неуклюжих рифм», которые погода и зеленый мох быстро стирают с разрушающихся памятников, на которых они начертаны. Вы можете заметить также местами пучки простых полевых цветов, которые были помещены любящими руками на недавно поднятый дерн — подношения той нежной привязанности, которая жаждет «прикосновения исчезнувшей руки и звука голоса, который затих». Рядом с восточным концом, под сенью тиса, находится простой крест из белого мрамора с небольшой табличкой у его основания, встроенной в скалу, на которой есть следующая надпись:

Здесь покоится Кэтрин Стэнли, скончавшаяся 5 марта 1862 года в возрасте 69 лет. Мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна.

ALDERLEY SCHOOL.

Это надгробие воздвигнуто в память о жене епископа Стэнли — матери покойного декана Вестминстера, — которая ушла в долину смертной тени в то время, как её сын сопровождал принца Уэльского в его путешествии по Египту и Палестине. Эта могила была вскрыта лишь однажды: 2 декабря 1879 года она приняла останки сестры декана, Мэри Стэнли, леди, чьё имя будут с благодарностью помнить за её героические усилия по облегчению страданий наших солдат во время Крымской войны. 5 марта, день, когда скончалась Кэтрин Стэнли, была Пепельная среда — день, который навсегда остался связан с печальными воспоминаниями для её сына. В другую Пепельную среду (1 марта 1876 года) ему пришлось пережить ещё более тяжкое испытание: в тот день он стоял у смертного одра той, кто любила, поддерживала и утешала его после того, как не стало его матери, — у смертного одра его жены.

My mother—on that fatal day,

O'er seas and deserts far apart,

The guardian genius passed away

That nursed my very mind and heart—

The oracle that never failed,

The faith serene that never quailed,

The kindred soul that knew my thought

Before its speech or form was wrought.

My wife—when clos'd that fatal night,

My being turned once more to stone,

I watched her spirit take its flight,

And found myself again alone.

The sunshine of the heart was dead,

The glory of the home was fled,

The smile that made the dark world bright,

The love that made all duty light.

Now that those scenes of bliss are gone,

Now that the long years roll away,

The two Ash Wednesdays blend in one,

One sad yet almost festal day:

The emblem of that union blest,

Where lofty souls together rest,

Star differing each from star in glory,

Yet telling each its own high story.

В другой части кладбища находится алтарное надгробие с латинской надписью, увековечивающей имя Томаса Дина из Парка — дома близ Монкс-Хит, — который сделал пожертвование на приходскую школу и был известен как человек, любящий Бога, Его Церковь, своего Короля и все добрые дела. Неподалёку стоит старая, вышедшая из употребления купель, которую выкопали полвека назад; она имеет круглую чашу, достаточно вместительную, чтобы погрузить в неё ребёнка, и по своим общим очертаниям очень напоминает купель в Престбери; вероятно, обе они одного возраста.

С церковного кладбища мы переходим в сад пастора. Дом пастората выглядит почти так же, как и пятьдесят лет назад, когда в нём жил Эдвард Стэнли; он изменился настолько незначительно, что не составит большого труда представить себе добросердечного старого пастора, наблюдающего за повадками своих пернатых друзей или отправляющегося верхом на своей маленькой чёрной лошадке с миссией милосердия к кому-либо из членов своей сельской паствы, при этом его карманы всегда были полны сладостей и пряников для детей, у которых он неизменно пользовался любовью. Этот дом — идеал жилища сельского священника. Он не может похвастаться архитектурными красотами или особенностями, в нём нет ничего претенциозного; но это просторное, приятное место, пронизанное атмосферой уюта и довольства, которая вызывает мысли о счастливой семейной жизни, столь свойственной Англии. Вдоль фасада тянется решётчатая конструкция, образующая некое подобие веранды, по опорам которой вьются жимолость, розы и ползучие растения, смыкаясь наверху в тенистую беседку весенней красоты. Об этой веранде, служащей своего рода балконом, мать декана писала в одном из своих писем: