«Hortus Inclusus: Послания из леса в сад»

Да, если бы я знал, что вы в саду! Увы — никогда нельзя знать то, что хочешь — я весь тот день видел, как кузнец делает тесак!

Broadlands, Romsey

15th October (1875).

Я был очень благодарен за ваше письмо сегодня утром — услышав, что вы нездоровы, и будучи сам немного унылым — больше, чем в последнее время — здесь итальянский дворянин, который не заботится ни о чем, кроме стрельбы, и все считают, что это совершенно правильно!

Для меня большая радость, что вы находите так много в «Камнях Венеции» — я надеюсь, что эта книга стоит того времени, которое ушло у меня на ее написание, каждый год юности кажется мне при оглядывании назад теперь таким драгоценным.

Как очень странно, что я должен давать вам спокойствие, сам будучи всегда встревоженным в сердце — призрак бедного Самуила — беспомощный — в поле зрения разрушающегося Израиля.

Подумать о разнице между этими двумя сценами — Самуил на своем пиру посылает приготовленную порцию ожидаемому Саулу.

И Самуил-призрак — со своим посланием.

Ну — это ободряющее письмо, чтобы послать моей бедной Сьюзи. Это все тот итальянский герцог.

[Pg 64]

Brantwood

Если когда-нибудь Gentiana Verna унизится до вас в Брантвуде — я отрекусь от нее и буду ужасно стыдиться за нее! Другие маленькие вещи, если они соизволят прийти, будут поблагодарены и почтены моим лучшим. Только, пожалуйста, теперь не присылайте мне больше спаржи!

Я чувствую себя таким свиноподобным и кроликоподобным, объедая вас всеми вашими овощами, что боюсь говорить, чтобы это не превратилось в хрюканье, и трясти головой из страха почувствовать себя хлопающим ушами.

Но — пожалуйста — хлеб такой же коричневый, как раньше? Думаю, вы совсем меня балуете, а мне белый хлеб не так нравится!

Brantwood

Что вы можете иметь в виду под своим невежеством — или моим изумлением им? Действительно, вы непослушная маленькая Сьюзи, что думаете такие вещи. Я никогда не прихожу в Туэйт, чтобы вы с сестрой не рассказали мне всякие вещи, которых я не знал и о которых так рад узнать.

Я посылаю книгу архитектурных рисунков Пизы, которая, думаю, заинтересует вас — только вы должны понимать, что жалкий француз, который сделал это, не мог видеть выражение лица ни в одной из старых скульптур, ни нарисовать ничего, кроме жестких механических контуров — и очарование всех этих зданий — это почти естественная грация свободной линии и цвета.

Маленький крошечный набросок мой, самый маленький на листе из 4 (другой лист послан только чтобы его лицо не терлось) покажет вам, на что вещи действительно похожи — весь фасад купола, таблица XI. (мерзавец даже не может сделать свои номера разборчивыми) состоит из арок этого сладкого переменного цвета.

Пожалуйста, может ли ваша сестра или вы посадить зерно или зерна кукурузы для меня и наблюдать за ними в различных стадиях прорастания. Я хочу изучить способ развития корня и стебля. И я уверен, что вы двое лучше всех будете знать, как показать это мне.

Brantwood 30th December

Я услышал с крайней печалью вчера о вашей неудаче, и с большей, что я почувствовал, что дискомфорт и тревога от этого будут увеличены для вас — в их угнетающей силе чувством недоброжелательности к вам с моей стороны в том, что я не был у вас — или даже не прочитал письмо, которое предупредило бы меня о вашем несчастном случае. Но вы должны помнить, что Рождество для меня — самое угнетающее и вредное время — друзья последних тридцати лет жизни все пытаются дать то, что не могут дать — удовольствия, или получить то, что — от меня, они больше не могут получить — младшие особенно думают, что могут развлечь меня, рассказывая о своих счастливых временах — которым я настолько подл, что завидую, и вдвойне огорчен чувством своей подлости в этом.

И мой единственный ресурс — тишина моей собственной работы, которой — в последние дни — я почти полностью отдался. И все же я прочитал ваше письмо до того места, где вы сказали, что хотите одно, а затем начал думать, что мне сказать — и «не читал дальше» в тот день — и теперь вот этот вред, который случился с вами — который, я надеюсь, тем не менее, не имеет реального значения, и эту одну вещь я должен сказать раз и навсегда, что какими бы ни были мои чувства к вам — вы никогда больше не должны позволять себе воображать ни на мгновение, что они могут возникнуть из какого-либо рода обиды? Эта мысль — реальная несправедливость ко мне. У меня никогда не было и никогда не может быть никаких других чувств к вам, кроме чувств глубочайшей благодарности, уважения и привязанности — слишком печально невыразимых и неэффективных — но никогда не меняющихся. Я поеду, пойду или поплыву на лодке, чтобы увидеть вас в день Нового года — если я буду вполне здоров — какая бы ни была погода. Я надеюсь, что податель принесет мне обратно утешительный отчет о последствиях вашего несчастного случая и что вы никогда больше не позволите себе быть обеспокоенной недоверием ко мне, ибо я есть и всегда буду

Your faithful and loving servant,

John Ruskin

Я никогда не слышал подобного — мое письмо хорошее! и как раз сейчас!! Если бы вы только видели жалкие заметки на обороте лекционных листов!

Но я так очень рад, что вы считаете его терпимым, и так приятно иметь возможность доставить вам момент удовольствия такой вещью. Мне лучше сегодня, но все еще чрезвычайно вяло. Я верю, что часто есть что-то в весне, что ослабляет человека самой своей нежностью; фиалки в лесу отправляют домой опечаленным, что ты не достоин их видеть, или же, что ты не один из них.

Сегодня в лесу просто сон в середине лета.

Вы не могли бы послать мне более восхитительный подарок, чем эта смолка; это тот вид цветка, который дает мне удовольствие, здоровье, память, надежду и все, что могут дать альпийские луга и воздух. Я поправляюсь в целом, тоже. Солнце действительно застало врасплох поначалу.

Как благословенно счастливы были Джони и дети вчера в Туэйте! Я приду, чтобы быть счастливым самому там завтра (С Божьей помощью).

Вот два кусочка исследования, которые я сделал в Малхэм-Коув; маленькие пары листьев — это разные портреты первых побегов двух гераней. Я не нахожу ни в одной ботанике описания их маленьких круглых боковых листьев или определенного центрального над их ветвлением.

Вот ваша чудесная записка только что пришла. Я очень благодарен, что «Венеция» доставляет вам столько удовольствия.

У меня есть, по крайней мере, одна уверенность, которую немногие авторы могли бы держать так уверенно, что никто никогда не был обижен книгой моей; они могли быть оскорблены, но никогда не были обескуражены или обеспокоены, тем более развращены.

[Pg 67]

Вот дерзкая речь для друга Сьюзи. Вы не будете любить меня больше, если я начну говорить так.

Сапфир — это тот же камень, что и рубин; оба — чистая земля глины, кристаллизованная. Никто не знает, почему один красный, а другой синий.

Алмаз — это чистый уголь, кристаллизованный.

Опал — чистый кремень — в состоянии застывшего желе.

Я в большой ярости на ужасных людей, которые пишут письма, чтобы дразнить мою хорошую маленькую Сьюзи. Я не позволю этого. Она получит еще камней завтра.

Я должен прогуляться сегодня и не могу дать отчет о них, но я их нашел. Так очень приятно, что вам нравятся камни. Если бы мой отец, когда я был маленьким мальчиком, только дал мне камни вместо хлеба, как бы я поблагодарил его.

Какая бесконечная сила и сокровище у вас в том, чтобы быть способной таким образом наслаждаться малейшими вещами, имея при этом в то же время всю разборчивость вкуса и воображения, которая схватывает то, что является величайшим в малейшем, и лучшим во всех вещах!

Никогда не вредите своим глазам письмом; сохраните их полностью для восхищения и удивления. Я надеюсь писать мало больше сам книг, и присоединиться к вам в радости над кристаллами и цветами так, как мы делали, когда мы оба были более детьми, чем мы есть.

МИСС БИВЕР.

[Go to Table of Contents]

Мне стыдно не послать вам ни слова выражения моих реальных и очень глубоких чувств уважения и почтения к вам, и моей, не пылкой (в обычной фразе, которая означает только поспешную и бурлящую), но безмятежно теплой надежды, что вы можете сохранить свою нынешнюю силу благожелательного счастья до длины многих дней в будущем. Но я надеюсь, вы иногда будете принимать более простой взгляд на маленькую агатовую шкатулку, чем взгляд на подарок ко дню рождения, и что вы будете иногда удивляться ее лабиринту минерального овощного! Уверяю вас, нет ничего во всей моей коллекции агатов в своем роде столь совершенного, как маленькие огненные леса точечных деревьев в углу кусочка, который образует дно. Я должен был оправить его в серебро, но всегда боялся доверить его камнерезу.

То, что вы говорите о греческой нехватке фиалок, также очень интересно для меня, ибо это одно из моих маленьких любимых открытий, что Гомер имеет в виду синий ирис под словом, переведенным как «фиалка».

Thursday morning.

Мне намного лучше, и галка пришла. Но почему меня не было там, чтобы встретить его патетическое желание знаний об искусстве? Подумать о гении той бедной птицы и любви к алым лентам, запертой в клетке! К чему бы это могло прийти!

Если когда-нибудь мои школы Святого Георгия придут к какому-либо совершенству, у них будет у каждой галка, чтобы дать детям их первые уроки арифметики. Я уверен, он мог бы сделать это идеально. «Теперь, Джек, возьми два из четырех и покажи им, сколько осталось». «Теперь, Джек, если ты возьмешь чайную ложку из этого блюдца и положишь ее в то, а затем если ты возьмешь две чайные ложки из двух блюдец и положишь их в это, а затем если ты возьмешь одну чайную ложку из этого и положишь ее в то, сколько ложек в этом и сколько в том?» — и так далее.

О, Сьюзи, когда мы станем старыми, вы и я, разве у нас не будут хорошие школы для птиц сначала, а потом для детей?

Эта фотография действительно как визит; как я благодарен, что это все еще моя надежда получить настоящий визит когда-нибудь!

Я был вчера и всегда, конечно, в настоящее время, очень нездоров и просто обуза для моих Джони и Сьюзи и всех, кто заботится обо мне. Но я рисую еще кусочек мха, который, думаю, Сьюзи понравится, и надеюсь на лучшие времена.

[Pg 69]

Видели ли вы белое облако, которое оставалось спокойным в течение трех часов сегодня утром над вершиной Старика? Это был один из немногих остатков небес, которые человек привык видеть. Небеса, у которых был Отец, а не яростный враг.

Посылаю вам «Италию» Роджерса, которой больше нет. Думаю, она доставит вам удовольствие.

Статья сэра Дж. Лаббока о цветах и насекомых привела меня в такое уныние, что я должен прийти и поплакаться вам. Он утверждает — и притом так, будто доподлинно знает, — что именно насекомые, главным образом пчелы, порождают цветы; что весь аромат, цвет, изящная форма — заслуга пчел; что цветы, которыми насекомые не интересуются, лишены аромата, цвета и нектара.

Мне же кажется более вероятным, что цветы, у которых нет ни аромата, ни цвета, ни нектара, просто не привлекают внимания пчел.

Но этот человек действительно так много знает об этом и провел столько изящных экспериментов, что я прихожу в отчаяние.

Боюсь, что вы тоже расстроены. Напишите мне обо всем этом.

Очень мило с вашей стороны прислать мне такое чудесное письмо, ведь я не был у вас с десятого века. Но мне едва удается присматривать за своими людьми и своими пустошами; у них обоих инстинкт делать то, чего я не хочу, стоит мне только отвернуться; к тому же света было недостаточно, чтобы отличить ястреба от ручной пилы, ворону от куропатки или пустошь от луга. Но насколько же лучше должны быть ваши глаза, раз вы можете писать такие прекрасные письма!

Не понимаю, как та странная кошка так быстро полюбила вас после одного обеда и отдыха у камина! Я бы подумал, что дурно обращавшееся с собой и отверженное животное будет считать все ловушкой, по крайней мере, месяц — обедать в трепете, греться, повернувшись спиной к огню, наблюдая за дверью, и прыгать в дымоход, если вы наступите на коврик.

[Pg 70]

Если бы вы только знали, какую пользу принесли мне перья вашего павлина, и если бы вы только могли увидеть тот искусный рисунок, который я делаю с одного из них, с синей грудки! Вы знаете, какие чудесные маленькие стебли папоротника или хвоща сапфирового цвета эти нити; они даются мне с трудом, но выходят неплохо.

То, что вы говорите о сходстве работ Тёрнера с природой в их неспешности и нежности, — глубочайшая правда. Я всегда думаю о нем как о великой природной силе в человеческом обличье.

Как приятно все, что вы пишете об «Этике»! А я — чудовище неблагодарности, не хуже Дракона из Уонтли. Книга друга доктора Брауна мне совсем не нравится. Она ни шотландская, ни английская, ни рыба ни мясо, и она утомительна.

Я в худшем настроении, чем был за весь этот месяц, а это о многом говорит; и я писал самый злой «Форс» из всех, что когда-либо писал, а это говорит еще больше; вы будете так сердиты.

Я очень рад, что вы отметите те места, которые вам нравятся, но разве нет здесь и там многого, что вам не нравится? — я имею в виду то, что звучит резко или иронично. Пожалуйста, не обращайте на них внимания. Отчасти это потому, что я никогда не рассчитываю на читателей, которые действительно оценят самые прекрасные вещи, и это вырабатывает у меня дурную привычку выражать презрение, которое на самом деле вовсе не является естественной частью моего ума.

Меня особенно радует, что вы прочитали «Королеву воздуха». Насколько я сам могу судить о своих книгах, это самая полезная и тщательно проработанная вещь, которую я сделал. Но опять же — не шокировало ли вас то, что в языческую богиню так сильно верили? (Я сам давно верил в английских). Если вы действительно сможете простить меня за «Королеву воздуха», то есть еще много вещей, которые я когда-нибудь приду просить вас прочитать.

[Pg 71]

21st July.

Я постоянно смотрю на Туэйт и думаю, как хорошо, что вы там. Мне кажется, это немного хорошо и для меня, что я в поле вашего зрения, ибо если бы я не нарушил, не знаю сколько, не совсем обещаний, но почти, вернуться в Оксфорд к этому времени, меня могли бы потащить из Оксфорда в Лондон, из Лондона во Францию, из Франции кто знает куда? Но я здесь и намерен создать, как можно скорее, следующие работы —

1. New number of "Love's Meinie", on the Stormy Petrel.

2. New ditto of "Proserpina", on sap, pith, and bark.

3. New ditto of "Deucalion", on clouds.

4. New "Fors", on new varieties of young ladies.

5. Two new numbers of "Our Fathers", on Brunehaut, and

Bertha her niece, and St. Augustine and St. Benedict.

6. Index and epilogue to four Oxford lectures.

7. Report and account of St. George's Guild.

И мне пришлось вытряхнуть все с каждой полки в доме из-за плесени и моли.

И я хочу нарисовать маленькую грядку листьев земляники.

И мне нужно убрать годовые сухие ветки из леса, осмотреть новое поле овса на пустоши и подготовить лекции к октябрю!

Я такой бездельник. Я смотрю на холмы, не вставая с постели, и на картины, не вставая с дивана. Давайте оба будем бесполезными существами; давайте будем бабочками, кузнечиками, ягнятами, жаворонками, чем угодно ради легкой жизни. Я в ужасе вижу теперь, когда эти двое вернулись, сколько книг я написал и как жесток я был к себе и ко всем остальным, кому когда-либо приходилось их читать. Я слишком хочу спать, чтобы закончить эту записку.

13th June.

Не знаю, когда я получал или как мог бы получить столь великое ободрение в своей работе, как услышав, что вы, после всей вашей долгой любви и заботы о цветах, все же извлекли удовольствие и понимание из «Прозерпины» в отношении строения листьев. Примеры, которые вы мне прислали, поистине восхитительны. Можете ли вы сказать мне точное название растения, чтобы я мог процитировать его?

Да, и погода тоже для меня великое благословение — такая чудесная сегодня утром.

Мне становится стабильно лучше, и я снова немного дышу солнечным светом душой и губами. Но я всегда чувствую себя таким грешным после утренних молитв, и что весь дом — это своего рода маленький Вефиль, в котором мне нечего делать.

Я читаю историю ранних святых для своей книги об Амьене и чувствую, что меня следовало бы высечь, или заморить голодом, или сварить, или сделать что-то неприятное, и я совсем не знаю, святой я или грешник, говоря средневековым языком. Интересно, как сами святые чувствовали свою святость?

Такая радость слышать, что вам нравится что-то из моего, и двойная радость иметь ваше сочувствие в моей любви к этим итальянцам. Как бы я хотел, чтобы таких, как вы, было больше! Каким счастливым был бы мир, если бы четверть людей в нем заботилась хотя бы на четверть так сильно, как вы и я, о том, что хорошо и истинно:

Это Рождество — самое глубокое из всех. Оно принадлежит учителю Боттичелли, вы знаете; и всем, что есть самого милого и нежного в Боттичелли, он обязан Липпи.

Но знаете, я совсем забыл про Корделию и где я это сказал! Пожалуйста, сохраните ее, пока я не приду. Надеюсь прийти к вам завтра.

Они снова фотографировали меня, и я, как обычно, орангутанг, и я в отчаянии. Я думал, что с бородой начинаю быть хоть чуточку приятным на вид. Я бы отдал половину своих книг за новый профиль.

Какой прекрасный день с двенадцати часов! Я никогда не видел берег озера более небесным.

[Pg 73]

Я очень благодарен, что вам так нравится этот «Святой Марк» и вы не чувствуете, будто я потерял силу ума. Думаю, болезнь сказалась на мне больше ленью, чем глупостью. Я чувствую, что во мне столько же, сколько и прежде, но слишком много труда это выразить. И я обнаружил, что смирился с тем, чтобы оставаться в постели по утрам, до совершенно плачевной степени. На меня не так сильно повлияла меланхолия, я очень благодарен за то, что все еще жив и могу доставлять удовольствие некоторым людям.

Вы очень помогли мне этой милой маленькой запиской. И с хлебом все в порядке, снова коричневый, и я готов к спарже любой толщины, вот! Вы довольны! Но моя новая спаржа в этом году вполне заметна, хотя сколько ее понадобится на блюдо, не берусь считать, но должен поздравить себя с ее определенно стеблевидным видом.

Я был на той стороне воды сегодня утром на школьном комитете. Как же плохо я поступил, позволив этим бедным детям так мучиться все это время! Я собираюсь попытаться остановить все это правописание, счет и катехизис и учить их только — бодрствовать и молиться.

Апельсины заставляют меня думать, что я в замке в Испании!

Ваши письма всегда немного согревают меня, не смехом, а мягким сиянием жизни, ибо я живу по большей части с «la mort dans l'ame» (смертью в душе). (Любопытно, что французы, которых считают легкомысленными и ветреными, имеют это верное и глубокое выражение для форм скорби, которые убивают, в отличие от тех, что дисциплинируют и укрепляют.) И ваши слова и мысли просто смягчают и согревают, как западный ветер.

Приятно иметь возможность радовать вас тем, что я пишу, и что вы можете сказать людям, что я не такой уж ужасный.

Вот «Форс», корректуру которого вы видели, но это еще не совсем то.

Цитаты из Вилли очень восхитительны. Вы знаете того озорного «Коули»? В нем полно меда и земляники.

Последние дни здесь стоит лютый холод. Я не выхожу, но сегодня днем должен. Мне нужно идти обедать и работать в Арундельском обществе. И если бы вы только знали, что у меня на уме, вы бы так пожалели меня, что я не могу вам сказать.

Corpus Christi College, Oxford

Какое грустное маленькое письмо! Написано в той вернувшейся тьме. Как вы можете быть печальны, с нетерпением ожидая вечной жизни со всеми, кого вы любите, и Богом превыше всего?

Только в той мере, в какой я теряю эту надежду, что-либо становится для меня испытанием. Но я не могу представить, как я буду жить в мире, в котором нет Венеции.

Вы были совершенно правы, думая, что я не буду иметь дела с юристами. Ни один из них никогда не получит от меня даже кривого шестипенсовика, чтобы спасти его от виселицы или спасти Озера от засыпания. Но я очень надеюсь, что в Парламенте хватит чувств, чтобы сделать правильное дело, не оглушая себя юридическим жаргоном.

Я никогда не благодарил вас за подснежники. Они прекрасно цвели здесь четыре дня. Потом мне пришлось оставить их, чтобы ехать читать лекции в Лондон. Было приятно видеть их, но все мои мысли заняты поиском того, есть ли страна, где цветы не вянут. Иначе для меня нет весны. Лекция людям понравилась, и желающих прийти было так много, что мне пришлось пообещать прочитать еще одну.

Вот ваша маленькая записка, прежде всего. И если бы вы только знали, как мучают меня мои манжеты, вы бы очень пожалели. Они слишком накрахмалены и норовят сползти, как варежки; а теперь я их завернул, и они как две ужасные фарфоровые чашки вверх дном у меня под пальто, и я боюсь писать, чтобы не разбить их. И у меня на столе работа на неделю, которую нужно закончить до часа дня под страхом шума от моих друзей, казни от моих врагов, упреков от моих возлюбленных, триумфа от моих ненавистников, отчаяния Джони и — чего от Сьюзи? У меня была такая плохая ночь, проснулся в половине четвертого и с тех пор сделал дневную работу — сочинял лекцию на март и думал, что станется с моим крестником, чье...

Ну, неважно. Мне не нужно доставлять вам, бедная маленькая Сьюзи, хлопот еще и размышлениями.

Я еду в Оксфорд сегодня (если Богу угодно), действительно вполне здоров и довольно весел. Я ходил в цирк со своим новым питомцем и видел прекрасную езду и игру с мячом; и мой питомец сказал, что единственный недостаток всего этого в том, что она не могла сидеть по обе стороны от меня. А потом я пошел домой пить с ней чай и прочитал маме, которая евангелистка, прекрасную лекцию о благочестии драматических представлений, что заставило ее смеяться, хотела она того или нет; а потом я заранее отпраздновал свой рождественский обед с Джони, Арфи и Стейси Марксом, его женой и двумя хорошенькими дочерьми, и я получил шесть поцелуев — два на Рождество, два на Новый год и два на Двенадцатую ночь — и все были в лучшем расположении духа друг с другом. А теперь моя комната по щиколотку завалена неотвеченными письмами, в основном по делам, и я собираюсь сгрести их в кучу и связать в сверток с надписью «Требует особого внимания»; и тогда это будет положено в шкаф в Оксфорде, и я буду чувствовать, что все сделано по-деловому.

Этот барсук прекрасен. Не думаю, что таким зверям, как этот, нужно становиться христианами.

Я действительно очень благодарен, что вы снова здоровы, хотя я никогда не относился к этой глухоте очень серьезно; но если вам нравится слышать, как тикают часы, скрипят сапоги и гремят тарелки, пусть так и будет для вас, на многие и многие годы вперед. Думаю, мне бы очень хотелось быть глухим, по большей части, чтобы от меня не ждали ответов в обществе, никогда не пугаться от грохота, никогда не мучиться от свистка паровоза, никогда не слышать противных цикад в Италии, ни плача ребенка, ни совы. Ничего, кроме милого шепота мне на ухо от хорошенькой девушки. Ах, ну что ж, я очень рад, что могу болтать с вами своим слабым голосом, сколько душе угодно; и вы должны прийти и навестить меня в ближайшее время. Все, что вы говорите о «Прозерпине», радостно для меня. Какая вы Сьюзи, так рисуете! И я уверен, что вы знаете латынь лучше меня.

Мне лучше, но еще не совсем хорошо. Думаю, нет страха перед болью в горле, но есть некоторое беспокойство из-за зубов. Это скорее желудочное, чем простудное, я полагаю, и эти чайные пирожные такие хрустяще-соблазнительные! Что это может быть, это тонкое коварство, которое скрывается в чайных пирожных и полностью отсутствует в грубой честности тостов?

Метафизический эффект чайного пирожного прошлой ночью заключался в том, что у меня было опасное и утомительное путешествие по пустыне, в котором мне приходилось уворачиваться от враждебных племен за углами пирамид.

Очень грустное письмо от Джони сообщает мне, что она уезжала в Шотландию прошлой ночью, чему я не только очень огорчен, но и очень сердит.

Чирикающий сверчок у очага советует мне не падать духом.

Ваши счастливые письма (с сочувственной жалобой на темные дни) подбодрили меня так, как ничто другое не могло бы.

Вид одной из моих бедных «Спутниц Святого Георгия», которая прислала мне не вдовью, а горничной (бывшей школьной учительницы) «всю свою жизнь», и которую я нашел прошлой ночью, умирающей, медленно и тихо, в сырой комнате, размером как раз с ваш кабинет (крышу которой ее домовладелец не хочет чинить), при свете единственной сальной свечи — умирающей, говорю я, медленно, от чахотки, еще не близкой к концу, но созерцающей его со скорбью, смешанной отчасти со страхом, как бы она не сделала всего, что могла, для своих детей!

Вид всего этого и моих собственных постыдных удобств, три восковые свечи, пылающий камин, сухая крыша, и Сьюзи и Джони в качестве друзей!

О боже, Сьюзи, что станет со мной в том мире, у которого в этой жизни есть все мои блага!

Какое милое, заботливое, нежное письмо! Я сразу же вкладываю его обратно из опасения беды, хотя едва прочитал, ибо, право, мои глаза устали, но я вижу, какой нежный ум оно подразумевает.

Да, вы будете любить и наслаждаться своим Чосером все больше и больше. Представьте, у меня сейчас никогда нет времени взглянуть на него — вынужден читать даже своего Гомера и Шекспира наспех, наполовину упуская смысл — дела жизни так отвлекают.

Herne Hill

Вот ваше письмо первым делом утром, пока я потягиваю кофе посреди такой неразберихи, какой редко достигал в лучшие времена. Маленькая комната, которая, я думаю, почти точно размером с ваш кабинет, но с более низким потолком, должна начинаться с — А, моя кровать; Б, мой умывальник; В, мой стол; Г, мой комод; так расположены по отношению к Д, окну (у которого все еще есть темные решетки, чтобы маленький мальчик не выбрался); Е, камину; Ж, золотому или минералогическому шкафу; и З, главному входу. Две точки со спинкой представляют мой стул, который должным образом тверд и не не-удобен. Три других, более легкого нрава, находят место где-то рядом. Они, вместе с каминной полкой и верхом комода, покрыты, или, скорее, завалены всем, что могут нести, и утро только заглядывает, удивленное тем, что от него ожидается, и улыбается — (да, я могу справедливо сказать, что оно улыбается, ибо оно безоблачно со своей стороны над дымом линии горизонта) — надежде Сары и моей когда-нибудь привести эту комнату в порядок к двенадцати часам. Каминная полка с ее бутылками, ложками, коробочками из-под леденцов, спичками, подсвечниками и письмами, засунутыми за них, кажется мне совершенно безнадежной, и это тем более, потому что Сара, когда я говорю ей убрать бутылку, в которой есть смесь, которая мне не нравится, смотрит мне прямо в лицо и говорит, что «она не будет», потому что «я могу захотеть ее». Я подчиняюсь, потому что так приятно заставить Сару посмотреть человеку прямо в лицо. Она действительно самая хорошенькая, круглолицая и круглоглазая девушка, которую я когда-либо видел, и это большой позор, что она должна быть горничной; только я хотел бы, чтобы она убрала эти бутылки. Она говорит, что я выгляжу лучше сегодня, и я думаю, что чувствую себя немного более... нет, я имею в виду, немного менее демонически. Но я все еще могу прекрасно изобразить ту галку.

Я совершенно уверен, что вы чувствовали бы себя как Альбрехт Дюрер, если бы продолжали рисовать крапивников.

То, как Природа и Небеса расточают дары и души, которые они дают и создают, превосходит всякое удивление. Вы могли бы сделать все, что пожелали, только вы были слишком скромны.

[Pg 79]

Нет, я никогда не буду называть вас моей дорогой леди; конечно, если дойдет до этого, последует нечто слишком ужасное.

Я очень заинтересован вашей критикой «Королевы Марии». Я не читал ее, но выбор темы совершенно болезненный и неверный, и я уверен, что все, что вы говорите, должно быть правдой. Форма упадка, которая всегда наступает на умственную силу страстно чувственного характера Теннисона, всегда заключается в видении уродливых вещей, своего рода белой горячке. Тёрнер фатально страдал от этого в свои последние годы.

Я так рад, что вам нравится писать мне больше, чем кому-либо другому. Книга, которую вы прислали мне, доктора Джона Брауна о книгах, была для меня чрезвычайно полезна и содержит материал глубочайшего интереса. Вы сами ее читали? Если нет, я должен одолжить ее вам.

Я также очень рад узнать о вашем счастье в Чосере. Не торопитесь читать. Я достану вам издание для вас самих, чтобы вы могли отмечать его в покое.

Посылаю вам две книги, боюсь, ни одна из них не очень забавная, но, честное слово, я думаю, что книги всегда скучны, когда они больше всего нужны. Нет, другие люди не чувствуют этого так, как вы и я, как и собаки и пони, но не должны ли мы быть благодарны, что мы это чувствуем. То, чего, как мне кажется, нам обоим не хватает, — это правильной способности наслаждаться прошлым. Какое солнце было даже в этом печальном году! Я видел достаточно красоты за один день, не две недели назад, чтобы хватило на год, если бы я мог радоваться в воспоминаниях.

Ко мне едет мой друг-художник, мистер Гудвин, чтобы составить мне компанию, и я немного доволен в этот худший из дождливых дней, в надежде, что теперь может наступить некоторое прояснение для него.

Наши маленькие котята проводят дни своей юности у стены в задней части дома, куда проходит тепло от печи. Какое существование! И все же со всеми моими домашними преимуществами

I am your sorrowful and repining

J. R.

Я полностью благодарен за ваше письмо и за все милые чувства, выраженные в нем, и я полностью благоговею перед скорбью, которую вы чувствуете от того, что я так говорю. Если бы только все были как вы! Но главные грехи и зло этого дня вызваны фарисеями, точно так же, как во времена Христа, и «они расширяют свои филактерии» таким же образом, Библия, суеверно читаемая, становится авторитетом для каждой ошибки, ереси и жестокости. Чтобы заставить ее читателей понять, что Бог их собственного дня так же жив и так же способен говорить с ними напрямую, как когда-либо во дни Исаии и Святого Иоанна, и что Он сейчас послал бы послания Своим Семи Церквям, если бы Церкви слышали, нужны более сильные слова, чем те, которые я до сих пор осмеливался использовать против идолопоклонства исторической записи Его посланий давних времен, извращенной людской забывчивостью и запутанной случайностью и недопониманием; и если вместо латинской формы «Scripture» мы будем всегда ставить «writing» вместо «written» или «write» в одном месте, и «Scripture» так, как если бы это означало нашу английскую Библию, в другом, это сделало бы такую разницу для нашего естественного и легкого понимания диапазона текстов.

Перья павлина изумительны. Я очень рад видеть их. У меня никогда раньше не было их пушистых перьев. Мои комплименты птице по их поводу, пожалуйста.

Я нашел землянику, растущую просто чтобы порадовать себя, красную, как рубин, высоко на скале Юдейл вчера, в маленьком уголке скалы, принадлежащем только ей; поэтому я оставил ее наслаждаться собой. Она казалась такой же счастливой, как ягненок, и совсем не предназначалась для того, чтобы ее съели.

Да, это все самые милые кусочки из Чосера (сосна для меня нова); ваш собственный экземпляр переплетается. И весь Ричард, — но вы не должны переписывать кусочки Ричарда, ибо я люблю всего своего Ричарда одинаково от начала до конца. Да, мой кусочек о «семенном жемчуге» хорош, признаю; это было похоже на правду. Каскады здесь, боюсь, спускаются больше как семенная овсянка.

Я полагаю, в своем поспешном ответе на ваше первое доброе письмо я никогда не замечал, что вы сказали об Аристофане. Если вы действительно пришлете мне несколько заметок о пассажах, которые интересуют вас в «Птицах», это будет не только очень приятно для меня, но и совершенно серьезно полезно, ибо «Птицы» всегда были для меня такими загадочными в этой комедии, что я никогда не получал от нее той пользы, которую, как я знаю, можно получить. Тщательное изучение ее, откладываемое изо дня в день, скорее всего, попало бы в великую область моего отчаяния, если бы вы случайно не напомнили мне об этом.

Пожалуйста, если еще один шанс на добро для меня встретится на вашем пути, в другом коричневом пятнисто-фиолетовом павлиньем пере, не пришлете ли вы его мне, и я буду всегда вашим самым благодарным и верным

J. R.

Herne Hill

Какой перевод Аристофана это? Я должен достать его. Я потерял, не могу сказать вам сколько, знаний и силы из-за ложной гордости, отказываясь читать переводы, хотя я не мог читать оригинал без больших хлопот и времени, чем мог позволить; тем не менее, вы не должны думать, что этот английский дает вам верное представление об оригинале. Английский гораздо более «английский» по своему темпераменту, чем его слова. Аристофан гораздо более сух, строг и сконцентрирован; его слов меньше, и они имеют более полный вкус; этот английский для него — то же, что смородиновое желе для смородины. Но он чрезвычайно полезен для меня.

Да, это очень мило насчет поцелуев. Я часто делал это скалам, редко цветам, не будучи уверен, что им это понравится.

Я вспоминаю, как давал очень почтительный маленький поцелуй молодому саженцу, который вел себя прекрасно в неудобной щели, между двумя большими, которые плохо с ним обращались. Бедный я, (я достаточно стар, надеюсь, чтобы писать грамматику по-своему,) мое собственное маленькое «я», тем временем, никогда случайно не получало поцелуя, когда я хотел его, — и чем лучше я себя вел, тем меньше шансов у меня было, казалось.

Я никогда не думал, что большой пакет от вас; он был отброшен в сторону с остальными до вечера и открыт только тогда случайно. Я был очень огорчен, обнаружив, что я так оставил без внимания. Рисунки совершенно прекрасны и удивительны, но, как и вся хорошая работа, проделанная в те ушедшие дни, (собственная книга Донована является бесценным превосходством в этом роде,) они воздействуют на меня глубокой меланхолией при мысли о потере для всего народа всей этой совершенной художественной способности и милой воли из-за отсутствия признания, системы и направления. Я должен написать тщательный пассаж по этому вопросу в моих новых «Элементах рисования». Ваши рисунки были присланы мне не вами, а моей госпожой Форс, для текста. Неудивительно, когда вы можете так рисовать, что вы так заботитесь обо всей прекрасной природе. Но мне будет стыдно показать вам мое павлинье перо; я отправил его, однако.

Очень мило с вашей стороны дать мне вашу книгу, но я принимаю ее сразу с величайшей благодарностью. Это лучший тип, который я могу показать совершенной работы английской леди в ее собственном простом покое наслаждения и естественном даре истины, в ее видении и в ее уме. И много милых вещей у меня на уме и на сердце по этому поводу, если бы мои руки не были слишком холодны, чтобы придать им форму слов. Книга будет храниться с моими Бьюиками; она ничем не уступает им в тонкости работы. Готовая корректура следующей «Прозерпины» будет, я думаю, отправлена мне почтой к субботе. Сделано гораздо больше, но этот номер был задержан пересмотром декана Крайст-Черч, что успокаивает меня насчет ошибок в моем греческом.

Для меня великая радость, что вам нравятся кусочки Вордсворта; будут и хуже; но я был приведен в ужасную ярость двумя моими самыми умными ученицами, «уходящими в благочестие»! Это точно как хорошая груша, становящаяся «сонной»; и я почти в худшем настроении, в каком могу быть, из-за У. У. Но что это за благословенные перья? Все, что есть лучшего от травы, облаков и хризопраза. Какое несравненное маленькое существо носит такие вещи или роняет! «Бахрома пламени» — это Карлейля, не моя, но мы чувствуем себя так похоже, что вы можете часто принимать одно за другое теперь.

Вы даже не можете сказать, какая вы помощь для меня, так заботясь о моих вещах и видя, что я пытаюсь сделать в них. Вы совершенно одна из тысячи по сочувствию ко всем, и одна из десяти тысяч по особому сочувствию к моим собственным чувствам и попыткам. Да, этот второй столбец довольно мило тронут, хотя я и говорю это, для рук и глаз шестидесяти двух лет; но как только ветер стихнет, я надеюсь сделать кусочек первоцветной земли, который будет богаче.

Вот, не я, а вещь с дюжиной простуд в голове, есть!

Я подхватил одну простуду в среду, другую в четверг, две в пятницу, четыре в субботу и одну на каждой станции между этим местом и Инглборо в понедельник. Я никогда не был в такой низменной нищете простуды. У меня нет кашля, о котором стоит говорить, или чего-то худшего, чем обычно в плане чихания, но мои руки холодны, пульс нигде, нос щекочет и мучает меня, уши звенят — как чайники, во рту нет вкуса, в сердце нет надежды когда-либо быть годным хоть на что-то еще. Я никогда не проводил такого жалкого утра у своего камина во все свои дни, и я испытываю совершенно дьявольское удовольствие, рассказывая вам все это и думая, как несчастны будете вы тоже. О боже, если я когда-нибудь снова почувствую себя собой, разве я не буду заботиться о себе.

Перья почти заставили меня улететь от всех моих Псалтырей и Исходов к вам и моим дорогим Павлинам. Интересно, когда Соломон получил свою слоновую кость, обезьян и павлинов, было ли у него когда-нибудь время посмотреть на них. Он не мог всегда приказывать рубить детей пополам. Увы, полагаю, его мудрость в сегодняшней Англии была бы обременена поиском того, какая мать лгала, говоря, какой ребенок не ее!

Я снова писал мисс Р., и мисс Л. совершенно права, оставаясь дома. «Она думает, что у меня глаз орла». Ну, а какой еще у меня должен быть, в дневное время? вместе с моим кошачьим глазом в темноте? Но вы можете сказать ей, что я был бы очень огорчен, если бы мои глаза были не лучше орлиных! «Знает ли орел, что в яме?» Я знаю.

Надеюсь, вы будете утешены в любом чувстве вялости или депрессии в себе, услышав, что я также совершенно лишен блеска, подавлен, угнетен, сжат и придавлен совершенно бесчисленным пресс-отрядом уныний, смирений, раскаяний, застенчивостей, всяких «над» и всяких «под», болезней, тупостей, темнот, угрюмостей и всего, что рифмуется с «lessness» и «distress», и что я уверен, что вы и я в настоящее время являемся просто мишенями дротиков... и т. д., и т. д., и Мэтти ждет и не должна быть нагружена большей скорбью; но я не могу сказать вам, как мне жаль нарушить свое обещание сегодня, но мне было бы небезопасно прийти.

Мне немного лучше, но я еще не могу много смеяться и не буду плакать, если смогу помочь. И все же это всегда заставляет меня почти плакать, слышать о тех бедных рабочих, пытающихся выразить себя, и никто никогда не учит их, и никто во всей Англии не знает, что живопись — это искусство, и скульптура тоже, и что необученный человек не может больше вырезать или рисовать, чем играть на скрипке. Все усилия такого рода означают просто, что у нас нет ни мастера, ни учеников ни в каком ранге или месте. А я, также, что я сделал для школ Конистона до сих пор! Я не заслуживаю устричной раковины, тем более устрицы.

Kirby Lonsdale

Thursday evening.

Боюсь, вы не получите эту записку завтра, но после этого, я думаю, они будут регулярными, пока я не доберусь до Оксфорда. Очень приятно знать, что есть кто-то, кто заботится о письме, как если бы она была сестрой. Вы были бы рады видеть, как облака расходятся для меня; и у меня действительно была очень прекрасная утренняя поездка и еще более прекрасный вечер, и полнолуние здесь над Луной.

Полагаю, это Кирк-би-Лунс-Дейл? ибо церковь, я обнаружил, является очень важной норманнской реликвией. Кстати, я должен сказать вам, что цветные пластины в «Камнях Венеции» делают большую несправедливость моим рисункам; пятна изношены на камнях. Мои рисунки были не хороши, но пластины — полные провалы. Единственная даже из гравюр, которая сделана правильно, — это (последняя, я думаю, в Приложении) инкрустированный голубь и ворон. Я покажу вам рисунок для этого, когда вернусь, и, возможно, для Сан-Микеле, если я вспомню забрать его из Оксфорда, и я принесу вам второй том, в котором действительно хорошие пластины. Это синее начало, я забыл сказать, — пролив Мессина, и это действительно очень похоже на цвет моря.

Это чрезвычайно любопытно в отношении паразитического растения с Борнео. Но — очень ужасно!

Вы похожи на Тимона Афинского, а я — на одного из его паразитов. Апельсины восхитительны, черный хлеб изыскан; что будет с дыней, я даже вообразить не могу. Но, о боже, я получил сегодня утром от Джоан такое чудесное письмо доктора Джона, и я его потерял. В нем говорилось: «Так ли Сьюзи хороша, как ее письма? Если так, то она должна быть еще лучше. Какая свежесть восприятия во всем, что она говорит!»

Увы! Боюсь, что не во всем, что она чувствует в такую погоду. Разве бывало когда-нибудь что-то более ужасное?

Знаете, Сьюзи, все, что со мной произошло (а листок, который я послал вам сегодня утром, возможно, покажет вам, что в этом была некоторая боль), — это мелочь по сравнению с тем подавляющим и гнетущим эффектом, который оказывает на меня то, что я узнаю день за днем, работая дальше, о жестокости и чудовищности природы, которую я привык считать Божественной! Но я спасаюсь от этого, вспоминая: это лишь крошка пыли, которую мы называем «миром», и мгновение вечности, которое мы называем «временем». Не могу ответить на этот великий вопрос сегодня вечером.

Я могу лишь поблагодарить вас за то, что вы мне сообщили, и сказать: слава Богу за то, что Он вернул его нам.

Мирские люди говорят «Слава Богу», когда получают то, что хотят; как будто Богу доставляет удовольствие мучить их, и как будто это был огромный акт самоотречения с Его стороны — дать им то, что им нравится. Но я, будучи простым человеком, благодарю Бога, когда Он причиняет мне боль, потому что не думаю, что Ему это нравится больше, чем мне; но я не могу славить Его, потому что — не понимаю почему — я могу славить только то, что красиво и приятно, например, возвращение нашего доктора.

26th November.

А завтра меня там не будет; и у меня нет для вас подарка, и мне так жаль нас обоих; но, о моя дорогая маленькая Сьюзи, все добрые люди говорят, что этот жалкий, временный мир придет к концу в следующем году, и у вас, и у меня, и у всех, кто любит птиц и розы, будут новые дни рождения и подарки в виде таких леденцов. Кристаллы засахаренных облаков и манна в палочках без конца, вплоть до самого солнца, и белые камни; и новые имена на них, и одному Богу известно, что еще.

Все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой; но добрые люди уверены в этом, как и великая Пирамида, и Книга Даниила, и «Библия Амьена». Я знаю, вы не можете больше верить ни в какие мои обещания, но если я все-таки приеду навестить вас через неделю, не думайте, что это призрак; и поверьте хотя бы в то, что мы все любим вас и радуемся вашему дню рождения, где бы мы ни были.

Я так благодарен, что вам стало лучше.

Читая свой старый дневник, я наткнулся на вашу фразу прошлого года о том, что облака были «оторочены лебяжьим пухом», — так красиво. (Я скопировал ее из письма.) Мысли о вас всегда оторочивают меня лебяжьим пухом.

Я так и не отправил записку, которую написал вчера; намеревался сделать это хотя бы после почтового времени, но был слишком глуп, и бесконечно глуп сегодня тоже. Только я должен просить вас передать Саре, что мы все пили бузиновое вино, чтобы завершить наш вечер, и я сам подогрел его, разлил из кастрюли по бокалам ожидающих, и все просили добавки; и я спал как сурок. Но, как я уже сказал, я так глуп сегодня утром, что... Ну, нет такого «что», способного выразить, насколько я глуп, разве что та муха, которая не хотела улетать от свечи прошлой ночью; и у нее было какое-то представление о блаженстве, которое можно найти в свечах, а у меня нет представления ни о чем.

Голубое небо сегодня такое чудесное, а леса после дождя так восхитительны для прогулок, что я должен отложить любые разговоры об учебе еще на один день. Тем временем я послал вам книгу, которая напечатана хорошим крупным шрифтом и, возможно, в некоторых частях заинтересует вас. Я достал ее, чтобы иметь возможность увидеть материал Скотта для «Певерила»; и мне кажется, что он мог бы сделать больше из реального нападения на Латам-хаус, чем из вымышленного нападения на замок Фрон де Бёфа, если бы захотел, но, возможно, он чувствовал себя стесненным из-за слишком большого количества известных фактов.

Но вы дали мне подарок месяц назад, и с тех пор я одариваю себя всякой всячиной; и теперь он еще не наполовину потрачен. Я очень благодарен за это, однако, прямо сейчас, для Святого Георгия, чья деятельность стеснена, и я приму это, если хотите, для него. Тем временем я отправил деньги в банк и считаю его вашим должником. Кроме того, я получил самый восхитительный подарок, какой когда-либо имел в жизни, — благословение Патриарха Венеции, написанное его собственной рукой, с его портретом.

Я принесу вам это показать завтра, а также свежего Тёрнера.

Погода ужасно угнетала меня всю последнюю неделю, и я не был в состоянии ни с кем разговаривать. Впрочем, в начале недели меня часто прерывал приятный посетитель; и я не смог как следует посмотреть вашу милую маленькую книжку. Тем не менее, я совершенно уверен, что ваша сила — в написании личных писем, и что какая-то странная застенчивость мешает вам проявить себя в печати. Вы также, несомненно, могли бы найти более содержательный девиз о птичьих гнездах!

Разве я не ворчлив? Но эти серые небеса — просто яд для моих мыслей, и я писал такие письма, что не думаю, что многие из моих друзей захотят снова со мной разговаривать.

[Pg 93]

ПИСЬМА СЬЮЗИ.

[Go to Table of Contents]

Следующие письма и небольшие заметки о птицах включены сюда по прямому желанию мистера Рёскина. Я собирался сделать Сьюзи несколько чрезвычайно изысканных комплиментов по поводу этих писем и заметок, сравнить ее метод наблюдения с методом Торо и, прежде всего, рассказать несколько очень милых историй, показывающих ее сочувствие ко всем живым существам, подобное сочувствию Святого Франциска, и ее нежную власть над ними; но Сьюзи говорит, что она и так уже слишком заметна, и мы надеемся, что читатели «Hortus» сами увидят, как она почитает и лелеет всю благородную жизнь, с особой нежностью, я думаю, к пушным и пернатым созданиям. Для всех отверженных и голодных существ Туэйт — это настоящий Вифлеем, или Дом Хлеба, и для них, их милой «Мадонны-кормилицы», не меньше, чем для ее Учителя, воробьи и коноплянки, толпящиеся на его порогах, в самом особом смысле являются «Сынами Божьими».

A. F.

April 14th, 1874.

Я отправил вам вчера такое длинное письмо, мой дорогой друг. Думали ли вы о своей собственной цитате из Гомера, когда говорили мне, что ваше поле полно фиалок? Но где же четыре источника белой воды — через луг, полный фиалок и петрушки? Как восхитителен огонь Калипсо из мелко нарубленного кедра! Как мне отблагодарить вас за то, что вы позволили мне, маленькой Сьюзи, дистиллировать ваши сочинения? Такая радость и утешение для меня — ведь мне скоро понадобится много сил. Я так благодарю и люблю вас за это; я уверена, что могу сказать вам это. Я радуюсь снова и снова, что у меня есть такой друг. Пусть я никогда не буду любить его меньше, никогда не окажусь недостойной его дружбы! Как я ждала своего письма, и вот оно пришло, и я рассказала нашему доктору Джону о вашем благополучном продвижении до сих пор. Я верю, что вы будете защищены от всего, что может причинить вам хоть какой-то вред.

Снег растаял, и это по-настоящему милый апрельский день, и им нужно наслаждаться — если бы только Сьюзи могла. Но и она, и ее дорогой друг должны бороться со своим горем. Когда я была девушкой (я когда-то была ею), я любила Гомера в переводе Поупа. Я верю, что мне даже нравились убийства и сражения, особенно разрубание хребта! Но когда я попыталась прочитать это снова не так давно, я устала от подобных вещей. Если бы только вы перевели Гомера! Тогда у меня был бы пир. Будучи школьницей, каждый день ходя с сумкой книг в Манчестер, я любила «Дон Кихота» и «Сэра Чарльза Грандисона» вместе с моей молочной кашей. Я должна отправить вам сегодня только это короткое письмо. Я вижу ваше поле фиалок из этого окна. Как сладко журчал бы сегодня маленький прозрачный ручей; и как примулы сидят, слушая его, а маленькие птички пьют из него! Я пришла к выводу, что пчелы больше ориентируются на зрение, чем на запах. Когда я стою рядом со своим павлином с его великолепно роскошным хвостом, распущенным во всю ширь, пчела летит прямо на него (очень вульгарно, но выразительно); и у меня на этом подоконнике ярко цветет альпийская примула, и пчела прилетела и села, но сразу же улетела, не найдя ожидаемого меда. Интересно, что вы делаете весь долгий день, ведь я знаю, что вы и праздность — не знакомы. Мне так жаль, что ваши любимые места испорчены. Но дорогой Брантвуд будет становиться все краше под вашей заботой.

April 9th.

Мне только что доставило удовольствие видеть черного дрозда, с аппетитом школьника наслаждающегося кусочками размоченного хлеба, который я выбросила для него и его собратьев. Как он копал своим оранжевым клювом! — возможно, даже более оранжевым, чем обычно в это время года. Наконец малиновки свили гнездо в плюще в нашем дворе — очень безопасное и защищенное место, и на очень удобном расстоянии от хлебного рынка. Подобно старушке, он поет с веселой преданностью, а она думает, что никогда не было такой музыки, сидя на своих яйцах; он прилетает снова и снова с каждым маленьким лакомством, которое позволяет его ограниченный доход, и она считает его тем более сладким, потому что он приносит его ей. Время от времени она покидает гнездо, чтобы размять крылья, стряхнуть пыль забот и не дать своим хорошеньким ножкам затечь. Но она слишком хорошо знает свой долг, чтобы надолго оставаться вдали от своих драгоценных яиц.

Теперь еще одна маленькая записка от доктора Джона, и он действительно начинает: «Моя дорогая Сьюзи», — и заканчивает: «Дайте мне знать о себе в ближайшее время. Всегда ваш с любовью». Также он говорит: «Очень любезно с вашей стороны позволить мне сразу стать близким к вам». Остальная часть его короткого письма (как и вы, он был занят) почти полностью о вас, так что, конечно, это интересно мне, и он надеется, что вы уже получаете пользу от перемены, и я питаю ту же надежду.

10th April.

Брантвуд выглядел сегодня утром так очень мило, украшенный распускающимися листьями лиственниц. Я хотела бы, чтобы вы могли видеть их вдалеке, как я: раннее солнце блеснуло на них, освещая одну сторону и оставляя другую в мягчайшей тени, и нежный зеленый цвет, контрастирующий с глубокими коричневыми и серыми тонами, выделялся удивительным образом, и деревья выглядели как духи леса, которые, как вы могли бы подумать, растаяли бы, подобно Белой Даме из Авенила.

Дорогой милый апрель все еще холодно смотрит на нас — месяц, который вы так нежно любите. Маленькие белые ягнята сейчас на полях, и так много сладкого грядет; но над этим домом сейчас тень; и, кроме того, мой дорогой добрый друг далеко. Конские каштаны сбросили зимние покровы своих почек и отдали их той дорогой экономной матери-земле, которая так хорошо использует все, удивительным образом перерабатывает старые материалы и восхитительно не похожа на большинство экономистов — сама душа щедрой либеральности. Теперь немного ваших собственных слов, таких сильных, как они есть, — вы говорите об Альпах и о «Великом Строителе» — о вашей собственной скоротечности, как о траве на их склонах; и в этой самой печали — чувство странного родства с прошлыми поколениями, видящими то, что видели они. Они перестали смотреть на это, вы тоже скоро перестанете смотреть; и гранитная стена будет для других и т. д., и т. д.

Мой дорогой друг, был ли когда-нибудь кто-то столь же трогательный, как вы? И вы обладаете силой представлять вещи перед человеком, как для глаз, так и для ума: вы действительно рисуете пером. Теперь у меня есть ваша фотография — не очень удачная, но все же я рада иметь ее, чем никакой. Она была сделана в Ньюкасл-апон-Тайн. Вы искали что-то из работ Бьюика?

Я только что дала белке ее маленькую буханку (так что видите, я леди), она ускакала с ней, полная радости и веселья. Я хотела бы, чтобы это было моим случаем и вашим, ибо чего бы мы ни желали, того у нас нет. У нас есть разнообразие и изобилие буханок. Я спросила доктора Дж. Брауна, хотел бы он фотографии вашего дома и живописного волнореза. Я так хочу, чтобы вы, он и я не страдали так сильно, а могли быть хотя бы умеренно счастливы. Я уверена, вы были бы рады, если бы знали, даже в это время печали, когда все кажется пресным, плоским и бесполезным, какое удовольствие и интерес я получила от чтения вашего 3-го тома [«Современных художников»]. Я изучаю ваш характер в ваших сочинениях и нахожу так много возвышающего, любимого, достойного восхищения — своего рода образование для моей бедной старой особы — и о! такая красота мысли и слова.

[Pg 97]

Даже сейчас моим птицам нужно так много хлеба; я верю, что черви запечатаны в сухой земле, и у них сейчас много маленьких ртов, которые нужно кормить, — и есть один старый черный дрозд, чья преданность жене и детям прекрасна. Я хотела бы, чтобы он никогда не умирал, он один из моих героев. А теперь собака, которая иногда заходит ко мне к окну, и я указываю на кухню, и существо понимает, что я имею в виду, и идет, и получает хорошую еду. Так что если я могу сделать счастливой хотя бы собаку (как вы, только вы берете свою жить с собой, а я не могу этого сделать), это приятная вещь. Мне так нравится делать существ счастливее, и я хотела бы положить пучки сена на поля для бедных лошадей, потому что там очень скудный запас травы, а их слишком много для этого запаса.

1st May.

Я больше не могу удерживаться от того, чтобы не написать вам, мой дорогой добрый друг, так часто вы в моих мыслях. Дорожайшая Джони рассказала вам, я не сомневаюсь, и я знаю, как вам жаль и как искренне вы сочувствуете своей бедной Сьюзи. Зная это, я больше не буду говорить о своей печали. Нет нужды в словах. Я так сильно хочу знать, как вы: надеюсь, в полной безопасности и здоровы, и способны получать много настоящего удовольствия от многих прекрасных вещей, которыми вы окружены. Пусть вы накопите большой запас здоровья и получите много добра во многих отношениях, а затем вернетесь к тем, кто так сильно скучает по вам и кем вы так сильно любимы.

Конистон проник бы в ваше сердце, если бы вы могли видеть его сейчас — такой очень милый, дубы такие ранние, почти уже в листве. Ваши любимые синие гиацинты скоро расцветут, и кукушка прилетела, но прошло много времени с тех пор, как Сьюзи выходила на улицу. Она только стоит у открытого окна, но на следующей неделе она должна попытаться выйти в сад; и она находит настоящее удовольствие в том, чтобы делать выписки из ваших сочинений для вас, часто задаваясь вопросом: «позволит ли он этому остаться?» и надеясь, что он позволит.

Вы когда-нибудь посылаете домой распоряжения насчет вашего Брантвуда? Я так хотела, чтобы вашему садовнику сказали смешать побольше старого раствора с почвой и заполнить этим многие щели в ваших новых стенах; тогда ветер принесет семена папоротника и посадит их, или, скорее, посеет их таким образом, как ни один человек не сможет. Когда время и ливни, принесенные западным ветром, немного смягчат его, там появятся крошечные зачатки мхов. Чем скорее это можно будет сделать, тем лучше. Не думайте, что Сьюзи самонадеянна.