«Жизнь Пифагора»

Подобными этим были и предписания относительно молчания, которые способствовали упражнению в воздержанности. Ибо подчинение языка есть из всех других видов воздержания самое трудное. Убеждение также кротонцев воздерживаться от нечестивого и ложного общения с блудницами относится к той же добродетели. И помимо этого, исправление через музыку, с помощью которой Пифагор вернул к воздержанности молодого человека, который стал неистовым из-за любви. Увещевание также, которое ведет от распутной дерзости, должно быть отнесено к той же добродетели. И эти вещи Пифагор передал пифагорейцам, будучи сам их причиной. Ибо они так заботились о своих телах, чтобы они всегда оставались в одном и том же состоянии, а не были в одно время худыми, а в другое — изобилующими плотью. Ибо они считали это признаком аномальной жизни. Подобным же образом и в отношении ума они заботились о том, чтобы они не были в одно время веселыми, а в другое — печальными, но чтобы они были умеренно радостными с единообразием. Но они изгоняли ярость, уныние и возмущение. И было у них предписание, что никакие человеческие случайности не должны быть неожиданными для тех, кто наделен интеллектом, но что они должны ожидать, что может случиться все, что не в их силах предотвратить. Но если в какое-то время они были в ярости, или подавлены печалью, или чем-то еще в этом роде, они отделялись от остальных своих сподвижников, и каждый сам по себе старался переварить и исцелить страсть.

Также говорится о пифагорейцах, что никто из них, будучи в гневе, не наказывал слугу и не увещевал свободного человека, но каждый из них ждал, пока его ум не вернется в прежнее [спокойное] состояние. Но они называли увещевание — пэдартан. Ибо они достигали этого ожидания, используя молчание и тишину. Отсюда Спинтар рассказывает об Архите Тарентском, что, возвращаясь через некоторое время с войны, которую город Тарент вел против мессенцев, чтобы осмотреть землю, принадлежавшую ему, и обнаружив, что управляющий и другие слуги не уделили должного внимания ее возделыванию, а сильно запустили ее, будучи разгневанным, он был так возмущен, что сказал своим слугам, что для них хорошо, что он разгневан; поскольку, если бы этого не случилось, они не избежали бы наказания, причитающегося за столь великое преступление. Спинтар также говорит, что подобная вещь рассказывается о Клинии. Ибо он также откладывал все увещевания и наказания, пока его ум не возвращался к спокойствию.

Далее рассказывается о пифагорейцах, что они изгоняли из себя плач, рыдания и все остальное подобного рода; и что ни выгода, ни желание, ни гнев, ни честолюбие, ни что-либо подобного рода не становилось причиной раздора между ними; но что все пифагорейцы были так расположены друг к другу, как достойный отец к своему потомству. Это также прекрасное обстоятельство, что они относили все к Пифагору и называли это его именем, и что они не приписывали себе славу своих собственных изобретений, за исключением очень редких случаев. Ибо есть очень немногие, чьи работы признаны их собственными. Точность, с которой они сохраняли свои писания, тоже достойна восхищения. Ибо за столько веков никто, по-видимому, не встречал ни одного из комментариев пифагорейцев до времени Филолая. Но он первым опубликовал те три знаменитые книги, которые, как говорят, Дион Сиракузский купил по просьбе Платона за сто мин. Ибо Филолай впал в некую великую и суровую бедность; и из-за своего родства с пифагорейцами был причастен к их писаниям.

Что касается мнения, [42] рассказывается, что они говорили о нем следующее: Что это удел глупого человека — обращать внимание на мнение каждого, и особенно на мнение толпы. Ибо лишь немногим дано постигать и полагать правильно; поскольку очевидно, что это относится только к разумным. Но их мало. Очевидно, поэтому, что сила такого рода не распространяется на толпу. Но также глупо презирать мнение каждого. Ибо случится так, что тот, кто так расположен, будет необразованным и неисправимым. Однако необходимо, чтобы тот, кто лишен науки, изучал те вещи, о которых он невежествен и не имеет научного знания. И также необходимо, чтобы учащийся обращал внимание на мнение того, кто обладает наукой и способен учить. И вообще, необходимо, чтобы те молодые люди, которые желают быть спасенными, обращали внимание на мнение своих старейшин и тех, кто жил хорошо. Но во всей человеческой жизни есть определенные возрасты (называемые ими, как говорят, эндедасменай), которые не в силах соединить с собой любой случайный человек. Ибо они изгоняются друг другом, если только кто-то не ведет человека от его рождения прекрасным и праведным образом. Необходимо поэтому, когда ребенок воспитан хорошо и сформирован к воздержанности и мужеству, чтобы большая часть его образования была отдана возрасту отрочества [который есть возраст юноши]. Подобным же образом, когда юноша сформирован к воздержанности и мужеству, необходимо, чтобы большая часть его образования была перенесена на возраст мужества. Ибо то, что происходит с толпой, абсурдно и смешно. Ибо они воображают, что требуется, чтобы мальчики были упорядоченными и воздержанными и воздерживались от всего, что кажется хлопотным и непристойным; но что когда они достигли отрочества, они могут по большей части делать все, что им угодно. Отсюда почти происходит слияние обоих видов ошибок в этом возрасте. Ибо юноши совершают много ошибок, которые являются как детскими, так и мужскими. Ибо, короче говоря, избегать всякого рода усердия и порядка, и преследовать всякий вид спорта, и детскую невоздержанность и дерзость, наиболее приспособлены к возрасту мальчика. Такое расположение, поэтому, как это, переходит из детского в следующий возраст. Но род сильных желаний и различных видов честолюбия, и подобным же образом остальные импульсы и расположения, когда они сурового и бурного характера, переходят из мужского возраста в возраст отрочества. Отсюда этот возраст из всех требует наибольшего внимания. И вообще, ни одному человеку не должно быть позволено делать все, что ему угодно, но всегда необходимо, чтобы был определенный надзор и законное и элегантно сформированное правительство, которому подчиняется каждый из граждан. Ибо животное, когда предоставлено самому себе и заброшено, быстро вырождается в порок и развращенность.

Также говорится, что пифагорейцы часто спрашивали и сомневались, почему мы приучаем мальчиков принимать пищу упорядоченным и соразмерным образом и показываем им, что порядок и симметрия прекрасны; но что противоположности им, беспорядок и несоразмерность, низки; и что тот, кто предан вину и ненасытен, пребывает в большом позоре. Ибо если ничто из этого не полезно нам, когда мы достигли возраста мужества, напрасно мы были приучены, когда были мальчиками, к порядку такого рода. И есть также та же причина относительно других нравов [к которым мы приучены, когда были мальчиками]. Это, поэтому, не наблюдается в других животных, которые дисциплинируются людьми; но сразу с самого начала щенок и жеребенок приучаются к тем вещам, которые им необходимо делать, когда они достигли совершенства своей природы, и изучают их. И вообще, говорится, что пифагорейцы призывали как тех, кого они случайно встречали, так и своих близких избегать удовольствия как вещи, требующей величайшей осторожности. Ибо ничто так не обманывает нас и не низвергает в ошибку, как эта страсть. Короче говоря, как кажется, они утверждали, что мы никогда не должны делать ничего с целью удовольствия как конечной цели. Ибо этот предел по большей части непристоен и вреден. Но они утверждали, что, особенно глядя на прекрасное и подобающее, мы должны делать все, что должно быть сделано. [43] И что во вторую очередь мы должны смотреть на выгодное и полезное. Эти вещи, однако, не требуют случайного суждения.

Что касается того, что называется желанием, эти люди, как говорят, утверждали следующее: Что желание само по себе есть некое стремление, импульс и аппетит души, чтобы наполниться чем-то, или насладиться чем-то присутствующим, или быть расположенным согласно некоторой чувственной энергии; но что существует также желание противоположностей этому, и это есть желание опустошения и отсутствия, и того, чтобы не иметь чувственного восприятия определенных вещей. Что эта страсть также различна и является почти самой многообразной из всех тех, что относятся к человеку. Но что многие человеческие желания являются привходящими и добытыми самими людьми. Отсюда эта страсть требует величайшего внимания, а не случайного ухода и телесного упражнения. Ибо то, что тело, когда пусто, должно желать пищи, естественно: и опять же, естественно, что когда наполнено, оно должно желать соответствующего опустошения. Но желать излишнего питания, или излишних и роскошных одежд, или покрывал, или жилищ, есть привходящее. Они также рассуждали таким же образом относительно мебели, сосудов, слуг и скота, служащего для пищи. И вообще, что касается человеческих страстей, они почти такого рода, что нигде не постоянны, но переходят в бесконечность. Отсюда внимание должно быть уделено юности с самого раннего периода, чтобы они могли стремиться к таким вещам, которые подобают, могли избегать тщетных и излишних желаний и, таким образом, быть невозмутимыми и очищенными от таких аппетитов, и могли презирать тех, кто является объектами презрения, потому что они связаны [всевозможными] желаниями. Но должно быть особенно замечено, что тщетные, вредные, излишние и дерзкие желания существуют у тех, кто обладает величайшей властью. Ибо нет ничего столь абсурдного, чего душа таких мальчиков, мужчин и женщин не побуждала бы их совершить. Короче говоря, разнообразие пищи, которая принимается, является наиболее многообразной. Ибо существует бесконечное число плодов и бесконечное множество корней, которые человеческий род использует для пищи. Он также использует всевозможные виды плоти; и трудно найти какое-либо земное, воздушное или водное животное, которое он не пробовал бы. Он также использует всевозможные ухищрения в приготовлении их и многообразные смеси соков. Отсюда правильно следует, что человеческое племя безумно и многообразно согласно движению души, ибо каждый вид пищи, который вводится в тело, становится причиной некоторого особого расположения.

Мы, однако, замечаем, что некоторые вещи становятся немедленно причиной большого изменения в качестве, как это очевидно в вине. Ибо когда оно пьется обильно, оно делает людей сначала более веселыми, но впоследствии более безумными и непристойными. Но люди невежественны в отношении тех вещей, которые не проявляют силы такого рода; хотя все, что съедается, является причиной некоторого особого расположения. Отсюда требуется великая мудрость, чтобы быть способным знать и воспринимать, какой вид и какое количество пищи следует использовать. Эта наука, однако, была сначала раскрыта Аполлоном и Пеоном; но впоследствии Эскулапом и его последователями.

Что касается порождения также, пифагорейцы, как говорят, сделали следующие наблюдения. В первую очередь они считали необходимым остерегаться того, что называется несвоевременным [потомством]. Ибо ни несвоевременные растения, ни животные не хороши; но до того, как они принесут плод, необходимо, чтобы прошло определенное время, чтобы семена и плод могли быть произведены из сильных и совершенных тел. Требуется, поэтому, чтобы мальчики и девы были приучены к трудам и упражнениям и соответствующей выносливости, и чтобы пища давалась им, приспособленная к жизни труда, воздержанности и выносливости. Но есть много вещей такого рода в человеческой жизни, которые лучше изучать в поздний период, и среди них — использование сладострастия. Необходимо, поэтому, чтобы мальчик был так воспитан, чтобы не искать такой связи, как эта, до двадцатого года своей жизни. Но когда он достигает этого возраста, он должен использовать сладострастие редко. Это, однако, будет иметь место, если он думает, что хорошая привычка тела есть почтенная и прекрасная вещь. Ибо невоздержанность и хорошая привычка тела не очень приспособлены существовать вместе в одном и том же человеке. Также говорится, что те законы были восхвалены пифагорейцами, которые существовали до их времени в греческих городах и которые запрещали иметь связь с женщиной, которая является матерью, или дочерью, или сестрой, либо в храме, либо в общественном месте. Ибо прекрасно и выгодно, чтобы было многочисленные препятствия для этой энергии. Эти люди также постигли, как кажется, что противоестественные порождения и те, которые осуществляются в сочетании с разнузданной дерзостью, должны быть полностью предотвращены от совершения; но что те должны быть оставлены, которые согласно природе и существуют с воздержанностью, и которые имеют место в целомудренном и законном деторождении.

Они также были того мнения, что великое провиденциальное внимание должно быть уделено теми, кто порождает детей, будущему потомству. Первая, поэтому, и величайшая забота, которая должна быть принята тем, кто применяет себя к деторождению, заключается в том, что он живет воздержанно и здорово, что он ни наполняет себя пищей несвоевременно, ни использует такие продукты, которые могут сделать привычки тела хуже, чем они были, и превыше всего, что он избегает опьянения. Ибо они думали, что испорченное семя производится из плохого, несогласного и мутного темперамента. И вообще они были того мнения, что никто, кроме ленивого и легкомысленного человека, не попытался бы произвести животное и привести его в существование, не обеспечив со всем возможным усердием, чтобы его вхождение в бытие и жизнь было наиболее элегантным и приятным. Ибо те, кто являются любителями собак, уделяют всяческое возможное внимание порождению щенков, чтобы они были произведены из таких вещей, которые подобают, и когда подобает, и таким образом, как подобает, и, таким образом, могут стать хорошим потомством. Такое же внимание уделяется теми, кто являются любителями птиц. И очевидно, что другие также, кто усердны в отношении порождения благородных животных, стараются всеми возможными средствами, чтобы порождение их не было напрасным. Было бы абсурдно, поэтому, чтобы люди не уделяли никакого внимания своему собственному потомству, но как порождали их случайно и с совершенной небрежностью, так и после того, как они порождены, питали и воспитывали их с крайней небрежностью. Ибо это самая мощная и самая очевидная причина порока и развращенности большей части человечества. Ибо у толпы деторождение предпринимается животным и опрометчивым образом. И таковы были утверждения и таково было учение этих людей, которое они подтверждали как словами, так и делами относительно воздержанности; эти предписания были первоначально получены ими от самого Пифагора, подобно неким оракулам, изреченным Пифийским Аполлоном.

ГЛАВА XXXII.

Что касается мужества, однако, многие из частностей, которые уже были рассказаны, соответствующим образом относятся к нему; такие как удивительные дела Тимихи и тех пифагорейцев, которые предпочли умереть, чем преступить решения Пифагора относительно бобов и других вещей, соответствующих подобным занятиям. Таковы также дела, которые Пифагор сам благородно совершил, когда он путешествовал везде один и переносил огромные труды и опасности, предпочитая оставить свою страну и жить среди чужестранцев. Также, когда он распускал тирании, давал упорядоченное устройство запутанным политическим системам и освобождал города. Когда также он заставлял беззаконие прекратиться и препятствовал операциям дерзких и тиранических людей; выставляя себя благосклонным лидером для справедливых и кротких, но изгоняя диких и распутных людей из своей ассоциации и отказываясь даже дать им ответ; с радостью, действительно, оказывая помощь первым, но изо всех сил сопротивляясь последним. Многие примеры, поэтому, этих вещей могли бы быть приведены, и праведных действий, часто совершаемых им. Но величайшее из всех этих — то, что он сказал и сделал Фалариду с непобедимой свободой речи. Ибо когда он был задержан в плену Фаларидом, самым жестоким из тиранов, мудрый человек гиперборейской расы, чье имя было Абарис, был его сподвижником, который пришел к нему ради беседы с ним и задал ему много вопросов, и особенно таких, которые священного характера, относительно статуй и наиболее святого поклонения, провидения Богов, небесных и земных природ и многих других вещей подобного рода. Но Пифагор, находясь под влиянием божественного вдохновения, ответил Абарису яростно и со всей истиной и убеждением, так чтобы убедить тех, кто слышал его. Тогда, однако, Фаларид был воспламенен гневом против Абариса, потому что тот хвалил Пифагора, и был свирепо расположен к самому Пифагору. Он также осмелился произносить богохульства против самих Богов, и такие, какие он привык извергать. Но Абарис воздал Пифагору благодарность за то, что он сказал; и после этого узнал от него, что все вещи подвешены к небесам и управляются ими; что он доказал, как это имеет место, из многих других вещей, а также из энергии священных обрядов. И Абарис был настолько далек от того, чтобы думать, что Пифагор, который учил этим вещам, был чародеем, что он сверх меры восхищался им, как если бы он был Богом. На эти вещи, однако, Фаларид ответил, пытаясь ниспровергнуть прорицание и открыто отрицая эффективность вещей, которые совершаются в священных обрядах. Но Абарис перевел дискурс от этих частностей к таким, которые ясно очевидны для всех людей; и попытался убедить его, что существует божественное провидение, из тех обстоятельств, которые превосходят всякую человеческую надежду и силу, будь то огромные войны, или неизлечимые болезни, или порча плодов, или нашествия эпидемии, или некоторые другие вещи подобного рода, которые наиболее трудно переносимы и прискорбны, возникающие из благотворных энергий некоторых демонических и божественных сил. [44]

Фаларид, однако, бесстыдно и дерзко противостоял тому, что было сказано. Опять поэтому Пифагор, подозревая, что Фаларид намерен предать его смерти, но в то же время зная, что ему не суждено умереть от Фаларида, начал обращаться к нему с великой свободой речи. Ибо, глядя на Абариса, он сказал, что переход естественно приспособлен происходить от небес к воздушным и земным существам. И опять, он показал, что все вещи следуют за небесами, из примеров, наиболее известных всем людям. Он также несомненно продемонстрировал, что [совещательная] сила души обладает свободой воли. И продвигаясь еще дальше, он широко обсудил совершенную энергию разума и интеллекта. Впоследствии также, со своей [обычной] свободой речи, он говорил относительно тирании и всех прерогатив судьбы, и относительно несправедливости и человеческого алчности, и твердо учил его, что все это не имеет никакой ценности. В следующем месте он дал ему божественное увещевание относительно наиболее превосходной жизни и серьезно вступил в сравнение ее с наиболее развращенной жизнью. Он также наиболее ясно раскрыл ему, как душа и ее силы и страсти существуют; и, что есть самая прекрасная вещь из всех, продемонстрировал ему, что Боги не являются причинами зол, и что болезни и такие вещи, которые являются бедствиями тела, суть печати невоздержанности; порицая в то же время мифологов и поэтов за то, что они плохо сказали в баснях [на эту тему]. Опровергая Фаларида также, он увещевал его и показал ему через дела, какова сила неба и величина этой силы; и доказал ему многими аргументами, что законное наказание разумно установлено. Он также ясно показал ему, какова разница между людьми и другими животными; и научно обсудил внутреннюю и внешнюю речь. Он также совершенно продемонстрировал природу интеллекта и знания, которое нисходит от него; вместе со многими другими этическими догматами, следующими из этих вещей.

Далее, он наставлял его в том, что наиболее полезно среди вещей, которые полезны в жизни; и самым мягким образом адаптировал увещевания, гармонирующие с этим; добавляя в то же время запреты того, что не должно быть сделано. И то, что есть величайшее из всех, он раскрыл ему различие между произведениями судьбы и произведениями интеллекта, а также разницу между тем, что делается по предопределению, и тем, что делается по судьбе. Он также мудро обсудил многие вещи относительно демонов и бессмертия души. Эти вещи, однако, относятся к другому трактату. Но те частности более уместны для нашей настоящей цели, которые принадлежат к культивации мужества. Ибо если, будучи расположенным посреди ужасных обстоятельств, Пифагор, по-видимому, философствовал с твердостью решения, если со всех сторон он сопротивлялся и отражал судьбу и напряженно переносил ее атаки, и если он использовал величайшую свободу речи по отношению к тому, кто привел его жизнь в опасность, очевидно, что он совершенно презирал те вещи, которые считаются ужасными, и что он считал их не заслуживающими внимания. Если также, когда он ожидал согласно видимостям быть преданным смерти, он совершенно презирал это и не был тронут ожиданием этого, очевидно, что он был совершенно свободен от страха смерти. [45]

Он совершил, однако, то, что еще более благородно, чем это, осуществив роспуск тирании, сдерживая тирана, когда он собирался принести наиболее прискорбные бедствия человечеству, и освобождая Сицилию от наиболее жестокой и властной силы. Но что это был Пифагор, кто совершил это, очевидно из оракулов Аполлона, в которых предсказано, что господство Фаларида будет тогда распущено, когда те, кто управлялся им, станут лучшими людьми и будут более согласными друг с другом; такими, как они тогда стали, когда Пифагор присутствовал с ними, через доктрины и наставление, которое он передал им. Большее доказательство, однако, истинности этого происходит из времени, в которое это случилось. Ибо в тот самый день, в который Фаларид подверг Пифагора и Абариса опасности смерти, он сам был убит путем хитрости. То также, что случилось с Эпименидом, может быть аргументом истинности этих вещей. Ибо как он, который был учеником Пифагора, когда некоторые люди намеревались уничтожить его, призвал Фурий и мстящих Богов и тем самым заставил всех тех, кто покушался на его жизнь, уничтожить друг друга; — так также Пифагор, который оказывал помощь человечеству, на манер и с мужеством Геркулеса, для блага людей, наказал и вызвал смерть того, кто действовал дерзким и беспорядочным образом по отношению к другим; и это через сами оракулы Аполлона, к серии которых божества как он, так и Эпименид спонтанно принадлежали с самого своего рождения. И до сих пор, действительно, мы сочли необходимым упомянуть это удивительное и напряженное дело, эффект его мужества.

Мы, однако, приведем другой пример этого, а именно спасение законного мнения; ибо, сохраняя это, он совершил то, что казалось ему справедливым и что было продиктовано правым разумом, не будучи отвлеченным от своего намерения ни удовольствием, ни трудом, ни какой-либо другой страстью, или опасностью. Его ученики также предпочли умереть, чем преступить его предписания. И когда они были подвергнуты всевозможным судьбам, они сохраняли неизменно те же нравы. Когда также они были вовлечены в десять тысяч бедствий, они никогда не отклонялись от его предписаний. Но это было никогда не подводящим увещеванием с ними, всегда оказывать помощь закону, но быть враждебными к беззаконию и быть приученными с самого своего рождения к жизни воздержанности и мужества, чтобы сдерживать и отражать роскошь. Они имели также определенные мелодии, которые были изобретены ими как средства против страстей души, а также против уныния и плача, которые Пифагор изобрел, как предоставляющие величайшую помощь в этих недугах. И опять, они использовали другие мелодии против ярости и гнева, через которые они давали напряжение и ослабление этим страстям, пока они не сводили их к умеренности и делали их соразмерными с мужеством. То, однако, что предоставляло им величайшую поддержку в благородной выносливости, было убеждение, что никакие человеческие случайности не должны быть неожиданными для людей, которые находятся в обладании интеллектом, но что все вещи должны быть ожидаемы ими, над которыми они не имеют абсолютной власти.

Более того, если в какое-то время они случались быть разгневанными или печальными, они немедленно отделялись от остальных своих сподвижников, и каждый сам по себе напряженно старался переварить и исцелить страсть [которой он был подавлен]. Они также постигали вообще, что труд должен быть применен около дисциплин и исследований, и что они должны быть сурово упражняемы в испытаниях наиболее различного характера, в наказаниях и ограничениях огнем и мечом, чтобы быть освобожденными от врожденной невоздержанности и неисчерпаемой алчности обладания; и что для этой цели никакие труды, ни какая-либо выносливость не должны быть пожалены. Чтобы совершить это также, они благородно упражняли воздержание от всех животных, и помимо этого, от некоторых других видов пищи. Отсюда также возникло их удержание речи и их совершенное молчание как подготовительное к подчинению языка; в котором в течение многих лет они упражняли свое мужество. К чему также может быть добавлено их напряженное и прилежное исследование и возобновление наиболее трудных теорем; и по поводу этих вещей их воздержание от вина, их скудость в пище и сне, и их презрение к славе, богатству и тому подобному. И в сочетании со всеми этими частностями они простирали себя к мужеству.

Также говорится, что эти люди изгоняли плач и слезы и все остальное подобного рода. Они также воздерживались от мольбы, от просьбы и от всякого такого неблагородного лести, как будучи женственными и низкими. [46] К той же концепции также особенность их нравов должна быть отнесена, и что все они постоянно сохраняли среди своих арканов наиболее главные догматы, в которых их дисциплина была главным образом заключена, сохраняя их с величайшим молчанием от того, чтобы быть разглашенными чужестранцам, предавая их неписаными памяти и передавая их устно своим преемникам, как если бы они были таинствами Богов. Отсюда случилось, что ничего из их философии, стоящего упоминания, не было сделано публичным, и что хотя в течение долгого времени это было преподаваемо и изучаемо, это было единственно известно внутри их стен. Но тем, кто вне их стен, и как я могу сказать, профанам, если они случались быть присутствующими, эти люди говорили неясно друг другу через символы, из которых знаменитые предписания, которые сейчас находятся в обращении, сохраняют след; такие как, Не копай огонь мечом, и другие символы подобного рода, которые, взятые буквально, напоминают сказки старых женщин; но когда раскрыты, передают некое удивительное и почтенное благо тем, кто получает их.

Предписание, однако, которое есть величайшей эффективности из всех других к достижению мужества, есть то, которое имеет для своего наиболее главного предела быть защищенным и освобожденным от тех связей, которые удерживают интеллект в плену с младенчества, и без которых никто не может изучить или воспринять что-либо здравое или истинное, через какое бы чувство он ни энергизировал. Ибо согласно пифагорейцам,

Ум — вот что всё видит и всё слышит;

Всё остальное — глухо и слепо.

Но наставление, следующее за этим по своей действенности, — это то, которое призывает к величайшему усердию в очищении интеллекта и к его адаптации посредством различных методов, через математические оргии, к восприятию чего-то божественно благого, дабы не страшиться отделения от тела и, будучи ведомым к бестелесным сущностям, не быть вынужденным отводить взор из-за их ослепительного сияния, а также не обращаться к тем страстям, которые пригвождают и приковывают душу к телу. И, короче говоря, оно побуждает душу не поддаваться всем тем страстям, которые являются порождением сфер становления и которые влекут её к низшему состоянию бытия. Ибо упражнение и восхождение через всё это есть изучение совершеннейшего мужества. Таковы примеры мужества Пифагора и пифагорейцев, приведенные нами.

ГЛАВА XXXIII.

Что же касается дружбы, которая существует во всём ко всему, то Пифагор изложил её яснейшим образом. Дружбу богов к людям он раскрыл через благочестие и научное воспитание; дружбу догматов друг к другу, а также, в общем, души к телу и разумной части к видам неразумной части — через философию и относящуюся к ней теорию. Что касается дружбы людей друг к другу, то дружбу граждан он представил через здравое законодательство, дружбу чужеземцев — через правильную физиологию, а дружбу между мужем и женой, детьми, братьями и сородичами — через неиспорченное общение. Короче говоря, он раскрыл дружбу всего ко всему, и даже более того — некоторых неразумных животных, через справедливость, физическую связь и ассоциацию. Умиротворение и примирение тела, которое само по себе смертно, и его скрытых противоположных сил он раскрыл через здоровье, диету и умеренность, сообразуясь с этим, в подражание благотворному состоянию мировых стихий. Во всём этом, однако, Пифагор признан изобретателем и законодателем обобщающего понимания их под одним и тем же именем, а именно — дружбы. И действительно, он передал своим соратникам столь восхитительную дружбу, что даже сейчас тех, кто проявляет крайнюю доброжелательность друг к другу, называют принадлежащими к пифагорейцам. Поэтому необходимо поведать о дисциплине Пифагора в отношении этих вещей и о наставлениях, которые он применял к своим ученикам.

Эти люди призывали других устранять из истинной дружбы споры и раздоры, и, если возможно, вообще из всякой дружбы; если же нет, то, по крайней мере, из той, что касается родителей, и повсеместно — из той, что относится к старшим и благодетелям. Ибо спорить или препираться с таковыми вследствие вмешательства гнева или какой-либо другой подобной страсти — не есть спасение существующей дружбы. Они говорили, что в дружбе должно быть как можно меньше шрамов и язв; и это будет так, если друзья умеют смягчать и подавлять гнев. Если оба знают это, или, скорее, младший из двоих, занимающий одно из вышеупомянутых мест, [их дружба будет легче сохранена]. Они также придерживались мнения, что исправления и увещевания, которые они называли педартасис, должны исходить от старшего к младшему с большой мягкостью и осторожностью; и, кроме того, что в увещеваниях следует проявлять большое усердие и должную внимательность. Ибо так они будут благопристойными и полезными. Они также говорили, что доверие никогда не должно отделяться от дружбы, ни всерьез, ни даже в шутку. Ибо существующей дружбе уже нелегко оставаться в здравом состоянии, когда ложь однажды проникает в нравы тех, кто признает себя друзьями. Далее, по их мнению, дружбу не следует оставлять из-за несчастья или какой-либо другой слабости, свойственной человеческой жизни; но они говорили, что единственное оправданное отвержение друга и дружбы — это то, которое возникает из-за великого и неисправимого порока. Также, что не следует добровольно питать ненависть к тем, кто не является совершенно дурным; но если она однажды возникла, её следует благородно и решительно удерживать, пока объект её не изменит свои нравы, став лучшим человеком. И что враждебность должна состоять не в словах, а в делах; и что эта война законна и священна, когда она ведется так, как подобает человеку сражаться с другим.

Они также говорили, что мы никогда, насколько это в наших силах, не должны становиться причиной раздора; но что мы должны, насколько возможно, избегать его источника. Что в дружбе, которая призвана быть чистой, большая часть относящегося к ней должна быть определенной и законной. И что они должны быть должным образом разграничены и не быть случайными; и, более того, мы должны быть осторожны, чтобы наш разговор никогда не велся небрежно и случайно, но со скромностью, доброжелательностью и порядком. Также, что никакая страсть, такая как желание или гнев, не должна возбуждаться опрометчиво, дурным и ошибочным образом. То же самое следует сказать об остальных страстях и расположениях.

Более того, что они не отвергали иностранные дружеские связи бездумно, но избегали их и остерегались с величайшим усердием; и также, что они твердо сохраняли дружбу друг к другу на протяжении многих веков, можно заключить из того, что Аристоксен в своем трактате «О пифагорейской жизни» говорит, что слышал от Дионисия, тирана Сицилии, когда тот, лишившись власти, преподавал грамматику в Коринфе. Ибо Аристоксен говорит следующее: «Эти люди насколько возможно запрещали плач и слезы, и всё тому подобное; и точно так же лесть, мольбы, просьбы и тому подобное. Дионисий, таким образом, лишившись тирании и прибыв в Коринф, поведал нам подробности о пифагорейцах Финтии и Дамоне; и касались они того, что один из них был поручителем за смерть другого. А способ поручительства был таков: он сказал, что некие лица, близкие к нему, часто упоминали пифагорейцев, пороча и понося их, называя их высокомерными и утверждая, что их серьезность, их притворная верность и бесстрастие будут отброшены, если кто-либо заставит их попасть в [какую-либо великую] беду. Некоторые, однако, возражали против этого, и возник спор на эту тему, после чего прибегли к хитрости, и один из обвинителей Финтия сказал в его присутствии, что тот явно вступил в сговор с некими другими против жизни Дионисия. Это также было подтверждено некоторыми из присутствующих, и обвинения против Финтия показались весьма вероятными. Финтий поэтому был изумлен обвинением. Но когда Дионисий недвусмысленно сказал, что он тщательно исследовал все эти подробности и что необходимо, чтобы он умер, Финтий ответил, что если ему кажется необходимым, чтобы это произошло, он просит предоставить ему остаток дня, чтобы он мог уладить свои дела, а также дела Дамона. Ибо эти люди жили вместе и имели всё общее. Финтий, однако, будучи старшим, в основном взял на себя управление домашними делами. Поэтому он попросил, чтобы Дионисий позволил ему удалиться для этой цели, и он назначит Дамона своим поручителем. Дионисий поэтому сказал, что удивлен этой просьбой, и спросил его, есть ли какой-нибудь человек, который желает стать поручителем за смерть другого. Но Финтий утверждая, что есть, Дамона призвали, который, услышав, что произошло, сказал, что станет поручителем и останется там, пока Финтий не вернется. Дионисий поэтому сказал, что был немедленно поражен этими обстоятельствами; но те, кто поначалу устроил этот эксперимент, насмехались над Дамоном как над тем, кто будет пойман, и говорили с издевкой, что он будет викарием-оленем. Когда же солнце было близко к закату, Финтий пришел, чтобы умереть; чему все присутствующие были изумлены и покорены. Но Дионисий сказал, что, обняв и поцеловав этих людей, он попросил, чтобы они приняли его третьим в свою дружбу. Они, однако, ни в коем случае не согласились на подобную вещь, хотя он умолял их выполнить его просьбу». И эти вещи рассказаны Аристоксеном, который получил их от самого Дионисия.

Также говорят, что пифагорейцы стремились исполнять обязанности дружбы по отношению к членам своей секты, даже если они были незнакомы и никогда не видели друг друга, когда получали некое указание на причастность к одним и тем же доктринам; так что из таких дружеских услуг можно поверить утверждению, что достойные люди, даже если они живут в самых отдаленных частях земли, взаимно являются друзьями, и это еще до того, как они узнают и поприветствуют друг друга. Говорят, поэтому, что некий пифагореец, путешествуя пешком по длинной и пустынной дороге, пришел в гостиницу; и там, от усталости и других всевозможных причин, впал в долгую и тяжелую болезнь, так что в конце концов стал нуждаться в самом необходимом для жизни. Трактирщик, однако, то ли из сострадания к человеку, то ли из доброжелательности, снабжал его всем необходимым, не жалея для этой цели ни помощи, ни расходов. Но пифагореец, став жертвой болезни, перед смертью написал некий символ на дощечке и попросил трактирщика, если он умрет, повесить дощечку у дороги и наблюдать, не прочтет ли какой-нибудь прохожий этот символ. Ибо этот человек, сказал он, возместит вам то, что вы потратили на меня, а также поблагодарит вас за вашу доброту. Трактирщик, поэтому, после смерти пифагорейца, похоронив его и уделив должное внимание его телу, не имел ни надежды на возмещение, ни на получение вознаграждения от кого-то, кто мог бы прочесть дощечку. В то же время, однако, будучи удивлен просьбой пифагорейца, он был побужден выставить надпись на общественной дороге. Спустя долгое время, поэтому, некий пифагореец, проходя мимо, поняв символ и узнав, кто поместил там дощечку, а также исследовав все подробности, выплатил трактирщику гораздо большую сумму денег, чем тот потратил.

Также рассказывается о Клинии Тарентском, что когда он узнал, что Прор Киренский, который был ревностно предан пифагорейским доктринам, находится в опасности потерять всё свое имущество, он отплыл в Кирену, собрав сумму денег, и восстановил дела Прора, не только понеся при этом уменьшение собственного имущества, но и презирая опасность, которой он подвергался в плавании. Таким же образом и Тестор Посидониат, узнав только по слухам, что Тимарид Парийский, пифагореец, впал в бедность, обладая до этого большим богатством, как говорят, отплыл на Парос, собрав большую сумму денег, и таким образом восстановил состояние Тимарида. Это, следовательно, прекрасные примеры дружбы. Решения же пифагорейцев относительно общения божественных благ, согласия интеллекта и вещей, относящихся к божественной душе, гораздо более восхитительны, чем вышеприведенные примеры. Ибо они постоянно призывали друг друга не разрывать Бога внутри них. Отсюда всё стремление их дружбы, как в делах, так и в словах, было направлено к некоему божественному смешению, к союзу с божественностью и к общению с интеллектом и божественной душой. Но невозможно найти ничего лучше этого, ни в том, что произносится словами, ни в том, что совершается делами. Ибо я придерживаюсь мнения, что все блага дружбы заключены в этом. Поэтому, собрав в этом, как на вершине, все прерогативы пифагорейской дружбы, мы опустим дальнейшие разговоры о ней.

ГЛАВА XXXIV.

Поскольку, однако, мы так в общем и с расстановкой обсудили то, что относится к Пифагору и пифагорейцам, давайте после этого расскажем о таких разрозненных подробностях, относящихся к этому предмету, которые не подпадают под вышеупомянутый порядок. Говорят, поэтому, что каждому из греков, присоединившихся к этому сообществу пифагорейцев, было приказано использовать свой родной язык. Ибо они не одобряли использование иностранного наречия. Иностранцы также объединялись в пифагорейскую секту, а именно: мессенцы, луканы, пицентины и римляне. И Метродор, сын Фирса, который был отцом Эпихарма и который перенес большую часть своего учения в медицину, говорит, объясняя сочинения своего отца своему брату, что Эпихарм, а до него Пифагор, полагали, что лучший диалект, как и лучшая гармония музыки, — это дорийский; что ионийский и эолийский участвуют в хроматической гармонии; но что аттический диалект наполнен этим в еще большей степени. Они также придерживались мнения, что дорийский диалект, состоящий из гласных букв, является энгармоническим.

Басни также свидетельствуют о древности этого диалекта. Ибо в них говорится, что Нерей женился на Дориде, дочери Океана; от которой у него было пятьдесят дочерей, одна из которых была матерью Ахилла. Метродор также говорит, что, согласно некоторым, Эллин был потомком Девкалиона, который был сыном Прометея и Пирры, дочери Эпиметея; и что от него произошли Дор и Эол. Он далее отмечает, что узнал из священных обрядов вавилонян, что Эллин был потомком Юпитера, и что сыновьями Эллина были Дор, Ксуф и Эол; с чем согласуется и Геродот. Трудно, однако, тем, кто живет в более поздние времена, точно знать в столь древних подробностях, какое из этих повествований следует предпочесть. Но из каждой из этих историй можно заключить, что дорийский диалект признан самым древним; что эолийский следует за ним, получивший свое название от Эола; и что ионийский занимает третье место, получив свое название от Иона, сына Ксуфа. Аттический — четвертый, который был назван в честь Креусы, дочери Эрехтея, и является более поздним по сравнению с предыдущими диалектами на три поколения, так как он существовал примерно во времена фракийцев и похищения Орифии, что очевидно из свидетельств большинства историй. Орфей также, который является самым древним из поэтов, использовал дорийский диалект.

Из медицины, однако, они особенно принимали диетический вид, и в упражнении этого были наиболее точны. И в первую очередь, действительно, они стремились изучить признаки симметрии, труда, пищи и покоя. Во вторую очередь, что касается приготовления пищи, они были почти первыми, кто попытался заняться этим и определить способ, которым это должно выполняться. Пифагорейцы также использовали припарки чаще, чем их предшественники; но они в меньшей степени одобряли лечебные мази. Их, однако, они в основном использовали при лечении язв. Но разрезы и прижигания они допускали меньше всего. Некоторые болезни они также лечили заклинаниями. Но говорят, что они возражали против тех, кто выставляет дисциплины на продажу; кто открывает свои души, как ворота гостиницы, каждому человеку, который приближается к ним; и кто, если не находит таким образом покупателей, распространяется по городам и, короче говоря, нанимает гимнасии и требует вознаграждение от молодых людей за те вещи, которые бесценны. Пифагор, однако, скрывал смысл многого из того, что было сказано им, для того чтобы те, кто был подлинно наставлен, могли ясно стать причастниками этого; но чтобы другие, как Гомер говорит о Тантале, могли страдать посреди того, что они слышали, вследствие того, что не получали от этого никакого удовольствия.

Я думаю также, что пифагорейцами было сказано относительно тех, кто учит ради вознаграждения, что они показывают себя хуже, чем статуи, или те художники, которые выполняют свою работу сидя. Ибо они, когда кто-то приказывает им сделать статую Гермеса, ищут дерево, приспособленное для принятия надлежащей формы; но те притворяются, что могут легко произвести произведения добродетели из любой природы. Пифагорейцы также говорили, что более необходимо уделять внимание философии, чем родителям и земледелию; ибо именно благодаря последним мы живем; но философы и наставники являются причинами того, что мы живем хорошо и становимся мудрыми, вследствие того, что открыли правильный способ дисциплины и обучения. Не считали они также уместным ни говорить, ни писать таким образом, чтобы их концепции могли быть очевидны для любых случайных лиц; но Пифагор, как говорят, учил этому в первую очередь тех, кто приходил к нему, чтобы, будучи очищенными от всякой невоздержанности, они хранили в молчании доктрины, которые слышали. Говорят, поэтому, что тот, кто первым разгласил теорию соизмеримых и несоизмеримых величин тем, кто был недостоин её получить, был настолько ненавидим пифагорейцами, что они не только изгнали его из своего общего сообщества и из жизни с ними, но также построили для него гробницу, как для того, кто переселился из человеческой и перешел в другую жизнь. Другие также говорят, что Божественная Сила была возмущена теми, кто разглашал догмы Пифагора: ибо он погиб в море как нечестивый человек, который сделал явным состав икостагона; а именно, кто передал метод вписывания в сферу додекаэдра, который является одной из так называемых пяти твердых фигур. Но согласно другим, это случилось с тем, кто раскрыл доктрину иррациональных и несоизмеримых величин. Более того, вся пифагорейская дисциплина была символической и напоминала загадки и ребусы, состоящие из апофтегм, вследствие подражания древности в её характере; точно так же, как поистине божественные и Пифийские оракулы кажутся в определенном отношении трудными для понимания и объяснения тем, кто небрежно принимает ответы, которые они дают. Таковы, следовательно, и столь многочисленны указания относительно Пифагора и пифагорейцев, которые можно собрать из того, что распространено о них.

ГЛАВА XXXV.

Были, однако, определенные лица, которые были враждебны этим людям и восстали против них. Что стратегемы, поэтому, были использованы для их уничтожения во время отсутствия Пифагора, общепризнанно; но те, кто писал на эту тему, расходятся в своем рассказе о путешествии, которое он тогда предпринял. Ибо одни говорят, что он отправился к Ферекиду Сирийскому, другие же — в Метапонт. Многие причины, однако, стратегем перечисляются. И одна из них, которая, как говорят, возникла от людей, называемых килонианцами, была следующей: Килон Кротонский занимал первое место среди граждан по рождению, известности и богатству; но в остальном он был суровым, жестоким и беспокойным человеком, и тиранических нравов. Он, однако, имел величайшее желание стать причастником пифагорейского образа жизни и, обратившись к Пифагору, который был уже пожилым человеком, с этой целью, был отвергнут им по вышеупомянутым причинам. Вследствие этого, поэтому, он и его друзья осуществляли жестокие враждебные действия против Пифагора и его учеников. Столь яростным и неумеренным было честолюбие Килона и тех, кто расположился на его стороне, что оно распространилось на самых последних пифагорейцев. Пифагор, поэтому, по этой причине отправился в Метапонт, и там, как говорят, закончил свою жизнь. Но те, кто назывался килонианцами, продолжали строить стратегемы против пифагорейцев и проявлять признаки всяческой злобы. Тем не менее, в течение определенного времени честность пифагорейцев подавляла [эту вражду], а также решение самих городов, так что они были готовы, чтобы их политические дела управлялись [только] пифагорейцами. В конце концов, однако, килонианцы стали настолько враждебны к этим людям, что, подожгя дом Милона, в котором пифагорейцы сидели и совещались о военных делах, они сожгли всех людей, кроме двоих, Архиппа и Лисия. Ибо они, будучи в полном расцвете сил и наиболее крепкими, выбрались из дома. Но когда это произошло и со стороны множества не было сделано никакого упоминания о случившемся бедствии, пифагорейцы перестали уделять какое-либо дальнейшее внимание делам управления. Это, однако, произошло по двум причинам: из-за небрежности городов (ибо они были совершенно не затронуты столь великим бедствием) и из-за потери тех людей, которые были наиболее квалифицированы для управления. Но из двух пифагорейцев, которые спаслись и оба были тарентинцами, Архипп действительно вернулся в Тарент; но Лисий, ненавидя небрежность [городов], отправился в Грецию и жил в Ахайе Пелопоннесской. Впоследствии он переселился в Фивы, будучи стимулирован неким пылким желанием [удалиться туда]; и там у него был слушателем Эпаминонд, который называл Лисия своим отцом. Там же Лисий закончил свою жизнь. Но остальные пифагорейцы, кроме Архита Тарентского, покинули Италию и, собравшись вместе в Регии, там жили друг с другом. Самыми знаменитыми из них, однако, были Фантон, Эхекрат, Полимнаст и Диокл, которые были флиасийцами; и Ксенофил Халкидский из Фракии. Но с течением времени, когда управление общественными делами пришло в худшее состояние, эти пифагорейцы тем не менее сохраняли свои первоначальные нравы и дисциплины, хотя секта начала приходить в упадок, пока благородно не погибла. Эти вещи, следовательно, поведаны Аристоксеном.

Никомах, однако, в других отношениях согласуется с Аристоксеном, но что касается путешествия Пифагора, он говорит, что эта стратегема произошла, когда Пифагор был на Делосе. Ибо он отправился туда, чтобы оказать помощь своему наставнику Ферекиду Сирийскому, который тогда страдал от вшивой болезни, и когда он умер, совершил необходимые погребальные обряды. Тогда, поэтому, те, кто был отвергнут пифагорейцами и кому были воздвигнуты памятники, как если бы они были мертвы, напали на них и предали всех их пламени. Впоследствии они были забросаны итальянцами камнями и выброшены из дома непогребенными. В то время, поэтому, случилось так, что наука погибла вместе с теми, кто обладал научным знанием, потому что до того периода она сохранялась ими в их груди как нечто тайное и неизреченное. Но только такие вещи, которые были трудны для понимания и которые не были раскрыты, сохранялись в памяти тех, кто не принадлежал к пифагорейской секте; за исключением немногих вещей, которые некоторые пифагорейцы, случайно оказавшиеся в то время в чужих землях, сохранили как некие искры науки, очень неясные и трудные для исследования. Они также, будучи оставлены самими собой и не умеренно подавленные бедствием, были рассеяны в разных местах и больше не выносили никакого общения с остальной частью человечества. Но они жили одни в уединенных местах, где бы они ни встречались с ними; и каждый гораздо больше предпочитал общение с самим собой, чем с любым другим человеком.

Опасаясь, однако, чтобы имя философии не было полностью истреблено из человечества и чтобы они по этой причине не навлекли на себя негодование Богов, позволив столь великому дару их погибнуть, они составили упорядочение определенных комментариев и символов, а также собрали вместе сочинения более древних пифагорейцев и то, что они помнили. Это каждый оставил при своей смерти своему сыну, или дочери, или жене, со строгим предписанием не давать их никому вне семьи. Это предписание, поэтому, долгое время соблюдалось и передавалось по наследству их потомкам.

Поскольку, однако, Аполлоний в определенном месте расходится относительно этих подробностей и добавляет много вещей, которые мы не упомянули, мы также вставим его повествование о стратегеме, примененной против пифагорейцев. Он говорит, поэтому, что зависть других сопровождала Пифагора с детства. Ибо до тех пор, пока он беседовал со всеми, кто приходил к нему, он был приятен им; но когда он общался только со своими учениками, благоприятное мнение, которое множество питало о нем, уменьшилось. И они позволяли ему, действительно, уделять больше внимания чужеземцам, чем им самим; но они были возмущены тем, что он предпочитал одних их сограждан другим, и они опасались, что его ученики собирались вместе с намерениями, враждебными им. Во вторую очередь, так как молодые люди, которые были возмущены им, были высокого ранга и превосходили других в богатстве, и когда они достигали надлежащего возраста, не только занимали первые почести в своих собственных семьях, но и управляли делами города в общем, они сформировали большую группу людей (ибо их было более трехсот человек), и вследствие этого была лишь малая часть города, которая не была знакома с теми же нравами и теми же занятиями, что и они.

Более того, до тех пор, пока кротонцы оставались в своей собственной стране и Пифагор жил с ними, та форма правления оставалась, которая была установлена, когда город был основан, но которая не была приятна народу, и поэтому побудила их искать повод для производства перемен. Когда, поэтому, Сибарис был захвачен и земля, взятая в войне, не была разделена по жребию, согласно желанию множества, их молчаливая ненависть к пифагорейцам вырвалась наружу, и народ отделился от них. Но лидерами этого раздора были те, кто был наиболее близок к пифагорейцам, как по союзу, так и по знакомству. Причиной, однако, раздора было то, что многие действия пифагорейцев оскорбляли этих лидеров, а также случайных лиц, потому что эти действия имели нечто особенное в них по сравнению с действиями других. Но в величайших из этих действий они полагали, что позор постиг их одних.

Далее, никто из пифагорейцев не называл Пифагора по имени, но пока он был жив, когда они хотели обозначить его, они называли его божественным; а после его смерти они называли его тем человеком; точно так же, как Гомер представляет Евмея, когда он упоминает Одиссея, говоря:

Его, хотя он отсутствует, я все же боюсь,

Назвать по имени; такова великость моей любви и заботы.

Сообразно также наставлениям своего учителя, пифагорейцы всегда вставали с постели до восхода солнца; и никогда не носили кольцо, на котором было выгравировано изображение Бога. Они также тщательно соблюдали поклонение восходящему солнцу и избегали ношения кольца вышеупомянутого описания, чтобы не иметь его при себе на похоронах или в каком-либо нечистом месте. Подобным образом они были внимательны к предписанию Пифагора не делать ничего без предварительного обсуждения и исследования; но составлять план утром того, что должно быть сделано [в течение дня], и ночью вспоминать действия дня, тем самым в одно и то же время исследуя свое поведение и упражняя свою память. Так же они соблюдали предписание, что если кто-либо из их соратников назначал встречу с ними в определенном месте, они должны оставаться там, пока он не придет, в течение дня и ночи; в этом опять же пифагорейцы были приучены помнить то, что было сказано, и не говорить случайно. Короче говоря, Пифагор приказал им быть внимательными к порядку и методу, пока они жили, и не богохульствовать во время смерти, но умирать с благоприятными словами, такими, какие используют те, кто отплывает из порта в Адриатическое море.

Родственники пифагорейцев, однако, были возмущены тем, что пифагорейцы давали свою правую руку только членам своей секты, за исключением родителей; и что они делили свои владения друг с другом в общем, но исключали своих родственников из этого товарищества, как если бы они были чужеземцами. Эти, поэтому, став источниками раздора, остальные легко впали во враждебность против пифагорейцев. Гиппас, также Диодор и Теаг говорили в то же время, что каждый гражданин должен быть участником магистратуры и собрания, и что правители должны давать отчет о своем поведении тем, кто был избран по жребию для этой цели из множества. Но пифагорейцы Алкимах, Димах, Метон и Демокед противостояли этому и упорствовали в запрете роспуска государственного устройства, унаследованного от их предков. Те, однако, кто покровительствовал множеству, покорили другую сторону. Множество, поэтому, будучи собрано вместе, Килон и Нинон, которые были риторами, обвинили пифагорейцев. И из них один принадлежал к классу богатых, а другой был плебеем. Они также разделили свои речи между собой. Но из этих речей, более длинная была произнесена Килоном, Нинон заключил, притворяясь, что он исследовал тайны пифагорейцев и что он связал и предал письму такие подробности, которые были особенно рассчитаны на то, чтобы обвинить пифагорейцев, и, давая книгу приписать, он приказал ему прочесть её. Но книга была озаглавлена «Священное рассуждение». И следующее является образцом того, что она содержала: Друзей следует почитать так же, как Богов; но с другими следует обращаться как с животными. Это самое предложение также приписывается Пифагору его учениками и выражено ими в стихах следующим образом:

Он, как блаженных Богов, своих друзей почитал,

Но других считал людьми никчемными.

Гомер, также, особенно заслуживает похвалы за то, что назвал царя пастырем народов. Ибо, будучи другом того правления, в котором правителей мало, он показал этим эпитетом, что остальные люди — это скот. К бобам необходимо быть враждебными, как к лидерам решения по жребию; ибо ими люди распределяли управление делами. Опять же, империя должна быть объектом желания: ибо они провозглашают, что лучше быть один день быком, чем быть волом вечно. Что законные институты других похвальны; но что их следует призывать использовать те, которые известны им самим. Одним словом, Нинон показал, что их философия была заговором против множества, и поэтому призывал их не слушать советников, но считать, что они никогда не были бы допущены в собрание, если бы совет пифагорейцев был одобрен сессией тысячи человек; так что не подобало позволять говорить тем, кто препятствовал изо всех сил другим быть услышанными. Он заметил, поэтому, что они должны считать правую руку, которая была отвергнута пифагорейцами, враждебной им, когда они подавали свои голоса протягиванием рук или подсчитывали количество голосов. Что они должны также считать позорным обстоятельством, что те, кто победил тридцать мириад людей у реки Тракис, были побеждены тысячной частью того же числа через мятеж в самом городе. Короче говоря, Нинон настолько разъярил своих слушателей своими клеветами, что через несколько дней после этого большое множество собралось вместе, намереваясь напасть на пифагорейцев, когда они приносили жертвы Музам в доме рядом с храмом Аполлона. Пифагорейцы, однако, предвидя, что это произойдет, бежали в гостиницу; но Демокед, с теми, кто достиг половой зрелости, удалился в Платею. И те, кто распустил законы, издали указ, в котором обвинили Демокеда в принуждении младшей части сообщества к обладанию империей, и провозгласили через глашатая, что тридцать талантов должны быть даны любому, кто уничтожит его. Сражение также произошло, и Теаг, победив Демокеда в том состязании, они распределили ему тридцать талантов, которые город обещал. Но так как город и весь регион были вовлечены во многие беды, изгнанники были преданы суду, и власть решения была дана трем городам, а именно: тарентинцам, метапонтинцам и каулонцам, те, кто был послан ими для определения дела, были подкуплены деньгами, как мы узнаем из хроник кротонцев. Отсюда кротонцы осудили своим собственным решением тех, кто был обвинен, к изгнанию. Вследствие, также, этого решения и власти, которую оно даровало им, они изгнали всех тех из города, кто был недоволен существующим положением дел, и в то же время изгнали все их семьи, утверждая, что не подобает быть нечестивым и что дети не должны быть оторваны от своих родителей. Они также отменили займы и сделали землю неделимой.