«International Weekly Miscellany: Литература, Искусство и Наука — Том 1, № 3, 15 июля 1850»

На маршруте Соноры один из участников заболел и ехал позади своих товарищей, не в силах поспевать за ними в течение нескольких дней, но всегда прибывая в лагерь на несколько часов позже. Наконец он пропал. Четыре дня спустя негр, один и пешком, пришел в лагерь и рассказал им, что много миль назад человек, лежащий у дороги, умолял его о немного воды и призывал его поторопиться и привести помощь. На следующее утро подошла компания мексиканцев и принесла весть, что человек умирает. Но его старые товарищи колебались идти ему на помощь. Негр после этого вернулся по своим следам через пустыню и достиг страдальца как раз в тот момент, когда тот испустил дух. Он поднял его на руки; бедняга пытался заговорить со своим благодетелем и умер в этой попытке. Его мул, привязанный к кактусу, был уже мертв от голода рядом с ним. Картина, увековечивающая такую сцену и героическую человечность негра, украсила бы панель Капитолия лучше, чем любая батальная сцена, которая когда-либо была написана.

Есть графическое описание первых впечатлений автора от Сан-Франциско. «Яростный ветер дул через разрыв в холмах, наполняя улицы пылью. Со всех сторон стояли здания всех видов, начатые или наполовину законченные, с холщовыми навесами, открытыми спереди и покрытыми всевозможными вывесками на всех языках. Большие груды товаров лежали под открытым небом из-за нехватки складов. Улицы были полны людей столь же разнообразного и причудливого характера, как и их жилища: янки всех возможных разновидностей, коренные калифорнийцы в серапе и сомбреро, чилийцы, сонорцы, канаки с Гавайев, китайцы с длинными косами, малайцы, вооруженные вечными крисами, и другие, в чьих бородатых и загорелых лицах невозможно было распознать какую-либо особую национальность». «Сан-Франциско днем и ночью» — название одной из лучших глав в книге.

Наш автор совершил пешее путешествие в Монтерей во время заседания Конвента, который сформировал Конституцию штата. Он дает приятный отчет об утонченном и вежливом обществе этого древнего калифорнийского города; и особо упоминает донью Августу Химено, сестру одного из калифорнийских делегатов Конвента, дона Пабло де ла Герра, как женщину, чье благородство характера, природная энергия и активность интеллекта, а также инстинктивная утонченность и привлекательная грация манер обеспечили бы ей полное превосходство в обществе, если бы ее судьба сложилась в Европе или Соединенных Штатах. Ее дом был излюбленным местом отдыха ведущих членов Конвента, американцев и калифорнийцев. Она была досконально сведуща в испанской литературе, и ее замечания о различных авторах были справедливы и элегантны. Она была, кроме того, прекрасной наездницей, могла с мастерством бросать лассо и обладает всеми теми смелыми и дерзкими качествами, которые так очаровательны, когда они смягчены и сделаны грациозными истинной женской деликатностью.

Он описывает коренных калифорнийцев как физически и морально превосходящих мексиканцев других штатов. Они, как класс, прекрасно сложены, со свежим, чистым цветом лица. Образованный класс в большинстве своем выглядит вполне довольным переменой дел, но большинство все еще смотрит с ревностью на приезжих и не довольно новыми обычаями и новыми законами. Калифорнийцы в Конвенте казались во всех отношениях достойными своего положения. Генерал Вальехо — человек средних лет, высокий, с внушительной внешностью — с серьезным и достойным выражением старой кастильской расы. С ним были Каваррубиас, старый секретарь правительства, Пико, Карвилло, Педрорена, Ла Герра и член Конвента полукровка-индеец Домингес, который, вместе со многими из самых уважаемых и богатых граждан Калифорнии, сейчас исключен из голосования пунктом Конституции, который отказывает в этой привилегии индейцам и неграм. Это несправедливое исключение — пятно на в остальном восхитительной Конституции — было принято после жарких дебатов и вопреки яростной оппозиции. Попытка запретить свободным цветным людям проживать в штате провалилась большинством голосов. Пункт, запрещающий рабство, прошел голосованием каждого члена.

Отчет о закрытии Конвента достаточно забавен. Члены встретились и разошлись после короткой сессии, и их зал был немедленно очищен от форума, сидений и столов и украшен сосновыми ветвями и дубовыми гирляндами. В восемь вечера он был открыт для бала. Присутствовало шестьдесят или семьдесят дам и столько же джентльменов. Темноглазые дочери Монтерея, Лос-Анджелеса и Санта-Барбары, с индейским и испанским цветом лица, контрастировали с более светлым цветом лица красавиц с атлантической стороны Невады. Было такое же разнообразие костюмов, как и цвета лица. Несколько американских офицеров были там в своей форме. В одной группе можно было увидеть солдатские усы и ясные голубые глаза капитана Саттера; в другой — прямую фигуру и спокойную, достойную осанку Вальехо. Дон Пабло де ла Герра, с его красивыми аристократическими чертами лица, был распорядителем танцев и галантно исполнял свою должность. Заметными среди местных членов были дон Мигель Педрорена и Хасинто Родригес, оба отполированные и популярные джентльмены. Домингес, индеец, не принимал участия в танцах, но явно наслаждался сценой так же, как и все присутствующие. Самой интересной фигурой была фигура падре Рамиреса, который в своей клерикальной сутане выглядел до позднего часа. «Если бы самый сильный сторонник священнического приличия присутствовал, — говорит наш автор, — он не смог бы найти в своем сердце желания пожалеть доброго старого падре за удовольствие, которое светилось на его честном лице».

На следующий день Конвент собрался в последний раз. Пергаментный лист с утвержденной Конституцией был положен на стол, и члены начали ставить свои подписи. Затем американские цвета были подняты на флагшток перед залом, и орудия форта ответили на сигнал. Великое дело было сделано. Калифорния, насколько это зависело от нее самой, была штатом великой Конфедерации. Все были взволнованы. Капитан Саттер вскочил со своего места и взмахнул рукой над головой. «Джентльмены! — воскликнул он, — это самый счастливый час моей жизни. Я рад слышать пушки. Это великий день для Калифорнии!» Спохватившись, он сел, слезы текли из его глаз. Его коллеги-члены приветствовали его. По мере того как подписание продолжалось, выстрел следовал за выстрелом из форта. Наконец тридцать первый отозвался эхом с холмов. «Это за Калифорнию!» — крикнул один из членов, и трижды по три раза прозвучали приветствия от членов. Английское судно подхватило энтузиазм и подняло на мачте американский флаг. День был прекрасен; все лица выглядели яркими и счастливыми под великолепным закатом. «Будь я верующим в приметы, — пишет наш турист на месте, — я бы предсказал по спокойной красоте вечера — по ясному небу и закатным оттенкам залива — больше всего, по радостному выражению каждого лица — славную и счастливую карьеру для «ШТАТА КАЛИФОРНИЯ!»

Наш автор посетил несколько самых важных «рудников», и его отчет об их местоположении, продуктивности и т. д. существенно не отличается от описаний, которые стали знакомы всем нашим читателям. Из его заявлений очевидно, что при хорошем здоровье и настойчивости любое разумное ожидание богатства со стороны шахтеров может быть реализовано через несколько месяцев или лет, в зависимости от богатства «рудников» или легкости, с которой они могут разрабатываться. Что, однако, заинтересовало нас больше, чем золотодобыча Калифорнии, так это подтверждение, которое наш путешественник дает заявлениям Фремонта и Кинга относительно богатства ее почвы и ее больших сельскохозяйственных возможностей. Долины Сакраменто и Сан-Хоакин одни способны прокормить население в два миллиона человек, если их тщательно возделывать. Глубокая, черная, пористая почва производит важные зерновые культуры, хотя на побережье воздух слишком прохладен для созревания индийской кукурузы. Огромные урожаи пшеницы могут быть получены путем орошения, которое успешно практиковалось великими иезуитскими миссиями; и без него выращивалось от сорока до пятидесяти бушелей на бушель семян. Овес того вида, который растет на Атлантике, растет пышно и дико, самосевом на всех холмах побережья, обеспечивая обильные запасы для лошадей. Ирландский картофель вырастает до больших размеров, и все съедобные корнеплоды, культивируемые в штатах, производятся в совершенстве без орошения.

Климат Сан-Франциско, несомненно, неприятен; холодные, свирепые ветры, которые проносятся над заливом, чередуясь с экстремальной жарой, вредны для здоровья и комфорта. В глубине страны, однако, в прекрасных долинах Сан-Хосе и Лос-Анджелеса, климат — все, что можно пожелать. Жара в летние месяцы действительно велика, но ее сухость делает ее более терпимой, чем влажная духота атлантического августа. В Лос-Анджелесе, широта 34° 7', долгота з. д. 118°, и в сорока милях от океана, средняя месячная температура десяти месяцев была следующей: июнь 73 град., июль 74, август 75, сентябрь 75, октябрь 69, ноябрь 59, декабрь 60.

Наш автор описывает с энтузиазмом поэта атмосферные эффекты калифорнийских закатов. Свежий после своих путешествий по Италии, и с пылью того холма Пинчо на своих сандалиях, откуда Клод рисовал свои закаты, он заявляет, что его память об этой классической атмосфере кажется холодной и бледной, когда он думает о великолепии вечера над заливом и горами Сан-Франциско.

Глава об «Обществе в Калифорнии» может оказаться весьма практичной и должна быть прочитана всеми, кто поражен золотой лихорадкой. Калифорния — не место для больных, слабых, потакающих своим слабостям, ленивых, унылых. Должна быть готовность работать над чем угодно и всем, и крепкие мышцы, чтобы исполнить волю. Наш автор оценивает, что почти одна треть эмигрантов непригодна для своего призвания, «жалкие, меланхоличные люди, готовые испустить последний вздох в любой момент, которые покинули дом преждевременно и теперь смиренно признают свою ошибку». Его собственная счастливая конституция и бодрое здоровье заставили его смотреть на лучшую сторону вещей и принимать самый солнечный взгляд на состояние новой страны, которую он исследовал, но иногда он случайно раскрывает обратную сторону картины. Вот набросок больного шахтера в городе Сакраменто, которого достаточно, чтобы даже калифорнийское «золото потускнело, и чистое золото изменилось».

«Он сидел один на камне у воды, с голыми ногами, фиолетовыми от холода на холодном, мокром песке. Он был завернут с головы до ног в грубое одеяло, которое дрожало от силы его озноба, как будто его конечности собирались развалиться на куски. Он казался безразличным ко всему, что происходило; его длинные, спутанные волосы свисали над его изможденным лицом; его глаза смотрели прямо вперед с выражением настолько безнадежным и диким, что я содрогнулся, увидев это. Это был лишь один из ряда случаев, столь же печальных и мучительных».

Выносливая и здоровая часть эмигрантов, под стимулирующим возбуждением новых обстоятельств их ситуации, казалось, наслаждалась избытком жизненных сил. Каждый, казалось, принял правило мудреца: «Все, что рука твоя может делать, делай со всей силой». Они спекулировали, копали или играли в азартные игры с почти безрассудной энергией. Все старые формы вежливости уступили место сердечному, прямому доброму товариществу в их социальном общении. Они напоминали нашему путешественнику ярлов и норвежских морских королей, и в шумном и почти свирепом веселье этих бородатых золотоискателей вокруг их горных костров он, казалось, видел храбрых и веселых берсерков средних веков.

Мы не можем удержаться от цитирования параграфа в отношении великого вопроса нашего времени, «Организации труда».

«В Калифорнии не потребовались никакие образцовые фаланги или национальные мастерские. Труд организовал себя наилучшим образом. Мечта о привлекательной индустрии реализована; все — трудящиеся и одинаково уважаемые; бездельник и джентльмен досуга, говоря фразой страны, «не могут блистать на этих приисках». Богатые товары лежат на открытой улице, а несметное богатство в золотом песке защищено только рваными холщовыми стенами, но о кражах и грабежах редко слышно. Богатые доходы от честного труда делают безвредными искушения, которые оказались бы сильнее средней добродетели Новой Англии. Карманники и воры в Калифорнии находят свое занятие бесполезным и становятся шевалье индустрии в лучшем смысле, чем термин когда-либо допускал прежде. Будет казаться естественным, — говорит наш автор, — что Калифорния должна быть самой демократической страной в мире. Практическое равенство всех членов сообщества, какими бы ни были богатство, интеллект или профессия каждого, никогда прежде не было так тщательно продемонстрировано. Одежда не была мерилом респектабельности, и никакое честное занятие, каким бы низким оно ни было по своему характеру, не влияло на положение человека. Юристы, врачи и экс-профессора копали погреба, водили воловьи упряжки, пилили дрова и носили багаж, в то время как люди, которые были армейскими рядовыми, моряками, поварами или поденщиками, были во главе прибыльных заведений и нередко помогали в некоторых мелких деталях управления. Человеку, который считал бы своего ближнего ниже себя из-за его внешности или занятия, было бы трудно жить мирно в Калифорнии. Безопасность страны в немалой степени обязана этому простому, практическому развитию того, что французы почитают как абстракцию под именем Fraternité. Суммируя все в трех словах: Труд респектабелен. Пусть это никогда не будет иначе, пока хоть крупица золота остается блестеть в калифорнийской почве!»

Наш автор вернулся через Масатлан и город Мехико, встречая приятное разнообразие приключений, включая ограбление, на своем маршруте. Прощаясь с его томами, мы не можем удержаться от того, чтобы не высказать автору предположение, что он может найти область путешествий, менее известную и столь же интересную в настоящее время, в обширной территории Нью-Мексико — долине Дель-Норте с ее старыми кастильскими и ацтекскими памятниками и ассоциациями; Большом Соленом озере и неисследованных регионах великой долины Колорадо, между горными хребтами Сьерра-Мадре и Сьерра-Невада. Мы не знаем никого, кто был бы лучше приспособлен для такого предприятия или для кого, судя по духу его калифорнийского повествования, оно представляло бы больше привлекательности.

Footnote 2: (return) Эльдорадо: Приключения на пути империи. Бэйард Тейлор. Нью-Йорк. Патнэм. 1850. Два тома.

МЕЙЕРБЕР И ВЕБЕР. — Берлинские газеты возобновляют слух о том, что Мейербер должен завершить оперу, которую Вебер оставил незаконченной. На этот раз его доля определяется как новый третий акт, три номера во втором, один номер в первом и увертюра.

Из неопубликованных книг

Из книги мисс Фенимор Купер «Сельские часы», в печати у Патнэма

ПОГОНЯ

В течение двадцати лет с момента основания деревни олени уже стали редкостью, а вскоре после этого они бежали из страны. Одно из последних этих прекрасных существ, виденных в водах нашего озера, вызвало погоню, представляющую большой интерес, хотя и при обстоятельствах, сильно отличающихся от обстоятельств обычной охоты. Прелестный маленький олененок был принесен совсем молодым из лесов, его выкормила и приручила одна дама в деревне, пока он не стал совершенно ручным. Он был грациозен, как всегда бывают эти маленькие существа, и настолько нежен и игрив, что стал всеобщим любимцем, следуя за разными членами семьи, обласканный соседями и желанный везде. Однажды утром, порезвившись, как обычно, до усталости, он бросился на солнце, к ногам одного из своих друзей, на ступеньки магазина. Мимо проходил сельский житель, который несколько лет был охотником по призванию и держал несколько собак: одна из его гончих пришла в деревню с ним в этот раз. Собака, приближаясь к месту, где лежал олененок, внезапно остановилась; маленькое животное увидело его и вскочило на ноги. Оно прожило более половины своей жизни среди жителей деревни и, по-видимому, потеряло всякий страх перед ними; но теперь оно, казалось, инстинктивно знало, что враг рядом. В одно мгновение в нем произошла перемена, и джентльмен, который рассказывал об этом случае и который стоял рядом в тот момент, заметил, что никогда в жизни не видел более прекрасного зрелища, чем внезапное пробуждение инстинкта в этом прекрасном существе. В секунду весь его характер и облик, казалось, изменились, все его прошлые привычки были забыты, каждый дикий импульс проснулся; голова поднята, ноздри раздуты, глаза сверкают. В другое мгновение, прежде чем зрители подумали об опасности, прежде чем его друзья могли обезопасить его, олененок дико прыгал по улице, а гончая была в полной погоне. Прохожие стремились спасти его; несколько человек немедленно последовали по его следу, друзья, которые долго кормили и ласкали его, выкрикивали имя, которое он до сих пор знал, но тщетно. Охотник пытался свистом отозвать свою собаку, но с не лучшим успехом. Через полминуты олененок повернул за первый угол, бросился вперед к озеру и бросился в воду. Но если на мгновение испуганное существо поверило, что оно в безопасности в прохладном лоне озера, оно вскоре было разочаровано; гончая последовала в жаркой и жадной погоне, в то время как дюжина деревенских собак слепо присоединилась к преследованию. На берегу собралась целая толпа — мужчины, женщины и дети, обеспокоенные судьбой маленького животного, известного им всем: некоторые бросились в лодки, надеясь перехватить гончую, прежде чем он достигнет своей добычи; но плеск весел, жадные голоса мужчин и мальчиков и лай собак, должно быть, наполнили бьющееся сердце бедного олененка ужасом и мукой, как будто каждое существо на месте, где его когда-то ласкали и баловали, внезапно превратилось в смертельного врага. Вскоре стало видно, что маленькое животное направляет свой путь через залив к ближайшим границам леса, и немедленно владелец гончей перебежал мост, бежа с полной скоростью в том же направлении, надеясь остановить свою собаку, когда он выйдет на берег. Олененок плыл, как никогда не плавал прежде, его нежная голова едва была видна над водой, но оставляла потревоженный след, который выдавал его путь как тревожным друзьям, так и свирепым врагам. Когда он приблизился к земле, захватывающий интерес стал интенсивным. Охотник был уже на той же линии берега, громко и сердито крича на свою собаку, но животное, казалось, совсем забыло голос своего хозяина в безжалостной погоне. Олененок коснулся земли — в один прыжок он пересек узкую полоску пляжа, и в другое мгновение он достиг бы укрытия леса. Гончая последовала, верная следу, целясь в то же место на берегу; его хозяин, стремясь встретить его, бежал с полной скоростью и теперь подходил в самый критический момент; послушается ли собака его голоса, или сможет ли охотник достичь его вовремя, чтобы схватить и контролировать его? Крик с деревенского берега провозгласил, что олененок скрылся из виду в лесу; в то же мгновение гончая, коснувшись земли, почувствовала сильную руку охотника, сжимающую его шею. Считалось, что худшее позади; олененок прыгал вверх по склону горы, а его враг был под контролем. Остальными собаками, видя, что их лидер запуган, было легко управлять. Ряд людей, мужчин и мальчиков, рассеялись по лесу в поисках маленького существа, но без успеха; все они вернулись в деревню, сообщая, что животное ими не было увидено. Некоторые люди думали, что после того, как его испуг пройдет, оно вернется по своей воле. На нем был красивый ошейник с выгравированным именем владельца, так что его можно было легко отличить от любого другого олененка, который мог бродить по лесу. Прежде чем прошло много часов, охотник представился даме, чьим любимцем было маленькое существо, и, показывая ошейник с ее именем на нем, сказал, что он был в лесу и увидел олененка вдали: маленькое животное, вместо того чтобы отпрыгнуть, как он ожидал, двинулось к нему; он прицелился, выстрелил и попал ему прямо в сердце. Когда он нашел ошейник на его шее, ему было очень жаль, что он убил его. И так бедное маленькое существо погибло; можно было бы подумать, что эта ужасная погоня сделала бы его боящимся человека: но нет, оно забыло зло и помнило только доброту, и пришло встретить как друга охотника, который застрелил его. Его долго оплакивал его лучший друг.

Разное.

ОБХОД ПАПЫ. — Кардинал Мори не позволял вам продвинуться далеко. Он любил рассказывать анекдоты, но любил выбирать свою тему и выбирать свои термины. Память, хорошо управляемая, может обеспечить сносную долю остроумия и духа разговора, и он был в этом отношении самым капитальным маневровщиком, которого я когда-либо встречал. Поскольку он отсутствовал в Париже в течение четырнадцати лет, ему было о чем рассказать. Поэтому каждый слушал его истории с удовольствием — он сам среди первых. Даже за обеденным столом он позволял себе удовольствие от огромного количества испанского табака, которым он обычно делился со своими соседями, распределяя большую часть на их тарелки, что несколько портило удовольствие тех, кому посчастливилось сидеть рядом с ним, как это однажды случилось со мной у мадам дю Рур. Воспевая хвалу своей прекрасной вилле в Монте-Фьясконе, он часто вынимал из кармана огромную табакерку, содержимое которой щедро осыпало компанию, расположенную рядом с ним, и между двумя щепотками он сообщал нам, что у него раньше была претензия брать самый лучший табак во Франции. Он готовил его своими собственными руками и не жалел усилий в этом важном процессе. Когда он эмигрировал в Рим, он взял с собой две банки драгоценной смеси. Будущая судьба аббата Мори зависела от папы, а он был большим любителем табака! «Я представлялся несколько раз (я цитирую его собственные выражения) перед его святейшеством и очень заботился о том, чтобы никогда не забыть продемонстрировать свою табакерку, которую я открывал и закрывал несколько раз во время интервью, производя как можно больше шума. Это было все, что я осмеливался делать, — уважение запрещало мне делать какие-либо шаги к его святейшеству, предлагая напрямую попробовать смесь, которой я так справедливо гордился. Наконец моя настойчивость встретила свою награду. Однажды мне удалось умело подтолкнуть табакерку под его руку, и в пылу спора он открыл ее механически и взял из нее щепотку табака. Это был ужасный момент, как вы можете себе представить. Я наблюдал за ним с величайшим вниманием и немедленно отметил выражение удовлетворения и удивления, которое разлилось по его чертам, когда он протянул пальцы, чтобы взять еще одну щепотку. «Donde vi viene questo maraviglioso tobacco?» Я сказал ему, что только я обладаю этой смесью и что у меня осталось только две банки, или, скорее, что у меня больше нет, так как, конечно, они теперь принадлежали его святейшеству. Я склонен полагать, что этот подарок был приятен ему, так как он был полезен мне». После этой истории кардинал хвастался нам необычайной откровенностью своего характера. Он показал больше этого, чем намеревался, в истории, которую рассказывал.

—Souvenirs de France et d'Italie dans les Années 1830, 1831 et 1832.

Deutsche Reform публикует в качестве курьеза подборку, пусть и неполную, из каталога летучих листков и дешевых политических и сатирических журнальчиков, возникших после революции, главным образом в Берлине и Вене; до наших дней из них дожили не более трех-четырех. Мир насекомых был излюбленным источником названий для сатириков, чьи произведения зачастую жалили лишь своим заглавием: каждую неделю появлялись «Шершень», «Оса», «Овод», а также их множественные формы — «Осы» и «Оводы»; существовали также «Императорский овод» и одно «Осиное гнездо». Потребность в просвещении исчерпала возможности делать это через «Факел», «Свечу», «Газовый рожок», «Лампу», «Неугасимую лампаду» (последняя до сих пор мерцает с нерегулярными интервалами, всякий раз гасимая берлинской полицией, как только появляется), «Фонарь» и «Белую лампу»; за списком светильников последовали «Щипцы для снятия нагара», и вся категория завершилась «Египетской тьмой», к которой большинство из них и скатилось. Другие названия классифицировать сложнее: были «Демократический резонер», «Крикун» (или «Горлан»), а «Берлинский широкорот», «Баррикадный журнал», «Уличный журнал», «Кошачий концерт», «Красный колпак», «Санкюлоты» (Ohne-Hosen), «Башня дураков» — это уже разнородные издания; существовало множество чертей — «Путешествующий черт», «Развязанный черт», «Церковный черт», «Революционный черт». Некоторые названия представляли собой жаргонные словечки, совершенно непереводимые, как, например, «Kladderadatsch» (берлинский «Панч», существующий до сих пор), «Klitsch-Klatsch» и «Пумперникель» (вид черного хлеба); три последних — «Пруссаки пришли», «Генеральная стирка» и «Политический осел». В провинциальных городах все эти летучие листки были чем-то для народа — «Народные вестники», «Народные друзья», «Народная газета» — список, который был бы слишком длинным, чтобы его повторять.

ИСТИННЫЙ ПРОГРЕСС. — Цивилизация древности была прогрессом немногих и рабством многих — в Греции 30 000 свободных граждан и 300 000 рабов — и она исчезла. Истинная цивилизация должна измеряться прогрессом не класса или нации, а всех людей. Бог не позволяет никому продвигаться в одиночку. Отдельные личности, ушедшие вперед, становятся мучениками, нации, ушедшие вперед, — добычей варваров. Мы можем прогрессировать только как одна человеческая семья. Но человек должен существовать как животное, прежде чем он сможет существовать как человек: его физические потребности должны быть удовлетворены прежде потребностей разума; и до сих пор у большинства людей уходило все время и все силы на обеспечение своих физических нужд. Такие нужды расселили человечество по всему земному шару — грубый и дикий человек исчез перед лицом высшей расы — черная кровь жаркого пояса смешалась с белой кровью умеренного, и сформировалась высшая раса, способная жить и трудиться под зенитным солнцем, и мы, кажется, готовимся к единому движению вперед. Стихии были поставлены нам на службу, силы пара и электричества кажутся безграничными, а наука дала человеку почти неограниченный контроль над природой. Оковы, которые деспотизмы до сих пор налагали на тело и разум, были сброшены, и конституционная свобода быстро и широко распространилась. Пароход и железная дорога, а также взаимные интересы в торговле и коммерции объединили нацию с нацией, а пресса дала всему сообществу единый разум и одновременные мысли. Власть в изобилии существует для эмансипации всей расы; поскольку паровой двигатель и машины могут стать для рабочего класса тем, чем они до сих пор были для классов, стоящих над ними. Все, что требуется, — это знать, как использовать эти силы для общего блага. Силы производства неисчерпаемы; нам остается лишь организовать их и справедливо распределить произведенное. — Чарльз Брей.

КОФЕ И УЧЕНЫЕ. — В письме из Парижа говорится: «Некоторые из наших выдающихся ученых снова спорят по наболевшему вопросу о том, питателен кофе или нет. Один из них выдвинул то, что кажется парадоксом, а именно: кофе содержит меньше питательных свойств, чем обычная пища человека, и все же человек, который делает его своей основной пищей, сильнее того, кто питается мясом и вином. В поддержку этого парадокса наш ученый приводит пример шахтеров угольных копей Шарлеруа, которые никогда не едят мяса, за исключением очень небольшого количества по воскресеньям, а их ежедневный рацион состоит исключительно из хлеба, масла и кофе. Эти люди, говорит он, сильны, мускулисты и способны выполнять, и действительно выполняют, больше тяжелой работы, чем шахтеры угольных копей Онзена во Франции, которые в значительной степени питаются более питательными продуктами — мясом и овощами — и пьют вино или пиво. Другой ученый, придерживаясь почти тех же взглядов, настаивает на том, что арабы способны жить умеренно и подолгу воздерживаться от пищи именно благодаря широкому употреблению кофе. Но это последнее утверждение опровергается заявлением г-на д'Аббади, только что вернувшегося из Абиссинии, о том, что некоторые племена арабов и абиссинцев, которые не употребляют кофе, могут переносить большую усталость, чем те, кто его употребляет. Перед лицом столь противоречивых фактов, кто скажет, кто из ученых мужей прав?»

ЛЮБОПЫТНОЕ ТРИО. — Г-н Даллас, будучи министром финансов, рассказывает г-н Полдинг, поведал мне следующую историю, которую он услышал от г-на Брека: — Когда герцог де Лианкур был в Филадельфии, спустя некоторое время после казни Людовика XVI, г-н Брек зашел навестить его на его квартиру в Строберри-аллее. Постучав в дверь невзрачного дома, он увидел маленькую оборванную девочку, которая, когда ее спросили о герцоге, указала на дверь, в которую г-н Б. и вошел. За маленьким сосновым столом он обнаружил Коббета, обучающего герцога и господина Талейрана английскому языку!

ПЛОХАЯ КУХНЯ КАК ПРИЧИНА ПЬЯНСТВА. — К чему нам приписывать распространенность этого отвратительного порока среди нас! Можно было бы привести много правдоподобных причин, и одна из них — наша ужасная кухня. Демон пьянства обитает в желудке. Из этой «зияющей бездны» он взывает к своим подобающим подношениям. Но демона можно умилостивить и другими средствами, нежели алкоголь. Хорошо приготовленная, теплая, питательная еда утоляет жажду не менее эффективно, чем рюмка; но холодные, сырые, трудноперевариваемые яства не только не дают необходимого утешения бунтующему органу, но и усугубляют зло, усиливая болезненную жажду стимуляторов. Замечено, что определенные классы особенно подвержены пьянству, такие как моряки, возчики, кучера и другие странствующие племена, чьи желудочные восстания не подавляются периодически регулярной и сытной едой. Сельские врачи по той же причине нередко проявляют более сильную склонность к бутылкам своих работодателей, чем их пациенты к своим. В отсутствие безвредных и благотворных средств прибегают к пагубным, чтобы изгнать демона, бушующего внутри них. Эти взгляды объяснимы законами физиологии, но здесь не место для подобных рассуждений. Одна из причин, почему движение трезвости было остановлено в этой стране, заключается в том, что, пока одно чувственное удовольствие было изъято, другое не было предоставлено. Интеллектуальные развлечения, предложенные в качестве замены, не оправдали ожиданий. Наши кофейни для трезвенников удивительно бедны гастрономическими притягательностями; а обильные отвары кофе и цикория, которые там подают с этим тошнотворным дополнением — гренками с маслом, — скорее рассчитаны на то, чтобы вызвать тягу к стимуляторам, чем утолить ее. Низшие классы Шотландии так же невежественны в кулинарии, как и туземцы Сандвичевых островов; и если бы наши апостолы трезвости наняли несколько умелых поваров, чтобы те проехали по стране и научили жен и дочерей рабочих готовить мясо и овощи, делать супы и дешевые, но вкусные мучные блюда, они сделали бы за один год для продвижения своего дела больше, чем за двадцать лет с помощью длинных морализаторских речей, украшенных всеми цветами красноречия. — Уилсон, «О социальном положении Франции в сравнении с положением Англии».

ОБЕЗЬЯНА И ЧАСЫ. — Один знатный лорд, уезжая из дома, оставил свои часы висеть у кровати. Ручная обезьяна, имевшая привычку подражать действиям своего хозяина, взяла часы и с помощью ленты прикрепила их к своему боку. Через мгновение она вытащила их и завела. Затем посмотрела на них и сказала: «Они идут слишком быстро». Она открыла их, перевела стрелку назад и снова прикрепила к боку. Прошло несколько мгновений, и она снова взяла их в руку. «О! — сказала подражательница. — Теперь они идут слишком медленно. Какая морока! Как это исправить?» Она снова заводит их регулятором; затем закрывает и изящно прикладывает к уху. «Этот ход все еще неверный»; и она завела их ключом другим способом. Затем наклонилась, чтобы прислушаться. «Все еще идут плохо». Она открыла корпус; осмотрела и изучила каждую деталь; коснулась этого колесика, остановила то, сдвинула другое; короче говоря, так повредила их, меняя и тряся в руке, что в конце концов они перестали двигаться. Упаси нас, о благосклонное Небо! от шарлатанов, которые действуют среди людей так же, как обезьяна с несчастными часами. — Из итальянского источника.

СИРИЙСКИЙ ХРИСТИАНИН И ФИЛОСОФ. — Когда подали ужин, Аму Лиас, или дядя Лиас, как Искендер всегда уважительно называл его, произнес двадцатиминутную молитву перед тем, как сесть, и такой же продолжительности после того, как встал. Он постоянно перебирал четки и произносил благочестивые изречения, что отчасти объясняло его влияние на священников. Мы с ним поначалу очень хорошо ладили, хотя в самом первом нашем разговоре он навязал религиозную дискуссию и прямо сказал мне, в какое место безвозвратно обречены все еретики. По этому и другим поводам он твердо настаивал на том, что Земля неподвижна, что она окружена морем, что Луна восходит и заходит, а звезды не больше, чем кажутся; и бледнел от негодования при любых противоположных утверждениях, которые, по его словам, были прямыми нападками на основы христианской религии. Дальнейший опыт показал мне, что он был весьма типичным представителем общественного мнения среди большого класса сирийских христиан. Он был ярым сторонником французского господства и питал самые глупые предрассудки против англичан. Я обычно обнаруживал, что левантийцы предпочитают французов, в то время как мы являемся большими любимцами у арабов. — «Два года в левантийской семье».

БРИТАНСКАЯ ИЕРАРХИЯ. — Вечный Анарх, с его старой, мотающейся, пустой головой, полной лишь ветреных слухов, и старым ненасытным брюхом, полным лишь голода и несварения, трагически смешанных, и шипящим раздором всех Четырех Стихий, убедительно взывающих к нему; — он, поставленный выбирать, был бы весьма склонен проголосовать за такой набор полубогов для вас. — Карлейль, «Памфлеты последних дней».

[Из «Богемских поэм», переведенных А. Х. Рейтсоллом, магистром искусств, только что опубликованных в Лондоне.]

Куда, о куда, теперь, когда все кончено?

Мы в наш путь, а он в свой дом;

Глаза не могут пронзить завесу, что должна укрыть

Того, кого мы положили в тихую безмолвную гробницу.

Он лишь закончил свой путь раньше нас,

Мы на время еще остаемся

На той же земле, под тем же небом —

Вернемся же, о вернемся к исполнению наших задач!

Куда, о куда, теперь, когда все завершено?

Мы к нашему труду, а он к своему покою;

Пусть сердце не обижается на свое горе,

Человек ищет приятного, но Бог дает лучшее.

Из «Домашних слов».

МОЛОДОЙ АДВОКАТ.

Антуан де Шолье был сыном бедного нормандского дворянина с длинной родословной, коротким списком доходов и большой семьей. Жак Ролле был сыном пивовара, который не знал, кто был его дед; но у него был тугой кошелек и всего двое детей. Поскольку эти юноши процветали в ранние дни свободы, равенства и братства и были близкими соседями, они, естественно, ненавидели друг друга. Их вражда началась в школе, где утонченный и изысканный де Шолье, будучи единственным дворянином среди учеников, был любимцем учителя (который в душе был немного аристократом), хотя он был едва ли не хуже всех одетым мальчиком в заведении и никогда не имел ни су на расходы; в то время как Жак Ролле, крепкий и грубый, в щегольской одежде и с кучей денег, получал порку шесть дней в неделю, якобы за то, что был глуп и не учил уроки — чего он действительно не делал, — но на самом деле за постоянные ссоры и оскорбления де Шолье, у которого не хватало сил справиться с ним. Когда они покинули академию, вражда продолжалась со всей силой и подпитывалась тысячей мелких обстоятельств, возникавших из-за состояния времени, пока не произошло расставание вследствие того, что тетка Антуана де Шолье взяла на себя расходы по отправке его в Париж для изучения права и содержанию его там в течение необходимого периода.

С ходом событий наступила некоторая степень реакции в пользу происхождения и знатности, и тогда Антуан, который сдал экзамен на адвоката, начал держать голову выше и пытался устроить свою судьбу; но судьба, казалось, была против него. Он был уверен, что если у него и есть какой-то дар в мире, то это дар красноречия, но он не мог получить ни одного дела для защиты; а его тетка, умерев некстати, оставила его сначала без средств, а затем и без здоровья. Едва вернувшись домой, он, чтобы окончательно усложнить свои трудности, влюбился в мадемуазель Натали де Бельфон, которая только что вернулась из Парижа, где завершала свое образование. Распространяться о совершенствах мадемуазель Натали было бы пустой тратой чернил и бумаги: достаточно сказать, что она действительно была очень очаровательной девушкой с состоянием, которое, хотя и не было большим, стало бы весьма желанным приобретением для де Шолье, у которого не было ничего. И прекрасная Натали не была расположена отказывать ему во внимании, но нельзя было ожидать, что ее отец одобрит ухаживания дворянина, пусть и знатного, у которого не было в мире ни гроша и чьи перспективы были пусты.

В то время как амбициозный и влюбленный молодой адвокат томился в нежеланной безвестности, его старый знакомый Жак Ролле приобрел нежелательную известность. В характере Жака не было ничего действительно плохого, но, будучи воспитанным демократом с ненавистью к дворянству, он не мог легко приспособить свой грубый нрав к тому, чтобы обращаться с ними вежливо, когда оскорблять их стало небезопасно. Вольности, которые он позволял себе всякий раз, когда обстоятельства сталкивали его с высшими классами общества, приводили его во многие переделки, из которых деньги отца так или иначе выручали его; но этот источник безопасности теперь иссяк. Старый Ролле, будучи слишком занят делами нации, чтобы заниматься своим бизнесом, умер несостоятельным, оставив сына без ничего, кроме собственного ума, чтобы помочь ему в будущих трудностях, и вскоре потребовалось его применение. Клодина Ролле, его сестра, которая была очень хорошенькой девушкой, привлекла внимание брата мадемуазель де Бельфон, Альфонса; и поскольку он уделял ей больше внимания, чем это было приятно Жаку, молодые люди не раз ссорились по этому поводу, и в этих случаях каждый из них, в соответствии со своим характером, давал волю своей вражде: один — презрительными односложными фразами, а другой — градом оскорбительных слов. Но у Клодины был другой поклонник, более близкий к ее собственному положению в жизни; это был Клаперон, заместитель начальника тюрьмы Руана, с которым она познакомилась во время одного или двух принудительных визитов, нанесенных ее братом этому чиновнику; но Клодина, которая была немного кокеткой, хотя и не отвергала полностью его ухаживания, давала ему мало надежды, так что между надеждами, страхами, сомнениями и ревностью бедный Клаперон вел очень беспокойную жизнь.

Дела некоторое время находились в таком положении, когда однажды прекрасным утром Альфонса де Бельфона не оказалось в его комнате, когда слуга пришел его будить; и в его постели тоже никто не спал. Заметили, что он вышел довольно поздно накануне вечером, но вернулся ли он, никто не мог сказать. Он не появился к ужину, но это было слишком обычное событие, чтобы вызвать подозрение; и мало тревоги возникло, пока не прошло несколько часов, когда были начаты расспросы и начаты поиски, которые завершились обнаружением его тела, изрядно изуродованного, лежащего на дне пруда, принадлежавшего старой пивоварне. Прежде чем были проведены какие-либо расследования, все пришли к выводу, что молодой человек был убит и что Жак Ролле был убийцей. Было сильное предположение в пользу этого мнения, которое дальнейшие обыски подтвердили. Только накануне слышали, как Жак угрожал г-ну де Бельфону скорой местью. В роковой вечер Альфонса и Клодину видели вместе в окрестностях ныне разобранной пивоварни; а поскольку Жак, между бедностью и демократией, был в дурном свете у благоразумной и респектабельной части общества, ему было нелегко привести свидетелей, которые могли бы поручиться за его характер, или доказать безупречное алиби. Что касается Бельфонов, де Шолье и аристократии в целом, то они не сомневались в его виновности; и, наконец, магистраты, придя к тому же мнению, предали Жака Ролле суду, и в знак доброй воли Антуан де Шолье был выбран пострадавшей семьей для ведения обвинения.

Вот, наконец, была возможность, о которой он мечтал! Такое интересное дело, к тому же, дающее такой богатый повод для страсти, пафоса, негодования! И как исключительно удачно, что речь, которую он с таким рвением готовился произнести, будет произнесена в присутствии отца и брата его возлюбленной, а может быть, и самой дамы! Доказательства против Жака, правда, были полностью косвенными; не было никаких доказательств того, что он совершил преступление; и со своей стороны он упорно отрицал это. Но Антуан де Шолье не сомневался в его виновности, и его речь, безусловно, была хорошо рассчитана на то, чтобы внушить это убеждение другим. Для его собственной репутации было крайне важно, чтобы он добился обвинительного приговора, и он уверенно заверил опечаленную и разъяренную семью жертвы, что их месть будет удовлетворена. В этих обстоятельствах могло ли быть что-то более нежелательное, чем известие, которое было тайно передано ему поздно вечером накануне суда, которое имело тенденцию сильно оправдать заключенного, не указывая ни на кого другого как на преступника. Вот упущенная возможность. Первая ступень лестницы, по которой он должен был подняться к славе, богатству и жене, ускользала из-под его ног!

Конечно, столь интересный процесс ожидался публикой с большим нетерпением, и зал суда был переполнен всей красотой и модой Руана. Хотя Жак Ролле упорствовал в утверждении своей невиновности, основывая свою защиту главным образом на обстоятельствах, которые были решительно подтверждены информацией, дошедшей до де Шолье накануне вечером, — он был признан виновным.

Несмотря на очень сильные сомнения, которые он втайне испытывал относительно справедливости вердикта, даже сам де Шолье, в первом порыве успеха, среди толпы поздравляющих друзей и одобряющих улыбок своей возлюбленной, чувствовал себя удовлетворенным и счастливым; его речь на время убедила не только других, но и его самого; согретый собственным красноречием, он верил в то, что говорил. Но когда пыл прошел и он остался один, он почувствовал себя не так комфортно. Скрытое сомнение в виновности Ролле теперь сильно жгло его ум, и он чувствовал, что кровь невиновного будет на его голове. Правда, еще было время спасти жизнь заключенного, но признать Жака невиновным означало лишить славы свою собственную речь и обратить жало своего аргумента против самого себя. К тому же, если бы он представил свидетеля, который тайно дал ему информацию, он был бы самоосужден, ибо не мог скрыть, что знал об этом обстоятельстве до суда.

Поскольку дело зашло так далеко, необходимо было, чтобы Жак Ролле умер; поэтому дело пошло своим чередом; и рано утром во дворе тюрьмы была установлена гильотина, трое преступников взошли на эшафот, и три головы упали в корзину, которые вскоре после этого, вместе с туловищами, к которым они были прикреплены, были похоронены в углу кладбища.

Антуан де Шолье теперь уверенно начал свою карьеру, и его успех был таким же быстрым, каким был медленным первый шаг к нему. Он снял хорошую квартиру в отеле Марбеф, на улице Гранж-Бательер, и вскоре стал считаться одним из самых многообещающих молодых адвокатов в Париже. Его успех в одной области принес ему успех в другой; вскоре он стал любимцем в обществе и объектом интереса для спекулирующих матерей; но его чувства все еще оставались привязанными к его старой любви Натали де Бельфон, чья семья теперь дала свое согласие на брак — по крайней мере, в перспективе — обстоятельство, которое послужило таким дополнительным стимулом для его усилий, что примерно через два года после даты его первой блестящей речи он был в достаточно процветающем состоянии, чтобы предложить молодой леди подходящий дом. В ожидании счастливого события он нанял и обставил апартаменты на улице дю Хелдер; и поскольку было необходимо, чтобы невеста приехала в Париж для покупки приданого, было решено, что свадьба состоится там, а не в Бельфоне, как планировалось изначально; это было тем более желательно, что из-за наплыва дел отсутствие г-на де Шолье в Париже было неудобным.

Невесты и женихи во Франции, за исключением самых высших классов, не очень привыкли совершать те свадебные путешествия, которые так распространены в этой стране. День, проведенный в посещении Версаля или Сен-Клу, или даже общественных мест города, — это обычно все, что предшествует переходу к привычкам повседневной жизни. В данном случае был выбран Сен-Дени, из-за того, что у Натали там училась младшая сестра; а также потому, что у нее было особое желание увидеть Аббатство.

Свадьба должна была состояться в четверг; и в среду вечером, проведя несколько часов очень приятно с Натали, Антуан де Шолье вернулся, чтобы провести свою последнюю ночь в своей холостяцкой квартире. Его гардероб и другие мелкие вещи уже были упакованы и отправлены в его будущий дом; и в его комнате теперь не осталось ничего, кроме его нового свадебного костюма, который он осмотрел с немалым удовлетворением, прежде чем раздеться и лечь спать. Сон, однако, медлил прийти к нему; и часы пробили час, прежде чем он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, был уже полный день; и его первой мыслью было: не проспал ли он! Он сел в постели, чтобы посмотреть на часы, которые были прямо напротив, и, сделав это, в большом зеркале над камином он увидел фигуру, стоящую позади него. Когда расширенные глаза встретились с его собственными, он увидел, что это было лицо Жака Ролле. Охваченный ужасом, он откинулся на подушку, и прошло несколько минут, прежде чем он осмелился снова посмотреть в ту сторону; когда он это сделал, фигура исчезла.

Внезапный переворот чувств, который такое видение должно было вызвать у человека, переполненного радостью, можно себе представить! Некоторое время после смерти своего бывшего врага его посещали нечастые уколы совести; но в последнее время, подхваченный успехом и суетой парижской жизни, эти неприятные воспоминания становились все реже, пока, наконец, не исчезли совсем. Ничто не было дальше от его мыслей, чем Жак Ролле, когда он закрывал глаза накануне вечером, ни когда он открывал их навстречу тому солнцу, которое должно было светить в тот день, который, как он ожидал, станет самым счастливым днем в его жизни! Где были теперь эти натянутые нервы! Это упругое тело! Это бьющееся сердце!

Тяжело и медленно он встал с постели, ибо пришло время сделать это; и с дрожащей рукой и подкашивающимися коленями он проделал процедуры туалета, порезав щеку бритвой и пролив воду на свои начищенные сапоги. Когда он оделся, едва осмеливаясь бросить взгляд в зеркало, проходя мимо, он покинул комнату и спустился по лестнице, взяв с собой ключ от двери с целью оставить его у швейцара; однако, поскольку человека не было на месте, он положил его на стол в его сторожке и расслабленным и вялым шагом направился в церковь, куда вскоре прибыли прекрасная Натали и ее друзья. Как трудно было теперь выглядеть счастливым с этим бледным лицом и потухшим взглядом!

«Как вы бледны! Что-то случилось? Вы, верно, больны?» — были восклицания, которые встречали его со всех сторон. Он пытался держаться как можно лучше, но чувствовал, что движения, которые он хотел сделать бодрыми, были лишь судорожными; и что улыбки, с которыми он пытался расслабить черты лица, были лишь искаженными гримасами. Однако церковь была не местом для дальнейших расспросов; и пока Натали нежно сжимала его руку в знак сочувствия, они подошли к алтарю, и церемония была совершена; после чего они сели в кареты, ожидавшие у дверей, и поехали в апартаменты мадам де Бельфон, где был приготовлен элегантный завтрак.

«Что с вами, мой дорогой муж?» — спросила Натали, как только они остались одни.

«Ничего, любовь моя, — ответил он, — ничего, уверяю тебя, кроме беспокойной ночи и небольшой переработки, чтобы у меня был сегодняшний день свободным, чтобы насладиться своим счастьем!»

«Вы совершенно уверены? Нет ничего другого?»

«Ничего, действительно; и, пожалуйста, не обращай на это внимания, это только делает мне хуже!»

Натали не была обманута, но она видела, что то, что он сказал, было правдой; внимание делало ему хуже; поэтому она довольствовалась тем, что наблюдала за ним молча и ничего не говоря; но, поскольку он чувствовал, что она наблюдает за ним, ей, возможно, было бы лучше заговорить; слова часто менее смущающие вещи, чем слишком любопытные глаза.

Когда они добрались до мадам де Бельфон, ему пришлось пройти через тот же вид расспросов и досмотров, пока он не стал совсем нетерпеливым под ними и не проявил степень раздражительности, совершенно необычную для него. Тогда все выглядели удивленными; некоторые шептались своими замечаниями, а другие выражали их своими изумленными глазами, пока его брови не нахмурились, а бледные щеки не покраснели от гнева. Он также не мог отвлечь внимание едой; его пересохший рот не позволял ему проглотить ничего, кроме жидкостей, которыми, однако, он предавался обильным возлияниям; и для него было огромным облегчением, когда карета, которая должна была отвезти их в Сен-Дени, будучи объявленной, дала повод поспешно покинуть стол. Посмотрев на часы, он объявил, что уже поздно; и Натали, которая видела, как он стремится уйти, накинула шаль на плечи, и, пожелав своим друзьям доброго утра, они поспешно ушли.

Это был прекрасный солнечный день в июне; и, когда они ехали по переполненным бульварам и через ворота Сен-Дени, молодые жених и невеста, чтобы избежать глаз друг друга, делали вид, что смотрят в окна; но когда они достигли той части дороги, где с обеих сторон были только деревья, они почувствовали необходимость втянуть головы и сделать попытку завязать разговор. Де Шолье обнял жену за талию и попытался оправиться от своей депрессии; но она к этому времени так сильно отразилась на ней, что она не могла ответить на его усилия, и таким образом разговор затих, пока оба не почувствовали радость, когда достигли места назначения, которое, во всяком случае, дало бы им что-то, о чем можно поговорить.

Покинув карету и заказав обед в отеле де л'Аббеи, молодая пара направилась навестить мадемуазель Ортенс де Бельфон, которая была вне себя от радости, увидев свою сестру и нового зятя, и вдвойне, когда узнала, что они получили разрешение взять ее с собой, чтобы провести с ними вторую половину дня. Поскольку в Сен-Дени мало что можно увидеть, кроме Аббатства, покинув ту часть, которая была посвящена образованию, они направились посетить церковь с ее различными объектами интереса; и поскольку мысли де Шолье теперь были вынуждены направиться в другое русло, его жизнерадостность начала незаметно возвращаться. Натали тоже выглядела такой красивой, и привязанность между двумя молодыми сестрами была так приятна для созерцания! И они провели пару часов, бродя с Ортенс, которая была почти так же хорошо осведомлена, как швейцар, пока не открылись медные двери, которые впустили их в королевский склеп. Наконец, удовлетворившись увиденным, они начали думать о возвращении в гостиницу, тем более что де Шолье, который не съел ни крошки с предыдущего вечера, признался, что проголодался; поэтому они направили свои шаги к двери, задерживаясь то тут, то там, чтобы осмотреть памятник или картину, когда, случайно повернув голову в сторону, чтобы увидеть, следует ли за ним его жена, которая остановилась, чтобы в последний раз взглянуть на гробницу короля Дагобера, он с ужасом увидел лицо Жака Ролле, появляющееся из-за колонны! В тот же момент его жена присоединилась к нему и взяла его под руку, спрашивая, не в восторге ли он от того, что увидел. Он попытался сказать «да», но слово не хотело вырываться; и, пошатываясь у двери, он заявил, что его охватила внезапная слабость.

Они проводили его в отель, но Натали теперь стала серьезно встревожена; и было от чего. Его цвет лица выглядел мертвенным, конечности дрожали, а черты лица выражали невыразимый ужас и муку. Что могло быть причиной столь необычной перемены в веселом, остроумном, процветающем де Шолье, который до этого утра, казалось, не имел ни одной заботы в мире? Ибо, как бы он ни ссылался на болезнь, она была уверена, по выражению его лица, что его страдания были не телесными, а душевными; и, не в силах представить какую-либо причину для таких необычных проявлений, симптомов которых она никогда раньше не видела, кроме внезапной неприязни к себе и сожаления о сделанном шаге, ее гордость встревожилась, и, скрывая страдание, которое она действительно чувствовала, она начала принимать высокомерный и сдержанный тон по отношению к нему, который он естественно истолковал как доказательство гнева и презрения. Обед был поставлен на стол, но аппетит де Шолье, которым он недавно хвастался, совсем пропал, и его жена не могла есть. Только младшая сестра отдала должное трапезе; но хотя жених не мог есть, он мог глотать шампанское такими обильными порциями, что вскоре ужас и раскаяние, которые пробудило в его груди явление Жака Ролле, были утоплены в опьянении. Изумленная и возмущенная, бедная Натали сидела, молча наблюдая за этим избранником своего сердца, пока, подавленная разочарованием и горем, она не покинула комнату с сестрой и не удалилась в другие апартаменты, где дала волю своим чувствам в слезах.

Проведя пару часов в откровениях и сетованиях, они вспомнили, что часы свободы, предоставленные в качестве особого одолжения мадемуазель Ортенс, истекли; но, стыдясь выставлять своего мужа в его нынешнем состоянии на глаза незнакомцев, Натали приготовилась сама проводить ее в Maison Royale. Заглянув в столовую по пути, они увидели де Шолье, лежащего на диване в глубоком сне, в каковое состояние он продолжал пребывать, когда его жена вернулась. Наконец, однако, водитель их кареты попросил узнать, готовы ли месье и мадам вернуться в Париж, и возникла необходимость разбудить его. Преходящие эффекты шампанского теперь улеглись; но когда де Шолье вспомнил, что произошло, ничто не могло превзойти его стыд и унижение. Настолько поглощающими, действительно, были эти ощущения, что они совершенно подавили его предыдущие, и в своем нынешнем раздражении он на мгновение забыл свои страхи. Он опустился на колени перед женой, тысячу раз просил у нее прощения, клялся, что обожает ее, и заявлял, что болезнь и действие вина были чисто последствиями голодания и переутомления. Было не самым легким делом успокоить женщину, чья гордость, привязанность и вкус были так сильно уязвлены; но Натали попыталась поверить или сделать вид, что верит, и последовало своего рода примирение, не совсем искреннее со стороны жены и очень унизительное со стороны мужа. В этих обстоятельствах было невозможно, чтобы он восстановил свое настроение или легкость манер; его веселость была натянутой, его нежность — скованной; его сердце было тяжелым внутри него; и то и дело источник, из которого проистекали все эти разочарования и горе, всплывал в его озадаченном, измученном уме.

Таким образом, взаимно уязвленные и недоверчивые, они вернулись в Париж, куда прибыли около девяти часов. Несмотря на свою депрессию, Натали, которая не видела своих новых апартаментов, чувствовала некоторое любопытство к ним, в то время как де Шолье предвкушал триумф, демонстрируя элегантный дом, который он подготовил для нее. С некоторой готовностью, поэтому, они вышли из кареты, ворота отеля были распахнуты, консьерж позвонил в колокольчик, который возвестил слугам, что их хозяин и хозяйка прибыли, и пока эти слуги появились наверху, держа свет над перилами, Натали, за которой следовал ее муж, поднялась по лестнице. Но когда они достигли лестничной площадки первого пролета, они увидели фигуру человека, стоящего в углу, как будто чтобы уступить им дорогу; вспышка света сверху упала на его лицо, и снова Антуан де Шолье узнал черты Жака Ролле!

Из-за того, что его жена шла впереди него, фигура не была замечена де Шолье, пока он не поднял ногу, чтобы поставить ее на верхнюю ступеньку; внезапный шок заставил его пропустить ступеньку, и, не издав ни звука, он упал назад и не останавливался, пока не достиг этажей внизу. Крики Натали привели консьержа снизу и горничных сверху, и была предпринята попытка поднять несчастного человека с земли; но с криками муки он умолял их остановиться.

«Позвольте мне, — сказал он, — умереть здесь! Какая страшная месть твоя! О, Натали, Натали!» — воскликнул он своей жене, которая стояла на коленях рядом с ним, — «чтобы завоевать славу, и состояние, и тебя, я совершил ужасное преступление! Лживыми словами я аргументировал жизнь ближнего, которого, пока я их произносил, я наполовину считал невиновным: и теперь, когда я достиг всего, чего желал, и достиг вершины своих надежд, Всемогущий послал его обратно на землю, чтобы поразить меня этим зрелищем. Трижды в этот день — трижды в этот день! Снова! снова!» — и, говоря это, его дикие и расширенные глаза устремились на одного из людей, которые окружали его.