«Введение в философию и труды Платона»

————————— [23] Необходимо заметить, что Платон в «Пармениде» называет всю ту часть своей Диалектики, которая идет через противоположные аргументы, упражнением и блужданием. —————————

Диалоги другого рода, догматические или дидактические, учат прямо какому-то пункту доктрины; и это они делают либо излагая его авторитетным способом, либо доказывая его способами разума и аргумента. Авторитетным способом доктрина передается иногда самим говорящим магистерски, в другое время как производная для него по традиции от мудрых людей. Аргументативный или доказательный метод обучения, используемый Платоном, идет всеми диалектическими путями, деля, определяя, доказывая и анализируя; и объект его состоит в исследовании одной лишь истины. Согласно этому делению составлена следующая схема, или таблица:

ДИАЛОГИ[24] Скептические Спорные Затруднительные Опровергающие Исследовательские Возбуждающие Помогающие Догматические Доказательные Аналитические Индукционные Авторитетные Магистерские Традиционные

————————- [24] Мы имеем, данное нам Диогеном Лаэртским, другое деление характеров, как он их называет, писаний Платона, отличное от того, что представлено в схеме выше. Это мы сочли уместным добавить по причине его древности и общего принятия. —————————

Диалоги

Дидактические Спекулятивные Физические Логические Практические Этические Политические Исследовательские Гимнастические Майевтические Пейрастические Агонистические Эндеитические Анатрептические

Ученый читатель заметит, что последняя половина диалогов, согласно этой схеме, описана метафорами, взятыми из гимнастического искусства: диалоги, здесь названные гимнастическими, воображаются имеющими сходство с этим упражнением; агонистические — с боем. В низшем подразделении, действительно, слово «майевтический» — это метафора другого рода, полностью объясненная в «Теэтете» Платона: майевтические диалоги, однако, предполагались напоминающими дачу рудиментов искусства; как пейрастические предполагались представляющими стычку, или испытание мастерства; эндеитические, кажется, уподоблялись выставлению образца навыка; а анатрептические — представлению зрелища полного поражения, или основательной трепки. Основная причина, почему мы не удовлетворились этим отчетом о разнице между диалогами Платона, была капитальная ошибка, там совершенная в первом подразделении, конечно, распространяющаяся через последнее. Эта ошибка состоит в делении Дидактических диалогов в отношении их предметной материи; в то время как те из Исследовательского сорта делятся в отношении способа их композиции. Так что подразделения не подпадают с какой-либо уместностью под одну и ту же общую главу. Кроме того, новичок в работах Платона мог бы отсюда быть приведен естественно к предположению, что догматические или дидактические диалоги все написаны одним и тем же способом; и что другие, те из исследовательского рода, нами названные скептическими, не имеют никаких особых предметов вообще; или, если имеют, что их предметы отличаются от предметов дидактических диалогов и, следовательно, являются нефилософскими. Теперь каждое из предположений, здесь упомянутых, далеко от того, чтобы быть истинным. ————————

Философ, таким образом варьируя свой способ и диверсифицируя свои писания на эти несколько видов, не намерен просто развлекать их разнообразием; не учить, по разным случаям, с большей или меньшей ясностью и понятностью; не внушать разные степени достоверности в самих доктринах: но он берет этот метод, как совершенный мастер искусства композиции в диалоговом способе письма, из разных характеров говорящих, как из разных элементов в структуре этих драматических диалогов, или разных ингредиентов в их смеси, производя некий своеобразный гений и поворот темперамента, так сказать, в каждом.

Сократ, действительно, почти во всех из них является главным говорящим: но когда он попадает в компанию какого-то высокомерного софиста; когда скромная мудрость и ясная наука одного противопоставляются уверенному невежеству и слепой самоуверенности другого; спор и полемика должны, конечно, возникнуть: где ложный претендент не может не быть либо озадачен, либо опровергнут. Озадачить его только — достаточно, если нет других присутствующих лиц; потому что такой человек никогда не может быть опровергнут в своем собственном мнении: но когда вокруг них есть аудитория, находящаяся в опасности быть введенной софистикой в заблуждение, тогда истинный философ должен проявить свое крайнее, а тщеславный софист должен быть уличен и разоблачен.

В некоторых диалогах Платон представляет своего великого мастера смешивающимся в разговоре с молодыми людьми из лучших семей в содружестве. Когда у них случаются послушные диспозиции и честные умы, тогда дается повод философу вызвать[25] скрытые семена мудрости и культивировать благородные растения истинной доктриной, в приветливом и фамильярном способе совместного исследования. Этому обязан исследовательский гений таких диалогов: где, посредством кажущегося равенства в разговоре, любопытство или рвение простого незнакомца возбуждается; любопытство ученика поощряется; и, посредством надлежащих вопросов, ум получает помощь и продвигается в поиске истины.

————————- [25] Мы требуем увещевания, чтобы мы могли быть ведомы к истинному благу; отговаривания, чтобы мы могли быть отвращены от вещей поистине злых; акушерства, чтобы мы могли извлечь наши неискаженные концепции; и опровержения, чтобы мы могли быть очищены от двоякого невежества. —————————

В другое время философский герой этих диалогов вводится в более высоком характере, вовлеченным в дискурс с людьми более улучшенного понимания и просвещенных умов. В такие сезоны он имеет возможность учить более явным способом и открывать причины вещей: ибо такой аудитории истина должна быть отдана, и все доказательства[26] возможны в обучении ей. Отсюда, в диалогах, составленных из этих лиц, естественно возникает справедливо аргументативный или доказательный гений; и это, как мы ранее заметили, согласно всем диалектическим методам.

————————- [26] Платоники справедливо отмечают, что Сократ в подобных случаях использует доказательные и точные рассуждения ([Greek: apodeiktikou]); тогда как для новичка он довольствуется аргументами лишь вероятными ([Greek: pithanois]); а против сутяжного софиста часто применяет такие, которые являются [Greek: eristikoi] — запутывающими и спорными. ————————-

Но когда учение, подлежащее преподаванию, не допускает доказательства — к какому роду относится учение о древностях, будучи лишь традиционным и предметом веры, а также учение о законах, будучи предписывающим и предметом послушания, — тогда принимается тон авторитета: в первых случаях учение традиционно передается другим от авторитета древних мудрецов; в последних — властно провозглашается с авторитетом законодателя.[27]

————————- [27] Необходимо заметить, что в тех диалогах, в которых Сократ действительно введен, но играет второстепенную роль, он предстает перед нашим взором как ученик, а не как учитель; таков случай в «Пармениде» и «Тимее». Ибо первым из этих философов он наставляется в самых сокровенных теологических догматах, а вторым — во всей физиологии. ————————-

Столь много о том, каким образом диалоги Платона составлены по отдельности и какой склад гения придан им в их композиции. Форма, в которой они предстают, или внешний характер, который их отмечает, бывает трех видов: либо чисто драматическая, подобно диалогу трагедии или комедии; либо чисто повествовательная, где предполагается, что прежняя беседа была записана и передана какому-либо отсутствующему другу; либо смешанного рода, подобно повествованию в драматических поэмах, где какому-либо присутствующему лицу пересказывается история о делах минувших.

Разделив таким образом диалоги Платона в отношении той внутренней формы или композиции, которая создает их гений, и вновь, со ссылкой на ту внешнюю форму, которая отмечает их, подобно цветам и другим растениям, определенным характером, мы должны далее произвести их деление в отношении их предмета и их замысла; начиная с их замысла, или цели, ибо ради этого и выбираются все предметы. Цель всех сочинений Платона есть то, что является целью всей истинной философии или мудрости — совершенство и счастье человека. Человек, следовательно, есть общий предмет; и первым делом философии должно быть исследование того, что есть это существо, называемое человеком, которое должно стать счастливым; и какова его природа, в совершенстве которой заключается его счастье. Поскольку, однако, в предшествующей части этого Введения мы попытались дать очертания учения Платона о человеке, нет необходимости в этом месте говорить что-либо еще на этот предмет.

Диалоги Платона, следовательно, в отношении их предметов могут быть разделены на умозрительные, практические и такие, которые имеют смешанную природу. Предметы последних являются либо общими, охватывающими оба других, либо дифференциальными, различающими их. Общий предмет бывает либо фундаментальным, либо конечным: те, что фундаментального рода, — это философия, человеческая природа, душа человека; те, что конечного рода, — это любовь, красота, благо. Дифференциальные касаются знания, как оно соотносится с практикой; в них рассматриваются два вопроса: один из которых — можно ли научить добродетели; другой — зависит ли ошибка в воле от ошибки в суждении. Предметы умозрительных диалогов относятся либо к словам, либо к вещам. К первому роду относятся этимология, софистика, риторика, поэзия; ко второму роду относятся наука, истинное бытие, принципы ума, внешняя природа. Практические предметы относятся либо к частному поведению и управлению ума всем человеком; либо к его долгу по отношению к другим в его различных отношениях; либо к управлению гражданским государством и общественному поведению целого народа. Под этими тремя заголовками располагаются по порядку частные практические предметы: добродетель вообще, святость, умеренность, мужество, справедливость, дружба, патриотизм, благочестие; правящий ум в гражданском управлении, устройство и порядок государства, закон вообще и, наконец, те правила управления и общественного поведения, что суть гражданские законы.

Таким образом, ради того, чтобы дать читателю научное, то есть всестороннее и в то же время отчетливое представление о сочинениях Платона, мы попытались показать ему их точные и естественные различия; желает ли он рассматривать их в отношении их внутренней формы или сущности, их внешней формы или вида, их материи или их цели: то есть, в тех более привычных терминах, которые мы использовали в этом Синопсисе, — их гения, их характера, их предмета и их замысла.

И здесь необходимо заметить, что, поскольку характеристикой высшего блага является всеобщая благотворность, хотя некоторые вещи получают от него пользу в большей, а другие в меньшей степени вследствие их большей или меньшей способности принять его, точно так же диалоги Платона настолько широко запечатлены характерами суверенного блага, что они рассчитаны приносить пользу в определенной степени даже тем, кто не способен проникнуть в их глубину. Они могут укротить дикого софиста, подобно Фрасимаху в «Государстве»; смирить высокомерие даже тех, кто невежествен в своем невежестве; сделать тех, кто никогда не достигнет теоретической добродетели, сведущими в политической; и, короче говоря, подобно божественным озарениям, везде, где есть хоть какая-то доля способности в их получателях, они очищают, озаряют и возвышают.

После этого общего обзора диалогов Платона давайте далее рассмотрим их преамбулы, отступления, которыми они изобилуют, и характер стиля, в котором они написаны. Что касается первого из них, преамбул, то, какими бы излишними они ни казались на первый взгляд, при более внимательном рассмотрении они окажутся необходимыми для замысла диалогов, которые они сопровождают. Так, вводная часть «Тимея» раскрывает, в образах, согласно пифагорейскому обычаю, теорию мира; а первая часть «Парменида», или обсуждение идей, на самом деле является лишь преамбулой ко второй части, или умозрению о Едином, к которому, однако, она существенно подготавливает. Отсюда, как говорит Плутарх, когда он рассуждает о диалоге Платона об Атлантическом острове: «Эти преамбулы — великолепные врата и величественные дворы, которыми он намеренно украшает свои великие здания, чтобы ничто не отсутствовало в их красоте и чтобы все было одинаково блестящим». Он поступает, как хорошо замечает Дасье, подобно великому государю, который, воздвигая роскошный дворец, украшает (на языке Пиндара) вестибюль золотыми колоннами. Ибо подобает, чтобы то, что видится первым, было блестящим и величественным и чтобы оно, так сказать, ясно возвещало все то величие, которое впоследствии предстает взору.

Что касается частых отступлений в его диалогах, то они также, при точном исследовании, окажутся не менее служащими ведущему замыслу диалогов, в которые они введены, в то же время доставляя приятное расслабление уму от труда сурового исследования. Отсюда Платон, с помощью самого счастливого и чарующего искусства, ухитряется вести читателя к храму Истины через восхитительные рощи и долины Граций. Короче говоря, этот окольный путь, при внимательном рассмотрении, окажется кратчайшей дорогой, по которой он мог провести читателя к желаемой цели: ибо при достижении этого необходимо учитывать не ту дорогу, которая является наиболее прямой по природе вещей или абстрактно рассматриваемой, но ту, которая является наиболее прямой в прогрессиях человеческого разумения.

Что касается стиля Платона, хотя он в действительности составляет самую незначительную часть достоинства его сочинений, ибо стиль во всех философских трудах есть последнее, на что следует обращать внимание, тем не менее даже в этом Платон может оспаривать пальму первенства с самыми прославленными мастерами словесности. Отсюда мы находим, что его стиль был предметом восхищения лучших писателей древности. Согласно Аммиану, сам Юпитер не говорил бы иначе, если бы он изъяснялся на аттическом языке. Аристотель считал его стиль средним между поэзией и прозой. Цицерон не менее хвалит его за превосходство слога, чем за глубину его концепций; а Лонгин называет его, в отношении языка, соперником Гомера. Отсюда он рассматривается этим принцем критиков как черпающий в себя обильные потоки из гомеровского источника и сравнивается им, в своем соперничестве с Гомером, с новым противником, который вступает в состязание с тем, кто уже является объектом всеобщего восхищения.

Несмотря на эту похвалу, однако, Платон был обвинен, как сообщает нам Лонгин, в том, что его часто уносит, словно неким вакхическим неистовством слов, к неумеренным и неприятным метафорам и аллегорическому величию слога. Лонгин оправдывает это, говоря, что все, что естественно превосходит в величии, обладает очень малым количеством чистоты. Ибо то, говорит он, что во всех отношениях точно, находится под угрозой мелочности. Он добавляет: «И не может ли быть также необходимым, чтобы те, кто обладает низким и умеренным гением, поскольку они никогда не сталкиваются с опасностью и не стремятся к вершине совершенства, по большей части были без ошибок и оставались в безопасности; но чтобы великие вещи становились небезопасными из-за своего величия?» Действительно, мне кажется, что всякий раз, когда эта избыточность, это вакхическое неистовство встречается в слоге Платона, это происходит из-за величия вдохновляющего влияния божества, которым он тогда преисполнен. Ибо то, что он иногда писал по божественному вдохновению, очевидно из его собственного признания в «Федре», большая часть которого похожа не столько на упорядоченное рассуждение, сколько на дифирамбическую поэму. Такой стиль, следовательно, будучи порождением божественной мании, которая, как справедливо отмечает Платон, лучше всей человеческой рассудительности, спонтанно приспосабливается к своей производящей причине, подражает сверхъестественной силе, насколько это может быть осуществлено словами, и, таким образом, неизбежно становится величественным, неистовым и избыточным; ибо таковы характеристики его источника. Все судьи композиции, однако, как древние, так и современные, согласны в том, что его стиль в целом изящен и чист; и что он возвышен, не будучи порывистым и стремительным. Он действительно не менее гармоничен, чем возвышен, не менее точен[27], чем величествен. Он сочетает силу величайших ораторов с изяществом первого из поэтов; и, короче говоря, является рекой, к которой те справедливо прославленные строки Денхема могут быть наиболее уместно применены:

Глубока, но ясна; кротка, но не тускла; Сильна без ярости, полна без разлива.

————————- [27] Читатель увидит из примечаний к диалогам Платона, и в особенности из примечаний к «Пармениду» и «Тимею», что стиль этого философа обладает точностью, которую невозможно найти ни у одного современного писателя; точностью столь удивительного свойства, что слова в точности соразмерны смыслу. Отсюда читатель, который счастливо проник в его глубину, с изумлением обнаруживает, что ни одно слово не могло быть добавлено, не будучи излишним, ни одно слово не могло быть отнято, не повредив смысла. То же наблюдение может быть применено и к стилю Аристотеля. ————————-

Рассмотрев таким образом философию Платона, дав общий обзор его сочинений и сделав некоторые наблюдения о его стиле, теперь остается только сказать о следующем расположении его диалогов и переводе его трудов, а затем, с помощью нескольких уместных наблюдений, завершить это Введение.

Поскольку никакого точного и научного расположения этих диалогов не было передано нам от древних, я был вынужден принять расположение собственного сочинения, которое, как я полагаю, не является ненаучным, как бы оно ни уступало тому, которое, несомненно, было сделано, хотя, к несчастью, утрачено, позднейшими толкователями Платона. В своем расположении, следовательно, я подражал порядку вселенной, в котором, как я уже заметил, целые предшествуют частям, а универсалии — партикуляриям. Отсюда я поместил первыми те диалоги, которые ранжируются как целые или имеют отношение системы, а затем те, в которых эти системы разветвляются на партикулярии. Так, после «Первого Алкивиада», который можно назвать и который, по-видимому, в целом считался древними введением ко всей философии Платона, я поместил «Государство» и «Законы», которые можно сказать, систематически охватывают мораль и политику Платона. После них я расположил «Тимея», который содержит всю его физиологию, и вместе с ним «Крития» из-за его связи с «Тимеем». Следующим по порядку идет «Парменид», который содержит систему его теологии. До сих пор это расположение соответствует естественному прогрессу человеческого ума в приобретении возвышеннейшего знания; последующее расположение главным образом касается порядка вещей. После «Парменида», следовательно, следуют «Софист», «Федр», «Гиппий Больший» и «Пир», которые могут рассматриваться как несколько меньших целых, подчиненных и охваченных «Парменидом», который, подобно самой вселенной, есть целое целых. Ибо в «Софисте» исследуется само бытие, в «Пире» — сама любовь, а в «Федре» — сама красота; все это суть умопостигаемые формы и, следовательно, содержатся в «Пармениде», в котором развернут весь объем умопостигаемого. «Гиппий Больший» классифицируется с «Федром», потому что в последнем обсуждается весь ряд прекрасного, а в первом — то, что существует в душе. После них следует «Теэтет», в котором исследуется наука, рассматриваемая как существующая в душе; сама наука, согласно ее первому существованию, была ранее прославлена Сократом в одной части «Федра». «Политик» и «Минос», которые следуют далее, могут рассматриваться как ответвления от «Законов»; и, короче говоря, все последующие диалоги либо рассматривают более подробно догматы, которые систематически охвачены в уже перечисленных, либо естественно вытекают из них как из своего первоначального источника. Поскольку, однако, не представилось возможным расположить эти диалоги, которые ранжируются как части, в том же точном порядке, что и те, которые мы рассматривали как целые, было сочтено лучшим классифицировать их либо согласно их согласию в одном частном обстоятельстве, как «Федон», «Апология» и «Критон», которые все относятся к смерти Сократа, и как «Менон» и «Протагор», которые относятся к вопросу о том, можно ли научить добродетели; либо согласно их согласию в характере, как «Гиппий Меньший» и «Евтидем», которые являются анатрептическими, и «Теаг», «Лахет» и «Лисид», которые являются майевтическими диалогами. «Кратил» ранжируется на последнем месте не столько потому, что предметом его является этимология, сколько потому, что большая часть его глубоко теологична; ибо благодаря этому расположению, после того как мы вознеслись ко всем божественным порядкам и их неизреченному принципу в «Пармениде» и оттуда спустились в регулярном ряду к человеческой душе в последующих диалогах, читатель снова приводится обратно к божеству в этом диалоге и, таким образом, подражает порядку, который соблюдают все существа, — порядку непрестанного возвращения к принципам, откуда они вылетели.

После диалогов[28] следуют Послания Платона, которые во всех отношениях достойны этого принца всех истинных философов. Они написаны не только с большим изяществом и временами с величием слога, но и со всем подобающим достоинством ума, сознающего свои превосходные дарования, и со всем авторитетом мастера в философии. Они также изобилуют многими замечательными политическими наблюдениями и содержат некоторые из его самых сокровенных догматов, которые, хотя и изложены энигматически, тем не менее манера, в которой они изложены, проясняет в то же время, что она проясняется тем, что сказано об этих догматах в его более теологических диалогах.

————————- [28] Поскольку я претендую на то, чтобы дать читателю перевод только подлинных сочинений Платона, я не перевел «Аксиоха», «Демодока», «Сизифа» и т. д., так как это явно подложные диалоги. ————————-

Что касается следующего перевода, необходимо заметить, во-первых, что число законных диалогов Платона равно пятидесяти пяти; ибо хотя «Государство» составляет лишь один трактат, а «Законы» — другой, тем не менее первый состоит из десяти, а вторые — из двенадцати книг, и каждая из этих книг есть диалог. Отсюда, поскольку существует тридцать три диалога, помимо «Законов» и «Государства», пятьдесят пять, как мы сказали, будет суммой целого. Из этих пятидесяти пяти следующие девять были переведены г-ном Сиденхэмом; а именно: Первый и Второй Алкивиады, Гиппий Больший и Меньший, Пир (за исключением речи Алкивиада), Филеб, Менон, Ион и Соперники.[29] Я уже отмечал, и с глубоким сожалением, что этот превосходный, хотя и несчастный ученый умер прежде, чем он достиг того мастерства в философии Платона, которого можно было разумно ожидать от столь прекрасного начала. Я лично знал его только на закате жизни, когда его умственные способности были не только значительно ослаблены возрастом, но и сильно подорваны бедствиями. Его жизнь была очень бурной; его обстоятельства, в течение многих лет, предшествовавших его смерти, были бедственными; его покровители отнюдь не были щедрыми; а его настоящие друзья не были ни многочисленны, ни состоятельны. Он начал изучение Платона, как он сам сообщил мне, когда он значительно перешагнул меридиан жизни, и с самыми прискорбными предубеждениями против его лучших учеников, которые я пытался устранить во время моего знакомства с ним, и частично преуспел в этой попытке; но немощь и смерть предотвратили ее завершение. При таких обстоятельствах нельзя было ожидать, что он постигнет глубину концепций Платона и достигнет вершины философских достижений. Я видел, однако, что его таланты и его природная предрасположенность были таковы, что могли бы поставить его в ряд лучших толкователей Платона, если бы он не поддался давлению бедствий, если бы он не питал столь пагубных предубеждений и если бы он не пренебрегал философией в ранний период жизни. Если бы это случилось, мои труды были бы значительно облегчены или, возможно, стали бы совершенно ненужными, и его имя было бы передано потомству с неувядаемой славой. Поскольку это, к несчастью, не случилось, я был вынужден усердно изучать и сравнивать с оригиналом все те части диалогов, которые он перевел, которые являются более глубоко философскими или которые содержат что-либо из теологии Платона. В них, как и следовало ожидать, я нашел его весьма несовершенным; я обнаружил, что он иногда ошибался в смысле из-за незнания более возвышенных положений Платона, а в другое время искажал его, чтобы поддержать некоторые свои собственные мнения. Его перевод, однако, других частей, которые не столь сокровенны, превосходен. В них он не только верно представляет читателю материю, но также и подлинную манеру Платона. Примечания, которые сопровождают перевод этих частей, также обычно демонстрируют справедливую критику и обширную ученость, изящный вкус и гений, естественно философский. Из этих примечаний я сохранил столько, сколько было совместимо с пределами и замыслом следующей работы.

————————- [29] В примечаниях к вышеупомянутым девяти диалогам те, что написаны г-ном Сиденхэмом, подписаны S., а те, что мною, — T. ————————-

О переводе «Государства» д-ром Спенсом необходимо заметить, что значительная его часть выполнена очень верно; но что в более сокровенных частях он неточен; и что он повсюду изобилует шотландизмами, которые оскорбляют английский слух, и вульгаризмами, которые не менее позорны для переводчика, чем отвратительны для читателя. Достаточно поэтому сказать об этой версии, что я принял ее везде, где счел, что ее можно с уместностью принять, и дал свой собственный перевод там, где это было иначе.

О десяти диалогах, переведенных Дасье, я не могу сказать ничего с точностью, потому что не имею никакого знания французского языка; но если можно составить какое-либо суждение об этой работе по переводу ее на английский язык, я осмелюсь сказать, что она отнюдь не буквальна и что он очень часто ошибается в смысле оригинала. Из этого перевода, следовательно, я мог извлечь лишь небольшую помощь; некоторую, однако, я извлек, и эту малую часть я охотно признаю. При переводе остальных работ Платона, а это, как читатель может легко увидеть, составляет их подавляющую часть, я не имел никакой помощи от какого-либо перевода, кроме перевода Фичино, общая превосходность которого хорошо известна каждому изучающему Платона, происходящая не только из того, что он обладал знанием платонизма, превосходящим знание любого из последовавших за ним переводчиков, но также из того, что он сделал этот перевод с очень ценной рукописи в Медицейской библиотеке, которая теперь более не может быть найдена. Я, однако, воспользовался учеными трудами редакторов различных диалогов Платона; такими как издание «Соперников», «Евтифрона», «Апологии», «Критона» и «Федона» Форстером; Первого и Второго Алкивиадов и «Гиппарха» Этволлом; «Менона», Первого Алкивиада, «Федона» и «Федра», напечатанных в Вене в 1784 году; «Кратила» и «Теэтета» Фишером; «Государства» Мэсси; и «Евтидема» и «Горгия» д-ром Рутом, президентом колледжа Магдалины в Оксфорде. Этот последний редактор обогатил свое издание этих двух диалогов очень ценными и обильными филологическими и критическими примечаниями, в которых он проявил не меньше учености, чем суждения, не меньше остроты, чем вкуса. Он действительно кажется мне одним из лучших и самых скромных филологов; и следует надеяться, что ему будут подражать в том, что он сделал, последующие редакторы текста Платона.

Если бы мой перевод был сделан с оглядкой на суждение многих, было бы необходимо извиняться за его буквальную точность. Если бы я стремился удовлетворить ложный вкус в отношении композиции, я бы, несомненно, меньше внимания уделял точному смыслу оригинала, опустил бы почти все связующие частицы, разделил бы длинные периоды на множество коротких и разветвил бы сильную и глубокую реку языка Платона на плавно скользящие, мелкие и слабые ручьи; но поскольку настоящая работа была составлена в надежде, конечно, принести пользу всем, но с оглядкой на критику исключительно людей с возвышенными душами, я старался не потерять ни слова из оригинала; и все же в то же время попытался придать переводу столько изящества, сколько такая словесная точность может, как предполагается, допустить. Я также старался сохранить манеру, так же как и материю моего автора, будучи полностью убежден, что никакой перевод не заслуживает аплодисментов, в котором и то, и другое не сохранено насколько возможно.

Моей главной целью в этом трудном предприятии было раскрыть все сокровенные и возвышенные догматы Платона, как они встречаются рассеянными в его трудах. Детально распутать искусство, которое он применяет в композиции всех своих диалогов, и воздать должное его смыслу в каждой детали должно быть задачей кого-то, у кого больше досуга и кто способен представить труды Платона публике по более обширному плану. При достижении этой великой цели я представил читателю в своих примечаниях почти содержание на английском языке всех следующих рукописных греческих комментариев и схолий к Платону; а именно: комментариев Прокла к «Пармениду» и «Первому Алкивиаду»; и его схолий к «Кратилу»; схолий Олимпиодора к «Федону», «Горгию» и «Филебу»; и Гермия к «Федру». К ним добавлены очень обильные извлечения из рукописи Дамаския[30] «Peri Archon» и из опубликованных работ Прокла о «Тимее», «Государстве» и «Теологии Платона». Из четырех первых из этих рукописей, три из которых являются томами в фолио, у меня есть полные копии, сделанные моей собственной рукой; а из обильных извлечений из других, те, что из Олимпиодора о «Горгии», были взяты мною из копии, хранящейся в Британском музее; те, что из того же философа о «Филебе», и те, что из Гермия о «Федре», и Дамаския «Peri Archon» — из копий в Бодлианской библиотеке.

————————- [30] Патриций был одним из очень немногих в новое время, кто осознавал великое достоинство этих сочинений, что очевидно из извлечения из предисловия к его переводу «Теологических элементов» Прокла. (Ferrar. 4to. 1583.) Патриций, до этого, перечисляет сочинения Прокла, и они включены в его пожелание, чтобы все рукописные греческие комментарии к Платону были сделаны достоянием гласности. ————————-

И здесь благодарность требует, чтобы я публично признал весьма любезный и щедрый образ, в котором я был принят Оксфордским университетом, а также главным библиотекарем и помощниками библиотекарей Бодлианской библиотеки во время, когда я делал вышеупомянутые извлечения. В первую очередь я должен признать весьма вежливое внимание, которое было оказано мне д-ром Джексоном[31], деканом Крайст-черча. Во вторую очередь, свобода посещения Бодлианской библиотеки и условия, которые были там предоставлены мне библиотекарями этого превосходного собрания, требуют от меня немалой дани похвалы. И, прежде всего, весьма щедрый образ, в котором я был принят членами Нью-колледжа, у которых я проживал в течение трех недель и от которых я испытал даже греческое гостеприимство, будет, я верю, столь же трудной задачей для времени изгладить из моей памяти, сколь трудно было бы мне выразить это, как оно того заслуживает.

————————- [31] Я был очень рад обнаружить, что этот весьма почтенный прелат является большим поклонником Аристотеля и что извлечения из комментариев Симпликия и Аммония к «Категориям» этого философа читаются по его распоряжению в колледже, главой которого он является. ————————-

Что касается ошибок, которые я мог совершить в этом переводе (ибо я не настолько тщеславен, чтобы предполагать, что он без ошибок), я мог бы привести в качестве оправдания то, что вся работа была выполнена посреди суровых испытаний от телесной немощи и бедственных обстоятельств; и что весьма значительная ее часть была завершена посреди других бед не обычного масштаба и других трудов, враждебных такому предприятию. Но каковы бы ни были мои ошибки, я не буду прибегать к бедствиям за оправданием. Пусть моим оправданием будет то, что ошибки, которые я мог совершить в меньших деталях, возникли из моего рвения ухватить и обнародовать те великие истины в философии и теологии Платона, которые, хотя они были скрыты веками в забвении, имеют существование, современное вселенной, и будут снова восстановлены и процветать в течение очень длительных периодов, через все бесконечные революции времени.

В следующем месте необходимо сказать о квалификациях, требуемых от законного изучающего философию Платона, перед чем я просто замечу абсурдность предположения, что одного знания греческого языка, сколь бы великим ни было это знание, само по себе достаточно для понимания возвышенных доктрин Платона; ибо человек мог бы точно так же думать, что он может понять Архимеда без знания элементов геометрии, просто потому, что он может читать его в оригинале. Те, кто питает такое праздное мнение, сделали бы хорошо, если бы поразмыслили над глубоким наблюдением Гераклита: «Многознание уму не научает» ([Greek: Polymathic noon ou didaskei]).

Под законным изучающим платоновской философии я, следовательно, подразумеваю того, кто как по природе, так и по образованию должным образом квалифицирован для такого трудного предприятия; то есть того, кто обладает естественно хорошим нравом; проницателен и остер, и воспламенен пылким желанием приобретения мудрости и истины; кто с детства был хорошо обучен математическим дисциплинам; кто, помимо этого, провел целые дни и часто большую часть ночи в глубоком размышлении; и, подобно тому, кто триумфально плывет по бушующему морю или искусно пронзает армию врагов, успешно столкнулся с враждебным множеством сомнений; — короче говоря, кто никогда не считал мудрость вещью ничтожной оценки и легкого доступа, но тем, что не может быть получено без самого благородного и сурового терпения, и внутренняя ценность чего превосходит все телесное благо, гораздо больше, чем океан — мимолетный пузырь, который плавает на его поверхности. Для тех, кто лишен этих требований, кто делает изучение слов своим единственным занятием, а стремление к мудрости — в лучшем случае второстепенным делом, кто ожидает стать мудрым посредством отрывочного применения в течение часа или двух в день, после усталости от дел, после смешения с низким множеством человечества, смеясь с веселыми, принимая вид серьезности с серьезными, молчаливо соглашаясь с мнением каждого человека, как бы абсурдно оно ни было, и закрывая глаза на глупость, как бы постыдна и низка она ни была, — для таких, как эти, — а, увы! мир полон таких, — возвышеннейшие истины должны казаться не чем иным, как жаргоном и грезами, снами болезненного воображения или извержениями фанатической веры.

Но все это отнюдь не удивительно, если мы учтем, что двоякое невежество есть болезнь многих. Ибо они не только невежественны в отношении возвышеннейшего знания, но они даже невежественны в своем невежестве. Отсюда они никогда не подозревают свою нехватку понимания, но немедленно отвергают доктрину, которая кажется на первый взгляд абсурдной, потому что она слишком блестяща для их нетопыриных глаз, чтобы ее созерцать. Или если они даже дают свое согласие на ее истинность, само их согласие является результатом той же самой ужаснейшей болезни души. Ибо они будут воображать, говорит Платон, что они понимают высшие истины, когда на самом деле имеет место как раз обратное. Я искренне поэтому умоляю людей такого описания не вмешиваться ни в какие глубокие спекуляции платоновской философии, ибо опаснее побуждать их к такому занятию, чем советовать им следовать своим низким занятиям с неутомимым усердием и трудиться ради богатства с возрастающей живостью и энергией; так как они этим средством дадут свободный простор низким привычкам своей души и скорее понесут то наказание, которое у таких, как эти, должно всегда предшествовать умственному озарению и быть неизбежным следствием вины. Хорошо сказано, действительно, Лисидом, пифагорейцем, что внушать либеральные спекуляции и рассуждения тем, чья мораль мутна и запутана, так же абсурдно, как вливать чистую и прозрачную воду в глубокий колодец, полный тины и глины; ибо тот, кто делает это, только взбаламутит грязь и заставит чистую воду стать оскверненной. Леса таких, как тот же автор прекрасно замечает (то есть иррациональная или телесная жизнь), в которых питаются эти ужасные страсти, должны быть сначала очищены огнем и мечом и всякого рода инструментом (то есть через подготовительные дисциплины и политические добродетели), и разум должен быть освобожден от своего рабства аффектам, прежде чем что-либо полезное может быть посажено в этих диких притонах.

Пусть такие тогда не дерзают исследовать регионы платоновской философии. Земля слишком чиста, чтобы допустить низких и подлых. Дорога, которая ведет к ней, слишком запутанна, чтобы быть обнаруженной неискусными и глупыми, и путешествие слишком долгое и утомительное, чтобы быть совершенным изнеженными и робкими, рабом страсти и дураком мнения, любителем чувственного и презирателем истины. Опасности и трудности в этом предприятии таковы, что могут быть выдержаны никем, кроме самых выносливых и искусных искателей приключений; и тот, кто начинает путешествие без силы Геркулеса или мудрости и терпения Улисса, должен быть уничтожен дикими зверями леса или погибнуть в штормах океана; должен претерпеть превращение в зверя через магическую силу Цирцеи или быть изгнанным на всю жизнь удерживающим очарованием Калипсо; и, короче говоря, должен сойти в Аид и блуждать в его тьме, не выходя оттуда к ярким регионам утра, или быть погубленным смертоносной мелодией песни Сирен. Для самого искусного путешественника, который преследует правильную дорогу с пылом, который никакие труды не могут ослабить, с бдительностью, которую никакая усталость не может застать врасплох в небрежности, и с добродетелью, которую никакие искушения не могут соблазнить, она выставляет на многие годы вид Итаки Улисса или летящей Италии Энея; ибо мы не успеваем уловить проблеск приятной земли, которая должна быть концом нашего путешествия, как она внезапно похищается из нашего вида, и мы все еще находим себя на расстоянии от любимого берега, подверженные ярости штормового моря сомнений.

Оставьте тогда, о пресмыкающиеся души, бесплодный замысел! Преследуйте с жадностью проторенную дорогу, которая ведет к популярным почестям и низкому доходу, но откажитесь от всех мыслей о путешествии, к которому вы совершенно не готовы. Разве вы не видите, какая длина моря отделяет вас от королевского берега? Море,

Огромное, ужасное, обширное, где едва ли безопасно плывет самый хорошо построенный корабль, даже если Юпитер вдохнет штормы.

И не можем ли мы очень справедливо спросить вас, подобно допросу Калипсо,

Какие корабли у вас, какие моряки, чтобы перевезти, какие весла, чтобы прорезать долгий утомительный путь?

Я замечу далее только то, что жизнь Платона, написанная Олимпиодором, была предпослана этому переводу в предпочтение той, что написана Диогеном Лаэртским, потому что первая является продуктом самого выдающегося платоника, а вторая — простого историка, который без разбора давал публике любые анекдоты, которые он находил у других авторов. Если читатель объединит этот краткий очерк жизни Платона с тем, что этот философ говорит о себе в своем 7-м Послании, он будет обладать самыми важными подробностями о нем, которые могут быть получены в настоящее время.

ОБЪЯСНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ ПЛАТОНОВСКИХ ТЕРМИНОВ

Поскольку может быть сочтено необходимым некоторое оправдание за введение определенных необычных слов греческого происхождения, я замечу только, что, поскольку все искусства и науки имеют определенные соответствующие термины, свойственные им самим, философия, которая есть искусство искусств и наука наук, как будучи госпожой обоих, безусловно, имеет приоритетное и гораздо более превосходное право на эту привилегию. Я не ввел, однако, я полагаю, ни одного из этих терминов без того, чтобы в то же время достаточно не объяснить их; но, чтобы обратное не имело места, следующее объяснение всех таких терминов, которые я смог вспомнить, а также обычных слов, используемых платониками в особом смысле, прилагается для информации читателя.

Анагогическое, [Greek: anagogikos]. Ведущее ввысь.

Демиург, [Greek: demiourgos]. Юпитер, творец вселенной.

Дианоэтическое. Это слово происходит от [Greek: dianoia], или той силы души, которая рассуждает научно, выводя принципы своего рассуждения из интеллекта. Платон настолько необычайно точен в своем слоге, что это слово очень редко используется им в каком-либо ином, кроме его первичного смысла.

Божественное, [Greek: to Theion], есть бытие, существующее в соединении с Единым. Ибо все вещи, кроме Единого, а именно сущность, жизнь и интеллект, рассматриваются Платоном как подвешенные к богам и вторичные по отношению к ним. Ибо боги не существуют в них, но до них, которые они также производят и соединяют, но не характеризуются ими. Во многих местах, однако, Платон называет участников богов именами богов. Ибо не только Афинский Гость в «Законах», но также Сократ в «Федре» называет божественную душу богом. «Ибо», говорит он, «все кони и возничие богов хороши» и т. д. И впоследствии, еще более ясно, он добавляет: «И такова жизнь богов». И не только это, но он также называет те природы богами, которые всегда соединены с богами и которые в соединении с ними дают завершение одному ряду. Он также часто называет демонов богами, хотя по сущности они вторичны по отношению к богам и существуют вокруг них. Ибо в «Федре», «Тимее» и других диалогах он распространяет наименование богов так далеко, как до демонов. И что еще более парадоксально, чем все это, он не отказывается называть некоторых людей богами; как, например, Элейский Гость в «Софисте». Из всего этого, следовательно, мы должны сделать вывод, что в отношении слова «бог» одна вещь, которая так именуется, есть просто божество; другая — таково согласно соединению; третья — согласно причастию; четвертая — согласно контакту; и пятая — согласно подобию. Таким образом, каждая сверхсущностная природа есть первично бог; но каждая интеллектуальная природа есть таковая согласно соединению. И вновь, каждая божественная душа есть бог согласно причастию; но божественные демоны суть боги согласно контакту с богами; и души людей получают это наименование через подобие. Каждая из них, однако, кроме первой, есть, как мы сказали, скорее божественное, чем бог; ибо Афинский Гость в «Законах» называет сам интеллект божественным. Но то, что божественно, вторично по отношению к первому божеству, точно так же, как соединенное — по отношению к Единому; то, что интеллектуально, — по отношению к интеллекту; и то, что одушевлено, — по отношению к душе. Действительно, вещи более единообразные и простые всегда предшествуют, и ряд существ заканчивается в самом Едином.

Доксастическое. Это слово происходит от doxa, мнение, и означает то, что постигается мнением, или ту силу, которая есть крайность рациональной души. Эта сила знает универсальное в партикуляриях, как то, что каждый человек есть рациональное животное; но она не знает dioti, или почему вещь есть, но только oti, или что она есть.

Вечное, [Greek: To aionion], то, что имеет никогда не заканчивающееся существование, без какой-либо связи со временем; или, как Плотин глубоко определяет это, бесконечная жизнь, одновременно тотальная и полная.

То, что порождено, [Greek: to geneton]. То, что не имеет всей своей сущности или энергии, существующей одновременно без временной дисперсии.

Порождение, [Greek: genesis]. Сущность составная и многообразная, и соединенная со временем. Это есть собственное значение слова; но оно используется символически Платоном, а также теологами, более древними, чем Платон, ради указания. Ибо, как Прокл прекрасно замечает (в рукописном комментарии к «Пармениду»), «Басни называют неизреченное, развертывающееся в свет через причины, порождением». «Отсюда», добавляет он в орфических писаниях, «первая причина именуется временем; ибо где есть порождение, согласно его собственному значению, там также есть время».

Гость, [Greek: Xenos]. Это слово, в своем более широком значении в греческом, обозначает чужестранца, но собственно подразумевает того, кто принимает другого или сам принимается на угощении. В следующих диалогах, следовательно, везде, где один из говорящих введен как Xenos, я перевел это слово «гость», как будучи более соответствующим гению диалогов Платона, которые могут быть справедливо названы богатыми умственными банкетами, и, следовательно, говорящие в них могут рассматриваться как многие гости. Отсюда в «Тимее» лица этого диалога прямо называются гостями.

Гипарксис, [Greek: uparxis]. Первый принцип или основание, так сказать, сущности вещи. Отсюда также, это есть вершина сущности.

Идиома, [Greek: Idioma]. Характерная особенность вещи.

Бессмертное, [Greek: To athanaton]. Согласно Платону, существует много порядков бессмертия, пронизывающих сверху до последних вещей; и конечное эхо, так сказать, бессмертия видно в вечности мирских целых, которые, согласно доктрине Элейского Гостя в «Политике», они причащают от Отца вселенной. Ибо и бытие, и жизнь каждого тела зависят от другой причины; поскольку тело само по себе не приспособлено по природе соединять, или украшать, или сохранять себя. Но бессмертие частичных душ, таких как наши, более очевидно и более совершенно, чем это бессмертие вечных тел во вселенной; как очевидно из многих доказательств, которые даны о нем в «Федоне» и в 10-й книге «Государства». Ибо бессмертие частичных душ имеет более принципиальное существование, как обладающее в себе причиной вечного постоянства. Но до обоих этих есть бессмертие демонов; ибо они ни не склоняются к смертности, ни не наполнены природой вещей, которые порождаются и разлагаются. Более почтенным, однако, чем эти, и существенно превосходящим их, является бессмертие божественных душ, которые первично самодвижны и содержат источники и принципы жизни, которая приписывается вокруг тел и через которую тела причащают обновленного бессмертия. И до всех этих есть бессмертие богов: ибо Диотима в «Пире» не приписывает бессмертие такого рода демонам. Отсюда такое бессмертие, как это, есть отдельное и изъятое из целых. Ибо вместе с бессмертием богов существует вечность, которая есть источник всего бессмертия и жизни, как той жизни, которая вечна, так и той, которая рассеивается в небытие. Короче говоря, следовательно, божественное бессмертное есть то, что является порождающим и соединяющим вечную жизнь. Ибо оно не бессмертно как причащающее жизни, но как поставляющее божественную жизнь и обожествляющее саму жизнь.

Непричастное, [Greek: To amethekton]. То, что не является со-существующим с низшей природой. Таким образом, непричастный интеллект есть интеллект, который не является со-существующим с душой.

Интеллектуальная проекция, [Greek: noera epibole]. Поскольку восприятие интеллекта есть непосредственное, будучи броском вперед, так сказать, прямо к своим собственным объектам, эта прямая интуиция выражается термином «проекция».

Умопостигаемое, [Greek: To noeton]. Это слово у Платона и платоновских писателей имеет различное значение: ибо, во-первых, все, что изъято из чувственного и имеет свою сущность отдельно от него, называется умопостигаемым, и в этом смысле душа есть умопостигаемое. Во-вторых, интеллект, который до души, есть умопостигаемое. В-третьих, то, что древнее интеллекта, что наполняет интеллект и является существенно совершенствующим его, называется умопостигаемым; и это есть умопостигаемое, которое Тимей у Платона помещает в порядок парадигмы, до демиургического интеллекта и интеллектуальной энергии. Но за пределами этих есть божественное умопостигаемое, которое определяется согласно божественному соединению и гипарксису. Ибо это есть умопостигаемое как объект желания для интеллекта, как дающее совершенство и содержащее его, и как завершение бытия. Высшее умопостигаемое, следовательно, есть то, что есть гипарксис богов; второе — то, что есть истинное бытие и первая сущность; третье — интеллект и вся интеллектуальная жизнь; и четвертое — порядок, принадлежащий душе.

Logismos, рассуждение. Когда применяется к божественности, как Платоном в «Тимее», означает распределительную причину вещей.

Ради чего; со ссылкой на что; через что; согласно чему, из чего; или в чем; а именно [Greek: di o, uph' ou, di ou, kath' o, ex ou]. Первым из этих терминов Платон привык именовать конечную причину; вторым — парадигматическую; третьим — демиургическую; четвертым — инструментальную; пятым — форму; и шестым — материю.

Оректическое. Это слово происходит от [Greek: orexis], аппетит.

Парадигма, [Greek: paradeigma]. Образец, или то, со ссылкой на что вещь сделана.

Вечное, [Greek: to aidion]. То, что существует вечно, но через связь со временем.

Политик, [Greek: politikos]. Это слово, как г-н Сиденхэм справедливо замечает в своих примечаниях к «Соперникам», имеет очень широкое и обширное значение, как используется Платоном и другими древними писателями о политике: ибо оно включает всех тех государственных деятелей или политиков в аристократиях и демократиях, которые были либо пожизненно, либо на определенное время наделены всей или частью царской власти и принадлежащей к ней силой. См. «Политик».

Благоразумие, [Greek: Phronesis]. Это слово часто означает у Платона и платоновских писателей привычку различать, что есть благо во всех моральных действиях, и часто означает интеллект или интеллектуальное восприятие. Следующее замечательное объяснение этого слова дано Ямвлихом: «Благоразумие, имея предшествующее существование, получает свое порождение от чистого и совершенного интеллекта. Отсюда оно смотрит на сам интеллект, совершенствуется им и имеет это как меру и прекраснейшую парадигму всех своих энергий. Если также мы имеем какое-либо общение с богами, оно особенно осуществляется этой добродетелью; и через это мы в высшей степени уподобляемся им. Знание также таких вещей, которые суть добрые, полезные и прекрасные, и противоположностей им, получается этой добродетелью; и суждение и исправление дел, подобающих к исполнению, этим направляются. И, короче говоря, это есть некий правящий лидер людей и всего устройства их природы; и, относя города и дома, и частную жизнь каждого к божественной парадигме, оно формирует их согласно наилучшему подобию; изглаживая одни вещи и очищая другие. Так что благоразумие делает своих обладателей подобными божественности». Jamblic. apud. Stob. p. 141.

Психическое, [Greek: psychikos]. Относящееся к душе.

Наука. Это слово иногда определяется Платоном как то, что приписывает причины вещам; иногда как то, предметы чего имеют совершенно стабильную сущность; и вместе с этим он соединяет приписывание причины из рассуждения. Иногда опять он определяет его как то, принципы чего не суть гипотезы; и, согласно этому определению, он утверждает, что существует одна наука, которая восходит вплоть до принципа вещей. Ибо эта наука рассматривает то, что поистине есть принцип, как негипотетическое, имеет своим предметом истинное бытие и производит свои рассуждения из причины. Согласно второму определению, он называет дианоэтическое знание наукой; но согласно первому только, он приписывает физиологии наименование науки.

Телестическое искусство. Искусство, относящееся к мистическим церемониям.

Теургическое. Это слово происходит от [Greek: Theourgia], или той религиозной операции, которая обожествляет того, кем она исполняется, насколько это возможно для человека.

Истина, [Greek: aletheia]. Платон, следуя древним теологам, рассматривает истину многообразно. Отсюда, согласно его доктрине, высшая истина характеризуется единством и есть свет, исходящий от Блага, который придает чистоту, как он говорит в «Филебе», и соединение, как он говорит в «Государстве», умопостигаемому. Истина, которая следует за этой по достоинству, есть та, которая исходит из умопостигаемого и освещает интеллектуальные порядки, и которую сущность, нефигурная, неокрашенная и без контакта, впервые получает, где также расположена равнина истины, как написано в «Федре». Третий вид истины есть тот, который соприроден душам и который через интеллект входит в контакт с истинным бытием. Ибо психический свет есть третий от умопостигаемого; интеллектуальный черпает свою полноту из умопостигаемого света, а психический — из интеллектуального. И последний вид истины есть тот, который полон ошибок и неточности через чувство и нестабильность своего объекта. Ибо материальная природа вечно течет и не приспособлена по природе пребывать даже мгновение.

Следующее прекрасное описание третьего вида истины, или той, которая существует в душах, дано Ямвлихом: «Истина, как подразумевает имя, совершает обращение вокруг богов и их бестелесной энергии; но доксастическая имитация, которая, как говорит Платон, есть фабрикатор образов, блуждает вокруг того, что лишено божественности и темно. И первая действительно получает свое совершенство в умопостигаемых и божественных формах и реальных существах, которые имеют вечное тождество существования; но последняя смотрит на то, что бесформенно и не-бытие, и что имеет различное существование; и вокруг этого ее видящая сила притуплена. Первая созерцает то, что есть, но последняя принимает такую форму, как кажется многим. Отсюда первая ассоциируется с интеллектом и увеличивает интеллектуальную природу, которую мы содержим; но последняя, от взгляда на то, что всегда кажется, охотится за глупостью и обманывает». Jamblic. apud Stob. p. 136.

Уникальное, [Greek: to niaion]. То, что характеризуется единством.