«Мертв ли Шекспир?»

Что сказал бы капитан любого парусного судна нашего времени на это? Он бы сказал: «Человек, который это написал, не учил свое ремесло по книге, он был там!» Но был бы этот же капитан компетентен судить о морском деле Шекспира — учитывая изменения в судах и морском жаргоне, которые неизбежно произошли, не записанные, не запомненные и потерянные для истории за последние триста лет? Мое убеждение состоит в том, что матросский разговор Шекспира был бы для него китайской грамотой. Например — из «Бури»:

Мастер. Боцман!

Боцман. Здесь, мастер; как дела?

Мастер. Хорошо, поговори с матросами: принимайтесь за дело, живо, или мы сядем на мель; шевелитесь, шевелитесь!

(Входят матросы.)

Боцман. Эй, ребята! Веселее, веселее, ребята! Живо, живо! Убрать марсель. Слушай свисток мастера... Вниз с брам-стеньгой! Живо! Ниже, ниже! Привести ее к ветру на гроте... Держать ее на курсе, на курсе! Поставить два паруса. Снова в море; уводи ее.

Этого достаточно на данный момент; давайте теперь немного пошевелимся, для разнообразия.

Если бы человек написал книгу и в ней заставил одного из своих персонажей сказать: «Сюда, дьявол, вываливай клинья в стоячую гранку, а наборную доску в ящик для брака; собери наборщиков вокруг фрискета и пусть они бросают жребий на полосы, и поживее», я бы распознал ошибку или две в формулировках и знал бы, что писатель был печатником только теоретически, а не практически.

Я был кварцевым шахтером в серебряных регионах — довольно тяжелая жизнь; я знаю весь жаргон этого бизнеса: я знаю все о заявках на открытие и подчиненных заявках; я знаю все о жилах, пластах, выходах, падениях, шпорах, углах, шахтах, штольнях, уклонах, уровнях, туннелях, вентиляционных шахтах, «лошадях», глиняных оболочках, гранитных оболочках; кварцевых мельницах и их батареях; арастрах, и как заряжать их ртутью и сульфатом меди; и как их очищать, и как восстанавливать полученную амальгаму в ретортах, и как отливать слитки в чушки; и, наконец, я знаю, как просеивать хвосты, а также как искать что-то менее суровое, чтобы делать, и находить это. Я знаю профессиональный жаргон кварцевой добычи и переработки; и поэтому, когда Брет Гарт вводит эту индустрию в рассказ, в первый раз, когда один из его шахтеров открывает рот, я узнаю по его формулировкам, что Гарт получил формулировки, слушая — как Шекспир — я имею в виду стратфордского — а не через опыт. Никто не может говорить на кварцевом диалекте правильно, не выучив его с киркой, лопатой, дрелью и фитилем.

Я был поверхностным шахтером — золото — и я знаю все его тайны и диалект, который к ним относится; и всякий раз, когда Гарт вводит эту индустрию в рассказ, я знаю по формулировкам его персонажей, что ни он, ни они никогда не служили этому ремеслу.

Я был «карманным» шахтером — своего рода золотодобыча, не встречающаяся нигде, кроме одного маленького места в мире, насколько я знаю. Я знаю, как с помощью рога и воды найти след кармана и проследить его шаг за шагом и этап за этапом вверх по горе к его источнику, и найти компактное маленькое гнездо желтого металла, покоящееся в своем тайном доме под землей. Я знаю язык этого ремесла, этого капризного ремесла, этого увлекательного ремесла по поиску зарытых сокровищ, и могу поймать любого писателя, который пытается использовать его, не выучив его в поте лица своего и трудом своих рук.

Я знаю несколько других ремесел и профессиональный жаргон, который идет с ними; и всякий раз, когда человек пытается говорить на языке, свойственном любому из них, не выучив его у источника, я могу поймать его всегда, прежде чем он далеко уйдет на своем пути.

И поэтому, как я уже заметил, если бы мне потребовалось руководить спором Бэкон-Шекспир, я бы сузил дело до одного вопроса — единственного, насколько предыдущие споры информировали меня, относительно которого свидетельствовали выдающиеся эксперты неоспоримой компетентности: Был ли автор Сочинений Шекспира юристом? — юристом, глубоко начитанным и с безграничным опытом? Я бы отложил в сторону догадки, предположения, «возможно», «могло быть», «могло бы быть», «должно быть», «мы оправданы в предположении» и остальные из этих смутных призраков, теней и неопределенностей, и стоял бы или пал, выиграл или проиграл, по вердикту, вынесенному присяжными по этому единственному вопросу. Если бы вердикт был «Да», я бы почувствовал себя вполне убежденным, что стратфордский Шекспир, актер, менеджер и торговец, который умер таким безвестным, таким забытым, таким лишенным даже деревенского значения, что шестьдесят лет спустя ни один согражданин и друг его последних дней не вспомнил, чтобы рассказать что-либо о нем, не писал Сочинений.

Глава XIII книги «Пересмотренная проблема Шекспира» носит заголовок «Шекспир как юрист» и содержит около пятидесяти страниц экспертных свидетельств с комментариями к ним, и я скопирую первые девять, так как их самих по себе, как мне кажется, достаточно, чтобы решить вопрос, который я счел мастер-ключом к головоломке Шекспир-Бэкон.

ГЛАВА VIII — Шекспир как юрист

Пьесы и стихи Шекспира предоставляют достаточно доказательств того, что их автор не только обладал очень обширными и точными знаниями права, но и был хорошо знаком с манерами и обычаями членов Судебных иннов и с юридической жизнью в целом.

«В то время как романисты и драматурги постоянно делают ошибки относительно законов о браке, завещаниях и наследстве, к праву Шекспира, как бы щедро он его ни излагал, не может быть ни возражения, ни апелляции, ни жалобы на ошибку». Таково было свидетельство, данное одним из самых выдающихся юристов девятнадцатого века, который был возведен в высокую должность лорда-главного судьи в 1850 году, а впоследствии стал лордом-канцлером. Его вес, несомненно, будет больше оценен юристами, чем мирянами, ибо только юристы знают, как невозможно для тех, кто не прошел ученичество в праве, избежать демонстрации своего невежества, если они решаются использовать юридические термины и обсуждать юридические доктрины. «Нет ничего более опасного», — писал лорд Кэмпбелл, — «чем для того, кто не из ремесла, вмешиваться в наше масонство». Мирянин обязательно выдаст себя, используя какое-то выражение, которое юрист никогда бы не использовал. Г-н Сидни Ли сам предоставляет нам пример этого. Он пишет (стр. 164): «15 февраля 1609 года Шекспир... получил решение от присяжных против Адденброка об уплате 6 фунтов и 1 фунта 5 шиллингов 0 пенсов расходов». Теперь юрист никогда бы не сказал о получении «решения от присяжных», ибо функция присяжных — не выносить решение (которое является прерогативой суда), а вынести вердикт по фактам. Ошибка, действительно, простительная, но это как раз одна из тех мелочей, которые сразу позволяют юристу узнать, является ли писатель мирянином или «одним из ремесла».

Но когда мирянин решается глубоко погрузиться в юридические предметы, он естественно склонен выставить напоказ свою некомпетентность. «Пусть непрофессионал, как бы он ни был проницателен», — пишет лорд Кэмпбелл снова, — «осмелится говорить о праве или черпать иллюстрации из юридической науки при обсуждении других предметов, и он быстро впадет в смехотворный абсурд».

И что говорит тот же высокий авторитет о Шекспире? Он обладал «глубоким техническим знанием права» и легким знакомством с «некоторыми из самых абстрактных процедур в английской юриспруденции». И снова: «Всякий раз, когда он предается этой склонности, он неизменно излагает хорошее право». О «Генрихе IV», часть 2, он говорит: «Если предположить, что лорд Элдон написал пьесу, я не вижу, как его можно было бы обвинить в том, что он забыл какое-либо из своих прав во время ее написания». Чарльз и Мэри Кауден Кларк говорят о «поразительной близости, которую он демонстрирует с юридическими терминами, его частом использовании их в иллюстрации и его любопытно техническом знании их формы и силы». Мэлоун, сам юрист, писал: «Его знание юридических терминов — это не просто то, что могло быть приобретено случайным наблюдением даже его всеобъемлющего ума; оно имеет вид технического мастерства». Другой юрист и известный шекспировед, Ричард Грант Уайт, говорит: «Ни один драматург того времени, даже Бомонт, который был младшим сыном судьи Общих исков и который после обучения в Судебных иннах оставил право ради драмы, не использовал юридические фразы с такой готовностью и точностью, как Шекспир. И значимость этого факта усиливается другим: что именно к языку права он проявляет эту склонность. Фразы, свойственные другим занятиям, служат ему в редких случаях для описания, сравнения или иллюстрации, обычно когда что-то в сцене подсказывает их, но юридические фразы текут из-под его пера как часть его словаря и часть его мысли. Возьмем слово «purchase» (приобретение), например, которое в обычном использовании означает приобретать, давая ценность, но в праве применяется ко всем законным способам получения собственности, кроме как по наследству или по нисходящей линии, и в этом специфическом смысле слово встречается пять раз в тридцати четырех пьесах Шекспира и только в одном единственном случае в пятидесяти четырех пьесах Бомонта и Флетчера. Было высказано предположение, что именно во время посещения судов в Лондоне он набрался своего юридического словаря. Но это предположение не только не объясняет особую свободу и точность Шекспира в использовании этой фразеологии, оно даже не ставит его на путь изучения тех терминов, использование которых им наиболее примечательно, которые не являются такими, которые он услышал бы на обычных разбирательствах в судах первой инстанции, а такими, которые относятся к владению или передаче недвижимой собственности, «fine and recovery», «statutes merchant», «purchase», «indenture», «tenure», «double voucher», «fee simple», «fee farm», «remainder», «reversion», «forfeiture» и т. д. Этот жаргон конвейера не мог быть подхвачен, слоняясь вокруг судов права в Лондоне двести пятьдесят лет назад, когда иски о праве собственности на недвижимую собственность были сравнительно редки. И кроме того, Шекспир использует свое право так же свободно в своих первых пьесах, написанных в его первые лондонские годы, как и в тех, что были созданы в более поздний период. Так же точно, тоже; ибо правильность и уместность, с которыми эти термины введены, вызвали восхищение Главного судьи и Лорда-канцлера».

Сенатор Дэвис писал: «Мы, кажется, имеем нечто большее, чем безрассудство дилетанта в использовании терминов незнакомого искусства. Никаких юридических солецизмов не будет найдено. Самые абстрактные элементы общего права поставлены на дисциплинированную службу. Снова и снова, где такое знание не имеет примеров у писателей, не обученных праву, Шекспир кажется в совершенном владении им. В праве недвижимой собственности, его правилах владения и наследования, его майоратах, его штрафах и взысканиях, их поручителях и двойных поручителях, в процедуре Судов, методе подачи исков и арестов, природе действий, правилах судопроизводства, праве побегов и неуважения к суду, в принципах доказательств, как технических, так и философских, в различии между светскими и духовными трибуналами, в праве опалы и конфискации, в требованиях действительного брака, в презумпции законности, в изучении права прерогативы, в неотчуждаемом характере Короны, это мастерство проявляется с удивительным авторитетом».

Ко всем этим свидетельствам (а их гораздо больше, чем я процитировал) теперь можно добавить свидетельство великого юриста нашего времени, а именно: сэра Джеймса Плейстеда Уайлда, королевского адвоката, созданного бароном Казначейства в 1860 году, повышенного до должности судьи-ординария и судьи Судов по делам о наследстве и разводах в 1863 году, и более известного миру как лорд Пензанс, в достоинство которого он был возведен в 1869 году. Лорд Пензанс, как знают все юристы, и как засвидетельствовал покойный г-н Индервик, королевский адвокат, был одним из первых юридических авторитетов своего дня, знаменитым своим «замечательным пониманием юридических принципов» и «одаренным от природы замечательной способностью к выстраиванию фактов и к ясному выражению своих взглядов».

Лорд Пензанс говорит о «совершенном знакомстве Шекспира не только с принципами, аксиомами и максимами, но и с техническими деталями английского права, знании настолько совершенном и интимном, что он никогда не был неточен и никогда не ошибался... Способ, которым это знание использовалось во всех случаях для выражения его смысла и иллюстрации его мыслей, был совершенно беспрецедентным. Он, кажется, испытывал особое удовольствие в своем полном и готовом мастерстве в нем во всех его отраслях. Как проявлено в пьесах, это юридическое знание и обучение имело, следовательно, особый характер, который ставит его на совершенно иную основу, чем остальное многообразное знание, которое демонстрируется на странице за страницей пьес. На каждом повороте и пункте, на котором автор требовал метафоры, сравнения или иллюстрации, его ум всегда обращался прежде всего к праву. Он, кажется, почти мыслил юридическими фразами, самые обычные юридические выражения всегда были на конце его пера в описании или иллюстрации. То, что он должен был рассуждать на языке юриста, когда у него был в руках судебный предмет, такой как вексель Шейлока, было ожидаемо, но знание права в «Шекспире» проявлялось в гораздо более ином ключе: оно выпячивалось во всех случаях, уместных или неуместных, и смешивалось с потоками мысли, широко расходящимися с судебными предметами». Снова: «Чтобы приобрести совершенное знакомство с юридическими принципами и точное и готовое использование технических терминов и фраз не только офиса конвейера, но и палат пледера и Судов в Вестминстере, потребовалось бы не что иное, как занятость в какой-либо карьере, включающей постоянный контакт с юридическими вопросами и общую юридическую работу. Но непрерывная занятость включает элемент времени, а время было как раз тем, чем менеджер двух театров не располагал. В какой части карьеры Шекспира (т.е. Шакспера) было бы возможно указать, что можно было найти время для вмешательства юридической занятости в палатах или офисах практикующих юристов?»

Стратфордианцы, как известно, разыскивая какое-либо возможное объяснение необычайного знания права Шекспиром, сделали предположение, что Шекспир мог, мыслимо, быть клерком в офисе адвоката до того, как приехал в Лондон. Г-н Кольер написал лорду Кэмпбеллу, чтобы спросить его мнение о вероятности того, что это правда. Его ответ был следующим: «Вы требуете от нас верить безоговорочно в факт, о котором, если бы он был правдой, могли бы быть представлены положительные и неопровержимые доказательства его собственным почерком, чтобы установить его. Не будучи фактически зачисленным как адвокат, ни записи местного суда в Стратфорде, ни высших Судов в Вестминстере не представили бы его имя как участвующего в каком-либо иске как адвокат, но можно было бы разумно ожидать, что были бы акты или завещания, засвидетельствованные им, все еще существующие, и после очень тщательного поиска таковых обнаружить не удалось».

На это лорд Пензанс комментирует: «Нельзя сомневаться, что лорд Кэмпбелл был прав в этом. Ни один молодой человек не мог работать в офисе адвоката, не будучи призванным постоянно выступать в качестве свидетеля и многими другими способами оставлять следы своей работы и имени». Нет ни одного факта или инцидента во всем, что известно о Шекспире, даже по слухам или традиции, который поддерживает это понятие о клерчестве. И после многих аргументов и догадок, которые были допущены по этому предмету, мы можем, я думаю, безопасно отложить понятие в сторону, ибо не кто иной, как г-н Грант Уайт, говорит окончательно, что идея о том, что он был клерком у адвоката, была «разнесена в пух и прах».

Совершенно характерно для г-на Чёртона Коллинза, что он, тем не менее, принимает этот разоблаченный миф. «То, что Шекспир в ранней жизни был занят как клерк в офисе адвоката, может быть правильным. В Стратфорде по королевской хартии существовал Суд записи, заседавший каждые две недели, с шестью адвокатами, помимо городского клерка, принадлежавшими к нему, и это, конечно, не натяжка вероятности предположить, что молодой Шекспир мог иметь занятость в одном из них. Существует, это правда, никакой традиции на этот счет, но такие традиции, какие мы имеем о занятии Шекспира между временем ухода из школы и уходом в Лондон, настолько свободны и беспочвенны, что никакого доверия нельзя возложить на них. Это, по меньшей мере, более вероятно, что он был в офисе адвоката, чем то, что он был мясником, убивающим телят «в высоком стиле» и произносящим речи над ними».

Это очаровательный образец стратфордианского аргумента. Существует, как мы видели, очень старая традиция, что Шекспир был учеником мясника. Джон Даудолл, который совершил тур по Уорикширу в 1693 году, свидетельствует об этом как исходящем от старого клерка, который показывал ему церковь, и это без колебаний принимается как правда г-ном Холлиуэлл-Филлипсом. (Том I, стр. 11, и см. Том II, стр. 71, 72.) Г-н Сидни Ли не видит ничего невероятного в этом, и это поддерживается Обри, который должен был написать свой отчет некоторое время до 1680 года, когда его рукопись была завершена. О гипотезе клерка адвоката, с другой стороны, нет ни малейшего следа традиции. Она была развита из плодотворных воображений смущенных стратфордианцев, ищущих какое-то объяснение поразительного знакомства стратфордского рустика с правом и юридическими терминами и юридической жизнью. Но г-н Чёртон Коллинз не имеет ни малейшего колебания в том, чтобы отбросить традицию, которая имеет гарантию древности, и установить на ее месте это нелепое изобретение, для которого не только нет ни клочка положительного доказательства, но которое, как лорд Кэмпбелл и лорд Пензанс указывают, действительно выведено из суда отрицательным доказательством, поскольку «ни один молодой человек не мог работать в офисе адвоката, не будучи призванным постоянно выступать в качестве свидетеля и многими другими способами оставлять следы своей работы и имени». И как г-н Эдвардс далее указывает, со дня, когда книга лорда Кэмпбелла была опубликована (между сорока и пятьюдесятью годами назад), «каждый старый акт или завещание, не говоря уже о других юридических бумагах, датированных в течение периода юности Уильяма Шекспира, был изучен более чем в полудюжине графств, и ни одна подпись молодого человека не была найдена».

Более того, если бы Шекспир служил клерком в офисе адвоката, ясно, что он должен был так служить в течение значительного периода, чтобы приобрести (если действительно это правдоподобно, что он мог так приобрести) свое замечательное знание права. Можем ли мы тогда на мгновение поверить, что, если бы это было так, традиция была бы абсолютно молчалива по этому вопросу? Что старый клерк Даудолла, старше восьмидесяти лет, никогда не слышал об этом (хотя он был достаточно уверен насчет ученика мясника), и что все другие древние свидетели были бы в подобном невежестве!

Но таковы методы стратфордианского спора. Традиция должна быть отвергнута, когда она найдена неудобной, но процитирована как неопровержимая истина, когда она подходит к делу. Шекспир из Стратфорда был автором Пьес и Стихов, но автор Пьес и Стихов не мог быть учеником мясника. Прочь, следовательно, с традицией. Но автор Пьес и Стихов должен был иметь очень большое и очень точное знание права. Следовательно, Шекспир из Стратфорда должен был быть клерком адвоката! Метод — простота сама по себе. По подобному рассуждению Шекспир был сделан сельским школьным учителем, солдатом, врачом, печатником и еще многими другими вещами, согласно склонности и требованиям комментатора. Было бы нисколько не удивительно обнаружить, что он изучал латынь как школьный учитель и право в офисе адвоката в одно и то же время.

Однако мы должны отдать должное г-ну Коллинзу, сказав, что он полностью признал, что действительно довольно очевидно, что Шекспир должен был иметь основательную юридическую подготовку. «Может, конечно, быть настояно», — пишет он, — «что знание Шекспиром медицины, и особенно той ее отрасли, которая относилась к болезненной психологии, столь же замечательно, и что никто никогда не утверждал, что он был врачом. (Здесь г-н Коллинз неправ; это утверждение также было выдвинуто.) Может быть настояно, что его знакомство с техническими деталями других ремесел и призваний, особенно морских и военных дел, было также необычайным, и все же никто не подозревал его в том, что он моряк или солдат. (Снова неправ. Почему даже г-да Гарнетт и Госс «подозревают», что он был солдатом!) Это может быть уступлено, но уступка едва ли предоставляет аналогию. К этим и всем другим предметам он возвращается изредка и в сезон, но с воспоминаниями о праве его память, как это обильно ясно, была просто насыщена. В сезон и вне сезона, теперь в явном, теперь в скрытом применении, он втискивает его на службу выражения и иллюстрации. По крайней мере треть его бесчисленных метафор получена из него. Было бы действительно трудно найти хоть один акт в любой из его драм, нет, в некоторых из них, хоть одну сцену, дикция и образы которой не были бы окрашены им. Многое из его права могло быть приобретено из трех книг, легко доступных ему, а именно: «Прецеденты» Тоттелла (1572), «Статуты» Пултона (1578) и «Логика юриста» Фронса (1588), работы, с которыми он, конечно, кажется, был знаком; но многое из этого могло прийти только от того, кто имел интимное знакомство с юридическими разбирательствами. Мы вполне согласны с г-ном Каслом, что юридическое знание Шекспира — это не то, что могло быть подхвачено в офисе адвоката, но могло быть изучено только фактическим посещением Судов, палат Пледера и на выездных сессиях, или тесным общением с членами Судейской коллегии и Адвокатуры».

Это превосходно. Но каково объяснение г-на Коллинза? «Возможно, самое простое решение проблемы — принять гипотезу, что в ранней жизни он был в офисе адвоката (!), что он там приобрел любовь к праву, которая никогда не покидала его, что как молодой человек в Лондоне он продолжал изучать или баловаться им для своего развлечения, прогуливаться в часы досуга в Суды и посещать общество юристов. Ни на каком другом предположении невозможно объяснить влечение, которое право очевидно имело для него, и его минутную и неизменную точность в предмете, где ни один мирянин, который предавался такой обильной и показной демонстрации юридических технических деталей, никогда еще не преуспел в том, чтобы удержать себя от спотыкания».

Хромое заключение. «Никакого другого предположения» действительно! Да, есть другое, и очень очевидное предположение, а именно, что Шекспир сам был юристом, хорошо сведущим в своем ремесле, сведущим во всех путях судов и живущим в тесной близости с судьями и членами Судебных иннов.

Один, конечно, благодарен, что г-н Коллинз оценил факт, что Шекспир должен был иметь основательную юридическую подготовку, но мне можно простить, если я не придаю совсем такого большого значения его заявлениям по этой ветви предмета, как заявлениям Мэлоуна, лорда Кэмпбелла, судьи Холмса, г-на Касла, королевского адвоката, лорда Пензанса, г-на Гранта Уайта и других юристов, которые выразили свое мнение по вопросу юридических приобретений Шекспира.

Здесь может, возможно, стоить того процитировать снова из книги лорда Пензанса относительно предположения, что Шекспир каким-то образом или другим умудрился «приобрести совершенное знакомство с юридическими принципами и точное и готовое использование технических терминов и фраз, не только офиса конвейера, но и палат пледера и судов в Вестминстере». Это, как лорд Пензанс указывает, «потребовало бы не что иное, как занятость в какой-либо карьере, включающей постоянный контакт с юридическими вопросами и общую юридическую работу». Но «в какой части карьеры Шекспира было бы возможно указать, что можно было найти время для вмешательства юридической занятости в палатах или офисах практикующих юристов? ... Вне сомнения, что в ранний период он был призван оставить свое посещение школы и помогать своему отцу, и был вскоре после, в возрасте шестнадцати лет, связан ученичеством к ремеслу. Пока под обязательством этого контракта он не мог преследовать никакую другую занятость. Затем он покидает Стратфорд и приходит в Лондон. Он должен обеспечить себя средствами к существованию, и это он сделал в какой-то способности в театре. Никто не сомневается в этом. Держание лошадей отвергается многими, и, возможно, справедливо, как маловероятное и, конечно, недоказанное; но какова бы ни была природа его занятости в театре, едва ли есть место для веры, что она могла быть иной, чем непрерывной, ибо его прогресс там был столь быстрым. Вскоре он был принят в компанию как актер и вскоре о нем говорили как о «Иоганне Фактотуме». Его быстрое накопление богатства говорит тома о постоянстве и активности его услуг. Не удается увидеть, когда мог быть перерыв в потоке его жизни в этот период ее, дающий место или возможность для юридической или действительно какой-либо другой занятости. «В 1589 году», — говорит Найт, — «мы имеем неоспоримое доказательство, что он имел не только случайную занятость, был не только оплачиваемым слугой, как многие игроки были, но был акционером в компании игроков Королевы с другими акционерами ниже его в списке». Это (1589) было бы в течение двух лет после его прибытия в Лондон, которое помещается Уайтом и Холлиуэлл-Филлипсом около 1587 года. Трудность в предположении, что, начиная с состояния невежества в 1587 году, когда он, как предполагается, пришел в Лондон, он был побужден вступить на курс самого обширного изучения и умственной культуры, почти непреодолима. Все же это было физически возможно, при условии всегда, что он мог иметь доступ к нужным книгам. Но эта юридическая подготовка кажется мне стоящей на другой основе. Она не только необъяснима и невероятна, но она фактически опровергается известными фактами его карьеры». Лорд Пензанс затем ссылается на факт, что «к 1592 году (согласно лучшему авторитету, г-ну Гранту Уайту) несколько пьес были написаны. «Комедия ошибок» в 1589, «Бесплодные усилия любви» в 1589, «Два веронца» в 1589 или 1590, и так далее», и затем спрашивает: «с этим каталогом драматической работы на руках ... было ли возможно, что он мог принять ведущую роль в управлении и ведении двух театров, и если г-ну Филлипсу можно доверять, принять свою долю в выступлениях провинциальных туров его компании — и в то же время посвятить себя изучению права во всех его отраслях столь эффективно, чтобы сделать себя полным мастером его принципов и практики, и насытить свой ум всеми его самыми техническими терминами?»

Я процитировал этот отрывок из книги лорда Пензанса, потому что она лежала передо мной, и я уже приводил из нее цитаты по поводу юридических познаний Шекспира; но другие авторы еще лучше изложили непреодолимые трудности, какими они мне представляются, которые возникают при попытке допустить, что Шекспир мог найти время в какой-то неизвестный период своей ранней жизни, среди множества других занятий, для изучения классики, литературы и права, не говоря уже о языках и некоторых других предметах. Лорд Пензанс далее спрашивает своих читателей: «Встречали ли вы когда-нибудь или слышали о случае, когда молодой человек в этой стране предавался изучению права и занимался юридической практикой, что является единственным способом ознакомиться с тонкостями судопроизводства, не имея при этом намерения практиковать в этой профессии? Я не верю, что было бы легко, или вообще возможно, привести пример, когда право серьезно изучалось во всех его отраслях, кроме как в качестве квалификации для практики в юридической профессии».

* * * * *

Это свидетельство настолько весомо, настолько прямолинейно, настолько авторитетно; и оно не обесценено, не разбавлено догадками, предположениями, «может быть», «могло бы быть», «могло случиться» и «должно было быть», а также всей той тонной гипса, из которой биографы вылепили колоссального бронтозавра, носящего имя стратфордского актера, что оно вполне убеждает меня в том, что человек, написавший произведения Шекспира, знал все о праве и юристах. А также в том, что этот человек не мог быть стратфордским Шекспиром — и не был им.

Кто же тогда написал эти произведения?

Хотелось бы мне знать.

ГЛАВА IX

Написал ли Фрэнсис Бэкон произведения Шекспира?

Никто не знает.

Мы не можем сказать, что «знаем» что-то, когда это что-то не доказано. «Знать» — слишком сильное слово, чтобы использовать его, когда доказательства не являются окончательными и абсолютно убедительными. Мы можем делать выводы, если хотим, подобно тем рабам... Нет, я не буду писать это слово, оно не доброе, оно не вежливое. Сторонники суеверия о стратфордском Шекспире называют нас самыми грубыми именами, какие только могут придумать, и делают это постоянно; что ж, если им нравится опускаться до такого уровня, пусть делают это, но я не стану унижать себя, следуя их примеру. Я не могу называть их грубыми именами; максимум, что я могу сделать, — это обозначить их терминами, отражающими мое неодобрение; и это без злобы, без яда.

Вернемся к сказанному. Я хотел сказать, что эти головорезы построили все свое суеверие на выводах, а не на известных и установленных фактах. Это слабый, никудышный метод, и я рад, что могу сказать: наша сторона никогда не прибегает к нему, пока есть что-то другое, к чему можно прибегнуть.

Но когда приходится, то приходится; и мы сейчас подошли к такому моменту.

Поскольку стратфордский Шекспир не мог написать эти произведения, мы делаем вывод, что кто-то их написал. Кто же тогда? Это требует еще некоторых умозаключений.

Обычно, когда анонимное стихотворение проносится по континенту, подобно приливной волне, чей рев, грохот и гром состоят из восхищения, восторга и аплодисментов, дюжина безвестных людей встает и заявляет о своем авторстве. Почему дюжина, а не один или два? Одна из причин заключается в том, что есть дюжина тех, кто по уровню компетенции способен написать такое стихотворение. Помните «Прекрасный снег»? Помните «Убаюкай меня, мама, убаюкай»? Помните «Назад, повернись назад, о Время, в своем полете! Сделай меня снова ребенком хотя бы на эту ночь»? Я очень хорошо их помню. На авторство претендовало большинство взрослых людей, живших в то время, и у каждого претендента был по крайней мере один правдоподобный аргумент в его пользу: а именно, он мог быть автором; он был компетентен.

Претендовала ли дюжина на эти произведения? Нет. И на то была веская причина. Мир знает, что в то время на планете был только один человек, который был компетентен — не дюжина и не двое. Давным-давно жители далекой страны время от времени находили цепочку чудовищных следов, тянущихся через равнину — следы, которые были в трех милях друг от друга, каждый след длиной в треть мили и глубиной в фурлонг, с лесами и деревнями, превращенными в кашу внутри него. Были ли сомнения в том, кто оставил этот могучий след? Была ли дюжина претендентов? Были ли двое? Нет — люди знали, кто здесь прошел: был только один Геркулес.

Был только один Шекспир. Не могло быть двух; конечно, не могло быть двух в одно и то же время. Требуются века, чтобы породить Шекспира, и еще века, чтобы найти ему равного. Этому не было равных до его времени; ни во время его жизни; и не появилось с тех пор. Перспектива найти ему равного в наше время не выглядит радужной.

Бэконианцы утверждают, что стратфордский Шекспир не был квалифицирован для написания этих произведений, а Фрэнсис Бэкон — был. Они утверждают, что Бэкон обладал колоссальным оснащением — как природным, так и приобретенным — для этого чуда; и что ни один другой англичанин его времени не обладал подобным; или, во всяком случае, чем-то близким к этому.

Маколей в своем эссе много говорит о блеске и безграничном масштабе этого оснащения. Также он составил краткий обзор истории Бэкона: вещь, которую невозможно сделать для стратфордского Шекспира, ибо у него нет никакой истории, которую можно было бы обобщить. История Бэкона открыта для мира, от его детства до смерти в преклонном возрасте — история, состоящая из известных фактов, представленных в мельчайших и многочисленных деталях; фактов, а не догадок, предположений и «могло бы быть».

Отсюда следует, что он родился в семье государственных деятелей, его отцом был лорд-канцлер, а мать была «выдающейся личностью, как лингвист и теолог: она переписывалась на греческом языке с епископом Джуэллом и перевела его «Апологию» с латыни настолько точно, что ни он, ни архиепископ Паркер не смогли предложить ни одного исправления». Именно атмосфера, в которой мы воспитываемся, определяет, к чему будут стремиться наши наклонности и чаяния. Атмосфера, созданная родителями для сына в данном случае, была атмосферой, пропитанной знаниями; размышлениями и обдумыванием глубоких тем; и светской культурой. Это имело свой естественный эффект. Шекспир из Стратфорда воспитывался в доме, где не было нужды в книгах, поскольку его родители были необразованными. Возможно, это оказало влияние на сына, но мы не знаем, потому что у нас нет никакой информативной истории о нем. В те времена книг было мало, и ими владели только состоятельные и высокообразованные люди, поскольку они были почти ограничены мертвыми языками. «Все ценные книги, существовавшие тогда на всех народных диалектах Европы, едва ли заполнили бы одну полку» — представьте себе это! Немногие существовавшие книги были в основном на латыни. «Человек, который не знал ее, был отрезан от всякого знакомства — не только с Цицероном и Вергилием, но и с самыми интересными мемуарами, государственными бумагами и памфлетами своего времени» — литература, необходимая стратфордскому юноше ради его фиктивной репутации, поскольку автор его произведений начал бы использовать ее оптом и самым мастерским образом еще до того, как юноша едва вышел из подросткового возраста и вошел в двадцатые годы.

В пятнадцать лет Бэкона отправили в университет, и он провел там три года. Оттуда он отправился в Париж в свите английского посла, где в течение еще трех лет ежедневно общался с мудрыми, культурными, великими людьми и аристократией моды. В общей сложности шесть лет, проведенных у источников знаний; знаний как о книгах, так и о людях. Три года, проведенные в университете, совпали со вторыми и последними тремя годами, которые маленький стратфордский мальчик якобы, предположительно, возможно и по выводам — из которых нечего выводить — провел в стратфордской школе. Вторые три года из шести бэконовских «предположительно» были проведены стратфордским мальчиком в качестве ученика мясника. То есть головорезы предполагают это — без каких-либо доказательств. Это их метод, когда им нужен исторический факт. Факт и предположение для них, в деловых целях, одно и то же. Они знают разницу, но они также знают, как ее игнорировать. Они также знают, что, хотя при построении истории факт лучше предположения, предположению не требуется много времени, чтобы расцвести в факт, когда они им манипулируют. Они знают по старому опыту, что когда они берут в руки головастика-предположение, он не собирается оставаться головастиком в их историческом резервуаре; нет, они знают, как превратить его в гигантскую четырехногую лягушку-факт, заставить ее сесть на задние лапы, раздуть щеки, выглядеть важной, наглой и пришедшей всерьез и надолго; и заявить о своей подлинной, чистейшей аутентичности громоподобным ревом, который убедит всех, потому что он такой громкий. Головорез знает, что громкость убеждает шестьдесят человек там, где рассуждение убеждает только одного. Я бы не стал головорезом, даже если бы... но неважно, это не имеет отношения к аргументу, да и к тому же это не благородно по духу. Если я лучше головореза, то разве это моя заслуга? Нет, это Его заслуга. Тогда Ему и хвала. Это правильный дух.

Они «предполагают», что юноша разорвал свою «предполагаемую» связь со стратфордской школой, чтобы стать учеником мясника. Они также «предполагают», что мясником был его отец. Они не знают. Нет никакой письменной записи об этом, ни каких-либо других фактических доказательств. Если бы это хоть как-то помогло их делу, они бы отдали его в ученики к тридцати мясникам, к пятидесяти мясникам, к целому легиону мясников — и все это с помощью их запатентованного метода «предположения». Если это поможет их делу, они сделают это еще; и если это поможет еще больше, они «предполагают», что все эти мясники были его отцом. А через неделю они это скажут. Ну, это прямо как быть прошедшим временем составного возвратного наречного инъекционного неправильного винительного падежа Имени Собирательного; которое является отцом выражения, которое грамматики называют Глаголом. Это как целая родословная с одним-единственным потомком.

Вернемся к сказанному. Затем молодой Бэкон занялся изучением права и овладел этой сложной наукой. С того дня и до конца своей жизни он ежедневно находился в тесном контакте с юристами и судьями; не как случайный наблюдатель в перерывах между тем, как держал лошадей перед театром, а как практикующий юрист — великий и успешный, прославленный, Ланселот адвокатуры, самое грозное копье в высоком братстве юридического Круглого стола; с тех пор он жил в атмосфере права все свои годы и чистым мастерством проложил себе путь вверх по его трудным склонам к самой вершине, посту лорда-канцлера, не оставив после себя ни одного собрата по ремеслу, способного оспорить его божественное право на это величественное место.

Когда мы читаем похвалы, расточаемые лордом Пензансом и другими прославленными экспертами юридическому состоянию и юридическим способностям, блеску, глубине и изяществу, так щедро проявленным в пьесах, и пытаемся примерить их к стратфордскому режиссеру без истории, они звучат дико, странно, невероятно, нелепо; но когда мы вкладываем их в уста Бэкона, они не звучат странно, они кажутся на своем естественном и законном месте, они кажутся там как дома. Пожалуйста, вернитесь назад и прочитайте их снова. Приписанные Шекспиру из Стратфорда, они бессмысленны, это пьяные экстравагантности — неумеренные восхищения темной стороной луны, так сказать; приписанные Бэкону, они являются восхищением золотыми сияниями передней стороны луны, луны в полнолунии — и не неумеренные, не перенапряженные, а здравые, правильные и оправданные. «На каждом повороте и в каждом пункте, где автору требовалась метафора, сравнение или иллюстрация, его ум всегда обращался прежде всего к праву; он, кажется, почти мыслил юридическими фразами; самые обычные юридические фразы, самые обычные юридические выражения всегда были на кончике его пера». Это могло случиться только с человеком, чьим ремеслом было право; это не могло случиться с дилетантом в нем. Ветераны-моряки наполняют свой разговор матросскими фразами и черпают все свои сравнения из корабля, моря и шторма, но ни один простой пассажир никогда этого не делает, будь он из Стратфорда или откуда-то еще; или не смог бы сделать это с чем-то, напоминающим точность, если бы он был достаточно смел, чтобы попробовать. Пожалуйста, прочитайте еще раз то, что лорд Кэмпбелл и другие великие авторитеты сказали о Бэконе, когда они думали, что говорят это о Шекспире из Стратфорда.

ГЛАВА X — Остальное оснащение

Автор пьес был оснащен, больше, чем любой другой человек своего времени, мудростью, эрудицией, воображением, широтой ума, грацией и величественностью выражения. Все это говорили, никто в этом не сомневается. Также у него был юмор, юмор в богатом изобилии, который всегда рвался наружу. У нас нет никаких доказательств того, что Шекспир из Стратфорда обладал какими-либо из этих даров или какими-либо из этих приобретений. Единственные строки, которые он когда-либо написал, насколько нам известно, по существу лишены их — лишены всех до единой.

Добрый друг, ради Иисуса, воздержись От того, чтобы копать прах, заключенный здесь: Благословен будь человек, который пощадит эти камни, И проклят тот, кто сдвинет мои кости.

Бен Джонсон говорит о Бэконе как об ораторе:

Его язык, когда он мог воздержаться и обойтись без шутки, был благородно критическим. Никто никогда не говорил более изящно, более сжато, более весомо, или не допускал меньше пустоты, меньше праздности в том, что он произносил. Ни одна часть его речи не состояла из его (ее) собственных достоинств... Страх каждого человека, который слушал его, заключался в том, что он может закончить.

Из Маколея:

Он продолжал выделяться в парламенте, особенно своими усилиями в пользу одной превосходной меры, на которой настаивало сердце короля — союза Англии и Шотландии. Такому интеллекту не составило труда обнаружить множество неотразимых аргументов в пользу такой схемы. Он вел великое дело Post Nati в Палате казначейства; и решение судей — решение, законность которого может быть поставлена под сомнение, но благотворный эффект которого должен быть признан — было в значительной степени приписано его ловкому управлению.

Снова:

Активно участвуя в Палате общин и в судах, он все же находил досуг для литературы и философии. Благородный трактат «О преуспеянии знания», который позднее был расширен в «De Augmentis», появился в 1605 году.

«Мудрость древних», работа, которая, если бы она исходила от любого другого автора, была бы сочтена шедевром остроумия и учености, была напечатана в 1609 году.

Тем временем «Novum Organum» медленно продвигался. Нескольким выдающимся ученым людям было позволено увидеть части этой необычайной книги, и они говорили с величайшим восхищением о его гении.

Даже сэр Томас Бодли, после прочтения «Cogitata et Visa», одного из самых драгоценных из тех разрозненных листков, из которых впоследствии был составлен великий оракульный том, признал, что «во всех предложениях и замыслах в этой книге Бэкон показал себя мастером своего дела»; и что «нельзя было отрицать, что весь трактат изобиловал избранными мыслями о нынешнем состоянии знаний и достойными размышлениями о средствах для его достижения».

В 1612 году появилось новое издание «Опытов» с дополнениями, превосходящими первоначальный сборник как по объему, так и по качеству.

И эти занятия не отвлекали внимание Бэкона от работы, самой трудной, самой славной и самой полезной, которую могли совершить даже его могучие силы, «сокращения и перекомпиляции», пользуясь его собственным выражением, «законов Англии».

Служение на требовательных и трудоемких постах генерального атторнея и генерального солиситора удовлетворило бы аппетит любого другого человека к тяжелой работе, но Бэкон должен был добавить огромные литературные труды, только что описанные, чтобы удовлетворить свой. Он был прирожденным тружеником.

Услуги, которые он оказал литературе в течение последних пяти лет своей жизни, среди десяти тысяч отвлечений и неприятностей, усиливают сожаление, с которым мы думаем о многих годах, которые он потратил впустую, пользуясь словами сэра Томаса Бодли, «на такое изучение, которое не было достойно такого студента».

Он начал дайджест законов Англии, «Историю Англии при принцах дома Тюдоров», свод национальной истории, философский роман. Он сделал обширные и ценные дополнения к своим «Опытам». Он опубликовал бесценный трактат «De Argumentis Scientiarum».

Заполнили ли эти труды Геркулеса его время к его удовлетворению и успокоили ли его аппетит к работе? Не полностью:

Безделушки, которыми он развлекал себя в часы боли и томления, несли на себе отпечаток его ума. Лучший сборник шуток в мире — это тот, который он продиктовал по памяти, не обращаясь ни к одной книге, в день, когда болезнь сделала его неспособным к серьезному изучению.

Вот несколько разрозненных замечаний (из Маколея), которые проливают свет на Бэкона и, кажется, указывают — а может быть, и доказывают — что он был компетентен написать пьесы и поэмы:

При большой тщательности наблюдения он обладал широтой понимания, какой еще никогда не было даровано ни одному другому человеческому существу.

«Опыты» содержат обильные доказательства того, что ни одна тонкая черта характера, ни одна особенность в устройстве дома, сада или придворной маски не могла ускользнуть от внимания того, чей ум был способен охватить весь мир знаний.

Его понимание напоминало палатку, которую фея Парибану подарила принцу Ахмеду: сложи ее, и она казалась игрушкой для дамской руки; разверни ее, и армии могущественных султанов могли бы отдыхать под ее сенью.

Знание, в котором Бэкон превосходил всех людей, было знанием взаимных отношений всех областей знания.

В письме, написанном, когда ему был всего тридцать один год, своему дяде, лорду Берли, он сказал: «Я принял все знание за свою провинцию».

Хотя Бэкон не вооружил свою философию оружием логики, он щедро украсил ее всеми богатейшими украшениями риторики.

Практическая способность была сильна в Бэконе; но не, подобно его остроумию, настолько сильна, чтобы иногда узурпировать место его разума и тиранить всего человека.

В пьесах слишком много мест, где это происходит. Бедный старый умирающий Джон Гонт, извергающий второсортные каламбуры на свое собственное имя, является жалким примером этого. «Мы можем предположить», что это вина Бэкона, но стратфордский Шекспир должен нести ответственность.

Ни одно воображение никогда не было одновременно столь сильным и столь полностью подчиненным. Оно останавливалось при первом же признаке здравого смысла.

По правде говоря, большая часть жизни Бэкона прошла в призрачном мире — среди вещей, столь же странных, как и те, что описаны в «Арабских сказках»... среди зданий, более роскошных, чем дворец Аладдина, фонтанов, более чудесных, чем золотая вода Паризады, средств передвижения, более быстрых, чем гиппогриф Руджеро, оружия, более грозного, чем копье Астольфо, средств, более эффективных, чем бальзам Фьерабраса. И все же в его великолепных дневных грезах не было ничего дикого — ничего, кроме того, что санкционировал трезвый разум.

Величайшее достижение Бэкона — первая книга «Novum Organum»... Каждая ее часть сверкает остроумием, но остроумием, которое используется только для иллюстрации и украшения истины. Ни одна книга никогда не совершала столь великой революции в образе мышления, не ниспровергала столько предрассудков, не вводила столько новых мнений.

Но больше всего мы восхищаемся огромной емкостью того интеллекта, который без усилий охватывает сразу все области науки — все прошлое, настоящее и будущее, все ошибки двух тысяч лет, все обнадеживающие признаки проходящих времен, все светлые надежды грядущего века.

Он обладал чудесным талантом плотно упаковывать мысль и делать ее портативной.

Его красноречие одно обеспечило бы ему высокое место в литературе.

Очевидно, что он обладал каждым из умственных даров и каждым из приобретений, которые так щедро проявлены в пьесах и поэмах, причем в гораздо более высокой и богатой степени, чем любой другой человек его времени или любого предыдущего времени. Он был гением без пары, чудом, которому нет равных. Он был один; планета не могла произвести двух таких при одном рождении, ни в одну эпоху. Он мог бы написать все, что есть в пьесах и поэмах. Он мог бы написать это:

Башни, увенчанные облаками, великолепные дворцы, Торжественные храмы, сам великий земной шар, Да, все, что наследует его, растворится, И, подобно нереальному зрелищу, исчезнет, Не оставив после себя даже следа. Мы — такой материал, Из которого сделаны сны, и наша маленькая жизнь Окружена сном.

Также он мог бы написать это, но он воздержался:

Добрый друг, ради Иисуса, воздержись От того, чтобы копать прах, заключенный здесь: Благословен будь человек, который пощадит эти камни, И проклят тот, кто сдвинет мои кости.

Когда человек читает благородные стихи о башнях, увенчанных облаками, ему не следует следом за ними читать «Добрый друг, ради Иисуса, воздержись», потому что он найдет переход от великой поэзии к плохой прозе слишком резким для комфорта. Это вызовет у него шок. Вы никогда не замечаете, насколько обыденным и непоэтичным является гравий, пока не наткнетесь на его слой в пироге.

ГЛАВА XI

Пытаюсь ли я убедить кого-нибудь в том, что Шекспир не писал произведения Шекспира? Ах, ну за кого вы меня принимаете? Был бы я таким наивным после того, как близко знал человеческий род почти семьдесят четыре года? Меня бы огорчило, если бы кто-то мог думать обо мне так оскорбительно, так нелестно, так без восхищения. Нет-нет, я осознаю, что когда даже самый светлый ум в нашем мире с детства воспитывался в суеверии любого рода, для этого ума в зрелости никогда не будет возможно искренне, беспристрастно и добросовестно изучить любое доказательство или любое обстоятельство, которое, казалось бы, бросает тень сомнения на обоснованность этого суеверия. Я сомневаюсь, что смог бы сделать это сам. Мы всегда получаем из вторых рук наши представления о системах правления; и о высоких и низких тарифах; и о запретах и анти-запретах; и о святости мира и славе войны; и о кодексах чести и кодексах морали; и об одобрении дуэли и неодобрении ее; и наши убеждения относительно природы кошек; и наши идеи о том, является ли убийство беспомощных диких животных низким или героическим; и наши предпочтения в вопросах религиозных и политических партий; и наше принятие или отвержение Шекспиров, Артуров Ортонов и миссис Эдди. Мы получаем их все из вторых рук, мы не обдумываем ни одно из них самостоятельно. Так мы устроены. Так мы все устроены, и мы не можем этому помочь, мы не можем это изменить. И всякий раз, когда нам предоставляли фетиш, и нас учили верить в него, и любить его, и поклоняться ему, и воздерживаться от его изучения, нет никаких доказательств, насколько бы ясными и сильными они ни были, которые могли бы убедить нас отозвать от него нашу лояльность и нашу преданность. В морали, поведении и убеждениях мы принимаем цвет нашей среды и окружения, и это цвет, который можно смело гарантировать, что он не смоется. Всякий раз, когда нам подсовывали смоляную куколку, якобы набитую драгоценностями, и предупреждали, что будет бесчестно и непочтительно потрошить ее и проверять драгоценности, мы держим свои святотатственные руки подальше от нее. Мы подчиняемся, не неохотно, а скорее с радостью, ибо втайне боимся, что при проверке обнаружим, что драгоценности — того сорта, что производятся в Норт-Адамсе, штат Массачусетс.

У меня нет ни малейшей идеи, что Шекспир освободит свой пьедестал до 2209 года. Неверие в него не может прийти быстро, неверие в здоровую и глубоко любимую смоляную куколку никогда не распадалось быстро, это очень медленный процесс. Потребовалось несколько тысяч лет, чтобы убедить нашу прекрасную расу — включая каждый блестящий интеллект в ней — что не существует такой вещи, как ведьма; потребовалось несколько тысяч лет, чтобы убедить ту же самую прекрасную расу — включая каждый блестящий интеллект в ней — что не существует такой личности, как Сатана; потребовалось несколько столетий, чтобы убрать проклятие из программы посмертных развлечений протестантской церкви; потребовалось мучительно долгое время, чтобы убедить американских пресвитериан отказаться от проклятия младенцев и попытаться вынести это как можно лучше; и похоже, что их шотландские братья все еще будут сжигать младенцев в вечном огне, когда Шекспир сойдет со своего насеста.

Мы — Разумная Раса. Мы не можем доказать это приведенными выше примерами, и мы не можем доказать это чудесными «историями», построенными теми стратфордианцами из горсти тряпья и бочки опилок, но есть множество других вещей, которыми мы можем это доказать, если бы я мог о них вспомнить. Мы — Разумная Раса, и когда мы находим смутную цепочку следов бурундука, тянущуюся через пыль стратфордской деревни, мы знаем благодаря нашим способностям к рассуждению, что здесь прошел Геркулес. Я чувствую, что наш фетиш в безопасности еще на три столетия. Бюст тоже — там, в стратфордской церкви. Драгоценный бюст, бесценный бюст, спокойный бюст, безмятежный бюст, бесстрастный бюст, с щегольскими усиками и лицом из замазки, не тронутым заботами — то лицо, которое бесстрастно смотрело вниз на благоговейного паломника в течение ста пятидесяти лет и будет смотреть вниз на благоговейного паломника еще триста лет, с глубоким, глубоким, глубоким, тонким, тонким, тонким выражением мочевого пузыря.

ГЛАВА XII — Непочтительность

Один из самых утомительных недостатков, который я нахожу в этих — этих — как мне их назвать? ибо я не буду применять к ним оскорбительные эпитеты, как они делают по отношению к нам, такие нарушения вежливости противны моей натуре и моему достоинству. Самое большее, что я могу сделать в этом направлении, — это называть их именами ограниченного почтения — именами, которые являются лишь описательными, никогда не злыми, никогда не оскорбительными, никогда не запятнанными резкими чувствами. Если бы они поступали так, они чувствовали бы себя лучше в своих сердцах. Что ж, тогда — продолжим. Один из самых утомительных недостатков, который я нахожу в этих стратфордианцах, этих шекспероидах, этих головорезах, этих бангалорах, этих троглодитах, этих гермафродитах, этих пустомелях, этих буканьерах, этих бандольерах, — это их дух непочтительности. Он обнаруживается в каждом их высказывании, когда они говорят о нас. Я благодарен, что во мне нет ничего от этого духа. Когда вещь священна для меня, мне невозможно быть непочтительным по отношению к ней. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда я был непочтителен, кроме как по отношению к вещам, которые были священны для других людей. Прав ли я? Я так думаю. Но я не прошу никого принимать мое слово на веру; нет, посмотрите в словарь; пусть словарь решит. Вот определение:

Непочтительность. Качество или состояние непочтительности по отношению к Богу и священным вещам.

Что говорит индус? Он говорит, что это правильно. Он говорит, что непочтительность — это отсутствие уважения к Вишну, и Брахме, и Кришне, и другим его богам, и к его священным коровам, и к его храмам и вещам внутри них. Он поддерживает определение, видите ли; и за ним стоят 300 000 000 индусов или их эквивалентов.

У словаря была острая идея, что, используя заглавную букву Г, он может ограничить непочтительность отсутствием почтения к нашему Божеству и нашим священным вещам, но эта остроумная и довольно хитрая идея не удалась: ибо простым процессом написания своих божеств с заглавных букв индус конфискует определение и ограничивает его своими собственными сектами, тем самым делая его явно обязательным для нас почитать его богов и его священные вещи, и ничьи больше. Мы не можем сказать ни слова, ибо у него за спиной наш собственный словарь, и его решение окончательно.

Этот закон, сведенный к самым простым терминам, таков: 1. Все, что священно для христианина, должно почитаться всеми остальными; 2, все, что священно для индуса, должно почитаться всеми остальными; 3, следовательно, по следствию, логически и бесспорно, все, что священно для меня, должно почитаться всеми остальными.

Теперь же, что меня раздражает, так это то, что эти троглодиты, московиты, бандольеры и буканьеры также пытаются втиснуться и разделить выгоду закона, и заставить всех почитать их Шекспира и считать его священным. Мы не можем этого допустить: нас и так уже достаточно. Если вы продолжите расширять, распространять и раздувать привилегию, вскоре будет признано, что священные вещи каждого человека — единственные, и остальной человеческий род должен будет смиренно почитать их или страдать за это. Это, безусловно, может случиться, и когда это случится, слово «непочтительность» будет рассматриваться как самое бессмысленное, глупое, самодовольное, наглое, дерзкое и диктаторское слово в языке. И люди будут говорить: «Какое дело до того, каким богам я поклоняюсь и какие вещи считаю священными? Кто имеет право диктовать моей совести, и где он получил это право?»