«Это могло случиться с вами: Современный портрет Центральной и Восточной Европы»

ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ С ВАМИ

Современный портрет Центральной и Восточной Европы

Конингсби Доусон

Нью-Йорк: John Lane Company Лондон: John Lane, The Bodley Head

1921

CONTENTS

ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ С ВАМИ

ГЛАВА I — ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ С ВАМИ

ГЛАВА II — СИИ МАЛЫЕ МОИ

ГЛАВА III — ДЕНЬ ПОКОЯ И РАДОСТИ

ГЛАВА IV — ЗНАК ПАДАЮЩЕГО МОЛОТА

ГЛАВА V — ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО

ГЛАВА VI — ЭТО НЕБЕЗОПАСНО

ГЛАВА VII — СОЧЕЛЬНИК В ВЕНЕ

ГЛАВА VIII — БОЛЬНИЦА В БУДЕ

ГЛАВА IX — ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

ГЛАВА X — БАБУШКА

ГЛАВА XI — ДУША ПОЛЬШИ

ГЛАВА XII — ИСТОРИЯ ОДНОГО РЕБЕНКА

ГЛАВА XIII — СЛУЧАЙ МАРКИ

ГЛАВА XIV — ИМПЕРСКАЯ ОЧЕРЕДЬ ЗА ХЛЕБОМ

ГЛАВА XV — ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК ПОЛЬШИ

ГЛАВА XVI — НОЧЬ ТРЕХ КОРОЛЕЙ

ГЛАВА XVII — ХОЧЕТ ЛИ ПОЛЬША МИРА?

ГЛАВА XVIII — ПРОБЛЕМА ДАНЦИГА

ГЛАВА XIX — МОЛОДАЯ ГЕРМАНИЯ

ГЛАВА XX — НИ МИР, НИ ВОЙНА

ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ С ВАМИ

ГЛАВА I — ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ С ВАМИ

Возможно, вы склонны оспаривать это утверждение. Возможно, вы даже сочтете оскорбительным предположение, что это могло случиться с вами. «Со мной этого никогда не могло бы случиться», — можете возразить вы. Но могло.

Вы не могли выбирать своих родителей, дату и место своего рождения. Преимущества, которые уберегли вас от того, чтобы это случилось с вами, были чистой случайностью; они не стали результатом ваших собственных врожденных достоинств. Вам повезло родиться в Америке. Никакой ваш протест не смог бы предотвратить ваше рождение в Центральной Европе. Таким образом, если бы не удача вашего рождения, это могло бы случиться с вами.

Но, возможно, вы думаете, что даже если бы вы родились в Центральной Европе, ужасы несправедливости и голода, описанные на этих страницах, вас бы не коснулись. Вы бы поднялись над ними; вы были бы слишком проницательны, слишком дальновидны, слишком находчивы, чтобы попасть в их сети. Кто бы ни погиб, вы, благодаря своим превосходным способностям к труду, выкарабкались бы наверх.

Нет, не выкарабкались бы. Трудолюбие, проницательность, дальновидность, находчивость — ни одно из этих достойных качеств не спасло бы вас. Вы должны избавиться от предрассудка, что голодающие народы в бедствующих странах — это бездельники, неспособные к работе, нецивилизованные или в чем-то уступающие вам люди. По правде говоря, вы, вероятно, именно тот человек, который, родись вы в Центральной Европе, первым пошел бы ко дну. Вы принадлежите к среднему или высшему классу. Вы высокоинтеллектуальны и обладаете узкой специализацией. Вы зарабатываете на жизнь умом, а не руками. Если общество разрушено и временно обанкротилось, так что тонкий механизм современного бизнеса перестал функционировать, ваш способ заработка больше не находит спроса. Вам пришлось бы перейти от умственного труда к физическому. Все в вашем классе делали бы то же самое; физической работы на всех не хватило бы. Возможно, вы делали инвестиции в дни своего процветания, но перед лицом национального банкротства ваша прежняя бережливость не помогла бы вам. Ваши инвестиции превратились бы в бесполезную бумагу, совершенно не подлежащую обмену. Возможно, вы копили бы наличные, как крестьяне в своих чулках. Но даже этот запас вскоре был бы исчерпан, поскольку из-за обесценивания валюты потребовалось бы в сто раз больше денег, чтобы купить любую услугу или товар, чем раньше. В голодающей Центральной Европе именно врачи, профессора, инженеры, художники, музыканты, бизнесмены, юристы — интеллектуальное богатство наций — первыми оказались на грани гибели. Чем дальше они ушли от ямы тяжелого физического труда, с которого начинается любой труд, тем стремительнее было их падение.

Но, возможно, вы думаете, что даже если бы эти вещи могли случиться с вами, вы бы их не заслужили — не в том смысле, в каком их заслуживает Центральная Европа. Будь вы австрийцем, ваша моральная чистота восстала бы против войны оппортунизма и агрессии, которую вели ваши соотечественники. Возможно! Но люди действуют толпой, и вероятность не в вашу пользу. Все народы противника, с которыми я беседовал, называли в качестве идеалов, побудивших их сражаться, те же самые идеалы, ради которых мы жертвовали собой и в конечном итоге победили — свободу, справедливость, праведность. Если бы их правительства не убедили их в том, что их наследие свободы находится в опасности, они не рискнули бы своим счастьем ради кровавой бойни. По крайней мере, одно можно сказать наверняка, во всем остальном можно сомневаться: обычный, любящий свой дом гражданин, какой бы национальности он ни был, становится солдатом и подставляет себя под огонь только под принуждением высокого мотива. Несчастьем граждан Центральных держав было то, что их высокие мотивы были порождением лжи — лжи, которую им выдавали за правду преступники и софисты, бывшие их лидерами. Будь мы их гражданами, были бы мы более бдительны, чтобы распознать эту ложь?

То, что я пишу в таком духе, заступаясь за наших недавних врагов, может вызвать легкое изумление у публики, читавшей мои военные книги. Моя причина — я не назову это оправданием — заключается в том, что я видел нужду наших недавних врагов, а в присутствии человеческих страданий вражда умирает. Перестаешь задаваться вопросом, насколько их страдания являются следствием их глупости; единственное отчаянное желание — перевязать их раны, особенно раны их детей. Становясь свидетелем смерти и голода в тех масштабах, которые сейчас наблюдаются в Европе, человек забывает о своем суровом самодовольстве и заменяет справедливость милосердием. «Это могло случиться со мной», — говорит он; «эти женщины могли быть моей женой, моей матерью, моими сестрами, а эти дети, по милости Божьей, могли быть моими детьми».

Человек никогда не верит, что его собственные беды возможны, пока они не случатся. Он гордо думает о себе как об индивидууме, невосприимчивом к заразе невзгод. Именно так думали о себе русские аристократы. Если бы летом 1914 года странный незнакомец из «Жильца с третьего этажа» таинственным образом появился при Императорском дворе в Петрограде и объявил: «Если вы не проявите сострадания и не поделитесь с отверженными, придет день, когда в России не останется крестьянина, столь же несчастного, как вы», его бы высмеяли и отправили в изгнание. И все же этот день настал. В Варшаве можно увидеть принцесс, генералов, щеголей, плутократов, законодателей того блистательного двора, одетых в лохмотья, с ногами в промокших сапогах, ожидающих своей очереди в хлебной очереди. После такого зрелища никакой поворот судьбы, каким бы невероятным он ни казался, не выглядит невозможным. Это может случиться с каждым. Это может случиться со мной или с вами. Существует даже вероятность, что это случится, если мы не научимся состраданию. Центральная Европа не будет бесконечно терпеливо умирать от голода. Народам, которых цивилизация обрекла на голодную смерть, нечего терять, поддаваясь насилию; они могут что-то выиграть от этого. Чем отчаяннее становится их нужда, тем вероятнее, что они пойдут на риск. По крайней мере, перед смертью они получат удовлетворение, сделав другие нации, которые были равнодушны к их страданиям, такими же отверженными, как они сами. В этом кроется опасность.

Поэтому, как бы причудливо ни казалось утверждение в книге о Центральной Европе: «Это могло случиться с вами», в конечном выводе «Это еще может случиться» есть мрачная вероятность.

ГЛАВА II — СИИ МАЛЫЕ МОИ

Сегодня я посетил один из стратегических пунктов, где ведется борьба с голодом. Это были бывшие казармы, а ныне суповая кухня Американской администрации помощи (ARA), расположенная в беднейшем районе Вены, где ежедневно готовят еду для 8000 детей. В Вене 340 000 недоедающих детей — это 96 процентов от всего детского населения. Но те, кого я посетил, были отобраны вручную и имели медицинское заключение о том, что они достаточно близки к вымиранию, чтобы быть допущенными. Средств слишком мало, чтобы кормить кого-либо, кроме тех, кто находится на грани смерти.

Это зрелище было позором для цивилизации. Снег, на уборку которого у банкротящегося правительства нет денег, превратился в слякоть. Мои хорошо обутые ноги замерзали. Дорога, ведущая к этому безрадостному банкетному залу, представляла собой вязкое болото из ледяной грязи. Внутри здания за деревянными столами сидела армия низкорослых пигмеев, одетых в лохмотья и изголодавшихся до зеленоватой бледности. Это были те самые пигмеи, о которых Христос, будь Он со мной, сказал бы: «Сии малые мои». Их возраст варьировался от самых маленьких малышей до начала подросткового возраста. Никто бы не догадался о подростковой части, потому что в этой группе не было ни одного ребенка, который выглядел бы старше десяти лет. Они не разговаривали. Они не смеялись. Они были ужасно сосредоточены, так как у каждого была булочка и кружка какао, над которыми они с животной жадностью склонились. И зловоние от изможденных тел было тошнотворным.

Люди, которые заботились об их нуждах, были австрийцами. Во всей Европе насчитывается менее сорока американских чиновников, руководящих работой Администрации помощи. Еда была предоставлена на одну треть американской благотворительностью, а на две трети — австрийцами, что является ответом тем бережливым экономистам, которые так боятся превратить Европу в нищих. Это твердое правило деятельности Американской администрации помощи: она вносит одну треть расходов и берет на себя организацию, в то время как страна, получающая помощь, обеспечивает остальные две трети и персонал работников. Когда страна способна функционировать самостоятельно, как в случае с Чехословакией, механизм остается, но Администрация уходит. Еще один полезный факт, который стоит запомнить: один американский доллар по текущему курсу поддерживает жизнь одного из этих маленьких скелетов в течение месяца. И еще один факт: весь каждый пожертвованный доллар расходуется на еду, и ничего не вычитается на организацию.

Когда я стоял в том убогом зале и наблюдал за ошеломляющей трагедией погубленного детства, моя память вернулась на три года назад. В последний раз я был свидетелем такой душераздирающей нищеты в Эвиане, куда из Швейцарии прибывали поезда с маленькими французскими пленниками, которые три года провели за немецкими линиями. Тогда мне казалось, что эти похожие на трупы, не улыбающиеся жертвы человеческой ненависти олицетворяют самую гнусную ярость преступления войны. И все же сегодня здесь, в Вене, через два года после нашего столь долгожданного мира, я столкнулся с тем же преступлением против детства, совершаемым с еще большей бесстыдностью, ибо война окончена, четыре пятых мира имеют избыток продовольствия, и больше нет никаких оправданий военной необходимостью. Сегодня наше единственное возможное оправдание — это черствость и одурманенный эгоизм.

Сегодня здесь, по сути, те же маленькие рабы голода и жестокого обращения, которых можно было видеть проходящими через Эвиан три года назад, разница лишь в том, что их национальность изменилась. Те были французами, а эти — австрийцами. «Поэтическая справедливость! Возмездие!» — может сказать кто-то. Такому человеку я бы ответил, что война велась не против детей. Дети любых наций, с которыми мы воевали, никогда не переставали быть нашими друзьями.

И эти дети, которых я видел сегодня, большинство из них не родились, когда началась война. У них не было права голоса в наших распрях. Они не просили, чтобы их привели в такой мир. Многие из них с момента своего первого вздоха никогда не знали, что значит быть в тепле и не быть голодным. Для них радость — совершенно бессмысленное слово. Они всегда были слишком слабы, чтобы смеяться или играть. Через два года после того, как наше безумие закончилось, они все еще платят цену за глупость взрослого мира. Мы вернулись домой к своим уютным очагам, но их нежные тела все еще содрогаются в окопах, которые вырыло для них неразумие, отчасти бывшее нашим.

Я вошел в сарай, где маленькие ножки измеряли для рождественского подарка — ботинок, прибывших из Америки. Какие ножки! Как деформированы холодом, опухшие и синие! Они никогда не были другими, сколько их владельцы себя помнили. В них не было ничего детского, кроме того, что они были маленькими. Некоторые были совсем голыми; некоторые были обернуты в лохмотья; некоторые были засунуты в подобранные обноски взрослых, таких как я. Мои ноги были как камни от ходьбы по тающему снегу, но я мог рассчитывать на время, когда мои будут в тепле. А как насчет их ног, ног маленьких детей, чья боль никогда не заканчивалась — маленьких ножек, которые должны были научиться танцевать?

На скамейке сидел крошечный мальчик, сморщенный и изнуренный, как старик. Его примеряли. Маленькая оборванная девочка, которая не была ему родственницей, но исполняла роль матери, сказала мне его возраст. Ему было девять, но он не был размером даже на семь. Нет, его не кормили американцы — еще нет. Он был недостаточно изголодавшимся; были другие дети, которым было хуже. Еды не хватало, чтобы кормить всех, если только ты не был в очень плохом состоянии. Возможно, он будет в достаточно плохом состоянии вскоре после Рождества.

Я не осмелился сказать ей, что после Рождества, если совесть более счастливого мира не проснется, не будет средств, чтобы кормить ее маленького друга, как бы плохо ему ни стало.

После того как его обули, я наблюдал, как она осторожно натягивает обратно на опухшую плоть эти жалкие подобия ботинок. Она была очень нежна. Она знала, как это больно, потому что ее собственные ноги были не лучше. У нее были рыжие волосы, свисавшие локонами, и добрые серые глаза. Она взяла его за руку и помогла ему встать со скамейки. Они побрели прочь сквозь лютый холод и слякоть, мечтая о Рождестве, когда хотя бы раз их ноги будут защищены. Мои глаза следовали за ними. Мои глаза следовали за ними так долго, что в тот день я совершил обход домов, из которых пришли эти дети. Я хотел выяснить, как живут родители — является ли это положение дел их виной, следствием неизлечимого безделья. Я получил свой список от Общества друзей (квакеров), которые проделывают прекрасную работу, посещая дома. Из домов, которые я посетил, я выбрал два примера, которые ярко иллюстрируют детскую нужду не только Вены, но и всей Центральной Европы.

Первый дом принадлежал человеку по имени Клир. У него была жена и трое детей, младшему из которых было два с половиной года, а старшему — четырнадцать. До войны он был серебряных дел мастером и жил обеспеченно. Сегодня в Австрии нет работы для серебряных дел мастеров, и не будет еще много лет. Он служил в армии на итальянском фронте — он все еще носил свою форму — был взят в плен и был заключенным. Во время его отсутствия жене пришлось начать продавать мебель по частям, чтобы содержать дом. По возвращении он не смог найти работу. К тому времени, как я его увидел, все до единой вещи, которые у него были, исчезли, кроме двух односпальных кроватей и кучи тряпья для укрытия. Одну из этих кроватей он сдавал жильцу, на другой его жена, он сам и дети спали по очереди всю ночь, пытаясь согреться. Несмотря на эту крайнюю нищету, пол был безупречно чист и недавно вымыт. Маленький серый малыш в единственном предмете одежды — малиновом бархатном платьице, пожертвованном Красным Крестом, — стоически стоял рядом, пока его отец разговаривал со мной. Он, наконец, получил работу в газете, сказал он, которая приносила бы ему 1600 крон в месяц. 1600 крон — это чуть больше двух долларов в американских деньгах, из которых он должен был платить за аренду и освещение. Как это было возможно? Он безнадежно пожал плечами и развел руками. И снова я задал вопрос — надеется ли он, что в будущем все станет лучше? Он не ответил, но крепче схватил ребенка за руку и уныло уставился на пустую стену.

Второй дом принадлежал человеку по имени Лутовский.

Он был ремонтником уличных мостовых; мостовые в настоящее время заботятся о себе сами. Его семья состояла из бабушки 71 года, жены, больной чахоткой из-за голода, и пяти больных чахоткой детей. Рисуя картину, которую я должен нарисовать, я чувствую стыд за то, что вторгся в такую глубину горя. Дом состоял из двух комнат. В первой бабушка стирала одежду. Она объяснила, что зарабатывает на этом тридцать крон в день — меньше пяти центов в американских деньгах; но что после дня работы она всегда неделю лежала от истощения. До войны она получала пенсию в двадцать четыре кроны в месяц, что составляло около пяти долларов. После падения стоимости денег ее пенсию подняли до пятидесяти крон, что по текущему курсу составляло менее восьми центов в месяц. Как она на это существовала?

Во внутренней комнате я нашел остальную часть семьи — сына, его жену и пятерых детей. Младшему ребенку было больше двух лет, и он все еще был у груди — больше нечем было его кормить. Мать была едва одета выше пояса. Ее глаза глубоко запали в глазницы и горели лихорадкой голода. На шее у нее была завязана ужасная тряпка, так как горло было опухшим от туберкулезных желез. Она говорила хриплым голосом, задыхаясь от усилий. Ее муж стоял рядом с ней, как каменный, и не проронил ни слова. У них было пятеро детей, да. Они были почти голыми, как мы могли видеть. Все они были больны чахоткой и постоянно голодали. Так было не всегда. Вероятно, они скоро умрут — она полагала, что так будет лучше. Были ли у них деньги? Да, было пособие по безработице ее мужа, которое составляло полтора цента в день в американских деньгах. Мир не нуждался в них. Она закашлялась. Дети начали всхлипывать, но мужчина все еще стоически смотрел на нас. В комнате не было мебели, кроме опять же одной кровати с наброшенными на нее несколькими тряпками. Последний огарок свечи догорал в подсвечнике; когда он погаснет, они останутся в полной темноте. При его свете, когда я повернулся, чтобы уйти, я заметил, что ожидается еще один нежеланный ребенок. Когда-то они были уважающими себя и счастливыми людьми. И этот дом был типичным для нескольких миллионов домов, в которых голодают пять миллионов детей Европы.

Внешней комнате, когда я уходил, старая бабушка снова была занята стиркой, зарабатывая те заветные тридцать крон, которые лишали ее сил. Над ее головой к стене был приколот девиз — единственное украшение, оставшееся от былого достатка. Я спросил своего переводчика, что там написано, и он перевел: «Пусть Рождественский дед принесет вам удачу отовсюду».

ГЛАВА III — ДЕНЬ ПОКОЯ И РАДОСТИ

Сегодня воскресенье, день покоя и радости, когда даже заключенные не работают, я посетил центральную тюрьму Вены. Разрешение дают нечасто; чтобы получить его, необходимо было добиться согласия президента Австрийской Республики. Моей целью было увидеть самому, до какой степени голод превращает детей в преступников, добавляя еще один мрачный штрих к чудовищной сумме детской трагедии Европы, разрушая не только тела, но и характеры.

До войны венцы были одними из самых счастливых и законопослушных граждан. То, чего голод может достичь в производстве преступников, было проиллюстрировано тем, что я увидел во время этого визита.

Был солнечный день с небом самого интенсивного синего цвета. Снег и слякоть субботы замерзли, так что улицы ярко блестели белыми и стально-серыми пятнами. Вокруг Ринга, который окружает старый королевский дворец, гуляли толпы в поношенных нарядах довоенных времен. В воздухе чувствовалось почти дыхание надежды — необычная бодрость.

Мы остановились перед хмурым зданием, окна которого были плотно зарешечены, а у входов стояли люди с винтовками. Нас немедленно проводили в кабинет директора тюрьмы; ему было что нам сказать. Он был очень гуманным человеком и очень хотел впечатлить нас своей гуманностью. Он послал за нами, чтобы предупредить, что мы собираемся столкнуться со зрелищами, которые, вероятно, шокируют нас. После войны волна преступности нарастала во всех странах — особенно в тех, где было больше всего голода. Люди, казалось, теряли способность различать «мое» и «твое». Так было и в Австрии, с тем следствием, что тюрьмы не могли справиться со спросом преступников. Все тюрьмы были переполнены. Эта тоже. Камеры, построенные для одного заключенного, теперь содержали четырех; те, что были построены для девяти, содержали до тридцати человек. Конечно, санитарные условия были недостаточными. Он не хотел, чтобы мы верили, что то, что мы сейчас увидим, типично для австрийской эффективности. Мы обнаружим, что только один заключенный из четырех имеет кровать; что их личное белье меняют только раз в месяц, а в камерах полно паразитов. Мы также обнаружим, что большая часть заключенных не предстала перед судом — многие из них ждали суда три месяца. Эти плачевные условия вызывали частые бунты, которые подавлялись только затоплением камер на глубину в ярд. Еще хуже, дети проявляли растущую склонность к воровству. Конечно, это могло быть связано с голодом. В довоенные времена ими занимались в суде по делам несовершеннолетних, но теперь всех детей от четырнадцати лет и старше приходилось содержать вместе со взрослыми. Их было так много. В этом была проблема. При данных обстоятельствах что еще можно было сделать? Он попрощался с нами с учтивой вежливостью. Его последними словами была просьба не шокироваться. Но мы были шокированы.

И кто бы не был? Две трети преступлений, которые привели этих трех тысяч несчастных к такому положению — отцов, матерей и детей — были кражами, спровоцированными голодом. Было одно отделение матерей, которые воровали, чтобы сохранить своих детей, и снова ожидали стать матерями. Они были одними из немногих заключенных, которых содержали отдельно. Они сидели на краю коек в своих зарешеченных камерах, мрачно плача, несомненно, задаваясь вопросом, что происходит с детьми, которых они оставили. Мария, которой отказали в приюте в Вифлееме, осталась в сознании людей как вершина материнской трагедии; но ее пренебрежение не идет ни в какое сравнение с бессердечным обращением с этими венскими пленными матерями. И все же, как сказал директор, при таких экономических условиях, что еще можно с ними сделать? Вы не можете позволить им продолжать воровать только потому, что они матери.

Среди заключенных мы нашли много бывших солдат. Был один, крепкий парень, у которого все военные награды, которые он завоевал, были вытатуированы на груди. Они были видны всем, так как на нем была только рваная рубашка. Вокруг шеи был вытатуирован Железный крест, а под ним, длинной линией, все медали за службу, начиная с 1914 года. Когда он уходил шесть лет назад, как хорошо бы он сражался, если бы мог догадаться, что это будет его наградой?

В одной камере на шесть человек, в которую набили двадцать шесть, мы наткнулись на жалкий кусочек тщеславия. Дверь открыли так быстро, что заключенные были застигнуты врасплох. Мы обнаружили мужчину лет шестидесяти с чем-то, что выглядело как ужасная рана через весь рот, все в бинтах. Я отвернулся, чтобы поговорить с низкорослым мальчиком, который выглядел лет на четырнадцать, чтобы спросить его, почему он здесь. Он был арестован за взлом, потому что был голоден. Ему было не четырнадцать; ему было почти двадцать. Когда я оглянулся на заключенного с раненым ртом, я оказался лицом к лицу с копией Гинденбурга. Бинт, который он носил, был поспешно снят. Это был фиксатор для усов с резинками, которые шли за уши, чтобы удерживать конструкцию на месте. Из всех своих рухнувших состояний, паразитов и пороков он сохранил этот мелкий кусочек тщеславия, чтобы исцелить свою уязвленную гордость. И у него была причина; он, вероятно, обладает самыми яростно торчащими вверх усами в Австрии.

Камера за камерой запиралась и отпиралась, давая нам мгновенные проблески ада. Именно голод совершил это зло; девять десятых этих людей остались бы хорошими, если бы не это. Атмосфера была настолько зловонной, что горло начинало болеть. Мы закурили сигареты, чтобы победить вонь. Снаружи светило солнце, и небо было ослепительным.

Это был день отдыха. Что они делали в этот день? Ничего. Они сидели скорбно в угрюмой, безропотной апатии, размышляя и размышляя. У них не было книг, не было способа развлечь себя, за редкими случаями, когда их посещало Общество друзей. Общество друзей — единственная организация, которая делает что-то для тюрем Австрии. Можно было только гадать, какие истории могли бы рассказать эти стены о том, что происходило после наступления темноты. Именно в темноте, как сообщил нам надзиратель, паразиты были наиболее прожорливы — они выползали наружу. Но помимо паразитов в часы темноты выползают и другие вещи — злые мысли, порожденные бездельем, принимающие форму злых поступков. Обо всем этом мальчики и девочки четырнадцати лет и старше являются свидетелями, а в конечном итоге и участниками. Грех, который привел их в тюрьму, не их, а общества — их голод. И все же цена, которую они платят, заключается в том, что они покидают эти стены моральными дегенератами. Цивилизация своим бессердечием по отношению к этим детям накапливает тяжелый счет — счет, который однажды придется оплатить, и который мир, вольно или невольно, должен будет оплатить. Счет будет состоять из прокаженного пятна, которое будет путешествовать в телах людей сквозь века; наследия болезней и идиотизма.

Воспоминание об этом ужасе жжет глаза и перехватывает горло своей мерзостью. Оно приводит ум в состояние безумного гнева на самодовольное спокойствие более удачливого мира, который придумывает оправдания, чтобы удержать свою помощь. Что сделали эти отцы и матери, чтобы оказаться в тюрьме?

Их дети умирали; было благородно с их стороны воровать. А маленькие дети-заключенные, почему они должны быть здесь? В течение большей части своей жизни, начиная с войны, они не знали ничего, кроме холода и лишений. Их научила нужда воровать — что вряд ли является достаточной причиной для убийства их душ. И, пожалуйста, помните, что эта тюрьма в Вене — лишь образец тюрем всех бедствующих стран.

Ключ повернулся в замке, и узкая обитая гвоздями дверь распахнулась, открывая узкую камеру размером не больше двуспальной кровати. В ней было два обитателя. Одной была женщина животного типа, почти полностью зверь. Ее ноги были босыми, волосы висели спутанными на лбу. Ее черты были опухшими и огрубевшими. Не было такой низости нечистоплотности и насилия, на которую она не была бы способна. Вероятно, у нее тоже были свои оправдания. На другой стороне камеры, улыбаясь с тоскливым ожиданием, стоял хорошенький ребенок. У нее были черные вьющиеся волосы, цвет лица нежнейшей розы и кокетливо прикрытые ирландские глаза. Она прислонилась к стене, тонкокостная и хрупкая, уверенно осматривая нас. Ей было почти пятнадцать. Это был ее второй срок. Она уже отбыла предыдущее наказание в восемнадцать месяцев. За что? Воровство. Голод. Нет, мы пришли не освободить ее — только посмотреть на нее. Но она подумала, что мы американцы! Ее глаза наполнились слезами, а губа дрогнула. Дверь захлопнулась; она лязгнула безжалостно. Она побежала вперед с умоляющим жестом; затем вид ее был скрыт. Ее надежда исчезла. Мы обрекли ее на ее ад. А она могла бы быть вашей дочерью или моей.

ГЛАВА IV — ЗНАК ПАДАЮЩЕГО МОЛОТА

В Вене есть учреждение, известное как Доротеум. Это государственный ломбард, и его знаком является падающий молот на фоне заходящего солнца. Более двухсот лет назад он был основан добрым императором Иосифом, чтобы защитить свой народ от алчности частных ростовщиков. Раньше правило гласило, что если вещи не выкупаются в течение десяти месяцев, они идут под молоток. Сегодня срок для выкупа сокращен до трех месяцев; правительство не может рисковать обесцениванием валюты в течение более длительного периода.

Сегодня днем я посетил Доротеум. Это огромное здание, построенное с размахом, как дворец. Вверх и вниз по его мраморной лестнице толпится самая респектабельная часть венской трагедии; на пятки ей наступают покупатели-стервятники, по большей части иностранцы, намеренные сделать выгодные покупки на нужде Австрии. Доротеум — это музей домашних жертв. Здесь вся история страны, ставшей банкротом. В мире нет другой такой переполненной биржи. Никогда в своей истории он не вел столь процветающую торговлю. Рано утром начинает собираться толпа, каждый индивидуум несет постыдно скрытый сверток; она не рассеивается, пока ворота не закрываются на ночь. Доротеум посещают все классы, от банковского клерка, получающего несколько крон за будильник, до эрцгерцогини, закладывающей свои драгоценности. Это один из последних портов захода гордо нищих.

Перед тем как совершить свой инспекционный тур, я был представлен супервайзеру — печальному, худому человеку в развевающемся черном пальто, у которого был нервный кашель гробовщика. Он объяснил, что, поскольку сейчас Рождество, он очень занят. Торговля шла бойко; у каждого в Вене было что продать. Это может показаться вам странным, но в Вене в наши дни Рождество празднуют, закладывая вещи, а не покупая их. Из-за этого супервайзер попросил извинить его от сопровождения меня лично по его мавзолею. Он доверил меня седому, небритому человеку, который выглядел как разорившийся граф. Возможно, он и был графом. Адмирал, который был надеждой адриатического флота, сегодня стучит на пишущей машинке.

Сегодня утром я пожал руку генералу, зарабатывающему десять долларов в месяц, который когда-то заставлял союзников дрожать своей доблестью против русских. Никогда нельзя быть уверенным в своем спутнике в этом павшем городе трагических трансформаций.

Первая комната, в которую мы вошли, была забита до потолка всем, от дешевой электрической арматуры до добычи из дворцов. Я заметил полный комплект мебели для гостиной в стиле ампир, помеченный абсурдной ценой в тысячу крон — чуть меньше полутора долларов. На стенах висели редкие ковры — те, что можно купить у Слоуна за сумму свыше трех тысяч долларов; их предлагали по цене от трех до шестидесяти долларов. Тот, что за шестьдесят долларов, был великолепным экземпляром. В другой комнате была художественная галерея, охраняемая бывшим инженером с европейской репутацией, который теперь выживает в основном на чаевые. Картины, которые он охранял, были выставлены на продажу, и многие из них были работами известных современных художников. Самой дешевой, которую я видел, был подписанный русский пейзаж; он стоил бы мне тридцать центов. Самую дорогую, вместе с рамой, можно было получить за шесть долларов. Искусство в Вене не пользуется большим спросом.

Но более жалким зрелищем были не предметы роскоши богачей, а предметы первой необходимости респектабельного среднего класса, которые не были выкуплены в течение трех месяцев и теперь должны были быть проданы с аукциона. Цена на бирках составляла одну треть их стоимости, которая была выдана их владельцам, плюс маржа процентов на расходы правительства. Здесь были платья, шляпки, меховые пальто, граммофоны, серебряные свадебные подарки, библиотеки и даже колыбели. Не было ничего, что можно придумать для создания дома, что какой-нибудь несчастный не заложил бы и не потерял.

Граф коснулся моей руки. Не хотел бы я посмотреть, как это делается? Как что делается? Ну, закладка.

Я последовал за ним из переполненной комнаты, где иностранцы выбирали выгодные покупки, за которые они собирались торговаться на следующий день. Мы спустились по узкой, продуваемой лестнице, пока не оказались на своего рода железнодорожной станции. Вдоль одной стороны тянулся ряд окон с железными перилами, ведущими к ним, а между перилами — очереди уставших людей. Все они несли свертки, как будто собирались в путешествие, но когда они доходили до окон, они расставались со своими узлами — проталкивали их через щель, ждали и уходили, запихивая пачки бумажных денег в карманы.

Это был отдел, где закладывали ювелирные изделия. Меня провели через дверь в комнату, которая находилась за окнами. Здесь длинными рядами сидели оценщики с весами перед ними и увеличительными стеклами, ввинченными в правый глаз. Когда пакет проталкивали через щель на прилавок, они брали его, разворачивали и осматривали содержимое. Они проверяли камни. Они взвешивали металл. Затем они записывали на клочке бумаги сумму денег, которую правительство было готово выдать. Залогодатель никогда не возражал против предложенной суммы. Он предъявлял квитанцию в соседнем окне, и деньги отсчитывались.

Наблюдая из внутренней комнаты, где происходила оценка, я едва мог видеть лица залогодателей. Именно их руки, просунутые с постыдной скрытностью через окна, рассказывали свою историю. Все виды рук! Я помню одну пару. Они принадлежали мужчине лет тридцати — это были гибкие руки художника. За окном я мог различить его твердое, чисто выбритое лицо. Рядом с ним стояла молодая женщина — вероятно, его жена. Мое внимание привлекло ее поведение, потому что, когда он просунул ювелирные изделия через прилавок, она сделала сожалеющий жест, как будто хотела забрать их обратно. Оценщик начал холодно осматривать их. В свертке были женский браслет, мужские запонки, золотая цепочка для часов и обручальное кольцо. Именно обручальное кольцо дало мне понять смысл ее жеста. Оценщик записал свое предложение. Это было 2400 крон — около трех долларов пятидесяти центов. Предложение было принято, и следующая пара рук была с трепетом просунута в поле зрения.

В самом конце меня отвели в аукционные залы, где шли торги. Граф предупредил меня, что в это время дня аукционы не интересны. Слишком поздно. Дорогие лоты были проданы раньше. Но, несмотря на его пессимизм, мне было интересно.

Это была длинная комната, тускло освещенная. Вдоль нее овалом шла дорожка из столов. Она образовывала барьер, как ограждение цирка. Снаружи сидели участники торгов с лицами, жадными, как у игроков. За высоким столом восседал аукционист — он получает семьдесят долларов в год за свои хлопоты. В пространстве внутри, которое окружал стол, были свалены товары, выставленные на аукцион. И как вы думаете, что это было? Детские игрушки. Не новые игрушки, а старые любимцы — куклы, лошадки-качалки и оловянные солдатики, добыча из детских комнат Вены. Это были подарки, которые Санта-Клаус оставлял у маленьких кроваток в годы, когда мир был добрее. Как и обручальное кольцо, они должны были уйти. Требовался хлеб.

ГЛАВА V — ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО

«Одного раза достаточно», — говорит Будапешт. «Мы больше никогда не станем большевистскими». Когда слушаешь истории о том, что происходило, пока Венгрия была под пятой Белы Куна, единственное удивление вызывает то, что одного раза было не слишком много. Первым человеком, который дал мне внутреннюю картину, был корреспондент Manchester Guardian; его мать была выброшена из окна четвертого этажа грабящей чернью, которая посетила ее дом. Вторым был величайший металлург Венгрии, который ютился с женой и дочерью в неосвещенном шкафу в течение всего режима террора. Но хотя Венгрия искренне раскаивается и, по правде говоря, менее склонна, чем Великобритания или Америка, когда-либо стать большевистской, неосторожный эксперимент двухлетней давности создал предрассудок. Нужда Венгрии так же остра, как и любой другой центральноевропейской страны, но делается совершенно незначительный объем работы по оказанию помощи. С августа прошлого года, когда средства, выделенные на эту цель, закончились, кормления детей не было. Американская администрация помощи планирует немедленно возобновить свою деятельность; но нейтральные страны, которые проделали такую прекрасную работу в других голодающих районах, почти ничего не сделали для Венгрии. И все же требования Венгрии во многих отношениях более неотложны. Она пострадала от войны. Она пострадала от мирного договора, который отдал Румынии и Чехословакии ее лучшие пшеничные земли и все важные источники топлива. Она пострадала от Белы Куна. И последнее, самое недавнее, она пострадала от румынского вторжения, которое привело не только к воровству в массовом масштабе, но и к самому бессмысленному разрушению. По всем этим причинам страна наполнена беженцами, и, естественно, дети являются главными страдальцами. В Будапеште есть два университета для беженцев, которые обосновались в старых табачных фабриках. Когда я говорю «университеты для беженцев», я буквально имею в виду очаги знаний, такие как Йель и Гарвард, которые пересадили себя целиком, с профессорами и студентами, и теперь не имеют видимых средств к существованию.

Более 40 000 человек живут в товарных вагонах на железнодорожных путях в городе и его окрестностях. У них отсутствуют какие-либо средства санитарии. Среди них постоянно возникают эпидемии, которые грозят распространиться по всей стране. В данный момент свирепствуют корь и скарлатина. Нет способа проветрить товарный вагон, кроме как впустить холод, и нет способа нагреть его, кроме как держать двери закрытыми и задыхаться. Сегодня я посетил обитателей товарных вагонов, и об их присутствии меня уведомил запах, не похожий ни на что иное, как на открытую канализацию. Мужчины, женщины и дети лежали, умирая в этих ящиках, в то время как живые спали рядом с ними. Не было никакой попытки соблюсти приличия. Приличия — слабое слово. Все чувство элементарной чистоты было забыто. Здесь женщины рожали детей на глазах у своих семей, и все интимные подробности супружеской жизни были свидетелями самых невинных и самых маленьких. Товарные вагоны Будапешта — это не серия домов, а кочующие джунгли. Когда запах становится слишком невыносимым в одном месте, их перевозят в другое. Судьба их обитателей никого не волнует; их оставляют умирать.

Но эти люди составляют лишь малую часть общей суммы страданий. В Будапеште более тысячи фабрик, и только сотня из них частично работает. Почему? Нехватка угля. В Венгрии нет лесов; это страна пашни. Большинство шахт были распределены между другими нациями. Поля мало пригодны для продовольствия; румыны увезли семена, которые приберегались для посева следующего урожая. Правительство выдает продуктовые карточки, указывая магазины, в которые получатели могут обратиться. Очереди формируются рано утром, но к концу долгого дня ожидания запасы исчерпываются. Одна очередь ждет топлива, другая — молока, третья — картофеля. Люди, которые их составляют, полуголые; их ноги не обуты; снег тает; женщины несут младенцев. Можете ли вы осознать трагедию в середине дня, когда эти люди возвращаются к своим семьям с пустыми руками?

Нищета лучше всего изображается в отдельных случаях. Я пошел в родильный дом, где преданные венгерские женщины работают без мысли о вознаграждении, чтобы спасти жизни нерожденных. У них нет постельного белья, нет лекарств, мало инструментов. Учреждение могло бы работать при стоимости в двести долларов в месяц — меньше стоимости женского платья на Пятой авеню. Если следующие двести долларов не поступят в ближайшем будущем, отделения будут закрыты. Сейчас они настолько переполнены, что мать может получить уход только в течение десяти дней.

В качестве дополнения к больнице у них есть профилактическое отделение, куда они собирают молодых девушек, которые стали бы матерями, если бы им позволили бегать на свободе. Это звучит невероятно, но девушки в Будапеште настолько голодны, что продадут свои души первому встречному за кусок хлеба. Этих девушек собирает отделение, о котором я упомянул, и их учат делать кружева. Когда я был там сегодня, нитки закончились, и больше их достать было невозможно. Они делают свои кружева по два доллара за одиннадцать ярдов; в Америке они стоили бы не менее двух долларов за один ярд. Как простое коммерческое предприятие, какой-нибудь фирме было бы выгодно прислать нитки из Америки и купить продукт.

Я пошел посмотреть дома, из которых пришли эти девочки. В Будапеште есть район под названием Тиволи — почему, я не знаю. Он состоит из старых фабрик, ныне разобранных и пустых. В этих зданиях поселились совершенно обездоленные.

Я хотел бы вместо того, чтобы писать, сократить расстояние, которое отделяет меня от Америки. Тогда я мог бы привезти вас на автомобиле, чтобы вы увидели все своими глазами. Одного взгляда было бы достаточно. Вы не смогли бы успокоиться, пока эти несправедливости не были бы исправлены.

Дороги, ведущие к Тиволи, — это грязь.

Этого места избегают как заразы. Во многих домах только один член семьи может появиться одновременно — остальные голые. Если у них есть кровать, то на ней нет ничего, кроме матраса, а матрас был разрезан, чтобы они могли залезть внутрь, среди его соломы, для укрытия. Как правило, кровать — единственный предмет мебели; все остальное либо продано, либо сломано на топливо. Все, что может гореть, исчезло из пейзажа — заборы, столбы, все. Толкаешь дверь — не одну дверь, а тысячу; то же самое зрелище предстает перед глазами. Там мать, изможденная голодом, пустая комната, зловоние, ребенок, засунутый в матрас, мальчики и девочки в лохмотьях, почти голые, и несколько гнилых картофелин, валяющихся на полу. О каком-либо другом виде еды нет и признака. В тот момент, когда вы появляетесь, они начинают ползти к вам, приветствуя вас как избавителя. Любое лицо, которое является новым и неожиданным, служит стимулом для их отчаянной надежды. Они плачут и пытаются целовать ваши руки, съеживаясь непристойно, как животные.

Не думайте, что эти люди — отбросы общества; до войны они были такими же почтенными гражданами, как вы или я.

Возьмем, к примеру, госпожу Риша. Она живет в одной комнате с семью детьми, и все они больны туберкулезом. Вчера в комнате был еще один обитатель, но я пришел слишком поздно, чтобы застать его в живых — сегодня утром он скончался. Он лежал в углу, немного поодаль от живых, и, поскольку было ясно, что он недолго будет занимать это место, ему позволили остаться на матрасе. Этим другим обитателем был рядовой Риша, муж госпожи Риша и отец семерых детей. Он заразился чахоткой во время зимних кампаний против русских. Его младший ребенок — малыш, которому еще не исполнилось двух лет, — был совершенно голым. В комнате не было ничего. Никто из них не ел уже два дня. На улице лежал снег. Если рассматривать ситуацию хладнокровно, рядовому Риша повезло больше, чем его семье.

Или возьмем случай госпожи Шварц. Они с мужем жили зажиточно и владели процветающим магазином. В то время у них было четверо детей. Когда Венгрия подверглась вторжению, казаки сожгли магазин и медленно разрубили ее мужа на куски прямо у нее на глазах. В результате младший ребенок стал глухонемым и слабоумным. Во время ее бегства между отступающими и наступающими армиями двое детей умерли. Она прибыла в Будапешт, как и тысячи других, без друзей и без гроша в кармане. Год за годом, влача жалкое существование, она голодала. Когда мы навестили ее, она была при смерти — она едва могла подняться.

Эти случаи можно перечислять бесконечно, пока сама тяжесть их трагедии не убьет их драматизм. Но вопрос в том, что мы собираемся с этим делать? Позволим ли мы миллионам людей умереть, как крысам в норе? Позволим ли мы детям Венгрии погибнуть? Их, по крайней мере, нужно спасти.

ГЛАВА VI — ЭТО НЕБЕЗОПАСНО

Сегодня у меня состоялось часовое интервью с адмиралом Хорти, правителем Венгрии. Именно он вырвал свою страну из тисков большевизма и в разгар катастрофы создал представительное правительство. Он патриот и человек мира в самом высоком смысле этого слова. Он был ранен в Великой войне и дожил до мирных дней, не питая вражды. Моей целью при встрече с ним было получить личное заявление о том, как он намерен восстановить разрушенные судьбы Венгрии.

Меня встретил офицер связи, чья жена — американка, проживающая в Нью-Йорке, и на машине Американской администрации помощи отвезли во дворец, который возвышается над Дунаем на холмах Буды. Старая пышность дворцового этикета сохраняется до сих пор. Мы поднимались по мраморной лестнице, на каждом шагу встречая стражников с гремящими саблями. Эта поездка казалась скорее вымыслом, чем реальностью — словно страница из «Пленника Зенды», по которой идешь в качестве живого персонажа. На вершине лестницы нас остановили алебардщики в средневековой форме, не сильно отличающейся от формы швейцарских гвардейцев. В прихожей нас попросили снять пальто и приготовиться к интервью. После ожидания, длившегося не более пяти минут, нас вызвали. Пройдя по залу, наполненному бесценными изделиями из перегородчатой эмали, мы подошли к дверям, у которых стоял солдат, разодетый так, будто он участвовал в грандиозной опере. За дверью за столом сидел моряк, такой же прямой и жизнерадостный, как любой британский адмирал. Его грудь была радужной вспышкой орденов. Он встал с протянутой рукой, когда мы вошли; вся его поза выражала непринужденность и дружелюбие.

Первым делом он жестом пригласил нас к группе стульев и предложил сигареты. Это был человек, от которого в недалеком будущем может зависеть мир в Европе. Адмирал Хорти — чисто выбритый, широкоплечий мужчина с решительными глазами и ястребиным носом. Тот тип людей, который внушает доверие и которого невозможно не полюбить.

Мой первый вопрос был о том, как он объясняет нынешнее бедственное положение Венгрии. Его ответ был прямым — мирный договор. Старая Венгрия была экономическим целым, самодостаточным. У нее были угольные шахты, пшеничные поля, фабрики, и она была морской державой. Сегодня у нее нет выхода к морю, нет шахт и нет денег, чтобы купить уголь для работы фабрик. Это похоже на тело, у которого перерезаны артерии, так что кровь не может циркулировать. Даже ее пшеничные поля были частично отданы в качестве взятки другим нациям. Это было бы не так важно, если бы эти земли возделывались. Но это не так. Пшеничные земли, переданные Румынии, были разделены между крестьянами, у которых не было капитала, чтобы их обрабатывать. Правительство заставило их принять эти земли под угрозой призыва в армию в случае отказа. В результате, когда мир взывает о продовольствии, огромные площади венгерской пашни в руках румын пустуют. Они подобны паровозам и подвижному составу, взятым в качестве репараций у врага, которые можно увидеть в Румынии, Бельгии и Франции ржавеющими на путях. Старая Венгрия состояла из конгломерата народов, взаимно зависящих друг от друга. Рабочая сила перемещалась из пункта в пункт в определенные сезоны по признанным маршрутам. На сбор урожая румынские крестьяне веками приходили в Венгрию, чтобы помочь. Они пытались сделать то же самое в этом году, но были развернуты на границе собственными солдатами, что привело к гибели трехсот человек.

— Каково же лекарство? — спросил я.

Адмирал подался вперед, пристально глядя на меня. — Терпение, — сказал он. — В мире, устроенном так, как сегодня, несправедливость не может торжествовать. Меньше всего — экономическая несправедливость. Моя задача сейчас — сидеть на крышке и не давать людям, которые не знают, что это будет больно, биться головой о стену. — Он сделал успокаивающий жест руками. — Сидите тихо и ждите, говорю я.

— Но пока они ждут, ваши люди голодают, — заметил я.

— Да. — Он вздрогнул, словно в каком-то духовном смысле познал агонию голода. — Да, они голодают; но это не будет вечно. После войны была большая апатия. Нации-победительницы думали только о себе. Теперь они начинают мыслить более широко — эта кампания по спасению наших детей, которую вы проводите в Америке, является тому доказательством. Затем вы начнете вникать в причины, а потом пересмотрите поспешную дезинформацию мирной конференции. Если вы этого не сделаете, всегда есть большевизм.

— Большевизм! — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что Венгрия снова станет большевистской?

— Никогда, — его лицо сжалось, как пальцы в кулак. — Но если весеннее наступление русских увенчается успехом, Польша будет захвачена. Если это произойдет, многие государства Центральной Европы станут большевистскими; Венгрия будет единственным государством, которому вы сможете доверять. Бедная Венгрия, которую вы лишили ее владений, она станет вашим плацдармом против прилива анархии. Тогда у нас появится шанс доказать, что мы ваши друзья.

— Но разве нет другого способа исправить ошибки Венгрии, кроме как через насилие? — спросил я.

— Да, — серьезно сказал он. — Через справедливость. Мы гордый народ. Нам не нужна благотворительность. Нам нужна возможность работать. Но наши руки... — Он осекся и сжал руки, словно они были в кандалах. — Как мы можем работать без угля? Наши фабрики закрыты. Наши люди голодают. Небезопасно позволять людям голодать слишком долго.

Я ушел с интервью с сильным человеком Венгрии, и эти слова звенели у меня в ушах: «Небезопасно позволять людям голодать слишком долго». Вернувшись на станцию Американской администрации помощи, я услышал пронзительный вой. У дверей, куда входят кандидаты на получение помощи, собралась толпа. Мой офицер связи, благодаря своей форме, проложил мне путь вперед. На холодном каменном полу на коленях стоял человек в сутане. Он держал распятие. Он молился, и слова его молитвы сливались в тихий ропот. Перед ним лежала человеческая восковая фигура, только что умершая; он скончался, когда помощь была на расстоянии вытянутой руки. Это был молодой человек, безусловно, моложе тридцати, бледный от недоедания. Он был опрятно одет в поношенную одежду; возможно, он был лавочником или клерком. Священник продолжал молиться — вой затих в конце коридора, когда женщину увели. Наконец дверь закрылась за ней, и не осталось ничего, кроме тишины толпы и шепота молитвы. Я взглянул на всматривающиеся лица и понял, что это правда — то, что сказал сильный человек Венгрии. Небезопасно позволять нации голодать слишком долго.

ГЛАВА VII — СОЧЕЛЬНИК В ВЕНЕ

В этом году Санта-Клаус ошибся насчет Вены; он забыл прийти или же устал навещать людей, которые так несчастны. В Вене говорят о 1920 годе как о шестом годе войны — они имеют в виду войну против голода. Они не могут позволить себе больше Рождества, пока не будет заключен мир с голодом. Некоторые из нас, кто видел, как игрушки, отобранные у детей, продавались с аукциона в Доротеуме за хлеб, подозревали, что так оно и будет — Санта-Клаус будет слишком занят в Англии и Америке, чтобы найти время посетить чулки в Вене; поэтому мы сговорились совершить мошенничество, перевоплотившись в него. Мы каждый выложили определенную сумму, на которую закупили муку, бекон, какао, рис, сахар и сгущенное молоко. Мы получили адреса двадцати пяти самых отчаявшихся семей от Общества друзей. Американская администрация помощи одолжила нам машину. Как только наступила ночь, мы отправились в путь; нас предупредили, что если мы начнем слишком поздно, то застанем все дома в темноте; средства освещения стоят дорого. Люди ложатся спать, как только темнеет, чтобы сэкономить деньги, которые пошли бы на свечи.

Мы были странно составленной группой — сплавом новой дружбы, которая одна может принести счастье миру. Наш шофер, довольный этим делом не меньше других, был немцем. Нашей опорой был доктор Джон, австриец, который был искалечен на фронте снарядом союзников. Остальные были британцами и американцами. Три года назад мы все были солдатами, жаждущими крови друг друга; а здесь, в этот сочельник 1920 года, мы были вместе в одном автомобиле, объединенные одной целью. Это было чудесно. Мы мысленно вернулись в ту «ничейную землю» вражды; удивительно, что мы так сильно ненавидели.

Мы пробирались между сугробами, через тускло освещенные улицы, в беднейший квартал города. Но даже здесь был вид опрятности, ибо в Вене нет трущоб. Отсутствие трущоб в некотором смысле усиливает трагедию ситуации. Эти люди, которые сейчас при смерти, раньше были бережливыми и уважающими себя. Они не заслужили такой участи. Вена была чистым городом, и ее муниципальное управление опережало свое время в том внимании, которое оно уделяло жилищным условиям. Поэтому случается, что сегодня на улицах с хорошими деревьями, окруженных образцовыми домами художественного дизайна, вы будете обмануты, если не заглянете за двери; ибо эти люди не неисправимые неряхи, которые выставляют напоказ свое горе и торгуют вашей жалостью. Они — несчастные жертвы всемирного бедствия, которые забиваются в задние комнаты и предпочитают умирать тихо. Что я предлагаю сделать — это то, что мы сделали в этот сочельник: приоткрыть несколько дверей и позволить вам увидеть, что скрыто внутри. Есть один момент, который по справедливости необходимо подчеркнуть. Ни в одном из случаев, которые я собираюсь привести, бедность не была вызвана нерадивостью. Она неизменно была вызвана одной из двух причин: обесцениванием валюты или невозможностью получить работу. Желание работать присутствовало всегда. Если вы спросите, каково решение, чтобы ни Вена, ни любой другой город больше не переживали такой пародии на Рождество, я бы ответил: совместные государственные усилия со стороны более процветающих наций по стабилизации экономических условий в Австрии.

Между рядом высоких домов мы остановились у сугроба. Доктор Джон первым вылез из машины и взял мешок с мукой. Из всех наших подарков муку было неприятнее всего нести; она покрывала одежду слоем белого налета. На каждой новой остановке возникало соперничество, кому достанется самая неприятная задача. Доктор Джон проявлял удивительную ловкость, добираясь до муки. Если кто-то опережал его, он умолял позволить ему нести ее. Причина, которую он называл, заключалась в том, что он мог так мало сделать для своего народа и что он единственный австриец среди нас.

Мы прошли через темный проход и постучали в дверь. Ее открыла скудно одетая женщина, истощенная чахоткой. У нее было пятеро детей в возрасте от шести месяцев до четырнадцати лет и муж, преждевременно поседевший. Комната, в которой они жили, была размером с чулан и почти полностью заполнена кроватью без покрывал и колыбелью. Дети сидели на полу в лохмотьях. Как вы можете себе представить, ничто не выдавало, что это канун Рождества. Наведя справки, мы обнаружили, что мужчина был плиточником и, поскольку все строительство было прекращено, он постоянно оставался без работы. И все же поразительной вещью в этих людях была их вежливость и мужество. Они поздравили нас с праздником и выдавили улыбки. Детей подвели, чтобы они пожали нам руки. Когда мы достали наши подарки, они задрожали. Я боялся, что они заплачут. Я отвернулся от стыда за малость подарка и склонился над колыбелью. Даже ребенок, когда я погладил ее по щеке, вытащил пальцы изо рта и заагукал. Но самый большой стыд был еще впереди, когда мы уходили, после того как попрощались. Отец последовал за нами в темноту. Я едва мог разглядеть его лицо. Внезапно он наклонился, и я понял, что он поцеловал мою руку. Этот человек был солдатом. Три года назад, если бы мы встретились, мы бы посчитали своим долгом убить друг друга. То, что он проявил столько эмоций, сделало его нужду яркой. Быть поцелованным голодающим человеком не повышает самоуважения.

У следующего дома, где мы остановились, мы были убеждены, что должна быть какая-то ошибка. У него были кованые ворота и внушительный двор. Играть в Санта-Клауса — это хорошо, но если оставить мешок муки Джону Д. Рокфеллеру, подарок может быть воспринят как оскорбление. Мы проверили адрес, который предоставило Общество друзей (он был напечатан полностью), держа бумагу под светом автомобильных фар. Доктор Джон подал нам пример мужества; схватив мешок с мукой, он пошел первым. Мы поднялись по хорошо освещенной лестнице, проходя мимо других жильцов дома, которые смотрели на нас в недоумении. Они явно принадлежали к высшему классу и не могли постичь цель нашего визита. Мы снова постучали в дверь. Красивая женщина лет двадцати пяти ответила на наш зов. Доктор Джон, выглядевший к этому времени как мельник, тактично объяснил ситуацию. Мы принесли что-то для детей. Общество друзей сказало нам, что молоко будет кстати, и мы добавили несколько других вещей к нашему подарку.